Семен Злотников
Стать писателем пьес. Мастер-класс

Семен Злотников – писатель пьес

В мировой драматургии в целом и в русской, в частности, можно выделить определенные временные этапы. Их чередование выстраивается по амплитуде: есть периоды длительных застоев, за которым следуют взлеты и победы. Оглядываясь назад, застойные периоды мы игнорируем, а ориентируемся на вершины: античность, Шекспир, Мольер, Гоцци – Гольдони, Бомарше, Ибсен… И на этой широкой мировой драматургической картине, возвышаются два русских пика: Островский и через полвека Чехов.

Не буду анализировать или, тем более, сравнивать этих авторов. Приведу лишь известную цитату из Александра Николаевича, свидетельствующую, что в его понимании драматургия – театр, а не литература: «Публика ходит в театр смотреть хорошее исполнение хороших пьес, а не саму пьесу: пьесу можно и прочесть».

Чехов вывел этот тезис на максимальный уровень, создав пьесы принципиально нового типа. Парадокс, но именно Чехов-драматург создал ситуацию, в которой драматургия утратила свое главенство. В театре появились режиссура, сценография, сочинение спектакля, где текст становился его частью. Возник абсолютно новый театр.

История русской драматургии после Чехова также сопровождалась взлетами – Горький, Булгаков, Маяковский… А далее по Хармсу: «Когда же все это кончится? Тут все и кончилось». На протяжении длительного времени советский театр – единое конъюнктурное «болото» от Немировича-Данченко, Погодина и Корнейчука до Виктора Розова. Равнина с невысокими кочками без взлетов.

В 60-е годы появляется Александр Вампилов – фигура уникальная, особенная, до сих пор неразгаданная. Его пьесы ставятся вот уже полвека, до сих пор не получив адекватного режиссерского воплощения.

А затем – очевидный подъем: драматургия «новой волны». Целый ряд ярких имен, но лидерство – у Людмилы Петрушевской и Семена Злотникова. Счастлив, что работал с обоими, а с Людмилой Стефановной еще и учился в студии Арбузова.

Именно Семен Злотников стал писать текст, предполагающий многослойность, многоуровневость, дающий работу режиссеру – автору спектакля. Сам Семен, скорее всего, так не думает, считая автором спектакля драматурга, заходящего на территорию режиссера. Тем не менее, значимость его для современного русского театра и драматургии безусловна: в своих пьесах он, вольно-невольно, оставляет объем для режиссера и сценографа. Именно этим объясняется, что его пьесы «взорвали» практику российского театра. Не случайно в конце 70-х только в одной Москве игрались несколько его пьес. В Ленинградском театре Комедии Петр Наумович Фоменко поставил его «Мужья Антонины» и «Все будет хорошо». В Токио он был объявлен лучшим зарубежным драматургом.

С 80-х его пьесы пошли по всему миру – от Нью-Йорка до Токио. Много играли в Польше, Франции, Германии – везде.

Я с восторгом ставил каждую его пьесу. Все они казались сложными – к каждой надо было находить ключ, потому что в них оставалось огромное место для режиссера, артиста, сценографа, вносящих в форму контраст с содержанием, добавляющих смысловые пласты.

Помню, как прочитав «Пришел мужчина к женщине», встретился с Семеном и попросил прокомментировать, объяснить. И он стал рассказывать – нет, не о пьесе, а о собственной жизни. И я понял, что могу ставить «Пришел мужчина к женщине» о себе. И так в каждой его работе узнавал свою тему, близких мне героев, собственные неразрешимые проблемы, которые мог попытаться разрешить в присутствии публики.

В его диалогах артисты буквально «купались», проявлялись, концентрировались, извлекая из себя огромное количество неизведанного материала. «Пришел мужчина к женщине» с восторгом репетировали Альберт Филозов и Любовь Полищук – собственно, это и был момент создания театра «Школа современной пьесы». Потом стала играть Ирина Алферова, и спектакль принципиально изменился по содержанию, потому что добавилось содержание Алферовой. Потом был «Уходил старик от старухи» с великими Марией Мироновой и Михаилом Глузским. Потом триптих «Все будет хорошо, как вы хотели» с Ириной Алферовой и Львом Дуровым, потом «Прекрасное лекарство от тоски» в интересной сценографии Марии Трегубовой, со звездами – Натальей Андрейченко, Людмилой Семенякой, Альбертом Филозовым, и другие спектакли…

Считаю Семена Злотникова выдающимся стилистом. Даже его ремарки, описание мест действия дают воздух, дыхание, точную атмосферу. Ставя «Триптих для двоих» я авторские ремарки вывел как самостоятельные реплики в интермедии перед эпизодами. Артисты чи-тали их, как стихи: «Дело к вечеру, но еще не вечер. Лужайка в городском парке. На коврике, поджав ноги, со строгим позвоночником и неподвижными глазами сидит Женщина. Мужчина в трусах и майке пробегает мимо трусцой. Оглядывается на Женщину. Женщина – в покое. Вновь возникает Мужчина, протрушивает мимо, чаще оглядывается…»

«В трусах … трусцой» – здорово! И чудесное слово «протрушивает» – тоже грешно не произнести со сцены.

Или, к примеру, еще: «Солнце осеннее неторопливо склоняется к закату. И в природе светло, тепло и приятно. Приятна Женщина на зеленой скамейке. Она хороша собой, и она читает книгу. Мужчина – а Мужчине присущ поиск – довольно энергично движется по улицам, переулкам, не пропускает музеи, эстрады, концертные залы, а также драматические театры. Наконец, он присаживается на самом краю скамейки – чуть не сказал: пропасти! – говорит: «Простите…». Женщина не раздраженно созерцает неожиданного соседа…»

Злотников пишет «солнце осеннее», а не «осеннее солнце» – и это сознательно сделано. Авторская оговорка – «чуть не сказал: пропасти». Это – не реплика персонажа. Это то, что должно остаться за рамками сценического диалога. Но зачем-то ему это нужно – и мне, лично, понятно, зачем.

Злотников показал пьесу «Сцены у фонтана» Анатолию Эфросу. Но мэтр не врубился. И Петрушевскую, помню, не принял. Студентам раздраженно говорил: «Зачем это нужно – «где мама твоя?» Почему не написать нормально «Где твоя мама?» Анатолий Васильевич считал это проявлением «дворового языка». А я считаю проявлением поэзии.

Традиционно в каждой мастерской предлагаю студентам-режиссерам в качестве задания одноактную пьесу Семена Злотникова «Два пуделя». И студенты решают их в разных жанрах, что возможно делать только с классическими текстами. Значит, драматургия Злотникова дает такую возможность.

Книга-мастер класс «Стать писателем пьес» (название у нее тоже непростое – нетривиально-поэтическое) – я воспринимаю как учебное пособие. Сейчас многие мнят себя драматургами. Все так и норовят рассказать о своей жизни в форме пьесы. Однако на драматургов не учат. Учат на сценаристов, поэтов, прозаиков, но не на «писателей пьес». И в этом смысле книжка очень полезна для тех, кому есть, ЧТО выразить, но кто не знает и не умеет – КАК?

А потому рекомендую книжку Семена Злотникова тем, кто готов говорить о себе, своих страстях и проблемах, о жизни и смерти не только искренне и правдиво (автор книги в своем творчестве поступает именно так), но и профессионально. Злотников – живой классик. Для меня большое счастье регулярно приглашать его к своим студентам мастерской ГИТИСа для проведения спецкурса «Работа режиссера с драматургом».

Иосиф Райхельгауз,

народный артист РФ,

художественный руководитель

театра «Школа современной пьесы».

Вместо предисловия

Жизнь – то, что помнишь и знаешь. Значит, и книга о ремесле будет про то, что я помню, знаю, о чем догадываюсь и во что верю.

По ходу придется коснуться вещей, не имеющих как бы прямого касательства к ремеслу (конкретно, писанию пьес!) – без которых, однако, само ремесло (конкретно, писание пьес!) навряд ли сгодится.

Наконец, предваряя вопрос: что за прихоть назвать мастер-класс «Стать писателем пьес» (а не – «Стать драматургом»!) замечу: никакого особого смысла в решении этом – не существует. Скорее – бессмыслица, прихоть. Точнее, смутили два слова, похоже звучащих: драматург, демиург… Ну, какой из меня демиург?..

Часть первая

1. К вопросу о происхождении писателя пьес…

Что откуда берется (охота, к примеру, творить!) – можно долго гадать! Но – хотя бы намек…

…Время действия – сразу после Второй Мировой (как давно и недавно!). Место действия – самаркандский двор. По периметру, в качестве декораций – лачуги для семей беженцев. В центре – один на всех водопровод с рукояткой. У которого днями, как приговоренные, дежурили жильцы с пустыми ведрами в ожидании подачи воды.

Я еще не ходил. Получается, ползал. И стало быть, помню себя лет с полутора.

Исходным событием драмы явился дитячий понос. Голенький и обделанный до ушей (после большего счастья со мною уже не случалось!), я блаженствовал на солнышке посреди двора, покуда мама меня не хватилась. Дальше, как будто она засмеялась при виде меня, и как будто соседка ее укорила, как будто она позволяет «мне срать, где попало» (цитирую точно и смачно со слов старшей сестры!).

Мой первый спектакль, по всему, начинался почти идеально – с конфликта!

Мама тоже, короче, за словом в карман не полезла. Скоро, как водится, «дружеская» беседа переросла в драку. На вопли и всхлипы соседки сбежались жильцы. Стали разнимать. Судить. Рядить. Ругаться и ссориться.

Обо мне все забыли, а я, годовалый, смотрел на людей и все абсолютно про них понимал. Про то, кто что думает про другого, как смотрит, что скажет и где промолчит, и кто кого любит, а кто кому лжет…

По всему, день, когда я «обделался», можно признать днем посвящения в писатели пьес…

И никому-то писатель пьес рождением не обязан. А если обязан – то только себе. Он сам себе папа и мама, повивальная бабка, нянька, первая учительница, школа и университет, и сам, в идеале, создает правила и сам же им следует.

Говорю вопреки бытующему мнению, будто писатель пьес родится в театре, и только благодаря ему. Боюсь, придется тогда согласиться, что автомобиль придумал автомобилиста, корабль мореплавателя, а человек – Того, Кто придумал его.

Все же, осмелюсь предположить, что всякое новое предложение миру в образе пьесы – и есть театр. Для пущего понимания, театр начинается с предложений Софокла, Шекспира или Чехова. Это они задают орбиту вращения планеты Театр.

2. К вопросу о происхождении материи для пьесы…

Долго не удавалось проникнуться фразой: за мгновенье до смерти перед глазами человека проносится вся его жизнь. (Столько было всего, как такое возможно?) Пока однажды я вдруг не представил себя в ситуации «за мгновенье до смерти».

Видением вдруг пронеслись обрывки картинок давно позабытых событий. Как будто неважных, как будто не бывших со мной. (По пути вдруг припомнилась фраза из пьесы «Инцест»: «Моя жизнь выплывает ко мне – как представить, что выплыл давно затонувший корабль…»)

Мне как будто давалось понять, что на самом-то деле они, события эти, и были настоящим содержанием моей жизни. А, казалось, бесценные годы взросления и постижений (детский сад, школа, техникум, армия, университет, работа на телефонных узлах, в газетах, театрах!), сердечные встречи и горькие расставания – все это осталось за кадром, как брошенный хлам. Неожиданно то, что казалось не важным – вдруг обрело смысл, который еще предстоит разгадать…

Прав, полагаю, Виктор Петрович из пьесы «Пришел мужчина к женщине», когда говорит: «А, может, я ошибаюсь и мелочи – не мелочи, а главное и наоборот: главное – мелочь?..»

Отведав однажды плодов с древа забвения – вкуса их уже не забудешь. Блажь, фантазия, самогипноз (да мне, право, неважно!) – но на подступах к новой пьесе я стараюсь бежать суеты, закрываю глаза на мгновенье и подолгу вглядываюсь внутрь себя. Как в пропасть, на дне которой пылятся до срока сокровища…

…Мне где-то в районе четырех-пяти лет, и я уже в банде таких же, как я, и повзрослее огольцов – грабителей с большой дороги. Верховодил нами рослый крепыш (десяти-одиннадцати лет; впрочем, может, постарше!) по имени Артем, по кличке Шестипалый. Под чутким его руководством мы совершали набеги на рынок, откуда возвращались – кто с персиком, кто с самсой, кто с пучком свежей зелени, кто с узбекской лепешкой, кто с палочкой шашлыка. И также, из дома тащили к нему, что могли. Притворялись убогими и попрошайничали. Клянчили у военных папиросы, скупали билеты в кино на трофейные американские фильмы (типа «Тарзан») и продавали перед сеансом подороже. Взамен от него получали бесценные рогатки по воробьям плюс патроны (гнутые из алюминиевой проволоки уголки) его собственного производства.

Артем защищал нас, не ведая страха. Обидеть кого-то из нас – означало обидеть его. Мальчишки с других улиц побаивались с нами связываться.

Многих забыл, а его ясно вижу: смуглого, скуластого, зеленоглазого, в длинной до пят офицерской шинели, которую он не снимал ни зимой, ни летом (единственное наследство от отца, вернувшегося с войны и вскоре умершего).

Своих он не унижал. Провинившихся – не попрекал, не наказывал. Разговаривал тихо, без нажима. Спокойно, внимательно глядя в глаза.

Шестой палец на Артемовых конечностях завораживал и проливал свет на, казалось, необыкновенные умения нашего вождя.

К примеру, он дрался исключительно ногами. То есть, вообще не пуская в ход руки (как будто берег для чего-то другого!). Молниеносно и точно в прыжке доставал своей босой «шестерней» ухо или подбородок рослого противника. Брюс Ли еще не родился, или ходил под столом, а наш Шестипалый уже демонстрировал чудеса «ножного боя».

Или, еще из разряда непостижимого.

При вступлении в банду полагалось произнести клятву и скрепить ее кровью. Расковыряв до крови, как помнится, наши ладоши гвоздем, мы с Артемом сомкнули их накрепко, после чего я трижды торжественно пролепетал: «гадом буду, если продам!».

«Гадом будешь, если продашь!» – трижды же следом за мной повторил Шестипалый. Самое, впрочем, невероятное случилось, когда он меня отпустил: постепенно, помалу порезы на наших руках затянулись…

Увы, я был мал и, должно быть, взволнован обрядом посвящения в бандиты, и не догадался расспросить, как ему это все удается. А потом Артема не стало и спрашивать уже стало некого.

Однажды поутру его обнаружили на могиле отца мертвым, с прибитой к земле полой драгоценной шинели. Причина гибели, как говорили – разрыв сердечной мышцы. Должно быть, почудилось, что его держат и не отпускают…

Потом все гадали, чего его за полночь вдруг понесло на кладбище? И зачем было колышки вдруг забивать?

Мало кто знал (кроме нас, его маленьких бандитов), что он там бывал всякий день и всегда оставлял: папиросы, самсу или персик, пучок свежей зелени, лепешку или палочку шашлыка. А бывало – что камень или древесный приколыш. Вроде знака отцу, что он приходил…

Спустя тысячу лет память мне возвратила всего-то крохотный эпизод из моей жизни. Который сгодился мне вскоре для пьесы «Играют какую-то пьесу».

«Мадам Бовари – это я!» – утверждал Гюстав Флобер.

Мне также понятно, что все персонажи Шекспира – и есть настоящий Шекспир. Как и то, что во всех типажах Достоевского или Толстого присутствуют их ипостаси…

3. Зачем писать пьесы – вопрос!

Нам, увы, не дано выбирать: родиться на свет или нет. Родителей, братьев, сестер, времена и в какой части света. Принимаем, как данность. Реальность, с которой придется смириться. Или однажды – восстать…

Разбираясь с собой, пытаюсь осмыслить врожденную тягу мою к перемене мест (по сути, судьбы!). То ли, будучи маленьким, бегал из дому (при том, что в семье почитался любимым дитя!); что ни год, менял школы; потом профессии; потом города; потом страны. На работах подолгу не задерживался и без сожаления оставлял уютные гнезда…

Любой мой побег добавлял мне хлопот и потерь – но я был не властен притормозить или остановиться. Пока не нашел свой театр. Свое письмо. Свой крохотный клочок пространства в этом мире, принадлежащий мне одному. Мою другую жизнь…

То мое состояние растерянности и неприкаянности (периода поисков себя!) однажды нашло свое выражение в монологе Мужчины из триптиха «К вам сумасшедший».

Содержание вкратце: на прием к доктору приходит Мужчина и заявляет, что он не желает долее исполнять назначенное ему от рождения природой.

Мужчина: …Случалось, что вас куда-то везли против воли? Или, может быть, ехали сами незнамо куда и без всякой для вас надобности? Будто исполняя чью-то грубую волю?

Доктор: Я понял, я понял вас, знаете… Ближе садитесь, ближе – понятнее… Вдруг, подумал – все время везут…

Мужчина: А задавались вопросом: сколько еще везти будут? Спрашивали у самого себя, на сколько у вас еще терпения хватит?

Доктор: Если честно, только и делаю, что задаюсь, спрашиваю, спрашиваю и задаюсь. Терпения, знаете, давно уже нет, но я все чего-то спрашиваю, чего-то спрашиваю… Так-так…

Мужчина: Невозможно же так дальше существовать. Все, что было – было не так, как хотелось бы. То есть, опять же, не знаю, как бы мне хотелось, но знаю наверно – что не так.

Доктор: Так-так…

Мужчина: Не так, я сказал, не так!.. (Подскакивает и взволнованно перемещается.)

Доктор с интересом разглядывает пришельца.

Мужчина: …Мне неведомо чувство гармонии – лада с миром – может быть сильнейшее ощущение, для которого и являемся в мир. Все мне не нравится, все раздражает: дневной свет кажется чересчур ярким, режет глаза, ночной – чернотой угнетает, просачивается в душу и томит. Всякое проявление звезд на небе, сколько помню себя, воспринимал, как личное оскорбление и старался наверх не глядеть. Но и внизу ничто не приводит меня в согласие: весна, на мой вкус, недостаточно зелена, а в осени желтизны маловато; зимняя же белизна всегда доводит меня до изнеможения. Или чередование времен года в той, а не в иной последовательности, течение рек в ту, а не в сторону противоположную, или хотя бы наискось, или по кругу – не так!.. Четыре стены жилища, навязанные мне от рождения, нагоняют тоску – суета! Жены, дети, жены – зачем, навалились, места живого нет!.. И ведь каждая, каждый стремится подчеркнуть свою правоту, мою несостоятельность – тем самым унизить, оскорбить… По натуре я человек терпеливый – терплю, но вдруг подступает момент… Я срываюсь, бунтую, бегу, куда глаза глядят, долго болею, постепенно прихожу в себя… Ну, не умею я зарабатывать деньги! Или что-то поделать руками… Господи, когда перегорает лампочка, мне проще самому вспыхнуть и сгореть, чем ее поменять… Вечная неудовлетворенность собой делает меня невыносимым и для других… Не могу, не желаю я пить с ними, выслушивать горький, горячечный бред, кто кого и по сколько раз… Кивать, ухмыляться, поддакивать, сопереживать пошлости… Я знаю, что это моя беда, мое горе, но что же мне делать, если общение с мне подобными – в тягость мне?.. Так было всегда. Хотя в детстве спасала надежда, что разлад наш временный и оттого лишь, что я маленький, а они – большие… Надеялся, может быть, есть некая Тайна, единящая взрослых, этих загадочных существ… Ах, как же мне хотелось, чтобы они, эти существа, и в самом деле были странными и загадочными… Мечтал об одном: поскорее вырасти, чтобы, наконец, постичь ее, эту Тайну… Но постичь – как постичь?.. Вырос и вдруг оказалось, что Тайны-то – нет?.. И тысяча тысяч связей, ненужных мне, лишних, чужих опутали меня и душат, душат!.. Или раздирают-растаскивают по углам и глодают, глодают!.. А я, как бы со стороны – и всегда умудряюсь зависнуть над собой как бы со стороны – разглядываю себя разъятого, без смысла, значения и надежды снова стать мною… Я слышу и помню только одно: ты же мужчина – значит, ты должен! Должен? Кому?.. Мне говорят, я природой назначен. Что? Я назначен? Но что я могу?.. Разве я могу говорить резко и внятно, что думаю? Или поступать, как считаю нужным? Да нет же, я не могу!.. Или разве есть в целом свете хоть что-то, что зависит от меня? Именно от меня?.. Может, погода на завтра? Или будущий урожай? Или – будем дружить с марсианами или нет? Расписание трамвая, везущего меня на работу? Да хотя бы мое – мое личное право смотреть с надеждой в завтрашний день?.. В какой же это? Я в сегодняшнем запутался, я в сегодняшнем себя не нахожу…

По себе знаю, сколь невыносимо ощущение бесцельно проживаемой жизни. Тотальное, пусть бессознательное, недовольство собой раньше-позже приводит кого-то в психушку, а кого-то – к перу.

Найти себя в творчестве и означает – восстать. На ходу соскочить с поезда, летящего в известном направлении. Изменить судьбу. Обнаружить себя.

Пусть мне скажут, что в жизни важнее?

Озирая пройденное, кажется, начинаю понимать логику своего восхождения. (Не мне судить, куда я взобрался; какие-то пьесы полвека играют в разных странах и на разных языках. Куда-то добрался!) В моем случае трудно помыслить о даре писателя, данном мне от рождения (впрочем – кто его знает!). В любом случае, факт – девятнадцати лет от роду я впервые взял в руки перо и в муках состряпал убогое стихотворение (страшно вспомнить слова!). Невзирая на все уговоры знающих людей «оставить это дело и не позориться», я продолжал упрямо «взбивать молоко» и все глубже увязал в новой для меня реальности. В которой, наконец – я это с восторгом почувствовал! – все зависело только от меня самого. Обещанные тернистость пути и недостижимость цели меня, как ни странно, только заводили. Что называется, вкусил от запретного плода и был изгнан из рая (бывшем для меня адом!).

Спустя всего-то тринадцать лет (неустанных поисков «своей пьесы»!) у меня состоялась первая в жизни премьера…

Вспомнить гениев от колыбели – Моцарта, Пушкина, Рабиндраната Тагора. С рождения знавших, как быть и что делать. Творец их избавил от мук поисков другой жизни. Подобному мне homo sapiens, с неясными исходными данными и неутолимой страстью к обретению себя истинного, могу пожелать: не робеть! Как найдете себя – так Театр вас найдет. Даже не сомневайтесь!

За полвека писания пьес я был: Прометеем, прикованным к скале, пророком, спасающим человечество, учителем этики, тренером по гандболу, уличным музыкантом, художником, горьким пьяницей, насильником, шлюхой, гадалкой, бездарной актрисой, сластолюбцем, прекрасной вдовой, множеством женщин и мужчин, чувственно пережил побег Льва Толстого из Ясной Поляны и непереносимые муки библейского Авраама, приносящего в жертву своего единственного сына…

Тут, пожалуй, ответ на вопрос: зачем писать пьесы?

4. По вопросу о способах писания пьес

Существуют два способа писания пьес: старый добрый классический (с соблюдением единства времени, места и действия!) и сравнительно поздний, монтажный, что ли, «квадратно-гнездовой» (когда из мозаики эпизодов, происходящих в разное время и в разных местах, в результате, у зрителя складывается как бы цельное впечатление).

«Царь Эдип», для примера, является непревзойденным образцом классического триединства, а «Гамлет» – полного его отрицания.

Другими словами, Софокл рассказывал историю Эдипа в едином спрессованном времени, а Шекспир Гамлета – в подвижном, «киношном», «скачущем». И время у него другое, и, соответственно, другой счет на события. Предполагающий частую смену мест действия.

Софокл, в моем понимании, возглавляет список «чистых», «беспримесных» писателей для театра, произведения которых сильно теряют свое очарование вне сценического применения. Шекспир мыслил монтажом – почему он мне ближе в кино.

Опять же, закона не существует, и писатели пользуются тем или другим способом изложения (читай, течением времени!), в зависимости от поставленной цели: то ли глубинно исследовать фрагмент жизни, либо – ее целиком обозреть, по возможности, во всем многообразии. Вряд ли кто-нибудь скажет, как правильней – наблюдать за бурлением реки жизни с высокого берега, то ли бегая вдоль нее по течению?..

Скажем так, «постояв и побегав», я скоро сообразил, как пишется легче, и выбрал – как потруднее. Монтаж смысловых инсталляций, по опыту, требует меньших усилий и времени. На мой взгляд, труднее – включиться в историю и уже из нее не выключаться.

Отчего-то «монтажный театр» во мне вызывает меньше участия. Кажется, больше «смотрю» головой, нежели сердцем. Теряю доверие к актеру, наблюдая, как он то и дело переключается из одного состояния в другое…

5. Кто и как про что пишет!

Сколько мог наблюдать, писатели в живой природе встречаются трех типов: лакеи, схимники и рыбаки.

У писателя-лакея задача по жизни номер один – обслужить посетителя так, чтобы тот им остался доволен.

Клиент, полагает лакей, всегда прав (даже в случае, когда не прав!), и клиенту не стоит перечить. Бедолагу капризного проще обнять, приласкать, облизать и задобрить. Не позволить задуматься или всплакнуть. Рассерчать и уйти, хлопнув дверью. Не дай Бог, на чай» не подаст…

Потому лакей тащит на стол исключительно блюда известного качества и приготовленные по старым испытанным рецептам. Где всего в меру – соли-смысла, перца-реприз и прочих сценических специй.

Писатель-лакей живет сегодняшним днем и сегодня живет, как правило, сытно. Редко рискует и мало помышляет о дне завтрашнем. Будет день – для него будет пища. Точно знает – не пропадет. Ибо всегда легко обнаружит театр с девизом, начертанным на знаменах: «Чего изволите?»

Вообще, в «угодить», разобраться, постыдного нет. Этимологически произошло от слова: «годно». Читай – «совершить хорошее для кого-либо». Толково и честно поведать историю жизни. Другими словами – представить духовный продукт, «съедобный» для всякого зрителя. Вот только в искусстве, по счастью, для всякого – не получается…

На другом, противоположном от писателя-лакея полюсе утвердился писатель-схимник. Которому вообще нет дела до вкусов и мнений зрителя, режиссеров с актерами, прочих служителей общепринятого театра с его косным трехмерным пространством. Подобно орлу, чурается стаи и летает высоко. Куда важнее ему обнаружить свой удивительный мир и свой способ существования в оном. Своих героев, свои идеи и свое изложение. Свой театр. Нечто, не бывшее прежде…

Да, конечно же, он одинок, не ухожен, безбытен, редко сыт, бежит от толпы и держится особняком – но зато глаза у него горят живым огнем и ему интересно жить. И пусть мне покажут, что в мире важнее интересной жизни и горящих глаз?..

Самых смышленых из лакеев можно сравнить с грифами, что кружат чуть поодаль от орла, терпеливо дожидаясь, покуда тот растерзает добычу, насытится и улетит, и скопом потом на останках жируют.

Невозможно перечислить, сколько великих и всяких поэтов двадцатого века воспользовалось открытиями Велемира Хлебникова. При том, что прочесть, понять и полюбить его прозу или стихи удавалось не многим. «Был он, коротко говоря, наибольшим мировым поэтом двадцатого века!», – написал друживший с ним Роман Якобсон, выдающийся исследователь русского авангарда.

Писательские судьбы Хлебникова, Джойса или Пруста (и других, увы, менее известных поэтов для поэтов!) достойны восхищения и, одновременно… Жаль, что их понимает и ценит так мало людей. Как ни крути, а смысл и цель творчества – понимание…

Где-то посередине между писателем-лакеем и писателем-схимником обитает писатель-рыбак. Загадочное существо, пребывающее в непрестанном поиске и обуреваемое страстями. Почитает все сущее, служит Добру, различает Зло и свято (наивно!) верит, что сможет его (Зло!) победить. Очень желает помочь этому миру. Что, собственно, и помогает ему выживать.

Рыбак открыт всем ветрам. Не чурается нового и не держится старого. В своих неудачах винит себя одного. Просто делает выводы, и движется дальше. Великая мечта и главная амбиция – поймать в свои сети побольше душ. Как можно побольше!

Быть услышанным, узнанным, понятым для ловца человеческих душ – ценнейшая в мире награда. Подороже всех прочих, земных!

В отличие от схимника, способного существовать исключительно над облаками, и того же лакея, гораздого стлаться по грешной земле, рыбак обладает удивительной способностью (одновременно!) ползать и пресмыкаться, и вольно парить в разреженном пространстве.

Настоящий рыбак готов быть услужливым, милым, веселым и занимательным (чтобы только быть понятым!). До поры прикинуться лакеем (только быть понятым!). Задобрить клиента, расслабить, отвлечь от забот – и в минуту, когда тот созреет, умчать в облака.

Как пример, «по улову душ» во времени и пространстве – идеальными театральными писателями-рыбаками случились: Софокл, Шекспир, Мольер, Чехов (назвал самых значимых, на мой вкус, и преуспевших). Рядом с ними творило великое множество лакеев, знаменитых в свои времена, и совсем не малое число святых схимников, имена которых безвестно канули в лета.

«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», зато мы вольны выбирать, как писать и про что? Чтобы было понятно – чего мы хотим для себя? Для людей? Для мира – как это пафосно ни прозвучит…

Писателю пьес не приходится выбирать своих зрителей. Всё люди, и все купили билеты, и ни один не похож на другого. Разного происхождения, воспитания, интеллекта, морали и взглядов; открытых, подвижных, смешливых, угрюмых и лишенных элементарного чувства юмора. Вот и, поди, будь любезен всем угодить!

В идеале, по выходе из театра не должно быть обманутых. Пьеса, подобно твердой валюте, обязана быть обеспеченной золотыми запасами смысла и красоты. Без лукавства…

6. Высокая цель

Писание пьес схоже с подвигом, который потребует от дерзнувшего всего таланта, всей веры в себя и всех сил, без остатка.

«О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью – убивают,

Нахлынут горлом и убьют!»

(Борис Пастернак)

Но где тот источник, откуда писателю пьес черпать идеи и силы?

При желании, всякий способен сообразить пару-тройку занятных сюжетов. Достаточно нескольких долек ума (понятно, чем больше, тем лучше!), элементарного честолюбия (и не элементарное сойдет!), тяги прославиться (тоже сгодится!), охоты разбогатеть (ну, это еще как получится!), очарования волшебным миром театра (волшебным, что правда – то правда!) и проч.

Но чтобы создать свой театр, подобный театрам Софокла или Шекспира, потребуется предъявить миру нечто покруче мудреных амбиций.

Мой совет на великих взирать с почтительным трепетом и восхищением, но без робости или страха. Как на звезды в небе. Гораздо важнее обнаружить некую логику космических траекторий, согласно которой они оказались там, далеко наверху. Заманчиво, весело, круто – однажды добраться туда самому. И чтобы добраться, помимо таланта, писателю пьес необходима высокая цель. Ведущая к звездам…

Невозможно долго и слепо чего-то желать (незнамо, чего!), тупо куда-то стремиться (незнамо, куда!), изо дня в день истязая себя писанием неодушевленных слов.

Высокая цель неизбежно приведет писателя пьес к собственным ответам на вечные вопросы: почему нам так трудно живется? почему надо мучиться? почему все не просто? почему надо верить и так трудно довериться? почему нет прощенья? почему надо казнить, если можно миловать? почему солнце одинаково светит добрым и злым? почему одного любят, а другого не любят? почему одному достается все, а другому – ничего? для чего родиться и потом умирать, а не жить вечно? что есть грех? что Судьба? что Божество? что Счастье? что Творчество? что Свобода? что Истина? что Смерть? что Любовь?..

Софокл и Шекспир метили предельно высоко и потому, надо полагать, сияют так ярко и долго.

По моему ощущению (давно, впрочем, сменившемся уверенностью!), высокая цель и есть тот заветный, единственный ключ, открывающий двери Искусства.

Высокая цель (необъяснимо, но факт!) сама выбирает средства для достижения. И чем она выше – тем (опять же, загадка!) совершеннее пьеса.

Незабываемое ощущение – когда получается пьеса!..

Возможно, кому-то мои маленькие прозрения покажутся всего лишь моими частными фантазиями. Говорю исключительно о своем опыте, другого у меня нет. Поверьте, она существует – незримая связь между высотой наших устремлений и тем, что мы пишем. От того, в каком направлении движемся (наверх или вниз!) зависит жизнь пьесы: долгая и полнокровная, либо короткая и жалкая. Всякий волен решать, куда целить…

7. Мотивация

Высокая цель и мотивация к ее достижению – что сиамские близнецы: одно без другого не выживает.

Случайно возникшая цель, промелькнувшая будто, как призрак, даст сил продержаться какое-то время. И даже чего-то удачно сообразить. Но, счастливо угаданная, пусть и далекая – как ничто другое мотивирует писателя выносить все невзгоды на пути к своему Театру.

Момент просветления (если о себе) наступил, когда поменял в сознании слово «драматургия» на слово «Жизнь». (Точнее – «Другая Жизнь»!) Которая будет, мерещилось мне, более понятной, более доброй, более терпимой, более мудрой, более честной, более красивой и более веселой. И вообще, обнаружить на нашей планете возможности другой жизни – представлялось невероятным. Как, помирая в пустыне от жажды, вдруг набрести на колодезь с водой.

Эта жизнь, рассуждал я, уже существует. И к чему еще мне повторять, что и так существует?

Взяло время понять, что такое – другая жизнь? И где она прячется, и как мне её обнаружить? И как еще так записать, чтобы выразить полно и внятно? Превратить в игру? Сделать необходимой?

Повертев головой по разным сторонам, заглянул однажды внутрь себя, где обнаружил великое множество других моих жизней.

Одного за другим и одну за другой я разглядывал и доставал из себя мужчин и женщин разных возрастов, устремлений и верований, добрых и злых, благородных и подлых, грубых и нежных, равнодушных и любящих, ищущих и обретших. К моему изумлению, все они были мной. Кто-то, возможно, мной лучшим, а кто-то – мной худшим. Всякими были они – те, что я…

Нагоняя туману, легко разглагольствовать об особом устройстве натуры художника. Честнее, пожалуй, признать, что во мне (в нас!) всего с перебором.

Еще, все пытался понять, отчего я так нежен и чуток с моими мужчинами и женщинами? Никого не сужу, всех люблю и жалею, и плачу по каждому?

Оказалось – себя я люблю, и себя я жалею и слезы лью по себе…

С пониманием пути придет мотивация к действию. Осознание миссии. Вера в себя. Без которой трудно вставать по утрам…

8. Концепт

По ощущению, пьеса родится, как и жизнь на земле, из Хаоса и Абсурда. От внезапного Озарения. В доли мгновения вы вдруг увидели ваш другой мир (вашу новую пьесу!), и он (и она, ваша пьеса!) вас восхитил (восхитила!). Своей простотой, понятностью и совершенством, своей новизной и своими возможностями. И далее, кажется, дело за малым: построить его, этот мир…

Из множества обозначений первопричины любого художественного произведения – Озарение, Замысел, Идея, Затея, Наитие – мне больше по вкусу «Концепт». На слух звучит по-мужски – определенно и твердо. И, наконец, актуально: сегодня повсюду, куда ни посмотришь, увидишь его, концепта, следы: от зубной щетки, детской игрушки или одежды – до автомобиля и небоскребов.

Концепт, по Спинозе – зародыш мысли. Буквально читай – зачатое мыслью.

Концепт для писателя вообще и писателя пьес, в особенности – что семя, брошенное в землю для произрастания злаков.

Откуда и как это семя родится – можно гадать. Кто скажет – из снов, ощущений, запахов, звуков. Или, может – из старых обид, необъяснимых ударов судьбы, злой реальности, недовольства собой, временем и миром…

Оно, может, так, но, возможно – не так…

Не следует путать концепт с темой или сюжетом. Как не путаем мы яйцеклетку с человеком.

В теле «истинного» концепта, как в «настоящем» семени, содержится полный набор веществ для произрастания и формирования будущего дерева пьесы. И дерево это уже не повалят ветра или бури.

Таково, для примера, дерево Софокла – пьеса «Царь Эдип».

История вкратце. Однажды, дотоле бездетному царю Лею было предсказано, что его новорожденный мальчик, которого он так долго дожидался, станет его палачом, женится на овдовевшей царице (собственной матери!) и родит с ней детей. Понятно (хотя мне совсем не понятно!), что Лей попытался избавиться от сына. Однако же, тот не погиб, но вырос и страшно исполнил назначенное судьбой.

Злой рок правит миром – концепт, понятный во все времена и позволивший Софоклу создать сюжет на все времена. Устойчивый к любым тысячелетним перегрузкам – вроде, новых толкований.

В одном из театров Парижа мне довелось увидеть Эдипа, сознательно убивающего отца, сознательно совокупляющегося с матерью, и в результате, сознательно же карающего себя слепотой. Тот парижский Эдип был в курсе пророчества и все совершил в соответствии с оным. Без вины обреченный на смерть собственными родителя, он сам творит страшный свой суд. В его понимании, им нет оправданий. И, похоже, никто и ничто в мире не сможет его удержать от мести.

Перечитав пьесу заново, я восхитился прозорливости Софокла на две с половиной тысячи лет вперед. Он как будто предвидел времена, когда миллионы людей без всяких пророчеств, в силу разных причин, оставляют, бросают, калечат или убивают своих детей. Современный нам мир, увы, полон подобных кошмарных историй.

Кому-то захочется вдруг возразить: мол, Софокл такого, подобного не писал, и что налицо наглая эксплуатация гениального творения. На что я отвечу: кто знает? Пусть тогда объяснят то поистине необъяснимое упорство, с каким Эдип у Софокла добивается истины (что, собственно, и подвигло парижан на такое прочтение пьесы!)?

Мне повезло повидать много постановок по моим пьесам – в разных городах и странах. Иногда то, что происходило на сцене, вызывало, если не оторопь, то удивление. И первая, сходу пугливая мысль мне вопила – «о, нет, не мое!» Но вторая, особенно третья уже умудрено подшептывала: «да, конечно, и это мое!»

В том и чудо профессии писателя пьес (если можно считать профессией эту «езду в незнаемое»!), что ему не дано до конца осознать все многообразие своего творения. В том и чудо театра, что актер с режиссером, покопавшись в концепте и тексте, отыщут там нечто, о чем ты, возможно, не думал, но – знал.

Итак, для пущего понимания сформулирую концепты нескольких важных для меня пьес.

«Пришел мужчина к женщине». Вся история вкратце. В первом акте между Мужчиной и Женщиной случилось все, или почти все, что вообще может случиться между мужчиной и женщиной. Но дальше они превратились в людей. С болями, страстями, проблемами. Он, достигнув физической близости с Нею, желает открыть Ей полностью душу и открывает. Она, подарив Ему всю себя, не может понять, чего ему еще надо?..

Концепт. Мужчина и женщина – две разных планеты с разными небесными дорогами.

«Дурацкая жизнь». Вся история вкратце. Ученый Владимир Жолудь живет в Санкт-Петербург и предсказывает страшные землетрясения. Желая спасти людей, он рассылает по всему миру предупреждения о катастрофе. Однажды к нему на квартиру заявляется некто Кулеба, непотребно пьяный, в компании с проституткой. Насилует жену, разрушает жилище ученого. Случайно выясняется, что Кулеба не случайно забрел в этот дом, он – мэр одного из городов, куда Жолудь посылал телеграммы…

Концепт. Мир во все времена гнал и казнил своих пророков, желавших ему, миру, спасения…

«Нигде меня нет». Вся история вкратце. Кир (48 лет), художник, с молодой женой Лизой (21 год) эмигрирует из России в Америку. Увы, не заладилась жизнь у него на Родине: не получил признания, как художник. И семейная жизнь не удалась. Наконец, Кир меняет страну в надежде догнать «свою судьбу-уходящий поезд». Но и в Америке он никому не нужен. Нигде никому, получается, не нужен. Жена становится проституткой, он кончает с собой.

Концепт. Нигде не находится места художнику в этом нашем лучшем из миров…

Напоследок замечу. Концепт предшествует озарению – когда видишь будущее произведение целиком. Концепт – что железо, которое надо ковать, пока оно горячо. Концепт раньше-позже приводит к желаемой цели. Концепт может быть сколь угодно абсурдным и спорным – важно, чтобы он был плодотворным.

9. Название пьесы

Бывает, что где-то по ходу случайно, услышав имя какого-то человека, мы автоматом пытаемся нарисовать себе его внешность, возраст и даже, возможно, пристрастия.

При личном знакомстве с кем-то, мы инстинктивно сравниваем прозвучавшее имя и видимый образ.

Мы так устроены, что любое несоответствие нашим представлениям смущает и порождает вопросы.

Хорошо, если к началу работы возникло название пьесы. Не случайно же пьеса начинается с названия!

Немало великих пьес названы именами центральных персонажей: «Елена», «Орест», «Гамлет», «Иванов» и т.д. Таким образом, заявляется, что речь поведется – о Елене, Оресте, Гамлете или Иванове.

Я совсем не уверен, что Еврипид, Шекспир или Чехов сильно заморачивались, одаряя своих духовных детей именами. Понятно, сегодня, спустя столетия успеха достаточно имени автора на афише. Нам, новоявленным спокойнее не рисковать. Идеально, когда название пьесы интригует, обещает и потом не обманывает. Много хуже, когда оно путает и разочаровывает.

Хорошо, если зритель еще до поднятия занавеса займется строительством собственных предположений. Что говорится, танцуя от названия пьесы. Например, про несчастную царскую долю (Царь Эдип» Софокла). Про скрягу («Скупой рыцарь» А. Пушкина). Или – про хватких лжецов и обманщиков («Свои люди – сочтемся!» А. Островского).

Верно придуманное название способно вызвать у зрителя лавину ассоциаций. Пробудить интерес к предстоящему действу. Насладиться предвкушением. И сильно помочь артистам в начале спектакля.

Стоит помнить, что первые пять-десять минут после открытия занавеса самые трудные. Собравшимся в зале мужчинам и женщинам еще предстоит превратиться в единое целое – Зрителя. (Если им повезет, что театр за собой поведет!) Пока же они просто люди в предвкушении хлеба и зрелищ.

Говорящее имя для пьесы – что-то, вроде, начала моста через пропасть между зрителем и театром.

Счастливый случай, когда тема, жанр, главное событие, интрига и все возможные впереди конфликты произведения как будто нарочно сформулированы в самом названии. Как было, к примеру, в случае с пьесой «Пришел мужчина к женщине». Где и музыка фразы, как помню, легко обнаружилась – будто сама собой…

Ну, допустим, назвал бы я пьесу: «Мужчина пришел к женщине». Как будто нет разницы: тот же мужчина пришел к той же женщине. Но закроем глаза, и послушаем чутче: мужчина (звучит сразу нечто тяжелое, хмурое, радикальное и угрожающее!) пришел (так и слышишь шаги командора!) к женщине (Боже, как страшно!).

Или, к примеру, назвал бы я пьесу: «К женщине пришел мужчина». И тот же мужчина, как будто, и также пришел к той же женщине… Вот только мужчина, представить, не тот, да и женщина – тоже не та. Отчего-то рисуется тетка, достойная кисти маститого Рубенса, и вислоусый казак при папахе и сабле с бессмертной картины Ильи Репина: «Запорожцы пишут письмо турецкому султану».

Как ни верти, а в каноническом названии – «Пришел мужчина к женщине» – обещание тайны, игры и любви. И слышится, вроде, не страшно…

И еще, о чем дважды стоит подумать писателю пьес.

Случалось, что название пьесы мешало ее сценической судьбе.

Давно у меня придумался триптих из трех одноактных пьес: «Два пуделя», «Интеллигенты» и «Бегун и Йогиня». Название каждой, само по себе, завлекает. К сожалению, общее – «Триптих для двоих» – фантазии не возбуждал. Его много играли, грех жаловаться, в России и других землях. Навсегда актуальная тема – поиска близкого человека. Хорошие роли для артистов. Минимальные декорации – действие всех трех историй происходит в парке. Все аргументы, казалось бы, в плюс, и только один – «мимо кассы». В результате, театры (особенно антрепризы!) то ли сами меняли название триптиха, то ли, кто понаглее, терзали меня.

И только спустя сорок лет меня осенило придумать имя для любимого дитя, целиком соответствующее его внутреннему и внешнему облику: «Еще не вечер!».

Поучительно произошло и с названием для пьесы «Уходил старик от старухи». Которое, к слову, мне до сих пор очень нравится.

С точки зрения «кассы», однако же, я проиграл. Было дело – был молод, спесив и упрям. Не смотрел далеко. Не желал понимать, когда мне объясняли. Наконец, повзрослел, пока понял: нельзя выносить в заголовок слово «старик». Подсознательно люди бегут этой темы. Не хотят про болезни и дряхлую плоть. Про обиды. В России, Америке или Европе – неважно, нигде не желают! Почти отовсюду театры ко мне обращаются с просьбой изменить название на «Уходил супруг от супруги». Или – «Уходил мужчина от женщины». Или…

Спустя тридцать лет я сломался и поменял название на – «Пору страстей». Теперь-то я знаю не понаслышке, что пора нашей старости и является порой наших страстей…

10. Начало пьесы.

Классическое начало: К нам едет ревизор – из бессмертной пьесы Гоголя.

Четкое понимание того, про что пишешь (у театра – про что он играет!), поможет правильно начать пьесу (спектакль!).

А правильно – это когда с первых слов, первых фраз на глазах изумленного писателя (а потом, если Бог даст, и зрителя!) возникает, подобно Афродите, выходящей из пены морской, образ будущего художественного произведения; и когда уже с первых минут угадывается интонация предстоящего действа (самое, может быть, важное и дорогое!); и когда, по возможности, скоро проясняются скоро характеры, прошлые судьбы и настоящие намерения действующих персонажей; и также – как они думают, смотрят и говорят.

И еще аксиома, которую надо бы помнить: начало пьесы – начало конфликта. Который дальше, подобно пружине, только приобретает энергию движения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.