Тихон Чурилин
Тяпкатань, российская комедия (хроника одного города и его народа)

Подготовка текста, комментарии и примечания Ольги Крамарь

Тихон Чурилин. Москва. 1935 год

© О.К. Крамарь, подготовка текста, комментарии и примечания, 2014

© Книгоиздательство «Гилея», 2014

От публикатора

Настоящее издание является итогом работы с рукописными материалами из фонда Т.В. Чурилина, хранящимися в Российском государственном архиве литературы и искусства. Материалы, имеющие отношение к роману «Тяпкатань», сосредоточены в четырёх архивных папках общим объёмом в 1055 листов[1].

Написанные пером или карандашом в блокнотах, общих тетрадях, алфавитных записных книжках, конторских книгах, а также на отдельных разноформатных бумажных листах различной степени сохранности, они распадаются на несколько групп. Это документы подготовительного характера («каталоги действующих лиц», «темпланы», «оргпланы», «фабул-конспект-намётки», «реквизит», «арматура», «эпиграфический комментарий», выдержки из исторических источников), черновые наброски разного объёма и разной степени завершённости, черновые варианты глав, промежуточные варианты и подготовленные к перепечатке беловые варианты. При таком объёме материала, таком обилии черновых и промежуточных вариантов, и, наконец, при отсутствии цельного, завершённого текста романа, зафиксировавшего точное количество глав и порядок их расположения, серьёзной проблемой для публикатора стала архитектоника книги как единого целого.

За точку отсчёта бралась авторская нумерация переписанных набело, подготовленных к перепечатке глав. Однако, начиная с девятой главы, в рукописях Чурилина отмечается разнобой в количестве и, соответственно, в нумерации составных частей будущей книги. Так, в частности, на место девятой претендовали сразу три главы: «Вань-Вань-Вань – и Тимка»[2], «Декабристы»[3], «Эстеты, или История о людиях в живом и мёртвом Паноптикумах в г. Тяпкатани» (ещё один вариант названия: «Эстеты, история о людях вроде булок и пирохов с Четьи-Минеиной Прочинкой»)[4]. О переживаемых автором муках выбора свидетельствуют многократные исправления: первоначально проставленная цифра, обозначающая порядковый номер главы, зачёркивалась, рядом с ней ставилась другая, которая, в свою очередь, либо зачёркивалась, либо исправлялась в соответствии с прежней нумерацией. Нумерологические колебания автора были настолько серьёзными, что следы исправлений отмечаются даже в беловых вариантах глав романа.

Указанное обстоятельство вызвало необходимость обращения к более совершенной в текстологическом отношении машинописной копии романа, хранящейся в фондах Литературно-художественного музея г. Старый Крым (АР Крым, Украина)[5], представляющей собой лишённый промежуточных материалов единый, цельный, завершённый в сюжетном и композиционном отношениях текст произведения.

Датированная 13 марта 1935 г. машинопись романа подвергалась авторской правке, об этом свидетельствуют сделанные рукой Чурилина пометы (вставки, сноски, исправления), и потому состав и расположение глав в ней можно считать соответствующими творческой воле автора.

Таким образом, публикация осуществлялась по подготовленным к перепечатке рукописным главам романа, хранящимся в чурилинском фонде РГАЛИ[6], с ориентацией на сюжетно-композиционную организацию и архитектонику произведения, зафиксированные в старокрымской машинописной копии. Количество глав и их нумерация, принятые в настоящей публикации, соответствуют количеству и нумерации глав, принятым в машинописи.

Детальная сверка рукописной и машинописной версий произведения не проводилась ввиду неполной доступности последней, однако те несколько фрагментов, которые удалось сравнить, свидетельствуют об аутентичности текстов. Более того, в связи с отсутствием завершающей части рукописного варианта главы «Трактир анпир и трактир ванпир» фрагмент, начинающийся словами: «Собака. Происхождение, классовое, род, пол, имя и прочее» и заканчивающийся словами: «Его высокоблагородию Иоргию Апылончу Гну…», воспроизводится по старокрымской машинописной копии[7].

На одном из титульных листов рукописи, кроме заглавия («Тяпкатань. Эпохроника одного города, народа, мира») и надписи «Виктору Шкловского» (<так!>), столбиком проставлены даты: «февраль – 1933 год, март»; «8–9–10 гл. – 1934 г. февр. март»[8]. Если учесть, что единица хранения, открывающаяся этим титульным листом, содержит в своём составе разброшюрованную тетрадь с пятью первыми главами произведения, можно предположить, что февралём – мартом 1933 г. Чурилин датирует начало работы над «Тяпкатанью». Рукопись восьмой главы «Выдвиженцы» зафиксировала на титульном листе аналогичную хронологическую помету: «Начата в марте 1933»[9]. Что же касается даты «13.III.1935», то, с уточнением «ночь – утро»[10], она завершала черновой вариант главы «Радостное утро»[11]. Эта глава является последней в машинописной копии романа, хранящейся в Литературно-художественном музее г. Старый Крым. Таким образом, с большой степенью уверенности можно говорить о том, что тот вариант романа, который был подготовлен Чурилиным к публикации, относится к 1933–1935 гг.

Первая публикация текстового материала «Тяпкатани» принадлежит Н.А. Яковлевой, включившей в своё вступительное биографическое исследование несколько небольших отрывков из романа Чурилина[12]. Одна из глав романа в 2009 г. была опубликована О.В. Байбуртской в книге: «“Серебряный век” в Крыму» по машинописному тексту произведения, хранящемуся в г. Старый Крым[13]. В 2010–2013 гг. главы из романа публиковались в журнале «Филоlogos» (Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина), входящем в перечень российских рецензируемых научных журналов. В 2013 г. роман с небольшими сокращениями и в другой текстологической редакции был опубликован в издательстве Елецкого государственного университета им. И.А. Бунина[14].

В данной редакции роман публикуется впервые.

В ходе освоения архивного материала удалось выявить некоторые важные особенности творческой истории произведения. В рукописных набросках, сопровождающих начальные этапы работы, Чурилин фиксировал «свёрнутый текст», «фабул-конспект-намётки» будущего произведения. Следующий этап работы связан с насыщением безжизненной событийной схемы живым разговорным языком, максимально приближенным к разговорному языку жителей современной Чурилину Лебедяни. Создавая варианты глав, подготовленные к дальнейшему переписыванию набело, писатель привносил в письменный текст такой элемент устной речи, как интонация. Ему очень важна произносительная фактура речи персонажей, интенсивность, длительность и качество звучания. Писатель мастерски воспроизводит малейшие произносительные нюансы речи, с помощью интонации запечатлевает те смысловые оттенки, которые не могут быть переданы словом. Особую роль в озвучивании текста играют знаки препинания. Только на первый взгляд написанное Чурилиным может показаться бессмысленным нагромождением пунктуационных знаков. Вчитываясь в страницы его романа, понимаешь безусловную функциональную значимость использованных им многоточий, тире, восклицательных знаков, круглых и квадратных скобок. Генезис романа Чурилина – это последовательный уход от следования орфографическим и пунктуационным нормам русского языка к их демонстративному нарушению. Взятое в полном объёме рукописное наследие Чурилина убеждает в том, что нестандартное языковое оформление текста произведения было для писателя не менее важным, чем тематика, жанровая специфика и сюжетно-композиционная организация «Тяпкатани».

Исходя из этого, мы посчитали возможным нарушить общепринятые текстологические принципы и по большей части не стали приводить публикуемое произведение к нормам современной орфографии и пунктуации.

Исключением является замена знака = на соответствующий ему дефис, замена в некоторых случаях прописных букв строчными, вставление запятых перед придаточными предложениями, причастными и деепричастными оборотами, устранение незначительных описок. При наличии разных орфографических вариантов одного и того же слова (позний – поздний, махонкий – махонький, болкон – балкон, горнитур – гарнитур, голубинное – голубиное, серебрянный – серебряный, рыжый – рыжий, сабака – собака, красата – красота, поветствовать – повествовать и др.) неправильное написание исправляется без оговорок. Намеренно опростореченные или пародийно перелицованные имена собственные даются в авторской версии с указанием в комментариях их правильного звучания. В случае использования разных звуковых вариантов топонима авторское написание подтверждается пометой публикатора в угловых скобках. Текстовые фрагменты, не поддающиеся прочтению в связи с особенностями почерка или наличием механических повреждений рукописи, фиксируются в угловых скобках соответствующими пометами <нрзб.> или <…>.

При публикации максимально учитывались особенности графического оформления оригинала.

При подготовке примечаний и комментариев была использована информация, содержащаяся в следующих источниках: Акимов В.В. Лебедянь от А до Я. Из блокнота краеведа. Липецк: ООО «ИГ «ИНФОЛ», 2005; Волынчиков Н.В. Город Лебедянь. (Историческое повествование). Воронеж: ОАО «Центрально-Чернозёмное книжное издательство», 2007; Гамаюнов А.И., Клоков А.Ю., Найдёнов А.А. Храмы и монастыри Липецкой и Елецкой епархии. Лебедянский район. Часть I. Липецк: Липецкое областное краеведческое общество, 2009; Замятинская энциклопедия. Лебедянский контекст: Материалы, исследования, документы, справки. Межвузовский региональный проект. Тамбов – Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2004; Записки Липецкого областного краеведческого общества. Вып. IV / Сост. и ред. А.А. Найдёнов, А.Ю. Клоков. М. – Липецк: Древлехранилище, 2005; Игумнов С.Н. Воспоминания. Машинописный текст. Начало 1940-х годов. Без шифра. МБУ «Лебедянский краеведческий музей им. П.Н. Черменского». Фонд Игумновых; Кривошеин Н.В., Первицкий Ю.П. История Лебедянского края (1605–2007): Хронологический справочник. Липецк: ООО «Инфо-Плюс», 2008; Кривошеин Н.В. Лебедянский историко-топонимический словарь. М.: Древлехранилище, 2011; Кривошеин Н.В., Рыжков Ю.А. Пётр Николаевич Черменский: Жизнь и деятельность выдающегося краеведа. М.: Древлехранилище, 2011; Курносова И.М. Диалектно-просторечный словарь языка Евгения Замятина. Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2008; Лебедянский Свято-Троицкий, заштатный общежительный мужской монастырь // Тамбовские Епархиальные Ведомости. Тамбов, 1894. № 34, 35, 38, 39, 40, 41, 42, 44, 45, 46, 48, 49, 52, 53; Лебедянский край на страницах тамбовской прессы (1838–1916) / Авт.-сост. Ю.П. Первицкий. Тула: Гриф и К, 2011; Липецкая энциклопедия: В 3-х т. / Ред.-сост. Б.М. Шальнев, В.В. Шахов. Липецк: Липецкое издательство, 1999–2001; Мильштейн Я.И. Константин Николаевич Игумнов. М.: Музыка, 1975; Нацкий Д.И. Мой жизненный путь. М.: Гос. Публ. Ист. б-ка России, 2004; Первицкий Ю.П. Страницы истории лебедянского краеведения (начало XIX века – 2005 г.). Липецк: ООО «Инфо-Плюс», 2009; Чурилин Т.В. Встречи на моей дороге / Вступ. ст., публ. и комм. Н. Яковлевой // Лица. Биографический альманах. 10. СПб.: Феникс; Дмитрий Буланин, 2004; Черменский П.Н. 1613–1913. Город Лебедянь и его уезд в XVII в. (К трёхсотлетию города Лебедяни). Пб: Типография В.Д. Смирнова. Екатерининский канал, д. 45, 1913; Черменский П.Н. Тайна игумена Лебедянского Троицкого монастыря Порфирия // Первицкий Ю.П. Страницы истории лебедянского краеведения (начало XIX века – 2005 г.). Липецк: ООО «Инфо-Плюс», 2009. С. 191–192.

Выражаю искреннюю признательность работникам читального зала Российского государственного архива литературы и искусства и лично Д.В. Неустроеву; работникам читального зала Отдела рукописей Российской национальной библиотеки; генеральному директору КРУ «Коктебельский ЭИКЗ “Киммерия М.А. Волошина”» Б.П. Полетавкину; дирекции Литературно-художественного музея в г. Старый Крым; заведующей мемориальным Домом-музеем А. Грина в Старом Крыму О.В. Байбуртской; работникам читального зала Государственного архива Липецкой области; коллективу сотрудников МБУ «Лебедянский краеведческий музей им. П.Н. Черменского» в лице Н.В. Грузман, Ю.П. Первицкого, Н.В. Высочкиной; ректорату Елецкого государственного университета им. И.А. Бунина; а также моим коллегам – Г.Н. Поповой, И.М. Курносовой, Е.М. Боташевой за помощь и содействие в работе над публикацией романа.

1. Событие первое. Песня

Была ночь в Тяпкатани¹, ночь апрельская, уже тёплая, поздне-апрельская, к маю. Город спал, нахолменный, на семи, оцерквенный шестнадцатью божьими учрежденьями, на Дону, на ленте реки, истоковой, узконькой, молодой. Была ночь в Тяпкатани, в городе, где давненько-ко-о-о, воевал, грабил и дарил народ разбойничек проезжих и больших дорог – Тяпка, Яков². От него и пошёл город, его прозванье³, начало жизни, бытия, духовных его путей и окоулков.

У конца Тяпкатани, пред Тульской улицей⁴, в конце Дворянской (Большой)⁵ – оконцевывал её дом-додом, краснокирпиченный⁶, небеленный, высокий-двуэтажный и в виде аляповатого шильона⁷.

К нему мкнул трактир, к этому кабак, и к нему, кабаку, мкнул ещё винносклад, или махонькой винный заводик. Чрез улицу и куриц ходящих хозяйственно по ней мкнул луг-выгон-ярморочная площадь⁸, а на ней был, прямо вот, бикет, безфлажный⁹, а за бикетом рассыпалось неподвижное стадо строений, лавок, опять до улицы, а за улицей, в конце выемка-выгона был монастырь-упырь!¹⁰

Упырь-хлебоед, водкопиец, квасопивопиец, яблочник, шкурник купец-ухарь-упырь! И ёрник. Город-град, ворон-грач, вор из всех пор паршивых тел, толстых тел, худых телес, а кругом лес, рощи. Подмонастырская – под монастырём, при нём. Стрелецкая – собственность слободы – Стрельцов, Кузнецкая – очень подоль, та, собственно, лес, – собственность слободы Кузнецкой.

Слобод всего – пять: Стрелецы, Кузнецы, Инвалиды, Пушкары и Подмонастыри¹¹.

Кто народ сло́бод? Пращуры предки – в прятки, скрывшись в поколеньях, товарищах потомках11а, боясь паспортизации, подымают, головы из них: паа-а-асма-треее-е-еть!

Аоооээии-ии! зевок, потом плевок, не на новое, а на, ах, господи, себя – что ж не дожили-ж.

Ну кто ж? И голода и хххлллдд-д-д, холода и холеры и чума, инфлуенция и модный грипп, ну и царские кружала¹², кабаки, шинки, харчевни, австерии (исте́рии)¹³, трахтиры – полугар¹⁴, пенник¹⁵, анисовка¹⁶, самогон, белоголовка-красноверхка¹⁷ и модерн: Поповки-Смирновки-Николаевки-Рыковки. Аминь, засыпься. И засыпались и спали на пяти кладбищах, а патриции – в оградах соборах и монастырской Старотроицкой¹⁸ пред Ильинской-старинной¹⁹. Ой. Мамы! Бати! Тёти!!

Это питье. А бытье? Бытие, определившее-определяющее сознание?²⁰ Бытье – вот: землица, ссыпка²¹, кожа²², рожа (мальва), самосад²³, сады, огороды и лошадьи ярмороки-и-иии!!²⁴

Тута – не провернёшь, всё было. Тута – не расскажешь, а попробуем и расскажем: как, что. Расскажем про песню. Её петь умели в Тяпкотани <так!> – от Тяпки времён до Эхгумнова времени, Констинтина²⁵. Констинтин был и есть знаменитый игрец на роялях и фортепьянах в Москве, образованье получил тут в имназии, потом в консерваториях в московских и заграничных. Играл форменно, как на органах и гуслях: ппеллл рояль вввыла фортепьяна. Играл у себя на ваканциях летом, так что под окны бегали все, весь Тяпкатань слушать. Все бегали, весь город, только слободам не интерес. Там – гармонья, ливенка²⁶ и немецкостроевая²⁷, на серебряных голосах. И жилейка²⁸ у пастухов на разные голоса – до печёнок!

В городе, в Тяпкатани тоже играли на гармониках-гармонях, но пуще всех – Волександра Васильна Чудилина²⁹, жонка красавица, во всю губерню, эдак-дак.

Василиск³⁰ из Москвы каждый год, постом, на первую, ездил за товаром, дарил в гостинце гармонью всяких систем; и дамскую невскую, махонькую и двухрядку и трёх-четырёхрядку – все на серебряном материале и концерткину³¹ подарил – а вот ни фису (гармонью)³², ни фортепьяну, не подарил не догадался, косолапый модник и угодник дамский и бабалюбец.

Кстати подглядим в дырку мирскую на Чудилина, Василиск Иоанча, на супругу его благоверную игрицу и красавицу, Волександру.

Василиск был рыж и раж³³, но косолап, телом бел, рылом – копия Никола Мирликийский чудотворец³⁴. Недаром, недаром был, звался Чудилином. Недаром один гусар Гродненского его безвеличества полку ему пияному бороду вымазал горчицей, а рыло – яицем в смятку. Заплатил две с половиной серебром, за то, побил и ещё проигрался у него в австерии-истерии, в трактире «Тяпкатанская красота – заведение»³⁵. И подрался тогда с маркёром, т. е. его побил до смерти кием в висок.

Одет был Чудилин, как денди³⁶, как сноб. Длинный сертук – зимой чёрного крепу, летом из серого альпаги³⁷. На верх, суточно³⁸, поддёвка на лисе, крытая аглицким сукном, празднично – шуба хорьковая, соболий редкостный воротник, другая – бобёр, на одно плечо спустив в двунадесятый³⁹, у входа в алтарь с левой стороны. Суточно – на грудях шёлковая манишка и галстук, чёрный, узлобанточной лентой, в бок. Празднишно: белый крахмал, золотой гарнитур, белый галстух, бант-батист, и медаль золотая: «усердие» на анюткинской ленте⁴⁰. Калоши – кожаные, лаковые, зимой – боты, валенные, сапоги под брюки, золотая царская-кучерская чепь с шеи, сердолик красный – печать в золоте, на пупе, с чепи вниз. Брюки – аглицкие, в по́лос белый полос на серачёрном трике – репс!!

Волександра – на карточке сидит с Тимкой⁴¹, обои в лиёнском чёрном бархате – цены нет! Как цари. Карраловый гарнитур, на Тимке – белые чулочки и ботинки – аблимант⁴²! Шевр⁴³!!! Тимка – прынец, голова большущая, лоб – агромадный, а сам шемашедший, чудной. Не наш, Тяпкатаньский, а чужой чужак. Выблядок⁴⁴!!!

Волександра Васильевна красавица, была абажательница песни. Всякой. И жилейка – её пробирала до печёнок, до самого алого сердца – и гармонья, ну, а рояль и фиса-гармонья – воособенность. И очень любила абажала пенье церковное, хор. Кроме – была она лунатик. И даже в сне видела и слышала она песню. И звуки. И могла по стульям по карнизу бресть, итти, – лететь, плыть. Так песню имея в мозгах, в нервах в сердце – при звуках ума лишалась от восторга. А Восторг – не Мосторг – из его не укупишь, сам продашься – он в те рожается. И существует.

И так, однажь, была ночь в Тяпкатани, ночь апрельская, уже тёплая, позднеапрельская уже к маю. Была ночь в Тяпкатани оченно поздняя почти к утру – пред’утро.

Свете тихий⁴⁵ мкнул к краю ночному и налил края неба и не было теми, а был – про́свет, бледной, тихой и важной. Город спал, спала Дворянская (Большая) и на окраине спал дом-додом Чудилина со всеми потрохами и живностями его.

И вот, ниоттуда-ниотсюда, тишину нарушил звук серебряный тонкий, топкий, в светотени. Родилась песня, жутко и утло, но уютно, взвенела в высь и пала около жилья – жилейка. Слушал верх, молчал, льня к нему, низ и леса – середина – упрямо сопя от ветра – листвой, ветвенным арсеналом, – слушали присяжными поседателями – угрюмо торжественно. И неторжественно сияла звучаль⁴⁶ родившейся песни. Песня пела, утро шло, солнце накипало под подкладкой вверху. Забледнел, уже ярко, небный край. Пополавело⁴⁷. И сильней, дерзче, запела песня песней.

И в согласование ей зародились тонкие урчанья серебристых ма-а-аленьких металльчиков. То зазвенели-прозвонили колокольчики, белобубенчики. И пошёл топот мягких тяжёлых ног, и ещё ног нежных, тонких, и ещё – бег собак. Шли массы. Шло стадо.

И вожаком вёл массы пастух. Звался Яков, жил всяко, красно вякал, раззамечательно пел и жилейкой баб и стадо c’ ума сводил. И сейчас играл Яков песню, зов, и как флаг розовой вздулся его зоб-шея и вперёд вырвалась, выперла, крутая грудь. Белокурий, небольшой, толстый, синеглазый, приятный растакой сукин сын жилейкинский мужик!

Аааахх, и стадо за ним необныкновенное!!

За ним бык шолковой-черной, глаза у аспида кровяные, белки – политы тожь густотёмной кровью, имя: Аспид. Потом, кучей, коровы, тёлки, телки́ и прочая милая мразь. Потом козёл Бать, а за им коз вволю, овец и баранов – гурт, стадо.

На улице ещё мертво. Рань. Стоп! – без светофора остановка. Стоп, стадо, стал пастух, на окраине города у дом-додома, перед двумя балконами. Стал – и ааах, ещё сильней взыграла жилейка; жутко мертво, в ответ, мкнул к песне дом. Никого. Никто. Никому.

Эдак-дак! Как же! Ничего подобного – раз! да как дверь, осподи исусе, шарахнется вон на верхнем балконе – и бац! никак Волександра Васильевна в исподней рубашке, гологрудая дюже, глаза закрыты, руки вперёд – предстала, как на суд божий – неживой. Прямо к краю-решотке. Руки тянутся, сама манится, слух остр, ноги босы, ничего не видит. Слышит! Слышу! Слухаю. Слышишшь, Тяпкатань? Слухай, Москва, видь город, знай мир. Слышишь ли верх? видишь, низ? Знаемо вам, середина – леса? Штошь, не видете все, что это беда-лиса?

А Париско⁴⁸ Тяпкатаньский играет, играет, чоорт. А сам пялится на несмотрящую, точно слепую жену чужую, мать чудную, чу, Годиву-гориву⁴⁹. Говно злое, вшивой дьявол, воловья шея, лён-лень-волос над ней, шолковой вшивой; – играет, льёт, глазеет. Баццц-бабац, дзззьнь, дззввв – балконьи стекла. Гао-х-аррр завопил чёрный грай в полисаднике. А на балкон из двери вылетели и шасть к краю трое хрычёвок, старухи видьмы и влипли в Волександру, вонзились в неё три хрычёвки, старухи видьмы, худая, толстая и в протолсть. Третья с чернючей головой, с серой шишкой на макушке поверх волос. Тётка, кухарка, нянька. Влип, отодрали Волександру от решотки и начали толкать – та, упершись, стала столбом, соляной лотовой женой⁵⁰.

Дззштттрррахх!!! дверь вон из притолки – и на балкон вылетел анчуткой⁵¹ белой в подштаниках и исподней рубахе и босой – Василиск! Стыдоооба! Стыдоба на весь Тяпкатань, делу нече́сть⁵², трахтиру худая слава: жена Василискова, игрунья – блядь! с пастухом вожжаетца⁵³, видьма!

А Яшка яро играить, хушбышто! А глаз держи-щур-ур-ухх! состроил: косолапец изышел!!!

А Волександру волоком потащили в спальню старухи, скрежещша голосами молотя языками по́нос⁵⁴ ей. И остался Василиск один на один с Яшкой, и закатил ефто, такой акафист: мать, мать перемать! А Яшка не вытерпел: и кнутовишшем – чох! бух! в нос заехал старику. Нос в кровь; кровь по брови размазалась, смехи! А Яшка и стадо, побубенчивая, поколокольчивая, попевая, побрыкивая, побрёхивая, отправилось дальше.

А застывший Василиск, с носом и бровью в кровь, стоит столбом столб. И стоит, спит, старый город, норов свой твёрдо, как кровь, берегя.

Была ночь в Тяпкатани – стал день. И пошли граждане-мещане и купцы – в ход, в мир. А песня осталась навсегда в сердце, в голове, в теле Волександры.

2. Слободы

Слобод – 5 – Стрелецкая, Кузнецкая, Пушкарская, Инвалиды, Подмонастырная. Все 5 мкнут к Тяпкатани, городу, с разных концов, и облицовывают его рощами, лесками, полями, жильём, бытьём.

Кто их народ? Разные люди: тут мужики, там монахи, здесь цыгане, в Кузнецах – кузни, кузнецы, в Стрельцах – барышники¹, лошадники, коновалы², городовишки³; в Инвалидах – чортешто, так, барахло, смесь спеси с дермом – и везде впиханы половые из разных заведениев: Стуржиных-братьев, Ефимлазрыча⁴ и знаменитого на весь Тяпкатань Чудилинского трахтира, ресторации, австерии-истерии – и кабака, знаменитого и в истории: Тургенев описал. Ррракальон⁵ то там кричали и гусары-ремонтёры-лошадники⁶ там кутили. Очень знаменитое заведение!

Если смотреть по реестру, поистовому, то надо начать с Подмонастырной⁷, потому что монастырь был первей города, кончить Инвалидами, потому что их заселили барахлом после разных воин⁸.

Ребёнком тудой ходил и играл с ребятами слободскими автор этой хроники-летописи, по старомодному означить: романа. Ребёнком, чувствительней сейсмографа, отмечал и рели⁹, качели, их плавный раскач, короткий плыв в эфире, на манер летатлинского аппарата¹⁰, крыльев холопа¹¹, стифенсоновского паровоза в эфире¹², в воздушке пасхальном, красною горкой. Печатлел кулачки¹³ на выгоне, бой кулаков железных до крови до смерти до убою – и авангард зачинщиков-провокаторёнков-мальчишек, зудящих шумной орущей зудой: а нудай! а нудай! Иээххх, ддай, ддай!! В слободах крестил тринадцатьлетним кумом, почётным чудным ВасилискИванча наследником, шемашедшим Тимкой, учёным, чёрт! подлец! ррракальон!! мальчонкой-начётчиком¹⁴: апостола с шестипсалмием¹⁵ читал, дьяволёнок, проемназистом-первоклассником¹⁶ у себя в черкви, Казанской, старособоре¹⁷.

В слободах и вторые любови вбились в сердце и мозг; в слободах и первые жертвы венерке были даны за трёшники и безтрёшников с почётом. В слободы был сдан лошачёк Ирой, рыжей масти, сдан Ваське-любимцу, наперстнику и лиходею, абы хотел быть наследником додома и всего, но жестоко отжёгся – и сгинул.

В слободы хаживал сам Василиск, собственной фигуркой, к Венерке, а импресарцем был тот же Васька; в слободах был округ и облицовка центра, пупа, Тяпкатани; слободы были бытием, определяющим сознание, классовое осознание Тяпкатани, центра, пупа, уезда. Итак, сначала Подмонастырская. Тут испрежде хозяином был монастырь, в подмонастырной селились монасьи жонки: крутосольный засол крепких, тугих, остроукропных огурцов.

После хозяином стало Волостное: возглав – старшина, Хренок, члены – Малакков (династия старой гвардии ямщиков) Кобельков, Плядушкин, Матершинин и писарь Фирст, поштишто Фюрст, князь, до того важен, смышлён и хитер, прямо Виттьте¹⁸, а то и сам Протопопов¹⁹, премиерминистр. Члены – это один, как говоритца, важнецкий ямщик, другие – кто землицей, кто огородами, кто арендацией припеваючи жили, оборачиваясь. Словом, кулачки. А старшина – старичонка, пердун и матершинник, а по профессии – барахло, дикой, купец в мелочишках. – Султан в заднице дробь!

Владели Подмонастырной варяги волостного – а просвещали подмонастырным ж, трёхклассным-церковно-приходским училишшем, где учителем был Петрыоныч²⁰, семинарист, увалень вроде Сельвинского Ильи Львовича, поета и арктикопутеиста – обломова²¹, но знающий и начитанный мужик, эдак со слегка бухаринским уклонцем²², которого тогда ещё и не было, впред значит дано! Медвежея повадка: тяжёл и всеволосат.

В помочь шла с ним, рядком, учительша Раз’давайкина, Фаина Селиванна; раз ли она давала или несколько раз, но давала в жизни изрядно качеством дая.

Собой – аблимант, тиха-то, плавна, но изюминка затыкала её большая и от этого было внутри брожение – на ять. Тихо блажная, ни и блаженно ярая, по специальности: бабблаженство.

Учила неплохо, ребят любила и не баловалась с подростками, а также и с учителем: ни. А тёр её груди и мял итакдалее инодиакон Гавриил, а жизнь её была – гаврилиадой²³. – Гаврилкино ложе, поддиаконская подстилка!! ругали её жонки – и ненавидели!! была первач!! Регентом ребячьего хора был свешник-безбородый-скопец, отец Паникадил. Чортешто, разве в святцах такое есть? И ребята просвещались на все сто, а то сто ноль, всю тысчу!

Из слободы, стрельцов, вышли выпихнуты, выдвиженцы²⁴, дети незамужних девиц, Толстеньков Онис, Вокаров²⁵ Апросиньин, Федюньчиков Ванька. Политики, иемназистами, стюдентами бога не боялись, царя не чтили, читали Толстого граха, Карлумарксу²⁶ и Кавутсково²⁷. И Баркова²⁸ полное собра сочинении: бибредкость. Потом буянили в ниверситете. Потом прокламацие²⁹ разводили. Потом их развозили по провинциям-городам, где под надзором полиции били баклушинские ничево. Потом, по ликвидации дела, попропадали в центрах. Помнитца, попомнитца, о новине³⁰, о золотом хлебе в слободах, в Стрельцах. Там жили и жили как б остаточки давишних стрельцов: городовые – старший Точкарёв, прямо кошкина башка – особенно башка, особенно, особенно в глазах, в ушах – хитрюшшая мордофонья! У младшего городовули, Спарычова, была тоже, очень миловидная, жонка, славная – и швеила. У ней был сын Мишка, сверстник автора³¹. Он и был сверстником Тимки Чудилина, емназиста. А у Тимки-емназиста послеприготовишки, первоклассника, была нянька Марфникитишна, под столет, с шишкой седой поверх волос, сама была крепостная, а сын, Вегор, – от барина выблядок. Ну она и давала заработать жонке Спарычова, Анисьвасильвне Миловидной – и ничего подобного насчёт городовихи, прямо была душа: проста. Ну и платья няньке шила и хурду бурду, вроде тёплых штанов. Ну и была у них землишка, дведесятины, и огород, сеяли хлеб. Вот когда его собирали в снопы, молотили и смололи зерно, был золотистый хлеб, его и ели, подчавк, подвсхлип губ, с умилением и со щами.

В-в-вввкусно! Зам-м-мечательно! Аблимант, ничего что у городовишки. Во-первых, он был молодой, мужик слободской был, а, во-вторых, и в полиции то так – барахлил ни взяток ни пяток, так – ни богу, ни чорту, нисвечка, никочерга, га, га! Ничево, не зазорно.

И ещщё была также любовь у Тимки. Любовь, любовь юбошная³², и Елена, Еленка, была прислугой у Шьевского³³. Шьевский Михалганганыч, был бокалейщик через дорогу: щеколад, кофий, кофий-цыкории и бонбы серебленые, а под серебром – коричневое тёмное, Ейнем³⁴ делал здорово – сладко, падко и лапко, и ничеподобного с теперешним гитлеровским коричневьём³⁵ и нини; то, ейнемские, – францюзская коричневь.

Еленка была из тех самых Стрельцов, дом имели неотчий, мамаки и сестра посудомойкой работала в складе Чудилина, Василиска: у ней была мать и две сестрёньки, Волька и Палагвея. Волька была хооолодная как мышь, а Полинка была замужем за половым Чудилинским, старшим ффэциянтом, Ванса́харычем, служившим в австерии-истерии-расторгане. Эдак дак! Звали её Полинвасильна. Эдак дак, да так – и выскочила в замужество Еленка, Еленвасильвна, отдавали её, заприданили – и предали (продали). Мужем нарекли мужика-отходника Иеремию, кислого психостеника и побродягу (всё на сторону). А была раскрасива Еленка: полна, не то, иль дородна, стройна, высока, глаза серые с поволоклой³⁶ и сс-содержанием!! Ей богу, содержание было при форме и с формой вместях; значит – была и реалистична-социальна.

Вспомнится памяти девишник в Стрельцах – все девки, а из мужчин – Чудилин Тимка, да кондитер Питербургской – Симеон, сам из Стрельцов, брат – половым у Чудилина, а сестра тож мыла бутылки у Чудилина в складе.

Вспомнится памяти чистая длинная горница в избе, гостевая парадная. Две молоньи-лампы³⁷ и стеарин пылает с багровом нагаром. Стол бранно убран. На нём – заедка, орех лесной, свой, волоцкий, мериканский, фисташек, миндаль и грецкий фундук. Всё от хозяина Шьевского (он и приданил Еленку и было за что). Питьи: цытро, мёд, пиво – и наливки: вишневая и нежинская. Брага из Хорошовки³⁸: там уж делали!! Брага и кормилицы, мамки и малина, вот экспорт Хорошовский. Вотка-белоголовка, всё от Чудилина, ничего от Стуржиных: ещоб! Музыка: грамахвон, монарх³⁹, две гармоньи: трёхрядка и невская – и жилейки. Ещё гребешки с папиросной бумагой: через. Музыканты – бабы-девки, искусницы на всё. И два почётных единственных гостя из мужчинов: Тимка и Симеон. Чудилинский-наследник в модном сертуке чёрного крепу, елецкого шитья, с реверами⁴⁰ муар-антик-аблимант⁴¹, побортам. Белый жилет крахмал, воротнички Воскорвуаль⁴² и галстук от Мюрмелиза⁴³: чёрной проседью, рыгант⁴⁴. Симеон – в визитке, галстух – бабочкой, воротнички ден-ди черезвычайного полотна из Парижу! Брюки – вполос с растворотом на низу́. Жилет из чёртовой кожи замши аль крокодильной, тожь из Парижу! Духи – «Трепет ящщирицы»!!! аткинсон⁴⁵ из-за границы! Картинка и всё! Причёсан – алакапуль⁴⁶, а Тимка – прямой пробор от лбу до затылку (Симеон пробирал!). Духи – «Явайская гитара» и ещщё всемесь, не разберёшь што. Оба – с пукетами и с конфетами: Тимка – из олеандров, пунец, а Симеон – из Чулковских роз: розовых белых и крем-пойдём-со мной, антик! И по три фунта конфет на стол: набор парисский и глаузированные овощи арбуз-дыня и тыква с райскими яблочками!!!

Напротив двора-входа, у стены, приданый сундук, на нём – постель атласная голубая, с горой подушек холмом подушечным гагачья и заячьего! На верху – думка. В углу треекратное зеркало: и туда и суда и как хошь. Новость! Всё Михалсворганыч выдал щедро. Чего не пели, что не плясали и танцевали девки. Лянсья⁴⁷, полькю, матлот⁴⁸, кадрыл, черташ⁴⁹! И шенконь⁵⁰, такой танец.

Девки:

Заплетайсь, плетень, заплетайсь!

Вокруг Ленушки, Илены, заплетайси!

Вокруг липушки д’ лапушки-берёзышки моей!

Дуб э’ надуб – люб я ей

Дуб э’ наддуб, любушки д’ моей!!!

Пляс:

Топ-топ-топ; туп-туп, дрзгдада!

Топ, топ, топ – хлоп-хлоп-Гаддада!!

Музыка:

Ганадыр-ганаддыр, гана-гана-гана-ыыы-и-и-и-ии!

Гребёнки:

Взгг-жжишшиггг-гргррржж-жзззи-и-ии

Таз:

Дззз – даннн – дзззаннд – дггдан

Танец:

Кадрыль. Дережирует Симеон:

– Аваньсе! нач-чинайте, Поль, Оль, Валь, Галь!! – Э-туаль – звёздочка! Тихвасильч, Тимочьк! Иеленка! Шьен-син! Конс-оме, аннарррье! Рре-куле! Ррреноме!⁵¹

Нни-иинетак! Вваль, Поль, Галь, суды – а выс Оль, Иеленн, Тимчкь – туды! Текс! Теперь – вальц в три тем-па! и фини.

Девки – в восторге! Симеон, Тимка – в ореоле славы и молодости, как колумбы⁵².

Потм, русской трепашной плыв⁵³, длинный, важный, неподвижный с каменноличьем – дали девки в тот девий вечер.

Набесившись, устали, сели, раздвинув ноги, подтапырив руки в бедра, сели сиднем – отдохнуть. И аааааээээиххкга-а зевок, и <нрзб.> во все глотки – спать. Спать; спать остались в подевишник в ночёвку с девками, Тимка, Симеон. На полу – ряд девок, меж них градские, двое мущин; на сундуке воздвиглась, как на амвоне стала, легла печальная Еленка.

Пфф, пффф, закурился лёгкий францусский табачёк. Табачёк в папироске курится, с кем кнегиньке в ночурке амуриться, пфф, пфф-аф, фууу!

Заломились, как две белых берёзы, руки за голову, за волосы – в потолок вошли глазуньки, пфф…пфффу-упф. Кур да дым, зор⁵⁴ да в горе, спите гости, грейте наплясавшиеся-настучавшиеся кости.

Ахх, ночка тёмная, д’ не боюся! Тимка лёг, был, к Вольке ды отпрянул – брысь! – лёд-девка, покойничька. Бр, вр, гррр…ддд-др. Лёг, был, к Полинке – та тумак ему в башку! – Ттыы! чего? Мужняя-я, де ишшо Вансахарыч узнаить, свой служащий – и в щщи зелья те и подсыпиет. От! Нук!

А к Малаккинской Ольге подкотился Симеон – гм! да уснул сразу тутж. Она т’ б’ с удовольствием, а питерец маху задал, спит, оскалив сахарный ряд.

Жж… о–а!! А во сне бормочет, как кочет: ррр-е-ккк юсе! анн…хррр…айе-хррр…мм-агм.

Слышит Тимка:

– Папиросс… кхатитя? (от Еленки)

– Я-аа? Я-аа, счассс… – услышал Тимка глас-зозыв, сердце ёкнуло, – вдруг полюбил Тимка невесту-кнегиньку-Еленку – и полез тихо на сундук.

На сундуке:

– Держить … кручёночку-папиросочку⁵⁵ – Черрркк! огонёчек замечательный твой, папироска-пре́дмет мой нежный, покуритя, друк мятежный⁵⁶-нате! Пф…пфф…оххх…а-а —

Ша!

Вздох да шлёп, чмок да ах. Оххх-а-а-а – а гггдд.

Ш-ш-ш-шт-тш-шш-шишш-шшш. Шиш-шшшш – то не понятные слова шептались Тимочкими горькими солеными губами. Недобранные со свету миру песни. Данные матерью. Уши невесты не вяли, а были открыты до верх. Она слышала, он шептал (вечная история).

Так загорелась в девишник почтидевья любовь Тимки к Еленке. В тую ночь так и неизвестно: вплатную легли друг на друга, или шла интелигенская канитель в сухую, сухой трепёшь. Умственный никчём, трёпот-трёп-очкосамовтирательство, безсути ярчайшей были (бытия). А, гм, встал, спозаране, Тима, взросло счастлив, горд, прям. Вышел вон – итти домой. У входа – Сруша, в красной рубахе, как ночь грязной-черной – сидит-ревёт-бормочет дичь. Шемашедшая-юродивая-ужастная. Вшивая, бр. Смердящая, тьфу. Обстрижена подмашинку. Так встрел его день, а он Сруши боялся. Он её, прямо, бегал. Он верил сердцем и умом, что Сруша может смерть проречь!! И боялся, бегал, говорили: шибко трусил. Сруша его и не подобрала на глаз. Сруша обрыдывала Еленкину долю, она знала, что её замужем ждёт: гроп.

Около слобод вились-нежились ещё 4 типа: Терентий-рыжий; Гром-пророк; – дурачёк ракитинский⁵⁷ мельников Горка – и ракитинский немой. Немой был убивец, отпущщеник, высокий как колокольня без колоколов⁵⁸. Терентий был весь в волосах, носил ржавую чепь на голье, и крест мало в полпуда с гаком весу. Горка, мельницын сын, не мельницы, а мельника, понятно, имел огромадный мужской знак и был худ, как шкилет. Собирал куски, а отец был богатый ракитинский кулак из первых сортов.

Гром-пророк был дурак грохочущий басом, как дроги по булыжнику за першероном⁵⁹. Проклинатель и обличитель. Все четверо ходили в предвещателях-пророчках (вроде московско-воронежского Зубакина⁶⁰) и были лодыри на ять с фитой.

Вопче-ж, – слободы были кольцом-облицовкой-округа, защиткой града Тяпкатани. Вопще – их мужики, хоть и слобожане, слободные гжане, – да рабья кость и нутрь, это вправду уж.

Воопще, ничего, – после девятсот пятого и там накал был, воолненье шло – и вышло какб веред⁶¹ багровый: бунтом, под холерную как б причину. Здорово нагрета была холка и хвост пришит всем, – и переводителю Козикову⁶², мальчишке-поганцу, и – исправнику с помочником и кварталам-околодкам и стражникам: всех поимали слобогжане (слободные гжане!) да перевязали проволокой, да отмазали дёгтем с глинкой, да в гавне и выкупали – до волос. И были две бани – в одной мылись страдальцы-власти, а потом – другая, кровавая, рыжая, от нагаек и бития кулаками и резинами слобогжан. Полсотни – в тот свет, а полтысчи на этом прогулялись изрядно отдалённо. Трое отроков – Толстиков, Оня, – Вакаров Серёжа, да Федюньчиков Ваня, держали долго связь с бунтарями с революцинерами нашими. Прокламации. Массовки. Маёввки в росчах, лесках, лесищщах на тяпкатанской горке. Потом Земечужников-грахь⁶³ был расчитан из жисти вчистую: гвоздь в сердце вколотили, шестидюймовку, помер тутж старик и напустил в штаны при конце: так видно, боль дошла, страх, ужасть.

Пот’м, рядом, торговали офенями⁶⁴, служащими половыми, писарями, отходниками⁶⁵ граждане слобод. Маклаками⁶⁶. Барышниками-лошадниками. Были кустари-плотнички, кузнечьки, горшошнички. Дермочисты, трубовычисты. Было блядьё в Подмонастырной для монасей и всех граждан: вхот черверть Чудилинской хутьбы⁶⁷ красноголовной и рупь серебром.

Словом – словом ещщо вернёмся к слободам, слобогжанем, слободным гжанам, айда, да! да айда, ддда-а!!⁶⁸

Слобод – 5: Подмонастырная + Кузнецы,

Стрельцы + Пушкары + Инвалиды. Росч

и лесов при них – по числу: пять.

Сады, огороды, земля пахотная и

луговая. Дон-река – обчая.

3. Тяпкатаньский сон

Один раз, в холерный год, девяностый какой-то¹, уснул город, слободы и росщи с лесьми и тяпкатаньской Чёрной Горкой в полдни.

Была маслена, подпрощённый², одни – ели по старому, другие – блинков с глинкой поцапали и набили чрево. Но уснули все. Спал всласть даже хожалый на каланче. Спал даже бессонный телеграф, в Чудилинском доме – вышло чудно – и чу́дно. Псы, козьё, бараны, утки и индейки индо уснули заканпанию. И видел весь город, слободы, Задон, росщи, леса и тяпкина Чёрная Горка один сон: старину седую, Тяпкино время, всмен с нашинским тогдашним. И сон был записан, как чудо монахом-учёным и писателем, пиитой духовного рая и стихознаем, Таисием, казначеем³. Вот он:

«Братие. Егда познаша чудо, чудес свет, не захочешь познанию мирской прелести, земного греховского бытья.

Истинно говорю вам, всем мирянам, братиям нашим: бдите в духе, пребывайте в посте, в молитве богу вашему. Соприкосайтесь познанию мудрости, духовной, слаще пчелия мёда, слаще пшена сарацинского⁴, млека и вина. И слаще прелести бесовских жон, иже блазня ныне и присно и во веки. Аминь.

Братие. Внимайте записи сей, летописи скромной, иже⁵ рукой летописца товременного, раба божия, вписано в летопись лет. Летопись и сказание сие о сих, иже предста предвнутреннея очи многих и многих рабов божиих, поелику всевидевшими были все, весь град божий и древний, Тяпкатань. Во имя господне благое и присвятое, духом божьим опаримое, передаю вам сие в назидание и сведение.

Благослови, господи, начать сказ сей:

Был год от Хе-ре⁶ тысяча восемьсот девятидесятый, когда бедствия пришли испытанем на град и сёла и веси⁷, когда год поверг всё и всех в трепет и скрежет зубовный, трус и мор пошли рядушком, и с нищетой и смертью соединялись паки и паки⁸. Была бо́лесть тяжкая, рекомая: холера и как зараза внедрялась судьбами неисповедимо в людях, их умерщвляя. Был плач и морок и тоска и мор лютый. Но когда пришла неделя сыроедна, рекомая: масленице – взыграша сердце усталое, обчее, града, и в остатний раз отдался он греху: объедения, опивания и гульбе с жонками и девками легкоживными, нетяжкого поведения.

И, отдаваясь гульбе, пианству и обжиранию, не забыли разнествования сословного и имущественного паки и паки.

Разно пили, разно пожирашо и баловали плотию, в оправе и драгоценной и дрянной, учиняща разно, но дружно.

И под прощёное воскресение объелись блинов все разно, но дружно – и при этом деянии были совместно пьаны до бесов и зелени я́довой. И нашед сон на них, на людей и животных и даж на древо лесные и садовые и на растения и на злаки под земью и поелику, дух шёл велий⁹ спиртной, опьянели даж и бездушные вещи. И оуспению предался весь град по полдни, тяжко спя со пригороды и слободы своя, со чады и домочадцы и тамо такожде: фауна, флора и неорганическии веществы: камение, почва. И видеста сон велий и страшный, где сочета дни старого и дни наши и людие всех времён и стран были вместях и дея многая. Сие записано от слов многих, видевших сон и обратившихся ко мне за пояснением и толкованием, мя скромново летописца сим смутища тем немало.

С о н

«И напал на нас всех сон, на всех горожан и слобожан бывших с нами, крепкой, черной, и пал на веки и голову, унутрь.

И увидели мы тако: вста выгон-луг, под вечер, на закате, обагренный красным и вооста на ём народ-смесь всех лет и годин, давних и сечашних. И восста основатель по поверию града нашего, разбойничек Тяпка Иаков и ходил как живой во всём обличьи и созывал всех из домов и гробов на гулянку. И был словно мо́рок ярмарька, издревня славныи зде Троицкие дни, когда всё в зелень и берёзки убиралось и цветило, рядясь на праздник.

И вспошёл народ мёртвый, что живой и живой въявь, вправду, и собра, все сбились по кучкам: оспода, бояри, власти перьвые и одуховеньство – в одноей, в другоей – купцы, хорожане, торговцы и духовенство вторыя сорта, начальство поплоше и ентилигеннцыи чины; дальше – рабы-холопы, слуги, служки, слобожане всех сортов и мужички; в четвёртоей – бабы и женьчины всех лет и стран Рассеи и сочады их. В пятой ж особ статья, особы котигория и особ сужет – о том буде сказ.

И зачался ярморо́к: – пошли карусели, хороводы, поплыли рели, вверх-вниз; забегали офени с сладкоежием, заносили сбитень, мёд и пиво. Задули в волынки, вдарили в бубен, засвистели и заклококотали певчие жалейки. И все стояли, по кучам говоря меж себя и смотрели зело¹⁰ друг в друга и обратно, – во всех проходящих, на весь Тяпкатань.

И встал среди них и в близь ко всем сам Тяпко, Яков. И взговорил слова́ смешные, лестные, грозные, издёвку-надсмешку, узывныи – всем разно. Ходил, ходил, ходил – говорил:

Говорил, говорил, говорил – и пел. И бысть обчее молчание там и благодать внимания.

И собрались тут так: восстал никто, как сам старый воевода Тяпкотаньский Хорь-Абралов князь. И владыко, архиерей первый, первый год монастыря, высокопреосвященный – высокий статный Шемон и Иегумен Поволакий – и со диаконы и инодиаконы всеми. Миколай Васильч Шишка, купец, ссыпщик во все страны¹¹. Эншаков бакалейщик. Эх’иумнов, землевладелец и хлебник-мучник. Охгарков, кожевенник. И ещё: городничий Бер-Александр и капитан-исправник Взламанцев¹². И ещё – болярин Тучка, Иоанн Аникитович, от коего Тучковы господа именитые и славные проистекли.

И ещё: господин Коломболомцев известный чудесник местный наш Брюс – звездочёт.

И грахв Худый, Друпетчинской вотчины¹³, Цулков Георгий Волександрыч, Одиенцовский и Земчузников¹⁴ – переводители болярства – в куче первой. И ещё, во вторые: граждане-Стюржины братья, трое, один – знаменитость на весь уезд захарин-лекарь, при всех окончательных смертных случаях зовомый; и ещё – Злозлесский, чех, дирехтор емназии муской¹⁵, и енспиктриса Взбучкова, Эльза Адольфьевна – и ещё Чудилины, Василиск и Павел, трактирщики складчики на весь уезд и воинской Державин¹⁶, и аптекарь Слабоздинский и второй Кицнер¹⁷, злотоочковый хахаль и погубитель женские души, и тела женския и девичья – зде – попровизор. И нотариус Ипатеков и нотариус старшой Болеволенский – и францюз-танцетмейстер Аети, Француаз Жаныч. И ещё Градской голова Заборозов Ефимлазрыч¹⁸, и со члены управы Фитико́вым и Цюцинько́вым, кожевником и мыльником богатыми. И ещё-ещё, вдобавь дикой барин Еманнуил Лампобронзово, бесштанов, но в котелке песочном.

И ухарь-купчик Подушам, Иван Гаврилыч, Перелегины, братья, мануфактур-галантерейники и Олевы – чёрный товар-лавки¹⁹, один средний – яишник.

И протоирей Старособора отец Михаил Златомедников²⁰ с диаконом Этьеном и диачком Петровасильчем²¹. И протопоп Новособорний отец Митрий Чернонебнов²² громоверджец-ре́чник-проповедник и отбличитель, чохотошный злец, с диаконом Цинерариевым, посоломчиком Гулливеровым, интригой с подпрыгой (словеса надсмешниц над нимя). И манастырские-чёрные: монаси; Эх-Иван, просвирник и свешник, скопец безбородый и отец Эжен Дыбов, пианица и блудодевственник. И регент Мерзу́бцов и регент-любитель-хоровщик Гиримерин²³, красавчик.

Во третьей: Поперчехов, цырульня и другой пирихмахер – Фронтон из Питербурха, железник мелкий хламщик Ссеков²⁴, с ним пять злых гусаков – свора. И голубятник Анделов, он ж булошник. И клерки нотариу́совьи: Рохлев, Желваков, Попыманов. И рабы, тут и холопы без крыльев туто крепостные: кузнец Пушкарёв (литейшшик, он ж и стрелец-пушкарь сам) туто рап ледащии-никудышь, енвалит впотследствие, туто и половой-слуга-трахтирный, тута и служка-монах-раб, тута и городовики-рабы, туто и дворовые слуги.

Во четвёртоей кучишще: бабы-девки и во глав – Чудилина жена, Волександра, красавица из красавиц всехсветных²⁵. И ещё тут Волька Васильна её сестрица²⁶, горбатая д’ низкая, но высокая хитрым разумом и высокая красотой серых земчужных очей: сестрицовых; туто и Победоносиха, Клавдьяна Чулчиха; тож, месолинка²⁷ всеблядка тяпкатанская. Туто и воеводиха Орина, туто и дочка ево – Зо́ря. Туто и Зенка и Махора и Секольтея, блудницы Тяпкотани. Туто и Обернацкие барышни, Зена, Евгенья, Валентинка, яркоцветные девочки лекаря Михал-Михалча²⁸. Тута нянька Марфникитишна²⁹. Тут Надежда³⁰, тута Мариванна³¹, три старухи видьмы Чудилинского дома. Туто Роня³² Станиславна, тайное взрослое дитё, картиномазка-расшивалка, шляпница-шапшечница, полячка.

И ещё одная куча, какб красная туча – над ней солнце, в ней – Тимка Волександровасильевны да Сруша, тяпкатаньская пророчица шемашедшая в краснорыжей рубахе, Тимка – в красношёлковой, обои – босяком, косяком. Туто Череша Юро́довищще, пророчек. И Тихон рыжий, тожь само —в красных гультиках даже.

Всеж те кучи разно жужжат, разно себе держут в поведении – и слове, внеодинаковь и поведение в разницу – а все вопче.

И вот, ста пред ними и пред нами, видение, – но какб и живец, Тяпка, Яков. Одёжа на ём – зипун³³ да пояс наборной³⁴, да сам он, ста, озорной. Рразбойничок! Только, видите, разбои не однаковенны, эх, совсем: не татьины³⁵ разбои! Он, скорей, со Емельян Ивановичем сродством, с Пугачём³⁶. И опять, какб не совсем. Ничего царского, боле псарского. Мужичок. И заговорил Тяпка с каждоей кучей поиначе, каждому его же воздашь.

С первоей:

“Власти вреддержащии! Страсти – чортедасте прям от вас! – во хрови, в башке! Без вас – не дохнуть, а после вас – вольней воздохнуть, прям неиздохнуть! Челом бьём, гвоздём прибиваим! Рабы ваши – земли-луги наши! Чортишто – Христос на кресте, а вы на песте, – а видьмы на хвосте у его высокородия, козла на огородия, ийяях! Батюшки наши, а где мамочки ваши? У нас в клетях, ладно жопами верьтят и гирудями по шерсти трутся, труды праведные, подвижницы ягодныи! И ты, владыко шить те лыком, расшивать те каменем честным, а вянчать – горшком пешным! И ты, попе, <нрзб.> перевернёсси на пуп и ляжешь как свинья под дуб. И вы холуйчики, в заичьих тулупчиках³⁷, в лисьих подде́вках, час спите при девках ночуити под жёны ваши! Купцы, как вонялы огурцы! Капитал! Сколь грязи в сибе попитал. И трахтер и про́цент и отходник говенник, всим пробагател! Вотка! – вот как в холку в чреве всим деревням-слободам въела ят! А водичкя для тибя – в Дону, а ну, ну, ну, ну, ну! Не перепо́лощищь в нём ветошь, партков, партянок, онучей, ей! Грязен, батюшки, шкаликов да штофов опора!

Нну, куча, – и тух от тибе вонючий! Нну, ирои-ироды, тпппрру! Нну!! Задавить вас на старом хряну!

А теперь – прощаитя, не взыщитя, ваши благородия! чем есь – воздадим вам чесь! Прощевайти!”

В третию кучу чётом:

– Здорово, рабы божьи, человецкой обшиты кожей! Здорово, хлопчики-топчики-храпцы! Коды храпнём, а то всеи тихо бзднём. Какы вы этто не пропотели на цыганьском морозе вродь скопецьких святых! Вы ишшо и ишшо стараитесь, в лапти белыи обувайтесь, в посконь³⁸ разубираитесь, всё равно выше их не перепрыгонешь не рыгнёшь! А как б вы, рабы, мине, раба тоже вольново Тяпку послушали. Да и эх, дубинушкой ухонули б³⁹! Да и эхх! камышком по темешку зашпайдорили-ббб! Да эхх, – норову в вас нету! Холову на жопе, жопа на верху на шее – вот вы хто. Прах! Прах в пыль вас расшиби, дермаедов почётныих. Какб опомнились! да б восподнились! даб боляр и горождан побладарили! Эдак-дак! Ярморок, штоль, вустроили, только не конёв попродавали’б, – а вот ихних блаародиев вон повымели’б, даб и продали, по копейке грош цена. Даб и мене воспомнили! поцарствовать дали б, вместях – вы мене, я вас, всех – грех один, расплата разна́. А теперь, ещщё одно, вон, там, в последях – хто стоить? – чево вы все его не зрите, как следоваить? Отроча то, Тимку то – прынец мальчишка, большо-о-й будет, толькя не фартовый⁴⁰ инно, дож и влетить ему ото всех мест, ото всех властей-волостей-мастей и от чёрных и от красных, червенных! Масть ему всласть – бубны козыри!! туз на спину безвинно. Пропадёт принец, а выидеть – пересидентом, всеех пересидить на своём мисти⁴¹.

А теперь – ннно-оо! поехалии: а мне сильно некода. Нук, крути круг, зачиняй двих, дубась в тулумбац⁴², вай в желейки, а вы все – в пары – в вспа́рьё – и старьё и молодь, ато быть тут х..хх-оллл-одд-ду напушшу!!

И пропал: в дым, в доску, в земь. Как не было. И зачалось содвижение всех в один круг хоровод – в один ярый ярморок, восгудели волынки, завыли желейки заскрыпели ширманки, бухнули бубены и бацнули барабаны, дюже. Пошла музы́ка, отдирай примёрзло-что! Закружилось всё, в парах во пара́х, как во облацех, рыба с раком, питрушка с пустернаком, щука с куком, кук-кукишь со скукой, злодейкой худой-индейкой судьбой! И пошёл срам велий: владыко был поят блудницей Махорой, самой ярой блядию и как ни упиралси владыко – а пошёл, тряся высокой главой, в паре, перьвой! Вторая пара, кая понеслась за перьвой, такова: женщина – Волександра Чудилина, а муж в парный, к ей прилепе, пастух Яков, Париц Тяпкатанский, иже любец и жёнами возлюблен бысть всеми в граде, с желейкой; – облапилась сия пара дюже срамно и в плясе неслось вслед владыке с Махорой. Третья – Сруша блаженная прильнула к воеводе-болярину Хорь-Абралову и, играя в скоку его царской брадой, оголилась срамно до жопы, кажа её, грязную и красную, тьфу!! И с Митрием – протопопом новособорним, неслась Клавдиана Победоносиха-мессалинка, ухватясь за ево то, что ни описать ни сказом выразить не мощно кажному, тем менее мне, ангельский чин на себе хроняща до кончины, непостыдно и мирно. И в пятой паре были ещё: Чудилин Василиск и подмонастырская жонка подстилка подо всех мирян, а такожде и монасей, что мне описать мыслимо лишь как летописцу правильному, о том ежеденно скорбя.

И дале, холопи смесились со боляри, власти со смердами, по полам: жено и мужи вместе, но и дальнеише неслись соединении, жопниками и секольницами однородные полы, срам велий удесятеряя.

И неслися, се, по выгону-лугу, под игру всех энструментов и ворудий игряных, музы́чков. И смотряше на ны деревьи, растении и строении – и всё сие тряслось и качалось и плыло, соединяясь в шабаше, коего не видали и древние горы и средние века-годы. И сорвалась разная оутварь, и оторвясь со своих мест, – коотлы, кострюли, таазы, лошки, лопаты, кирки, молоты, скамьи и стали и понеслись вовместях, кощунно соединясь в пары: таз с лошкой, молот с плошкой, улей с кострулей. Под конец не выдержала сама природа живая, деревья и цветы, и травы и грыбы. И вышли из мест и пор понеслись и кружились со всея тварью и вещьми.

И бысть месяц, на небе, кровавый, огромадный, как таз с месячными женскими, и звездь и млечный почернели, притменились – и кровли жилья сорвались – и, вверх уидя, образовали над нижнею круговертью – воронку, вертящуюся на диво всем. И зазвонило на всех колокольнях пасхально седьмичный⁴³ трезвон⁴⁴ – И запыла́ пожар всетяпкатаньский и команда пожарная не увидела: вся, и со брандмейстером, была на гульбище бесовском – что попусти бог всемогущей и царь всесильной земнои – зна, что творяй. И туто в конец появился на коне-оргамаке-мерине Гнедке опять Тяпка и содеял вот что: останови силой бесьей мановения круг-шабаш – и примёрзло всё враз на корню, как в писании.

И нача восход – нача всходить пурпур солнца багрового, при луне, багровой тож. И запылал монастырь и коланча на полицеи и от пожара занялись все пять слобод, горя кольцом рубиново огненным и персты Тяпкатани, леса и рощи, – были одеты сими перстнями пожаров. И тут натрави Тяпка всех против всих – и разделишася круг на две стены и одна пойдя на другую войной непощадно-кулачной. Был бой. В одной стене – холопи, служки, рабы, во другоей – власти и горождане белоей кости.

И началось стражение, воина, бой, говорю и пишу, злой бой, на смерть, последний, в остань. И завалялись вповал оубитые и сраненые, звукнули мечи, сабли, шашки, штыки, и забухали оружия – и винтовки и фузеи⁴⁵, и пистолеты, и кольты и ружья кремневые тожь.

И звон со седьмичного перешёл в набат⁴⁶. И закричали женчины и жоны, сметясь в кучу, вижжа, стеня и царапали землю, кусая друг друга зубами, и грызя такожде землю и деревья на ней.

И затмися солнце и луна и звездь, и пала звезда с верху вниз и смерклось всё, навек, уйдя вон в смерть, под скрежет зубовный и вой зверей и людей.

Аминь.

Так видеста все воедино один сон, едино видение, един мо́рок. И очнувши, – лежали вси в безмолвии и великой думе: кто как мог. И притече после ко мне выборныи и сообща тайно, меня скромного инока⁴⁷ просили толкования что и в знак чего всё бысть, но я отженя⁴⁸ соблазн, записал лишь сей сон, такожде, как говорили словами очновидцы граждане града Тяпкатани, что и свидетельствую сице, иные <так!> и присно, и во веки, во славу и благословение имени господа нашего бога и всех святых.

Аминь».

4. Рождение – Смерть, станции¹

Когда кончится сон, вступает явь в силу и владение. Когда исчезает яко дым, видение наступает, как день морозный – отрезвленье – и явно, видимое бытие². И вот, о сём явно видимом и деликатном бытии, быте, будет сия описательная часть всего этого манускриптия, рукописания. Утром июньским, вечером майским, полднем декабрьским и полунощию осенией, истово двигалась сея гистория о Тяпкатани-городе, норове-бытии-сне-житии и о природе и населении его. Како постелеши, тако и возляжешь, такожде пожнешь.

И показа тут всем дом Чудилина, Василиска. По Тульской, рядом бок о бок бысть трактир, рядом склад, кабак и харчевня, истерия австерия, – целых Чудилинских полквартала.

Запишем о доме-додоме, об унутри ан-терриере, по заграничному диалекту. Если поидешь чрез калитку в полисадник, то по махонькой песошной дорожке приидешь по ступени каменной лествицы. Сея вступит к стеллянной двойной двери. Та – внид в красную горницу гостиную издавни. Гостиная сея счас будет вам, милосливые государи-дарыни, показано вся, до задницы её вплоть. Когда внидешь в неё – а я, грешный иеромонах³, входил суда часто⁴ – перьвое: подкова, вправленная в по́рог, показывает, что здесь мир торговный, либо магозен, либо какой торговный пункт исздесь бывал – и верно: было ап-тека.

Аптеку открыл, приехав в Тяпкатань из Бороншвейха, неметц-аптекарь Васильвасиличь КАПФЕЛЬ⁵. Приехав, и оснувавшись в доме Чудилиных, женился на сестрице Волександрвасильны, Розевасильне⁶, раскрасавитцы – тож, всей в неметцком аппетите: тучная, розовая, глаза с поволоклой – речь колоколами угличскими. От нейя родиша сына – Францеля, видом – мать, худого как шкилет и чехоточного⁷. Уродился сей неметц в красной гостиной – а аптека была в то время игде почта, тож в Чудилинском доме. Резиденцию имел Капфель тогда в Чудилинском доме главном – там зачал, там – родил – и пошли рождения в гостиной, станции отправления: Жизнь – к станции назначения: Смерть.

Там ж родились две гнедых девочки от Василиска и Волександры и будучи спущены на мокрый пол после мытья – померли. Были гнилые-шелудивые, в отца дурнобольного. Не жалко их было Волександре, чрез три законных дня после похороночек – заиграла на гармонье вальц-невозвратное время⁸, зашто раскастили её на весь город кумы́ и свахи́, до исподней перебрали грязь. А Чудилин Василиск, загнал чорного жеребца на смерть, гоняя по рощам и лесам насмерть – и рад был: вороных не любил.

Ну, а через годик повезло гостиной вновь: вороной рабёнок там родился – матери в любовь и муку, а вотцу (вотциму) – на позор и горе и нелюбу – вы-бляд-док!! Дда жидовский!! Да от учёнова-попровизора⁹. Аптека то – для всяково человека: и скапидар пользу принёс, сына наддал, наследново прынца, с участью необыкновенной: выдвинул ево городд, выбросило навек своё сословье – не купецкой и не человецкой, свой, – вы-бляд-ок!! и чужой гой, гой.

Три роженья, две смерти, все в гостиной, красной горнице: вороной рабёнок не даром родился в стенах сиих¹⁰. И ныне, на склоне лет, глубоким старцем, близко к сотне-веку, довелось мне свидеться с ним, всё живым¹¹ и жизнь-жар¹² дающим. Робёнок был мужем, рекомым издревле – виром¹³; вороная масть блестела уже нитьми серебра, как прозумент на бархате лиёнском, был он, как измолоду, гнут – и всё прям, и стокрасо прям!! а венчал его левый бок – красный цвет, родной ему, рожденье венчавший, – на кипейной¹⁴ рубашке, у левого карманцу, как кровь кипел знак всего ныне властвования рабочих и крестьян – Трудовое Знамя!!!¹⁵

И вспомнил я: чужак-то, тот выблядок-то, шемашедший, чудной, жид, – свой он ныне.

А я, иеромонах, духовный отец предстатель-жрец того, в кого ныне не верят разумом и сердцем заслонившимся и охолонувшимся новым – я был чужак и, должно, теперь – незаконный изблядыш тоже. Но кипело мохлое моё, слабное сердце чужим кипом, чужим цветом, – а я и радовался, ибо содружил ему всяко и в то время, помыслом и слабодействием коекако. И пили мы с ним красное вино и вкушали елей животный: сливное масло с поклёванным хлебом – а вино сие некощунно, было кровию нового века и рода, а хлеб – плотию их дел. И пред смертию, близящейся, как сон, желанно и прямо, не кривя помыслом и душою, вписывая вперёд далеко забегшие, помню: был он близок, был, страшно аж, был и я недалёк до сегодняшних дней, днищщ великих ныне и присно, аминь.

Но забегая вперед, борзо, как млад конь, не забываю, что повествовать должно не о конце, а о начале: рождение. Рождение вороного ребёнка было в майе, семнадцатого дня¹⁶, за что, по поверью, молоденец рождающийся всю жисть должен был маяться. Маялся он всю жизнь, чему был свидетель и я грешный, а я летописец, но потом и вознёсся и стал не майским, а красномайским, перьвом в городе и мире, за что я и благодарю не судьбу, не бога, а то, что властвует ныне всесильно и правдиво, жизнь свою утверждая повсемирно. И пред фактом рождения должен я повествовать о причинах рождения, и виновниках его и о прочем всем порядком, чинно.

Он, ребёнок вороной, сын Волександры и Василиска Чудилиных, не был насамделишне сыном Василиска. Отец ему был на факте аптекарь-попровизор чорный тоже воронец, Волександр Кицнер¹⁷. Чудилина Волександра увидела его, прибыльца из Москвы, – и ошаломела. Крепкой, коренастый, чорный-вороной, в золотоочках, как доктор иль прохвессор – он был хорош и дивен. Он был как сон, как песня: чуден, но с заманчивыми светлыми глазами. Умный и развитой москвич, весёлый и бойкий, в сертуке чорном и антиресном галстуке рыжищеколадном, с чёрнобелым зегзагом – он покорил, он взял её сердце и чуй¹⁸. Он был грех и был словно бес, но нужен ей, как песня.

И вот как он взял её и сделал незаконной женой, своей вещию.

Аптека была, как говорилось уж, в другом доме, потом почте, почтовой конторе.

Жили ж Чудилины в доме-додоме, у угла, на перекрёстке у трактира. Там жили и Капфель с женой и Чудилины со свояченицами-сёстрами Волександры – Вольгой, Розой, Одарьей¹⁹. И Вольга, горбатая, но раскрасавица-девица-барышня²⁰ обстряпала дело: завлекла Кицнера – да и передала сестрице. И вот первая встреча, как июльская зорька на земи, а было в августе, золотом от пожаров и солнца и месяца нощного. Вышла Волександра на балкон верхний – а в саду Кицнер с Капфелем за сигарами и пивом играют в винт при подколпачных садовых ланпах – чудо-юдо в Тяпкатани, изомление и чудоба на весь город: как смотрины либо похороны. А Вольга вышла тоже прохладитца – вышла да и подсунула сестрице гормонью дамскую системы Миллера, на серебре и платине, сто семьдесят пять серебром стоимость!

Отпихнула, застыдобилась было сестрица младшия (почуяла подвох) – да сестрица средняя²¹ как зыкнет в неё: слушайся, коль говорю! – и всучила гармонью – а сама за дверь. Села покорно на стуло сестра младшия, не хотела играть, да растянула меха – и вскрикнули голоса, заныли лады и запело чуть, ну тут пошла песня, а за ней – событие. Вдруг запел воздух и вся ночь непоздняя, одиннадцатичасье; запел август, запел месяц багровый, запели звёзды – и там аукнулись серафимы: осс-са…аннн… а-а-а-ааа!! Запели полисаднишки и деревья и ландушей лисчья, кусты земьчужного дерева, и запела жизнь смело и предерзко, запела младость, запел воск мёртвых венчальных свечей у иконы. Запел дом. Запел город и мир.

А на нижнем балконе перервался винт, игра картошная. Уснули сигары в руках. Замёрзло в фужерах пиво, замерли ламп языки – и ветр ночной помер.

Но проснулось по разному в двух свиньях, одной неметцкой, другой – онеметчившейся, их то, что бывает раз в жизни навсегда. Оба сидели и жили, кажный по-свойски. А народ собирался всё боле у дома, шёл и ставился у оградцы – и слушал тожь. Вот Эхгумновы – игрец загранишный, пришёл, Кинстантин²², и стал сталбом. Вот прислуга усыпала вторые перилы ограды. Вот извозцы остановились. И всё слушало —

ПЕСНЮ.

Песня пелась, гармонья пылала, все спали въявь, но жили во сне. И вдруг – событие вдругорядь пошло: за спиной у игрицы встала сестра средняя и смотрела – а на устах её шла волнами злыми змеями, оулыбонька-гадюка-козуля-головня. Шла улыбка, шёл поход в головке башковитой, ух. И вдруг кончилась песня, перестала гармонья, опустила на колени её Волександра – всё.

Проснулся низ, задвигались людие, вскочили двое на нижнем балконе.

Всё!

И поманила Вольга попровизора на́верх. И пошёл попровизор. И встала было Волександра, домой итти – а в дверях стоял он, бес, чужой-свой, родной ростакой, ой.

А сестрица – брысь! вон. А попровизор подошёл да не будь дурак и взял её за руку.

А Волександра стояла ни мертва, а жива. А Василиск был в Ельце, на суде, позаседателем. А старухи-видьмы спали! А и встала ночь, как день, и встала ночь, как стоокий, стоцветный день. И пропала Волександра-жена и победил бес-попровизор.

А в итоге августа некакого дня-нощи зачался рабёнок вороной, бес не бес, но и не андел. А чрез девять законных тридцатников²³ в красной гостиной лежала Волександра у стены, как войдешь с полисадника, направо²⁴. У стены, где пятны. И кричала так, что, кусая трубку, чертыхался, материл и скрипел зубами и молился Василиск у себя в горнице, а в кухне пищали мыши и стучали зубами в пол – крысы. И тараканы в щели улезли со страху. И были с Волександрой Волександра Васильна, акушорка, тёзка её²⁵, и ещщо бабка Анниканорна из богодельни²⁶, сподрушния ей. И дохтур Ворнольд²⁷ два раза приезжал-уезжал. Было готово шенпанское на льде, бокал стоял, для поддержки сердешной и духания. И разостлан плат с гробгосподня и ещщо плат с гроба великомученика Пантилимона. И в аптеке сам Кицнер приготовил свежий мохус²⁸ на случай серьоза в положении. И в седьми церквах, восьмом монастире, при открытых царских, шёл молебен о здравии и об облегченьи родов. И аз, грешный иеромонах, зна о сем факте, не молился, а сидя в келии, думал горькую думу, как мудрец, но не посторонний и хладный сему мышлитель, ибо знал Волександру, и зная, терзался песнями её, игрой, ликом её терзался и терпел, иноческого ради чина. И молча перелистывал Четью-Минею в пергаменте, иногда углубляясь зором в страницу, сопоставляя и укрепляясь сравнениями мучениц святых и долготерпящих зело.

Но вот, в полдень, семнадцатого маия, после мошуса и шенпансково, при Ворнольде и Волександрвасильне и Никаноровне и Надеше-шкилетной²⁹, явилось дитё вороное на свет – и зарало благим ором-матом. И отстрадалась мать и уснула. А сын принят был акушоркой на руки и обрезана пуповина и спелёнут бысть, громадная голова, чёрные волосы, мужеска пола молоденец, Тимка впослетствие, ворон и лебедь тяпкатаньский чёрный³⁰.

И кричал грай в полисаднике, цвели ландуши, жасмин и райское яблочко и земчужное дерево. И полил дождь и загромыхала первая поздняя гроза и град пробарабанил по стёклам. Притом мерой с голубиное яицо. И играла музыка: проходил в лагеря шацкой резервной б’атальон³¹, стоявший в Тяпкотани <так!>.

А вечером, трактир полный до нужников, гудел безплатным народом: Василиск поил даром слободы и город. Шёл дым столбом, от зе́ми и до́низу. И три дня – два даровых – пили слободы, город, и, опившись, выбросили в смерть десять пияниц – их свезли в покоиницкую часовню, на вскрытие – властей повеление.

И в эти три дня на выгоне разъярился кулашный бой – и тут убили на смерть кузнеца, Максима и подростка Малахова, сына ямщика отчаянного и любимца. И пили власти вреддержащие; от исправника до стражников и десятских три дня шенпанское и Чудилинские пития: вотку, стасорокотравник на чортекаком бесьем спирте, Шешковском адовом. Пил город, слободы и округа – кабаки Чудилинские личные: сто шестьдесят штук патентов!!

Щёт

Майя 22 18… году

Вотки столовой белой – 40 в.

Ещё вотки – 40 в.

Вотки тоже – 40 в.

Виноградново чихорныво – 60 в.

Ещё вина – 40 в.

Шенпансково, аи, – 25 дюжин

Ещё аи – 25 дюжин

Конияку Шустова – 5 вёдер

Коньяку Поповой – 1 ведро

Вотки Поповки – 20 вёдер

Ещё вотки то же – 20 вёдер

Ещё нашей – 60 вёдер

Пива – 70 вёдер

Ещё – 40 вёдер

И ещё Карнеева – 82 ведра

Мёду – 60 вёдер

Напиток Великороссийский – 150 бутылок

Ланинской, разной – 50 бутылок

Зельдерской – 60 бутылок

Браги – 4 бочки

Квасу – 20 бочек

Старший прикасчик Гавриил Панов

Прикащик винной Иван Прусаков

Прикащик склада Василий Стрельников

Мяса бычьево – 2 туши

Баранины – 20 пудов

Солонины – 15 пудов

Печонки – 17 пудов

Огурцов – 5 бочек

Грибов – 3 бочк.

Телятины – 3 туши

Свиней – 7 туш

Рыбы осетрины – 2 пуда

Белуги – 4 пуда

Поросят – 5

Курицев – 17

Петухов – 8

Муки крупчатки – 25 пудов

–“– оржаной – 70 пудов

Всего прочиво – 13 п. 25 ф.

Так отпраздновал рождение сына-несына³², наследника невпрок, а впустую, богатей, именитый дом-додом-трактир Чудилина и сам Василиск содомочадцы.

Потом, чрез года и годины лет, зим, вёсен, осеней доехал поезд-додом и путина³³ Волександры Васильевны, до станции назначения: Смерть. Года её путины были прямо страницы Четьи-Минеи: мученьчества и страданий, метаний и боли, болей при любви огненной, греховной люботы срамной при чужачестве её дому-додому, чужести до конца с начала.

И вот, в августе, пред осенней Казанской настал день – конец путины. Пред тем двугодье полуслепоты, мук бесива плоти, тащащейся куда? неизвестно, и осенняя во все поры года, одинокость: чужачка, блядь, воровка, жидово блядюга!³⁴

А жидово блядюга умирала дай бог всякой болярине, иль праведнице: за год – пособоровалась, за месяц – сопричастилась святых таин, попрощалась со всем домом – въявь и со всем городом и миром втайне. Позвала противного мужа, нелюбимого извеку, убивца своего, взявшего – всё и не давшего ничего, кроме додома и дурной болезни – и простилась. А разговор, в останное, был такой:

– Вася, умираю, прости мне всё. – Ну, ну, тьфу, тьфу, ты чево? чево ты? (сморк) – Вася, ты не женись в третий³⁵, не бери мачеху Тиме, ты няню не сгони до поры, ты его не обидь – я тебе вымолю на том свете у бога у богородицы – все твои грехи отмалю. – Ну, ну, ну, тьфу, тьфу, – ты чево? Чево, глупая, ещщо неизвестно, може не помрёшь, дохтура не пустють – и я тибе мази дам на ночь тибе Марья натреть – ты не робеи! Я-то здесь! Я-то что? Прохфессороф… из… Москвы (сморк). Я разве (сморк) Сашь, а? Яя, чито… (плачет). – Вася, ты не плачь, Вася, я ведь тебя любила и сейчас жалею, ты ведь хороший Вася… он…тот…. – Ну, ну, ну, Саша, ннн – а, ццццзддрр!! (скрыпит, рыдает).

– Вася, поклянись, целуй крест. – Он широко обмахнул себя крестом и её. Взял крест у ней на шее и целовал жадно.

А потом встал и изышел к себе, плакать – одиноко.

Консилиум: Варнольд, Обернацкий, Казанский³⁶ из Друбетчины³⁷ – и профессор-внушитель из Москвы – Авессалимо³⁸, который до того девку у нас лежачку десятилетнию – поднял. Не пожалел Чудилин мошны – полтысячи обошлось. Ещё военный – Оденоносцев³⁹. Фершала: Стуржин, знаменитый, на прощанье. Старший из больницки – Фёдорникифрыч и учёный, ПалВиталич, почти доктор, безгосударственного экзамента.

– Здравстуйте, коллеги, здравствуйте, господа (фельдшерам) честь имею – Здравствуйте господин профессор!!! Здр…здр…ствв…ваш… ваш…стддо… – Кто лечил больную? Я – (Варнольд) – кохексиа⁴⁰, лейцемия подозревается – основная болезнь – луэс + гистерия, нимфомания. – Да. Вы, господа? Коллеги? свои наблюдения? – Я? согласен – Ддда ведь…конешно, ещщо и теберкулозик… Дда ведь и глаукомка-с ещщ… Ддда ведь ещё и ишиас-с! – Да ведь, кажется, они и сом + на + нбу-лиз-мом⁴¹ страдали?

– Я (Стуржин) могу прибавить, что нашёл и калитик-с⁴², на почвице, гм, ясно-с, общей нервной системы истощения-с!

– Да. Пойдёмте к больной.

– Скажите, Александра Васильевна, что у вас сейчас болит, милая, – я профессор Авессалимо Григорий Иванович, приехал к больной и к вам зашёл познакомиться. Сможете дать мне руку? Взгляните в глаза. Так. Так. Теперь – помогите снять всё. Да. Так. Держите её. Да. Так. Положите. Идёмте.

В кабинете Чудилина

– Дайте мне спичку, спасибо. Я нашёл, коллеги, у больной вот что! центральная нервная – ЦНС – у ней в ужасном виде. Дайте, пожалуйста, ещё огня. Спасибо. Это конечно, от луэса, если он показан в анамнесе и потверждён анализом? Нно… очевидно и другия причины. Скажите, господин Чудилин, вы взяли её – девушкой? – Гм, кхх, кх… впервые она… я и нарушил, первой брак первый со мной… – Да. Сколько ей лет было тогда? – Гкк, тьфу, тьфу двадцатый. – Так. А сколько вам? – Да хмгг кхххга, – пятьдесят третий⁴³. – Так. Вот от этого у ней – всё, простите, господин Чудилин, молодое деревцо срубили, очень рано. Ну, я думаю, так: полный покой – и если согласитесь, – перелить кровь, выписать придётся от нас Сприжарного⁴⁴, если поедет, и достать годного ей двойника.

Пока – что у вас там… так… мошус да…давайте ей рейнвейна настоящего по ложке в ослином молоке – и у вас физиологическое вливание делают? Нет? Я дам инструкции. Вот всё. Всего хорошого коллеги, господа – Всссс…всс – вас – доссв… счастливо! сссс…

Физиологическое сделали: Варнольд сам всё приготовил и вливал. Рейнвейна не нашли, ослиного молока и у нас не нашлось. А Сприжарный уехал в Париж, так и ответили из Москвы: на год. Не судьба значит, а денег не пожалели б. Давали сороколетнее венгерское, да козьего молока с ним: будто вроде.

И началось: предскончанием – крик, крик, крик да бессознания, да памарок полной⁴⁵ без конца, до конца.

Подводили Тиму, положили ему на голову её руку выдлинившуюся, как доска, потом отправили его к тётке во двор и в дом.

Потом, в последнюю ночь, натерли её мазью, Мариванна с Надежой, как видьму на шабаш.

И в четыре пополудни 22 августа 18… году⁴⁶ кончилась Волександра Василивна Чудилина прекрасная, да распрекрасная, небывалая ещщё женщина и небывалая игрица на музыке, – у стены, в красной гостиной, где родила гнедых и вороного – ребятёнок. Жития ей было 37 лет. Помыли, обрядили, уложили на парадную постель, стольную – в зелёной зале, супротив зелёного портрета Николая I-го.

И пошёл дух, смрад, тлен от всего прекрасного ране, плотского тела. Аминь.

5. Станции: Тракт – Чугунка – Элеватор

О человечьем пути писал я в сей предыдущей главе, головном пути важном прежде, прежде всех и вся, и о главных узловых станциях пути жизни: Рождение – Смерть.

Да, прежде, человек – человек, личтность, ибо ты был венцом создания своей личтности, утверждённой пред несуществующим ныне началом начал и ныне – где ты царь, живи один?¹ – поелику ж, едино-личтность осуждена веком и колхоз-хозяин, есть, и будет основой всему се начало начал!

И, раз, сие, всё совместное со всеми, всё деющее, сменяющее жизнь на машину, а ей чужачке допрежь, прежде, говорившее: ты механизм – и грубый, поелику не можешь и не возможешь заменить души, душащее жизни свободу, существо! – само то, прежнее, сменило в пути-путине своей жизни станцию Тракт² на станцию Чугунка³, лошадь – на машину, и машина та была соблазном, каким был в седое допреж соблазн Петра, аонтихристом нарекомого своим веком. И разве не аонтихристом названо бысть се, сегодняшнее, начало начал? Вот доукумент того века, паки и паки повторшего в веках все с’изнова такожде бысть, такожде будет.

Вот речеслов, записанный мной в летописе, вот и перечень дея той словопашной, той рукопашной войны: коя бысть средь седого народа, мужика и дворового, и мещан и старинных купцов.

Из трахтиров:

– Ну, кум, как дела? – Што, кум, одноя дала, друга недодала, третья посулила, ххы, хи!! – А што, Вотя, милок, как окоянной чугунки-т, анчутки-т, диавола, не отмянили, слышь? – И-и-и, брат, чево мы знам? Ничаво не знам токо серем! Токо-токо серем, серые мы, кумок милай мой, серем, д’ подчищам!! – Ет, брат, всё вправду.

– Ванзахрыч дай, браток – пол, да горчички.. да огурчако́в: пстой певца ишшо… карнеевскаво.. – дожно сделають, дьяволы, мать их в бо, ничаво и царь ни сделаить, а то, бають, он сам и заправила, не Волександр баславенной-свободитель⁴, ет пьяница-чорт, Шашка-т, господам придалси! Шашка-т’ купец-чорт. – Тсс, ты кум, а то под хвост вожжу-т вставють, таак вставють! – Попов-т ничаво⁵, а подъегерь то вво, Егупка-т⁶, – етот дасть!

– Ну, Шаша, Вотя, давайтя хряпнем – слышь, Вань, чугунка-т… а Василиск ванчу! хозяину! пст..пссстой! подь, подь!! как нашшот главнго-т? а? сядь, купец, тты-ы наш… простой… ттты! – сядь; выпь чику-т, ну как? ась? ничаво не слышно? а? постой – нак, самсадцу-т, курни… а-ааа!! вишь, забирая! то-т, сам садил! ну как? ась? будить? Ну, ладн, хазаин, нишкнём! молчок! мы их побладарим. Мммы их!! Малахвым-т – гроп!! Хрянки-т? Гавенкины-т? а вот… псст… вон и Малахыч са сваими…ей, Степаныч! ей.. псст… в комнату пашли. Счас!..

В комнате:

Будь здрав! и ты… и тибе! добрчас! авввр…пффф…ну как? Агмм .. агммммы .. аа-аа!! едри, их! што? чпалы ставить! Ничаво..аггмм ммы.. косы – исть, ломы ммы – нивжисть!! в бббр… благодарим… агмм мы слободой, Стрильцами, д’ Подманыстыри с нами, д’ Кузняцы! д’…

В оградах:

Здоров, сват!.. Ваниватчу! Здорово, Мишш’, а-а-а-а!! ваши стипенств! честь! ну, как? Агмм, обизатяльна! расчешем антихристову племю! Сделаим! добрвеч… Идь сюды! ты вотшт… ты вали в Пушкари… да ну ладн! … идди… ну-да к Бездонычу… дд… иди! кос, пусть прихватя ышшо с сотню! д’ дробью крупной – на зверь – пусть запихнё побольш’! Ну да! Чиво? всеми слободами. Ну, да! кланяйси куме! убатваряишь ей? хы, хы, хы, сколькя? снасть т’ у тибе!!! кланяись… нну-нн ну прощевайтя! аах, ааах, ааах, а-а-а-аа! мать, мать, мать!! вкрошь да в грошь Сероп!!! ничаво…

И се:

Совершенно секретно.

Вашему высокоблагородию доношу: октября… дня в 4 часа утра на всём протяжении нанесенной нами насыпи и проложенных шпал усмотрены сплошные повреждения, положившие серьозные препятствия, работы приостановлены, посланы депеши в Санкт-Петербург и Москву; ждём распоряжений.

Начальник пути, Старший Инженер Городдаев

Верно – Делопроизводитель Фекалов

Се:

Перед полнощью, под дождём, по грязи́, в теми́ ишли, ишли, ишли толпы молча, ворами, татями какб, а вернее – пугатчёвским войском. Наверху – косы, внизу – кирки, ломы, тяпки, лопаты. Сей народ тучею надвинулся на линию работ продолжения Чугункинских путей. И бысть скрежт лопат, кирк, ломов и всхлип мокрой земли да шлёп по кней, да дымы от самосаду вверху, да шопот грозный, что гром, что буран, что вьюга́, всё што гнев народный большой.

Сеё:

Наутро баталион шацково резервного 38 полка, со сводной ротой уездной пешей и конной полицей, оцепил линию пути, прошёл, оставив сторожевые охранения и пошёл в боевом порядке чрез Задон⁷ на слободы. Через некоторое время, вернулись две роты из всего отряда с полуротой полицеи и пошли на пригородные слободы. На выгоне и ярморошной площаде́, оцепив её сотскими, десятскими и стражниками, согнанными со всей округи, росставили скамейки и козлы и начали еккзекутцию публично на весь Тяпкатань, при огромном стечении глазеющих и любопытствующих грождан. В Стрельцах и Пушкарях произошли стычки и столкновения обоих сторон, были выстрелы, залпы и пальба.

Донесение:

совершенно…

Его превосходительству, господину…

Честь имею донести, что посланный особым распоряжением вверенный мне батальон исполнил предписание: мятеж прекращён, спокойствие восстановлено. Ввиду оказанного бунтовщиками сопротивления батальон принуждён был открыть огонь. Раненых нашей стороны – два. Убитых – нет. Ушибленных тяжело 47. Обожжено 30. Со стороны бунтовщиков раненых 102: убитых – 80 чел.

Командир батальона

Подполковник Устрялов

Адъютант Вэрнэ́

И вот, в городской больничке:

Ах, ти-ти-ти, осподи-сусь! скушь яичкяв т’! скушь, скушь! Молочкя испей! яблочькя… от, змей т’, залезный тибе, батюська, ой, маминькя, головк’ т’, головк’, ручки т’, ручк’!!

А и ручки и ножки изрядно были перебиты прикладами и нагаешным способом. А вот рядом кормят и поят ещё одного – без движения. А сей в лубках, в глине. А там, а вот, вот, вот ещё зашибленные, недостреленные, бородаты, бриты, молодые, пожилые, старшонькие. И – седьмь девок и баб-женчин, узнали, что такое царская д’ богацкая власть – и сссыты.

И опять в трактире:

В «берёзовой» отдельной горнице, где действует Ванса́харч, старший оффициант, инако судили за расстегаями и поросятиной под хреном препорция 40 к. серебром и за воткой Смирнова № 20, белоголовкой, за длинным столом под красной, подпарчу, скатертью, с пути инженера́ и подрядчики и протчие «двадцатники» (так Вансахарч изволил презрительно определить чинуш, ровно 20-го тогда имевших пенанзы) шёл иного дела разговорчик:

– Ддда, (пуф, пуф, пуф, асмоловским⁸ высшим, дым) ддадд! ббатеньки, задали вам тяпкотаньские пугачёвцы по двадцатое число! – насыпь-то ау? а? хха, хха, – Насыпь ау? Нукштошь! Ешшо насыпим – а им всыпали насыпь! Видали выгон? – Выгоном невыгодно хвастать, Селифан Георгич, некультурно-с! не забывайте, что на нас Европа смотрит! драть нельзя-с! – Ну, вотки ещщо, да дайте Поповки – И вашей и Смирновки⁹, того, псст…оффц…

– Ничиго подобноссс… Сейминут… Дддаю!

– А расстегаи-то у них пречудесные… ммм… ппфф, пжалста, берите вот с везигой¹⁰… или с рысом… сейчас, п’сжлуйть! дддайть ешщё по три на всех… разных! ггорячих!

И ляжинера́м – особб… ннну, жживв!!! – Господа! давай… ик… геа-а-ик, гавдеамус?¹¹ И ешшо… вот…ки… ик, ик!

– Гаав…гав…ддэаааа…мусигитуууррр!!! Ювенэсссдумсуммууусс!!

И на кухне у Степанча:

– Степпанч! ешще двадцчетырь разных! с везигой просють! с пылу!

– С пылу! Матьваш, ироды, гости-и, черрти, чоррт васс обдери. Эка по́р, не продыхнуть!

– Ладно, ладно, старчорт, жарь, не волынь!

– Жжарь! Изуродали народ т’, теперь – жарь! Я им вот Ральфку зажарю да Васькю! вот те в фарш, исть господь! – жри! Жа-а-арь!

И на кухне в додоме:

Опять пьянствують, няньк, а няньк! слушь, слушь, слушь! на нимецком поють: раз-ди-вайтесь, говарит, досумы! Я ихнь лопот знаю. Июноши, говорит, до сумы раздевайтесь! Раз-ди-вай-итись, грть, Господи сусь, а? – Ттты, Надежь, бараниньк’ т’ подкин в шти – а им, барам, завсера́вно! тттт, Надеша, бараниньк т’ в шти, а я те – чайкём, а?

– Игде баранинк, т? У нашево ирода на окне-е-е! Ну д’ ладн, ишшо для трактирских есть, им Степаныч накройть, а ты трескай поскорей, ннна!

Надешь, а Надь? Гаврилу т’ убубенили, а Акулькю т’, говря, в Старом отпевають, в закрытом! Надешь, паадём а? – Куды, нянька, он те пайдёт, Ирот! Лопай ишшо, а чайкю дддай, нну. – Спаси те, бадародица, исть та сладко ишшо. Пойдём счас ко мне, Тимячкя т’ спить, а мы чайкю заварим и постнова сахарцу дам!

Ну, блдррю! ик, ик, ик, ппп… ыы!

Та́ко лоскутное одеяло одело город, одеяло из всяких слов, слухов, разговорчиков, пиянств и смертей со калечеством, спааси осподи, люди твоя, и благослови достояние твоё: поообеды блааверному осударю нашему, Алексаааннлексанндрычу на супротивные даруяй и твое-ё, сохраняйя крестом твоё жительствооо! Аминь, с победой вас, православные кристияне, слабожане и граждане! С победой тя, Тяпкатань! А сея победа – вышла по бе́ды. Пошла вразлез ссыпка у Стюржиных, Чудилиных, – Пал-Василиск-Ивансильевича – и у мелких там, всяческих. И Пудельвранов с’ущербило и Ефимлазрыча Мороза и Эхгумновых захватило тож, и Анделовых – всих и вся.

И, вновь, у Махоры и Секольтеи на кухне:

Митя Арахле́в, прикащик Эншаковых братьев, сам-брат Кузи Арахле́ва, клерка нотариуса Благоволенского Фёдрфёдрча, за втрилистика: – Иээххх, Митряй, чегунка т’ ааоо-ээ, чорта-антехрист-аньчутк – будить? бу-у-уди-и-ить, а-а-а-ах, бу-у-аааа-да-а-а-а-ть! падхватить вас, чиртей, д’ прям – в ат!!

– Шлёп, шлёп, шлёп – по носу! – И вот как д’ бизразлична нам эт, д’ непужливы мы! – шлёп, шлёп – и – шлёп! и – шлёп, шлёп – и – шлёп вам!! пжа-пжа!! шлёпп!!!

– А хытошь к нам будить гулять, д’ ночьки каратать, друх? Ситнай?! Милай?! шлёп, шлёп. Д’ шлёп-шлёп, —И мы-шь! всё тижь! шлёп. – Да ещщо в Илец пакотим! шлёп, шлёп, – к Деевым за перошками, д’ перожными!!

Дук! дук, дук, бам, бамм бббддд!!! Ах, Мить… биж… к нам эт! Чириз ворот’, ну, ходь скорей кишмиш ка нам исть, хи, хи, хи, чмок, чмок, чмок, ммм…ахххх-ннну!

– Прощивайти!! а Кузь, браток, чириз грязь… д’ в Москву ихал сам-сам – и нич… топ, топ, топ… ничавооо… топ, топ, ббрррбам. —

В соборе, в Казазанском старом, в праздник; после ранней:

– Ам-минь! Смиром изыде-е! – – – Православныи – християне! Дорогие чада наша! Аще кто да не послушает гласа божия, гласа господа нашего Исуса Христа, лишится блаженства небесного и презрен будет на земле!! Некии темныи люди в последние дни роспускают слухи, что железная дорога, сиречь рекомая – чугунка, – есть исчадие адово, и есть на пагубу нам, на разорение и на смерть! Сии лиходеи от темности не знают, что творят. Правительство наше под твёрдой десницей августейшего кормчего нашего, блааверного государя императора Александр’ Александровича всея России, в неусыпных и ежеденных заботах о народе своём, именно в целях лутчего для всех, и приобщения нас всех благ земных, здесь на земле, именно и привело к нам эту линию железных дорог – и связало – нас с центром, со столицами С. Петербургом и Москвой… – не шмыгайте, пожалста там по полу, уимитесь! вы мешаете!… Ибо ныне более обогатитеся и деньгами, так как, гм, гм… так как торговля хкгоа! гмхх… хлебом будет не по тракту, а прямо по чугунке перевозить вотправку его и станет обильно богаче и правильней! Осени себя крестным знамением, православный народ, прими дар сей и не мутись духом, не слушайся смутьянов ваших, и паче всего студентов, которые возмущают верное государю и царю земному сердце ваше! А вы, православные христианки, кои преполняют храм сей ныне, передайте мужьям и родичам вашим сие и скажите, что ежели мужчины не будут ходить в храм – лишу всех благодати и не дам причастия, паки отпущения грехов!

Ам-минь! Петрвасилич, помоги разоблачиться. И скажи, пусть отзвонят побогаче отпуск.

Добридень! добрутро! с праздником и васс и васс! кхга-а! кха, кха, кха…

Дальдамбом, даль, даль, даль, динь, динь – ббом, бооомм! ммм… Диль…

И в садах, седых и земьчужных от цвету яблоневого, ви́шневого, сливного, черемушного, и пахучих, како рай божий, сице¹² рай земной, за костром, нощию, за кулешом из младой баранинки, с кашей крутой с яицем:

– Нук, штошь, Иянвасильч¹³, таперь, нам, пложим, крышка! чав, чав, чвак, ик! Ну, пложим, задвишка тожо, иу! ну, а царю с осподами варянами-ворягами лутчи? Нн-нет, тт! скажи мне, тты книги чтёшь – и газетт!! чавчавчав, ик!

– Ты, Мишь, подбрось валежнику т’. Чайкю хорошо счас… дунь! дай ка чаиницу! вон…

– Ннет, Иянвасилич, тты вола ни крути! Тты мне… стой… стой даксь! – бббах, ббба-а-аххх, бббббах, бббах!!!

– Мишь, Мишь… пст…пстой! Да в ково т’ это? а, чудной! ннну, чай опракинул! весь! Ми-и-ишшь! …чааа-а-аасс… идд-у-у-у! ааа! уух! отзвирел я!: два аркада¹⁴! тристи наччли!! ууу! нну! я имм!!!

– Мишь, сять, раздуй ишшо! да завари заварк.. опракин’лл, ччорт, д’ на рамцу, бултыхнь сибе, нна – папироск!.. И ты ни ирепеньс, по чугунке и я и Вась ездили не один случа́й в Москву, худа не была… нну Малаховым будя, пфф… пфф-у-у! ффф… похужее вправду, – а у нас илеватор, дорога резанская, инженера́ строють, будить хлеп в’ одни руки, кампания – и меньш’ ужулять будуть! а ты … пфф… пффф… нибразованность ваша, пффф… пфффф-ху! пффф… нибразованность! ннет, тт’ скажи – без порток всех пустють! Скажим, я, Хламыч опять Ангиловы, чиво исть станем? а? А жидам илеватор т’ ето? Тьфу! Мавшовичам-жидам, Хуллирмановым?! Матть… – Нну-у-ааа ни сдохните! пфф… разгорелс? нну, Мишь я почитаю тибе? а ты послушь… слушь!

Из старой книги, закапанной свечами:

– И-и-и-и-гемон приказа – привести святтую Велико-му-ченицу на мучения и тиранство велии. И вста – святая де-во, и бысть привяза-на к ко-ле-су и враща колесо – и бысть хруст – костей-й, слава великомученице-дево-Иисус’ – сладчайшево – а – и благословаша госпо-а-да сия, – госпо-оди всея вселенной… – Ахххр…ахррр…хррх…фссси-ий… Эк…свинья и свинья! Мишь… нннну! чччорт не наш! идди дежурить, а-а-аа! а я в шелаш! аа-ах заснул, ччорт п’т святое писание т’, охх, животн… – иди, иди, идь сибе, дрых, я вот сверну… с богом! пффф…

И, се, бысть елеватор¹⁵ у вокзала и зажёгся тамо свет дивный горящий само, денно-нощно и бысть железная чегунка¹⁶; машина, и привыкли православные и нету ничево в нашем болоте – только свету больше, да иудеи богаче, да наши храпцы пробогатели.

Тако ста станции Чугунка – Елеватор на линии нашей, узле, Жизнь – Смерть.

И вот, с Тракту на Чугунку, линию-шпалы, с тройки на Паровоз, с амбаров на Елеватор!

Бывало: Малахов подаст, Анделов довезёт, а Гаврило-Рыло доставит на Грязи¹⁷, на Узлавую¹⁸, все с буденцами и колокольцами и колоколами, лихия кони, весёлыи голоса, удалые ямщички! А бывало и замёрзнут в пургу заколдова́нную – ямчик на облучке, седок – в сундучке, а кони на чисто в поле, алилуийаа!!

Бывало, дремлется под песню, чудни́лось и явни́лось у станции на перекладную жжиевайа!!

Песня:

– И-и-иэээх, тты-ы, дива-а-а, – иээхх,
Чудивва-а-а, – Мать пурга́, мать
Зима-а-мать-зима, бабушка сам-а!
– Деда-трахт, де́да-наш’ т —
Тётя т’ не наштья!
– Кнутовишшем трахну! —
Кони рывануть, – сердца
обырвуть! – аах, д’ песний
в небо я сядое ааххну-у!!
– Ииээхх, зима! – бабушка! сама – дедушка
д’ дед – а тобое я, милка, враз да
счас агрет!!
И эээххх! иий – о-о-о-о! сссццц-иии
Граааббб…ютть!!!

Бывало-бывало – а потом и взорвало – кончился трахт вот: станция, линия, шпалы…

И пошли Чугунки чернеть, искреть, оря, крича, как домовые по ночам в стойлах.

Поехало. И ссыпка – ссыпалась: пропал Хламычь, монах-растрыга, маслак-елдак, пьяница, раб Стуржиных, зазывала-спускала для их, четверыих.

Исчез и Мишь, красноносый акало¹⁹, сын поручика, матершшинник-ругатель, пианица тожь, раб Чудилиных, троих всех – Василисков, Павла и Иянвасильча.

Пропал Петь для Ефимлазрча. Сдунуло и Геть-Метя для Пудельврановых.

Настали Мохвшовичи – и Хуллерврановы.

И встал у Станции на часы – Елеватор в деннощных самосветных огнях. Вавилонстея башня²⁰.

Начало: на одной стороне глянцевово, типографеи Попова²¹, билетца: – Иеремия Авраамович и Берта Львовна Мохвшовичи в день бракосочетания дочери своей, Розы Иеремиевны, с Иосифом Романовичем Хуллерманом, просят Вас на обряд брака, в молитвенный дом на Базарной улице, а затем в Собственный дом на Задней улице²², № 27, в 8 ч. на чай, бал и вечерний стол.

На обратной:

Их Высокоблагородиям, Господам Чудилиным Василиску Иоановичу, Волександре Васильевне и Тимону Василисковичу, Дворянская ул. собствен. дом № 13/1 марта 27 дня г. Тяпкотянь.

И теперь, се, в шесть часов вечера здание молитвенного дома на Базарной, двор, а там уж болдахин в цветах и зелени и веньчает казённый раввин города Танбова, господин Бланкман, Симеон Августович, пел хор певчих, под управлением господина Копштейна, с участием кантора г. Мессем-Зироты.

На балу играл бальный струнный оркестр из Ельца под управлением г-на Дири-Жора Безбородконзона Ильи Львовича. Танцы всю ночь до утра, до восхода.

На дворе молитвенного дома:

Усто…ст…навливають!! Посмотр… посмотрить: нивест! нивест!!! – Он ничиво, жиних, с бородкой. – Д’ ни с бородкой – с усами! с бородкой – шафир, женин брат! – Вона! Ет’ мы не знаем! мы всеех знаем! Шафир-то с усами, а жаних – с бородой! – Можа – ещщо в юбки, жених? Хы! – См-а… пошли! Пошллл… си.. смотрите!

А шёл особ-парад, древнего вида шевствие, двихался болдахин, подо коим цвела щастием и младостию венчальная пара; их окружала тесная чреда родни и друзей, шевствуя, как б плясали в медленном плыве и вечере, под звонн, певы и ливень младых голосков хора и мочного гласа канторе взивавшего его ввысь вниз – в бок – прям!

– Глянь, жеды т’ жеды, а как б и не жиды! прям! антирес какой! – Антире́еес, ет’ верно! Хуть б и нам. Свадьба богааатая, со всеми причиндалами! – Ну к подвиньсь! уютничек. – Вы ни безобразьте! малмест вам! Ну-ну, можь хошь со мной также? под оболдухин, хи, хо, го, го! – Физомондей не вышьли? вот! Кака там физгамония? Физгамония у меня чесь-чесь и всё остальное в порядке! Жалаете – удоставерим! хо-хо-хо!

Но шевствие ушло в дом и свадьба .. имела окончание – пошли и поехали к невесте на бал и вечерней стол гости званые и мы праздноглазейки!

Под окнами дома Мохвшовичей, на Задней улице, № 27, с аттическим украшениями и стрельщатостию²³ окон:

– Д! Не толкайтесь! будьте благоприличны!! Вы не на бойне! Пусти-и-ити! – Д’ не видно, чорт!! Д’ не видн-ж! – Ах, ах, ах, какая Розочка антиресная… Прям!.. красавица! – Д’, дда! и плеч и хрудь и талья и такдалия!!! – И чтооо? И чегооо? – И чтооо вам от мене нааадо? Мишигерес! Гой и гой остался! Пфа!! – Ахх, не щипайтесь – в’ не в стрельцах!! Тут – ку-ль-туууррра!! А тибе место здесь, Швёвский? Ты хто – емназист? А то я – Зюзлесскому завтра!! – Вот – начали!! Ага! Ага! Ах, как антиресьн’ – ихний маюфес²⁴ идёт! – И ничего подобного – ет палатнес! – Какой па-лат-нес! Ффу, это просто – вальс в два па! – Ах, с кем ск… да не плюитесь на сиртук, он дороже вас с потрохам – из крепу! – Где будушник!²⁵ Где… – Караул-л-л!

Гевааалт²⁶! Мать… мть… – Ах, што это будет! Как изья’чьноо! Ах, жаних .. какой ду-шон-чик!

– Пиют, пиют… шенпаньское! – Нет – пасаковку!

– Пью-са-ков-ку, дурак, идьот!! – И не пьюссыговку, а – пейсаховку, виноградннные выжимки-ст! идиёт вы! – Ну ддда! А Тимк’ т’ Чудилин, выблядк! с кем пляшеть! – Д’ с Анюткой Ефим’-лазрчв-й! какж! Вмисте за ширмой у Зинпалин Довгаль²⁷ мочились: она – сидя, а ён – стоймя, хххха… – Брррысь, т! Чу! птел, ччорт каринфской!

– Д’ет исправников – суньбернай! – Какой губерняй – ет Вздох, помочников! – Какой чорт Вздоо-о-х! Не будьдохл, а и всево – Каток, – Юбернай Чудилинский!

– Сэньйя! проводите до дому? – С’ увеликим вдовольвствием, пжа! калачик-ручькю вашш!

Сма! ребь, Гольев, с Пудельврановым Ванькяй приехали, урра, урра! и уррра! вас!!!!

И всею ночь толпились, смотрели, шептались, кричали, волновались, глазки, глазейки. И всюю ночь топали, плесали, кадрилили, краковяками, мазурили – и елли, ппили, и пели до утра-а-а-а!

А утром открылся второй елеватор – у ярморочной площади.

6. Задвиженцы мученики

Наш город, Тяпкатань, выдвигал из себя, как из горячей печи пироги, особых людей – на весь город. Слободы, славно, – тоже. А трахтир Чудилина, Василискианча, теж пироги, людей – задвигал в свой испод и румяные от зари молодости, и красные, пурпурные, кумачные иные люди, задвинувшись – зеленели, серели, чернели и тлели тлом.

Хотите, Гаврилфёдрыча¹, буфетчика и старшего трактирщика-прикащика? Сейчас, будет.

Утро:

– Захарч, камариные не приносили? Никакнетс, Гаврилфёдрыч, не виднос – Ты посиди, я к птицам – Слушаю с, идить-идите, ничого особенного!

На верху, где жила Волександрвасильна² со своим штабом, всё тепер иначе. В её спальне, узкой, как келья, склад чаю-сахару и протчих бакалей, сухих немазанных. А в белом зальце, где сияла горка, где пел герофон и гармоньи, где изливались всю ночь звуки страстные и чудные Лермонтова-Тамарина замка³ игде молились днями-ночами ещё пуще, и страстней – там кенареечный завод.

– Ти-ти-ти-пиу-пиуу-у, тен-тень – тээннн, дррь, дрррр, дррр.

Дрррь – тиу-пиууу-дррръ, дррръ!!

Дззз-и-и, дрррь!!

– Здоровца, дружечки, кумочки мои, сестрёночки, братцы, деверьки! – зверьки божии!! Нету вам камариных, семечек, семечек ваших – ишьте, клюйте подсолнушки, шки!!

Сам кум вам и сват и брат и деверь, весь золотой, лён-волоса, бородка святая, как у мучеников святых, в белий кипенной рубашке, в чёрном люстринчике⁴, ходит, ходит, и органчики пускает – ученье-свет, птицам.

– А, кумочка, здравствуитя, дорогой птичек моих пришёл повидать? Не любишь их, Тимочка?

– Нет, люблю, Гарлилфёдрыч. А отчего вы золотой, а не рыжий? а? – Хи-хи-хи хо-хо, кумочка – это, уж, Степаныча спроситя, батьку моего; эфто он отак исделал. А отчиво вы такой чёрный, кумочка? – Да вить мама тоже чёрная была Гаврилфёдрыч-рыч, рыч, ыч, чччч? Д’ вы чернее горазд, вы вороной. Ванильки хочете? Хочу, Гаврилфёдрыч, она пахнет очень-очченнь; очень, чень, чень, нечь! – Сейчас, кумачка, достану ванильки. Д’ няни скажите: я вам черносмородинной пошлю, ланинской, бутылочкю, а, кумочка, вы меня любите? – Я вас люблю, Гаврилфёдрыч, – вы прелесть птичкая – Как с, хи-хи-хис – птичкая? ет штошь такое-с? – Не знаю – такая конареевочная, жолтая и золотая, поючая, вот.

И убежал с ванилькой, жамс, жамс, жамс; ннняаа!

– Ддддд’да, чёрный-т’ ты ни в маму, нет! я т’ знаю, чей ты, эхх, горюшка! нне нашш ты! а умнай-рразвитой, прямм неметц!

Нну, птички, кумочки, сестрицки, а я выпью с вами, кроме с никем не хоччу! нельзя мне! Вот коньячкю и выпью. Кга, кххх, кхххпффф!!! а мятной – закушу, шшу! Эхх, птички, с вами – ррай, буль, буль, буль, пффф, кхга! а в адове наши, хоть помирай, буль, буль, – проклятомм!!! буль, пфф…

– Гаврил, Гаа-ври-и-илл!! Ты тут?

– Ктоит? Буль, буль, буль, буль, бул, кгха, кхмм, кгм-хххх…

Аааа-а, Василискиливанчь! Добр’здороввица! а я с птичькми. Зашёл, смотрю – продажные как… – Птичьки? смотри, Гаврил, я знаю – птичьки т’ игде у тибе! Ну к, иди, иди, иди, тьфу, тьфу, тьфу, кгхх хрк! Там волостныи пришли над’ поважить их, людие нужныи, иддд’… – хорк, тьфу, тьфу! Сейминутс, пжа, пжалть, я з’ вами запру, пжа… … топ, топ, топс, тупс!

– А, Гаврь, Гаврь, Гаврь,-врррь!! Доббрденнь! – А, Гаврилфёдрычу!!.. – Гаври-и-и-и-лллууу!! Орха-ааангеллууу! Орхаанндоангеллу-у-у-у! – Здравсть, здравсть, кумочки, здравств, господа волстныи, пжа, пжа д’ в вьшу, я – счас, распарижусь… топ, топ, топ, топ, топс.

В отдельной:

– Нук, Гаврилфёдрчь, сидись, сидись, сидись! – Д’ вот сам акалачиваеттс’ – Ладн’ ну его к кляту! Нук, Гаврь, – вот нашинцской … ахм, ххррр, бббу! Дёргай! жрри!! нук всю! эт’ такс! Горчичкой почичкай – и всё! Стопп! топер – сыпь, при, жарь, еди!!! Топс, топс, топс.

В опчей:

Ааааадиноктьюууу д’ моеууу-юю!! Ааадиноооокооостью-уууу!!! Раззз,-з’ аденнуууу иияааа высооооккк ююуу ды гоооррркууу д’ пустыыннныннюю маааййюуууу! И-и-и-и-ии в пустыыннь! уйддууу-у! И-и-иии в пустыннь уйй-и-и-дддууу-у! И-иии подд дуббб приииддуу! Сяддуу, сяддуу иияяаа под дууубб, плакаакть буддууу иии-и-и рыыыддаааатть – и-и-и рыддддааатть… Позаабуддууу д’ ияаа мааать! позаааббуддуу д’ отцааа-а-а!! Толькяаа-а д’ види-и-илли-ии тадышь минеее, д’-добрааа моладцааа-а!

Аа-а-аа! Дрзбац, дзрбац, бац!! Клаццц!

– Ет’што шшшо? Нук, Тимош’, кликнь суды, знаешь ковоо? – Дзрбац. – Ей, будушник, Лаврентии-и-ичч! поодь, подьсуд! – Кумочкь, кумочк, ну к чему, ну к чиму, ну – кч… фррррь! фрррррь, рррь… Сцццссссссс … Отворь дверь. Отворь! Так иво, ттак!! Нук, силёдкой т’ под жоп’ а-ааххх! – Ээх, под камень мордой, зззаччем?

– Никлепа, сайдёть! – Иии… иинадновааа … мангавеньйяя-яаа … иии-и мааггуу-эу жить биз воорень ааа! – Ды-вишь-нева-вао-ааа – д’ токоосываренн-но-гооо! нововоооо-оо!! – К..К .. кумочьк! ку… ку .. мммм..

– Ет’ што-о-о? Гаврюшк’-ааа!! Гаврил! Взять иво в зад в комнату!! тьфу, тьфу, тьфу, ччорт гнедой! Захарчь! Стань з’ буфет! Птичьк! Я те… птичькяаа! И волокут, несчастного, за задний буфет, в дверь, куды ходят потаино лишь анкогнитные⁵ гости. Несут несчастного, несут.

В комнате, где потайно пиют энкогнитные люди с положением, где по стенам Цуцанны⁶ и пропчие леди-Ванны, гольём в натуре:

– Штошь, Игнатниколаф, ет’ он опеть барахлить будя? А? – Глянь, пена, как взбешенник. А? – Гли, водой ивво, или как? – Д’ ничаво, очухаитса. Налийте ему в уши холодненькой водички т’, он и … – Д’ этта верна-а!

– Вань, приняси пылведра калодезной… – Гаварять, хрен, ет’, к пяткам … – Прям, скипидаром в жопу копапануть ба! – Д’ ну вас, дураки, черти, хропаидоллл⁷… Ешшо гвоздей на хер набить, такштоль?..

– Гарчицыы б’! – Гаавницы-ба! Тибе б гарчиц, д’ кислаты аспидной на бррюхх’ залить … ччортт!!! – СССууржна, им, б’ Дмитриятрова, бббольш и вся! – Ничаввво, праспитц .. – Бббя … ббатцы …. Я-ааа – хто-о-о?? – Ачух! хто! Гинирял Скобялев⁸ т’, аль Гурапоткин⁹ прям! Свинья ттты, вотхто! дда-а! – К-к-кумчьк … к…кумчк … кком … бббр… брббрбрат… ттц … пис … писать хчу! – А-а-а! – Нукштошь – ташши иво ррреббят! в нужник! Эххх … ды, ташш… он, видн’, тижоооллой кумочкьт’ ббяа т’ наш, радимма-о-ой, акххх … – Нукштошь, прям тут вали – пндатруть! Ташшут подруки, как архирея, аль архермандрит’а, прям в нужник. Тащат, несчастного, тащат.

В доме:

– Кхм … кха-а … кха … Вайтить, позвольти? —

– Тьфу, тьфу, тьфу, хто-ет – хто? – Я-с, Василискиянноч, с родителем с … – Тты, вот што, Степания, я прям’ тибе говорю-рублю: штошь, долго ет’ будить, тьфу, тьфу, тьфу, пффф … кхаррк! Я вам блаадеттиль, али хто? Я вввам ни дарую? Ин у мине ни хапаитя? Тьфу, тьф… штоше, долго ет’ будить, али – вон обойх, однова – за пианство, друга’ – з’ паганство, за пататку тьффу, тьффу, хгарк! – Тты шшто-о мне грозишь? Я тибе нужо́н? Не нужо́н – всево, а-а! хрен с тобой!! – Я визде повввар, тты визде храпец-иддол-ччорт-т!! А – тто хапаитти! Ты виддил, ет’ моё хопанью т’ а? Пперохи жрёшь всё-времь! И ддругие жруть! Дакось свернуть… – Тты, Федька, тож не храпи! Я-яаа ххтто это тибе и Гаврилке? Ххаззяин-я? А небось штто – ххазяин, а? А вы хто – раби мои? Ззахочу – маслу пахтайю, захочу – так съем! Я – ххазяин? А ттибе, ччорт мелахольный, воли мало? Кинарейки те не дали? Всё было, ччорт, – а всё мал’ ему! Птицкии, птичкяаа!! Ттебе, Стуршини ет’ дадуть? Дьявол рыжий, мандавша, тты видь, у мине принец, а Гаврыл хто ты’ у мине, а? – Ввввинниввв, Василискянныч! Я – пил, нни станн, большшь! кллинуссс Пресвятой! Ззарокс-ддам! брошу! – Зар-рооок! Тибе зарок т’ ччорту оброк! Тыб помолился, б’ поговел, д’ б’ удостоилси – тоды так: он, миласливой, всёо-о можа! всёо-о сделаить. Пшел б’ к отцу Таисию в манастырь¹⁰, он б тибе исначалил. Алиб к Митрию в Новой¹¹. Он тоже умея, почищщи ешшо Таисия.

А типерь-што? Стыдо-о-оба-а! Жена – блядь, воровка, ссын единнй – шемадшедшай-а, главной прикашщик – забулдыга, пропойца!! Тьфу, тьфу, тьфу, хгхаррк, кхо!!

– Вассилискиянч! Хххазз… ийя! ийя! Акгррррччрр … скхс!

– Ну ладн’, идитя, иди, Гаврил. Гааври-и-ил! Помни – я тибе добра жилаю – апомнись, говорю, тьфу, тьфу, тьфу, гхарк!! Иди, старччорт, старжоп’ – пеки, пееки-и, пекись сам чоорт пегой! тьфу, тьфу, гхарк! кха!

По пути:

– Гаврюшк? Гаврюшк!! Чтоп больш крышкк!! Слыхал акаффист? Сам то што – слыхал? Крышк!! Задвиньс, тты! – ххрашо, папочек, хыррашш, хорошшо-о! Слушаю, слушш! Заспокойтисс! Ни! Нии, ни, нни, оооаахх!

Ночью, у буфета, на постель Гаврилфёдричу:

– Ггг…аввв-вв…рюш…Гааврр…ввв…

– Кхх…кххх…хкт’? хкто етт? А? кто ит? – Я, Гаврль, Гаврюшшш… иия ет’ шшш… шш… – Зачч! Заччем тт’ – уиди! не мест! тибе не ммеессст здесь, страм! – Всссс’раввв… вссс’раввв… вссс ррравно, Фёдрчч, я уму реш-ш-шусь! Ннни магу-у! П-п-п-прриголубь! лллюб-б-б-б-ян’уу, осподи божи мой! З-з-ззолллоттой мой, Исус Христос!! – Ддурочка, уходи, срам! Идди на́верх, я приддд’, жди. – Фффёдррч, я б-б-б-баюссь! Там Ляксандрвосильинн не дом, б-б-баюсссс… Ниининад туди… бббаюсссь… Хм, хм, ккки-и … хххм… – Ннну, идь в заднию, счас…

– В задню – иддд… Тамм ладн… Там голлии… Хорршшо-оууу… пппозадавлю ияаа, Гаврь… хм-хм, хи-хи – Нну ладн’, слышал, иддди-и!

Из задней:

И всю ночь страстные, чудные звуки, всю ночь раздавалися там. Уста прилипали к устам. Сплетались горячие руки¹². Бёдра. Ноги. Рёбра. Жживотты. Ггуббы, Языки, Зуббы – и волосы кос о волосы бороды – бились. Билл…иссссь, ахмхкк-ааааа!

Шестой утра:

– Ттук, ттукк, туук, тук. Оспди-сусе, сыне божж… пппммилл ннаа… – Амми-и-иинь. Войдите. – А, Гаврилфёдрыч, ранняя пташка, желанный гостик! Пожалуйте, пожалуйте, садитесь, садитесь, гостечок, сударик, милёнок! Чайку? С вареньицем? Со черносмородинным! со ви́шневым, со клюквенным зимним, с сухарикоом? А? – Ннникакс нни могг’.., Таисей Яклич, не проходить в грудь, никакого хотения с, увольте с! – Нну вводички с медком? божьим даром? Ключевая! Здоровая, а, хи, хи? – Прикушайте. На гостиних, как невеста на смотриках ха, ха, хис? А? Гаврюшь, выпей водички, водички, можно, святия она, вода-милка!

– Н-и-ееет, Таисяклич, не д’ водички, не до медку – спеклось нутро, нутро пу́сто, осквернено, зззыгажено нутро, нутрь т’, унутренность моияааа! А-а-а, зскррр скррр!

– Погодди, Гаврь, погоди, не скрыпи ртом, не в геене ищщо, туто – рай, а не адова унутрь, успеешь там поскрипеть да постанать, здесь – малина, а не уголь раскалённой, опомнись, сядь, выпей водички, спокойно. Сядь, отвори душу т’ – проветри, распахни, нну, браток-птаха, золотничок, кум-кум, свет-свет, холуб гнедой. Нну? – Аааах, аааах, Таисяклич, ооох, нне ммогуу, трахтер адалел, погань извела, скоро – помру от скуки, д’ от дыму д’ от вотки, вот какс! – Гаврюшь, Гаврюшь, Гаврю-шшинька, подь-подь-подь под окошко, освежись, прохладись – а я скажу. Так, такочки. Ну, Гавриил, раб божий, ты что сдурел, чего хощеши – любовька, штоль, одолела сомого, аль в те впилисе – а от того мука? А? Ась?

– Ах-хо-ха, оххх – и ничего ет’ нет! – всё понапрасну!

– Так, во-о-озможноо-о, тогда – что жь, отчегошь эт тебя трактир омутом стал: не впервой не девушка накануне, ось? – Вотименно што ванпир, и тянет кровь – больш – всё! – Гавриил! а ведь ты – поэт, понимаеш ты эт, или – и никак? – Паает-т? Ет штошь насщёт чивош? – А-а! нну, вот, Пушкина т’ ты читывал, аль Кольцова, сочинителей наших славных – буря д’ мглою д’ небо крооооетт, д’ вихри снежные крутя – то – как зверррь – она завоет, тто – ззаплачет как дитя! Или-и-и: – Эй, тааащися сивка пашнеееей десятино-о-ой, выбелииим железооо – о – сырррую зземллю-ю! А? Вот едак-дак, а? – И-ы-ы-ы! Ет сачинитель т’, писать т’, ет, вроде Пакрамского т’? Нее-ет, Таисиклич, ии не-еет! Оппять не в тахт! Ет што! Кхм … – Так, Гавря-Гаврь, Гавриил-ангел, так-так. Не сочинитель, не поет, ты! Так видь органчики заводишь? Птиц пением заслушиваешси? Гармонию чудную Волександрвасильны обожал? И грамоффон и орган заводишь заводом, словн запой ет’ твой тожж – и упиваешье и услаждаешшьс и нагреваешьс! Значит что? Тожж по-э-тт, но в музыке! Ннии в з-в-у-к-е-ээ! Ппесня тебе сестрица, тебеб – её – соочиняять, да-а! – Д’ ет верно, вот ет … дык штошь? Та-а-асьаяклич! Дддорогой, ввы наш уччитель, отттец! вот штошь песнь т, тесно песне т’ пе-е-есс…кккррржссс-скржжкрр кхга! Кгааа. Топс, топс, топс, – хлопп, бббац, ааатц!!!

После всеношной в 15, 9-го:

– Ттебе ч-то-о? – Блоословитть, отецмитрь!

– Имь отца и сына и свят дха, раз, раз, раз, раз, – Чмок чмок – р-р-разришш … К вам с … с нужд … ииие-е …

– Ты ведь старособорни-и-и-й? – Так точно, отецмитрь, такс… – Так чтошь тебе-е надо? Иди к своему пастырю-ю! – Отецмитрь … – Я – Ди-имит-три-и-й, а не – митрь!!! – Прост..т…т.. отецдмитрь-и-й поозвольт к вамс… ввв свит…той жисти пастырь … аки прароки-с – Дурр-ак! Я – поп, такойж, нну протопоп, так и твой поп – протопоп, нну? – Пасаветства, помочь нужнаа особая-с, тольк выс! —

– Бла-а-жишь! Ну, ладно, ид-ди ряддом – Топ-туп, топс, топс, ттс, топ, туп, топ, туп, топ-тупс, топс, топ…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 39–41; Ф. 1222. Оп. 2. Ед. хр. 15.

Вернуться

2

 РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 151–157.

Вернуться

3

 РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 159–218.

Вернуться

4

 РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 41. Л. 1–108.

Вернуться

5

 Чурилин Т.В. Тяпкатань. Российская комедия (Хроника одного города и его народа). СИЛМ КП 906.

Вернуться

6

 РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 39. Л. 35–41, 93–102, 118–131, 132–145, 152–163, 224–240, 244–251, 304–317; Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 2–57об., 159–218, 317–352; Ф. 1222. Оп. 2. Ед. хр. 15. Л. 76–108.

Вернуться

7

 Чурилин Т.В. Тяпкатань. Российская комедия (Хроника одного города и его народа). СИЛМ КП 906. Л. 14–21.

Вернуться

8

 РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 2. Ед. хр. 15. Л. 2.

Вернуться

9

 РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 2.

Вернуться

10

 Уточнение «ночь – утро», возможно, является хронотопической формулой, фиксирующей векторную направленность сюжетно-композиционной организации от «ночи» («пред’утра») первой главы к «радостному утру» главы, завершающей роман-хронику.

Вернуться

11

 РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 408.

Вернуться

12

 Чурилин Т.В. Встречи на моей дороге / Вступ. ст., публ. и комм. Н. Яковлевой // Лица: Биографический альманах. 10. СПб.: Феникс; Дмитрий Буланин, 2004.

Вернуться

13

 Чурилин Т. Тяпкатань. Российская комедия (Хроника одного города и его народа). Глава 1-я. Песня / Публ., подг. текста и предисл. О.В. Байбуртской // «Серебряный век» в Крыму: Взгляд из XXI столетия. Материалы Пятых Герцыковских чтений в г. Судаке 11–15 июня 2007 года. Москва—Симферополь—Судак: Дом-музей Марины Цветаевой. Крымский центр гуманитарных исследований, 2009. С. 345–352.

Вернуться

14

 Чурилин Т.В. Тяпкатань, российская комедия (Хроника одного города и его народа) / Подг. текста, вступ. ст., примеч. и комм. О.К. Крамарь. Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2013.

Вернуться