Андрей Силенгинский
13/13

Подсознание мамонта

Пауза заметно затянулась. Тишина нависла над Валентином так же грозно, как мощные надбровные дуги Мамонта нависали над блекло-серыми, почти бесцветными глазами.

Мамонт молчал. Валентин нервничал. Ему очень хотелось разогнать тишину, возобновить так внезапно остановившийся разговор, но он боялся. Молчать он боялся тоже. Примостившись на самом краешке роскошного кресла, сложив дрожащие ладони на коленках и ссутулив и без того не слишком широкие плечи, он непроизвольно покусывал тонкие губы и панически пытался определить, что хуже – продолжать молчать, потому что сказать ему больше нечего, или брякнуть хоть что-нибудь, например, повторить свою последнюю фразу.

Стоит ли удивляться, что слова Мамонта, наконец-то произнесенные неприятным скрипучим голосом и вовсе не благодушным тоном, прозвучали для Валентина райской музыкой.

– Давай подобьем тему конкретно. Ты мне паришь, что это вот – реально волшебная палочка?

Мамонт покрутил в руках пластиковый цилиндрик, толщиной с большой палец и длиной в две ладони. То есть, в две его ладони, а это были ладони то что надо, в каждой из которых легко мог спрятаться граненый стакан.

Леха Мамонт погоняло свое получил просто из-за фамилии – на его визитных карточках золотым по черному было выведено: «Мамонтов Алексей Вячеславович». Но как же иронична порой бывает жизнь – Алексей Вячеславович своей кличке подходил идеально. И дело не столько в гороподобном сложении тела, от массивного бритого черепа до слоновьих ног. Просто Мамонт воистину был мамонтом. Да что там мамонтом – мастодонтом. Те из вас, кто не имел сомнительного удовольствия быть знакомым с Лехой, с твердой убежденностью заявили бы, что таких людей сейчас нет, все остались в вечной мерзлоте эпохи малиновых пиджаков и килограммовых золотых цепей на шее.

Но Леха был. Существовал. Прорвался сквозь девяностые, небрежно раздвинул могучими плечами нулевые, и сейчас вальяжно восседал в своей собственной гостиной, поражающей воображение величественными размерами, кричащей роскошью и полным отсутствием вкуса. Впрочем, всего этого Валентин почти не замечал, ибо был крайне занят: дрожал от страха.

Вчера, когда они договорились о встрече по телефону, Мамонт был весел и добродушен. Сегодня же пребывал в отвратительном расположении духа. Причиной тому был вовсе не Валентин, но, во-первых, он этого не знал, а во-вторых, сие знание помогло бы весьма мало. Когда на вас надвигается разъяренный носорог, какая разница, что именно испортило ему настроение?

– Н-нет, – промычал Валентин. – Не совсем так. Я ведь выразился…

Мамонт заговорил тихо, вдвое тише, чем раньше, но почему-то вмиг заглушил судорожные попытки оправдаться Валентина.

– То есть ты пришел в мой дом разводилово устроить?

Валентин вдохнул полную грудь воздуха. С некоторым удивлением он обнаружил, что оцепенение отпустило. Страх его перешел отметки «ужас», «дикий ужас», «паника» и… страхометр зашкалило. Нет, Валентин не перестал бояться, просто отчетливо понял, что нужно говорить, говорить, говорить, иначе не получится уже в этой жизни увидеть многие замечательные вещи, на которые очень хотелось посмотреть. В первую очередь – дверь этой вот квартиры с наружной стороны.

– Я выразился следующим образом: этот прибор в определенной степени может выполнять функции волшебной палочки. Вот мои точные слова, и я за свои слова отвечаю. – Этот оборот всплыл в памяти из каких-то не то книг, не то фильмов и показался очень удачным. Валентин воодушевился. – Кроме того мы в шутку называли его волшебной палочкой в нашей лаборатории…

При слове «нашей» голос Валентина заметно дрогнул. Разумеется, лаборатория больше не была «его» ни в малейшей степени. После кражи столь ценного оборудования.

– Если вы позволите, я сейчас опишу, не вдаваясь в ненужные подробности принципа действия, внешний эффект работы этой, будем ее так называть, «волшебной палочки».

Дожидаться позволения Валентин не стал, так как очень боялся новой паузы.

– Вы знаете, что такое 3D-принтер?

Леха засопел носом и чуть подался вперед.

– Я не понял, то меня щас лохом обозвал?

Закрыв глаза, Валентин продолжил, не давая себе остановиться. Самому себе он сейчас напоминал ездока на одноколесном велосипеде – сохранять равновесие возможно только в движении.

– Простите, это был риторический вопрос. Не требующий ответа. То есть, как бы даже не вопрос, а утверждение, обличенное в форму вопроса. Конечно, вам прекрасно известно, что такое 3D-принтер. Так вот, прибор, который я предлагаю купить, – это своего рода продолжение, так сказать, следующий шаг в развитии такого рода техники.

Тут Валентин испугался, что делает недостаточно яркую рекламу своему товару. Осторожно разлепив веки – Мамонт сидел в своем кресле, а вовсе не нависал над потенциальной жертвой – Валентин поспешно поправился.

– Но шаг этот очень, очень значительный. Сравнить этот прибор с 3D-принтером – это все равно, что сравнить шестой айфон с проводным телеграфом… Или даже с африканским тамтамом. Остановлюсь на двух принципиальных отличиях. Первое – 3D-принтер изготавливает все детали из одного и того же материала. «Волшебная палочка» же воссоздает химический состав оригинала. Если, конечно, порошки необходимых материалов загружены в картридж.

Валентин указал подбородком на стоящий перед ним ящик размером с небольшой, но толстый чемодан. Мамонт задумчиво опустил взгляд туда же.

– Второе отличие еще сильнее поражает воображение. – Валентин увлекся, почувствовал себя на научной презентации. Захотелось взять лазерную указку и пройтись по комнате, заложив руки за спину. Чуть-чуть захотелось, мимолетно. Одного беглого взгляда на Мамонта хватило, чтобы шмякнуться задницей обратно в реальность. – Не нужен ни компьютер с программой, ни чертежи, чтобы изготовить нужный нам образец. Все эти функции исполняет – и с успехом исполняет! – мозг оператора. То есть, того человека, который держит в руках «волшебную палочку». А точнее – его подсознание. Ибо именно подсознание человека представляет собой воистину могучий инструмент. Один американский ученый совершенно справедливо сравнил наше подсознание с океаном, а сознание – с тонкой водяной пленкой на поверхности этого океана. Вы разрешите небольшую демонстрацию?

Валентин встал, сделал шаг по направлению к Мамонту и требовательно протянул руку. Офигевший от такой наглости Мамонт безропотно расстался с цилиндриком.

Валентин коснулся концом «волшебной палочки» ящика-картриджа и сделал необходимые пояснения.

– Допустим, я желаю изготовить копию картины Шишкина «Утро в сосновом бору». Разумеется, я не помню в точности, в деталях, как она выглядит. Но! Не помнит сознательная часть моего разума. А в подсознании вся необходимая информация есть, так как я видел эту картину неоднократно. И вот что мы получаем…

Лицо Валентина приобрело сосредоточенное выражение. Цилиндрик едва заметно завибрировал в его руке. На поверхности картриджа возникло неясное многоцветное свечение. Свечение это довольно быстро приобрело форму плоского прямоугольника, выползшего за края картриджа, но на все время производства оставалось изменчивым и абсолютно неузнаваемым. Закончилось все секунд через тридцать и очень внезапно. Свечение исчезло, оставив вместо себя картину в деревянной раме. Известную ценителям как живописи, так и конфет «Мишка косолапый».

Валентин стоял над шедевром с таким видом, будто только что отложил в сторону кисти. Острый подбородок был задран к потолку, в глазах сквозило усталое осознание собственного превосходства над всем этим суетным миром.

– Подделка? – спросил Мамонт.

– Копия, – веско поправил Валентин. – Разумеется, копия. С оригиналом ничего не случилось, он как ни в чем не бывало продолжает висеть в… там, где ему и положено висеть. Но, позволю себе заметить, это – чертовски точная копия. Если не принимать во внимание возраст полотна и красок, ни один искусствовед в мире не найдет ни единого неверного мазка. Подсознание – великая вещь!

Снова висла пауза, но она уже не испугала Валентина, он понял, что процесс пошел.

– И сколько ты хочешь за свою байду? – небрежно бросил Мамонт.

Валентин напрягся и назвал сумму.

– Ты охренел, лаборант?! – взревел Мамонт.

Решив не обращать внимания на «лаборанта», Валентин быстро уменьшил сумму вдвое. Твердо сказав себе, что больше не уступит ни копейки.

– Сядь, не отсвечивай, – приказал Мамонт.

Валентин сел. Это было к лучшему, так как коленки снова начали подрагивать. Пока еще вполсилы.

– Вот ты скажи, лаборант, чего ж ты эту курочку Рябу продаешь, если она золотые яйца несет? – блеснул знанием классической литературы Мамонт. – Бабосы она, по ходу, лепить не умеет?

Валентин тяжело вздохнул. Это был больной вопрос.

– Умеет. Но…

– Фальшивка голимая? – ухмыльнулся Мамонт.

– Нет, – Валентин покачал головой. – Ни один банкомат, ни один детектор в банке не распознает подделку. Очень, очень точная копия…

– Ну? – угрожающе спросил Мамонт. – Не тяни себя за яйца, колись по полной, в чем лажа?

– Номер, – выдохнул Валентин с неподдельным страданием. – Номер на купюре всегда один и тот же. Всегда! – почти истерично выкрикнул он. – Что я только не пробовал, часами пялился на разные банкноты…

Если бы Валентин догадался об этом коварном и странном свойстве подсознания раньше! Возможно, он не решился бы на свой дерзкий план хищения. Тогда ему и мысль не приходила о продаже, все представлялась таким простым…

Перед визитом к Мамонту Валентин все-таки «нарисовал» себе несколько сотен купюр крупного зеленого достоинства. Поклявшись тратить их исключительно в условиях крайней необходимости, по одной и в разных местах. А лучше – в разных городах. Но об этом он сейчас, разумеется, рассказывать не собирался.

– Ага, попадос, – Мамонт поскреб волосатыми пальцами подбородок. – Что там еще? Бриллианты?

– Алмазы получаются синтетические, – опустив голову признался Валентин. Реклама рекламой, а врать сейчас может оказаться вредно для здоровья. – Очень невысокого качества.

Мамонт хмыкнул. Интуитивно он неплохо разбирался в экономике и возможную прибыль просчитывал влет.

– Тогда ты в натуре цену заломил, лаборант. Чтобы эта Ряба яичко снесла золотое, ее ведь надо золотом кормить, я все верно секу? И где навар?

Валентин изо всех сил снова попробовал воодушевиться.

– С одной стороны, вы все правильно понимаете. Хочешь золотое изделие – загрузи в картридж золотой песок. Да. Но с другой стороны… Вы ведь представляете разницу в цене золотого слитка и той же массы золотых украшений?

Это Мамонт представлял.

– А чего ж сам эту схему не прокрутил?

Валентину снова пришлось вздохнуть.

– Буду с вами откровенным…

– Да куда ты денешься, конечно будешь.

– Прежде всего, у меня нет стартового капитала. Но пусть даже я запрошу кредит, пусть мне его дадут, пусть я куплю, скажем, килограмм золота…

– Пусть тебе не проломят дыню, как только ты его купишь, – радостно подсказал Мамонт.

– Да, и это тоже, – Валентин печально кивнул. – Но даже если я наделаю килограмм золотых побрякушек. Куда я с ними?.. Без сертификатов, вообще без всяких документов. По ломбардам и комиссионкам? Так я дай Бог свое отобью… Для вас, с вашими связями, авторитетом, эта схема куда более приемлема.

Валентин поднял глаза и осмелился взглянуть Мамонту прямо в лицо.

– Это все не значит, что я не смог бы разбогатеть при помощи «волшебной палочки». Смог бы, не сомневайтесь. Но все это потребовало бы сил, нервов, а, главное – времени.

– А у тебя его нету, – Мамонт сверкнул золотой фиксой. – Тебе ведь, родной, дергать из страны надо. Причем, по резвому дергать.

– Надо, – Валентин не стал спорить. – Поэтому я пришел к вам, человеку, с одной стороны обладающему свободным капиталом, а с другой… для которого обратиться в правоохранительные органы было бы не по понятиям.

– Ты в мои понятия рыло не суй, понял, убогий? Надо будет, моим пацанам не западло будет тебя по всем понятиям в три мусарни отнести. Одновременно. Сечешь тему?

Сказано это было совершенно ровным тоном. Но Валентин почувствовал, как у него вспотела печень.

– Конечно, вы легко можете и даром забрать у меня…

– И на гниль не дави, – поморщился хозяин квартиры. – Леха Мамонт по беспределу никогда не встревал.

Едва Валентин почувствовал некоторое облегчение, Мамонт добавил:

– Это не значит, что если я захочу, ты мне сам все не подаришь.

Новая пауза не несла в себе ни страха, ни каких-либо иных эмоций. Внутри Валентина была пустота, и он вполне равнодушно ожидал, чем все закончится.

– Ладно, – прервал молчание Мамонт. – Накидывай дальше, что еще мне нужно знать?

– Э-э… – Валентин привел мысли в относительный порядок. – Продукты питания – ни в коем случае. Тут наше подсознание пасует. В самом лучшем случае отделаетесь расстройством желудка. Вообще, с органикой у нее получается плохо. Мы нашей Леночке… ну, неважно, в общем, мы цветы сотворили… розы. Как настоящие были, но пахли отвратительно. А к вечеру завяли. Техника… если сложная, то ничего не получится. Это нужно настолько специалистом быть, чтобы представлять, как оно все устроено… Я, например, фотоаппарат могу сделать. Паршивый, правда. Микроскоп вполне приличный получился. Телефон сотовый – не могу. Может, если бы потренировался…

Заправлять картридж проще простого. Материалы даже не обязаны быть чистыми, любая смесь подойдет, был бы необходимый набор элементов. Вообще, в самом картридже нет ничего особенного, за исключением блока сопряжения в нижнем углу. Его просто не надо трогать…

Мамонт невнятно хрюкнул и махнул рукой.

– Хорош тележить. Ты мне вот что скажи, про состав, этот, как его, химический. Как он воспроизведется, если я сам его, в натуре, не знаю?

Валентин улыбнулся улыбкой победителя.

– А вы думаете, мне был известен химический состав красок, которыми нарисована картина? Или технология их производства? Всего этого не нужно. Я же говорю: под-со-зна-ни-е! В своем подсознании каждый из нас – гений и суперэрудит! Чудовищный объем памяти и просто непредставимая способность к анализу. Любой человек, научившийся полноценно пользоваться своим подсознанием, воистину превратился бы в супермена.

Мамонт поморщился.

– Ладно, лаборант, красиво поёшь. Считай, что сделка оформлена.

Он высвободил свое мощное тело из объятий кресла и подошел к стене. Золотая гравюра фривольного содержания плавно отъехала в сторону, обнажив дверцу сейфа. Ничуть не стесняясь визитера, Леха начал тыкать пальцем в кнопки. Валентин шумно отвернулся в сторону и на всякий случай еще зажмурился. В этой неудобной позе с накрепко сомкнутыми веками он и продолжал сидеть, пока ему на колени что-то не шмякнулось. Вздрогнув, он раскрыл сначала почему-то только один глаз и увидел несколько пачек зеленых денег.

– Вали, – коротко сказал Мамонт.

– Спасибо! – Валентин пятился к выходу, попутно трясущимися руками рассовывая пачки по карманам. – Было очень приятно с вами иметь дело. Надеюсь, мы еще увидимся…

– Надейся, что не увидимся, – перебил Мамонт. – Потому что, если я захочу тебя увидеть, то по очень плохой для тебя причине. Впитал?

***

Валентин судорожно собирал вещи. Точнее, наводил последние штрихи, так как к отъезду он был готов заранее. Прав Мамонт, покидать страну Валентину в любом случае надо в спешном порядке. Ничего, до понедельника еще ничего не вскроется, а там… План бегства и заметания следов также был тщательно подготовлен. Все должно получиться!

Как все-таки все удачно прошло с этим бандюгой! По большому счету. Страху, конечно, натерпеться пришлось, не без этого… Но повелся Мамонт, повелся! Жадность, она, брат, сила великая… Казалось бы, все у этого троглодита есть, куда тебе еще? Ан нет, много никогда не бывает. Загорелись глазки, загорелись…

Интересно, он что-то конкретное имел в виду или взял по принципу «пусть будет, там что-нибудь придумаю»? Наладит какое-нибудь производство или станет использовать прибор от случая к случаю? С его-то возможностями… Эх, Валентину бы такие возможности! Ладно, нечего об этом теперь. Он провернул отличную сделку и просто шикарно устроится в новой стране.

И все же Валентин снова и снова возвращался мыслями к «волшебной палочке». Озарение настигло его уже на пороге квартиры. Настигло так оглушительно, что нетяжелая сумка выпала из рук. Ну, конечно! Вот на что у Мамонта глаза загорелись! Наркотики! Пусть синтетические, но в неограниченном объеме при практически нулевой себестоимости. Это же не хуже, чем печатный станок.

Валентин застонал. Ну почему, почему эта простейшая мысль не пришла ему в голову раньше? Не нужен был никакой Мамонт, никакая продажа. Уехать с прибором, сориентироваться на новом месте, разнюхать почву и начать производство. Да, немного рискованно, но… Какого черта, у него никогда не нашли бы ни готовой продукции, ни сырья, ни оборудования.

С наркотиков мысли естественным образом перекинулись на оружие. Интересно, смог бы Валентин сотворить оружие? Огнестрельное. Да, он не служил в армии и никогда не видел автомат вблизи. Тем более, не собирал-разбирал. Но… обрывков сведений, полученных на протяжении жизни из случайных источников должно было хватить для подсознания. В конце концов, есть же интернет…

Валентин тяжело вздохнул и оборвал себя. Что уж теперь.

Затем он гордо вскинул подбородок. Да потому и не додумался ни до чего такого, что порядочный человек! Человек! Не Мамонт какой-нибудь. Это такие вот на лету подметки режут… Ни о чем жалеть не надо – Бог хранит от искушений! Если в мире зла станет больше, то виноват в этом будет кто-то другой. Чистые руки и чистая совесть дороже всех денег мира!

Валентин подобрал сумку и вышел из квартиры, переполненный чувством собственного достоинства.

***

Мамонт взял в руки палочку. Коснувшись ею ящика, почувствовал себя глупо. Но собрался. Затаив дыхание, смотрел на невнятное свечение, на этот раз совсем небольшого размера, с Лехин кулак где-то.

Взял получившийся продукт и тщательно разглядел со всех сторон. Даже обнюхал. Только после этого вспомнил, что стоит выдохнуть. Впервые с самого утра Мамонт улыбнулся по-настоящему радостно. Сказать, что гора свалилась с его плеч – значит, ничего не сказать. В последний раз нечто подобное он испытывал в девяносто третьем, когда айболит сказал, что Димон будет жить – пуля прошла в миллиметрах от сердца.

Леха прокосолапил на кухню и заглянул в мусорное ведро. Вытащил крупные осколки чашки – дурацкой чашки из дешевого фарфора с синими цветочками… любимой чашки жены, подарок, блин, от бабушки. Сравнил осколки со свежеизготовленой целенькой чашкой и удовлетворенно хмыкнул. Составил вместе две ручки и хмыкнул еще раз – выщерблены совпадали с точностью, как близнецы. В натуре, что подсознание творит…

Леха отправил осколки обратно в мусор и – снова не дыша – поставил целую чашку обратно в шкаф, в который он сегодня утром за каким-то хреном полез своими медвежьими лапами. Хорошо хоть жены дома уже не было.

Почесал в затылке, прошел в гостиную и сделал еще одну точно такую же чашку. Береженного Бог бережет. Эту уже Леха убрал в сейф. Не в тот, за гравюрой, а в другой, о котором даже жена не знала.

Потом снова вернулся на кухню, держа волшебную палочку в руке. Склонившись над мусорным ведром, сломал потрясающий воображение прибор пополам. И, напрягшись, еще раз пополам. Раскрошил обломки в кулаке.

– Понапридумают, уроды, – мрачно сказал Мамонт. – Сами не понимают, чего. В подсознании ты, значит, гений, ага. А если по жизни – дебил?

Мамонт презрительно сплюнул. Прямо в ведро. После чего самолично выбросил мусор в мусоропровод. Подумал немного и отнес туда же картридж. На всякий, блин, случай.

Вчера и послезавтра

Апокалипсис… А-по-ка-лип-сис.

До чего крепко увязло слово в голове – битый час выкинуть не могу. Как маленькая липкая бумажка, приклеившаяся к пальцам – тряси рукой, не тряси, никак не избавишься.

Апокалипсис.

Самое странное – в душе нет ни боли, ни злости. Пустота. Даже страха, можно сказать, нет. Изредка налетит внезапным порывом леденящий ужас, сожмет костлявой рукой сердце – и тут же отпустит. Все. Снова пустота. Только опять и опять тянет посмотреть на экран, что там наверху. Как будто что-то может измениться…

Апокалипсис.

Дурацкое слово, почему оно прилипло именно ко мне? Я ведь никогда не был особо религиозен… Да чего там, атеистом всегда был. А сейчас? Сейчас, наверное, самое время начинать верить в Бога. В последние дни жизни. Но я еще не успел как следует обдумать этот вопрос. Все-таки, умру я, скорее всего, еще не завтра, разобраться в себе успею.

Апокалипсис.

Наверное, сегодня все газеты вышли бы с таким заголовком. Ну, не все, но многие. Только газет больше нет. Ничего больше нет. Даже людей. Кучка выживших счастливчиков не в счет. Сколько их всего, интересно? Бронич считает, что порядка двух-трех тысяч. Я думаю, он преувеличивает. Не может быть так много фанатиков, вроде него, или случайно оказавшихся в подходящем месте, вроде меня. Сотня-другая… от силы.

Впрочем, какая разница? Сколько бы их… нас не было, все мы обречены. Мы тоже покойники не намного живее тех, что сгорели в адском пламени последней войны.

Фу, какой безобразный штамп!.. Стоило подумать о газетах, мысли пошли – соответствующие. Не надо думать о газетах. Не надо думать о том, чего больше нет и никогда уже не будет. О газетах, кино, футболе… о людях.

Чушь какая! О чем тогда думать? О том, что выжженная земля еще лет двадцать будет таить в себе невидимую, но смертельную опасность для человека? О том, что скоро все случайно выжившие умрут от самого банального голода, даже если найдут укрытие от радиации? Об этом бункере – комфортабельном свинцовом гробе, зарытом в землю? О тусклой лампочке над головой? О Брониче?

Вот о Брониче думать не следовало. Он тут же нарисовался в дверях со своей обычной полуулыбкой на лице, а мне хотелось побыть одному. Интересно, это у него нервный тик, или Бронич действительно находит в сложившейся ситуации нечто забавное?

– Бронич, а ведь ты идиот, – поприветствовал я его.

Он внимательно посмотрел на меня своими совиными глазами. Зрение у Бронича стопроцентное, но впечатление всегда такое, словно он только что снял очки и ничего вокруг не видит.

– Я тоже рад тебя видеть, Джефф! Не приведешь ли полностью цепочку умозаключений, которая привела тебя к столь печальному выводу?

Дьявол, как же меня раздражает его манера говорить! Я выдохнул и с трудом взял себя в руки. Никогда раньше не раздражала, напомнил я себе. А сегодня… сегодня меня будет раздражать все, что угодно. И Бронич в этом совсем не виноват. В конце концов, я пока что жив только благодаря ему.

– Пожалуйста! – я широко улыбнулся. Вернее, оскалился. – Ты построил себе этот склеп, потому что боялся ядерной войны, так?

– Почти, – Бронич тоже улыбнулся. – Мое жилище ты можешь называть склепом, если тебе так больше нравится. Но я не боялся войны. Я знал, что она случится.

– Допустим, – я махнул рукой. Никогда не спорьте с фанатиками… тем более, когда они оказываются правы. – Пойдем дальше. Вчера ты мне убедительно доказал, что, следующие двадцать лет людям на Земле нечего будет кушать, даже если у них есть убежища, как у тебя… у нас с тобой. Я опускаю ненужные подробности…

– Правильно! Ты все излагаешь исключительно точно, – Бронич радостно закивал головой. Кретин какой-то… – Через какое-то время на поверхности можно будет находиться без фатальных последствий. Но вот есть то, что растет на земле, еще пятнадцать-двадцать лет нельзя.

– Так какого же дьявола… – мой голос взвился помимо моего желания и я с усилием чуть приглушил громкость. – Какого такого дьявола ты не запасся продуктами на эти двадцать лет?

– На одного? – тихо и вкрадчиво спросил Бронич?

– Что? – не понял я.

– Я спрашиваю, мне нужно было забивать свой бункер провиантом на два десятка лет исходя из расчета на одного человека? – он смотрел мне в глаза чуть склонив голову набок. Ну, точно сова!

До меня дошло, куда он клонит. Поэтому я не нашелся, что ответить.

– Итак, я аккуратненько складываю в своем чулане продукты на двадцать лет. А незадолго до часа Икс ко мне по счастливому стечению обстоятельств заходит мой добрый приятель Джефферсон Маклин. Так ведь и случилось на самом деле, правда? Что же дальше? Мы живем с ним вместе, поглощая запасы из чулана. Идиллия! Но мы оба знаем, что их не хватит на двоих! И вот, в одно прекрасное утро, я просыпаюсь в своей постели с перерезанным горлом. Печально, друг мой, очень печально! – Бронич сокрушенно покачал головой.

Любопытно, как бы ему это удалось? Проснуться с перерезанным горлом? Или это проявление его атрофированного чувства юмора? Но, он прав, конечно, прав.

– Да ну… Что ты такое говоришь, – пробормотал я, не глядя, однако, в глаза собеседнику.

– Не надо, Джефф, не надо! – Бронич замахал в воздухе своими короткими толстыми руками. – Не стоит оправдываться, не стоит прятать глаза. Инстинкт выживания – это такой фактор, бороться с которым невероятно сложно. Между прочим, очень может быть, я бы первым решился запустить немного воздуха в твою яремную вену. И в конце концов, я не стал делать запасов совсем по другой причине.

– Вот как? По какой же, позволь узнать?

– У меня есть кое-что получше, нежели тонны консервов! – Бронич выпятил и без того выпирающий живот и пару раз гордо хлопнул глазами.

– Цианистый калий? – спросил я, зевая. В эту ночь мне так и не удалось заснуть.

– Ха! Ты не растратил своего чувства юмора, Джефф, это приятно. Правда, оно приобрело у тебя черный оттенок, но ведь это простительно в свете последних событий, не правда ли? Давай позавтракаем, друг мой, и твои мысли станут гораздо светлее.

– Сомневаюсь, – снова зевнул я. – Но ты собираешься сказать мне, что у тебя есть такого, что заменит нам запасы продуктов?

– Собираюсь, Джефф, непременно собираюсь! – Бронич уже суетился возле холодильника. – Но только после еды. Я великолепно выспался и теперь зверски голоден.

– Бронич… ты – чудовище! – я сглотнул.

– Почему? – он отвлекся от своих манипуляций с яйцами и ветчиной и посмотрел на меня, сложив руки перед собой. – Почему, Джефф? Потому что не заламываю руки в великой скорби о человечестве? Потому что ночью не обливал слезами подушку, а использовал ее по прямому назначению? Потому что могу испытывать голод, нормальный человеческий голод? – Бронич немного помолчал, будто ожидая от меня ответа. – Я прагматик, Джефф, и не скрываю этого. Когда сделать что-либо не в моих силах, я ничего не делаю. Я не могу помочь миллиардам погибших людей. Я не мог им помочь и до катастрофы, хоть и был уверен в ее неизбежности. Что ты от меня хочешь? Зато, – он поднял палец вверх, – я смогу помочь тем, кто выжил.

– Всем? – тупо спросил я.

– Всем!

– У тебя мания величия, Бронич.

– Запомни, Джефф, – Бронич вдруг весело подмигнул, – у великих не может быть мании величия. Просто по определению.

– У тебя яичница подгорает, о великий Бронич, – я вздохнул и оперся локтями о стол.

Все же, не скрою, мне было крайне любопытно, что придумал этот полусумасшедший бывший ученый. Но выпытывать я не стал. Если Броничу пришла в голову идея помучить меня, заставляя расспрашивать и выклянчивать ответы, я не собираюсь ему подыгрывать. После завтрака, так после завтрака.

Насчет яичницы я сказал, только для того, чтобы поддеть Бронича. На самом деле подгорать она и не думала. Вообще, завтрак получился просто-таки шикарный – хозяин бункера обошелся с содержимым своего холодильника с преступной расточительностью. Кроме яичницы с ветчиной на столе появились тосты, мармелад, сливочное масло, огромные стаканы с апельсиновым соком и дымящийся кофейник.

Бронич накинулся на еду с таким остервенением, словно участвовал в соревновании по скорости истребления пищи. Я смотрел на него с удивлением, хотя, признаюсь, сам испытывал голод в большей степени, чем мне казалось.

Но мысли мои, все же, были заняты другим.

– Как ты думаешь, где выжило больше народа?

– Брр! – Бронич на миг замер в неподвижности. – Разве можно за завтраком говорить о таких вещах?

– Я говорю о том, что думаю, – я вновь почувствовал раздражение.

– Будь так любезен, постарайся думать о чем-нибудь другом, хотя бы еще пять минут. За это время я успею покончить со своей порцией.

– Да уж, такими темпами… Но все же, Бронич. Тебе не кажется, что проще ответить и отвязаться от меня?

– Очень может быть, – Бронич издал тягостный вздох и продолжал говорить с набитым ртом. – Очевидно, что Северную Америку, Европу и большую часть Азии проутюжили так, что выжить могли только единицы. С Южной Америкой дела, по всей видимости, обстоят ненамного лучше. В этом отношении наиболее благополучными должны быть Африка и Австралия. Если, конечно, не брать во внимание Антарктиду, которую, вероятней всего, вообще не трогали.

Я кивнул. Пусть я не готовился, подобно Броничу, к войне все последние годы и не тратил кучу времени за сбором и сортировкой соответствующей информации, логика подсказывала мне схожие выводы.

Выходит, частично за то, что я все еще жив, я должен благодарить удачно выбранное место проживания. Хотя, ничего я не выбирал, я здесь родился. А вот Бронич… Я аж поперхнулся куском тоста.

– Бронич, – сказал я, откашлявшись. – Скажи, ты ведь переехал сюда лет пять назад?

– Четыре. Даже чуть меньше.

– Ну, все равно. Значит, ты еще четыре года назад предвидел все это? – я неопределенно махнул рукой вверх, в сторону истерзанной поверхности планеты. – Предвидел и именно поэтому перебрался в Австралию? Так?

– Не совсем, – он покачал круглой головой, густо намазывая хлеб маслом. – Я знал о неизбежности Третьей Мировой намного дольше четырех лет. Просто раньше не имел возможности уехать.

– Здорово… – я сам не понял, какой смысл вкладывал в это слово. – Чего ж ты в Антарктиду не слинял?

– Там холодно, – Бронич ответил с полной серьезностью.

– Холодно, – я пожал плечами. – Можно подумать, в России тепло.

– В России? – Бронич вытаращился на меня с таким изумлением, словно я вдруг превратился в бородатого гнома. – Но я никогда не был в России!

Почти с минуту мы смотрели друг на друга с открытыми ртами. Потом Бронич захохотал.

– Восхитительно, поистине восхитительно! Ведь мы знакомы больше трех лет! Я серб, Джефф, серб. Из Сербии. Знакома тебе такая страна?

Я поспешно кивнул, хотя не был до конца уверен, что представляю себе, о чем идет речь. В Восточной Европе в последнее время черт ногу сломит, столько новых стран… было, – поправил я себя.

Наверное, нужно извиниться.

– Прости, Бронич. Просто я был знаком с одним русским… ну да, точно русским. Так его тоже звали Сви… Свати…

– Святослав, – Бронич прервал мои мучения. И вдруг, ни с того, ни с сего, разразился новым приступом хохота.

– Ты чего?

– Ничего, ничего… И ты меня прости, – Бронич вытирал рукавом навернувшиеся слезы. – В Белграде у меня был одни студент, из ЮАР. Его звали… его звали… Джефф! Но я ни разу за все время нашего с тобой знакомства не предположил, что ты… – Бронич захлебывался в смехе и едва мог говорить, – что ты – зулус!

По правде говоря, мне этот факт не казался достойным такого бурного выражения эмоций, но из солидарности я улыбнулся.

Наконец, и Броничу надоело смеяться.

– Еще раз прости, Джефф! И… спасибо! Разрядка – это очень хорошо при сложившихся обстоятельствах. Давай теперь закончим завтрак и пойдем в мой кабинет, тебе надо кое на что взглянуть. Джефф! – он неожиданно повысил голос и укоризненно покачал головой. – Прекрати смотреть на этот несчастный кусок ветчины с видом мученика! Растянуть его на двадцать пять лет тебе все равно не удастся. Расправься с ним поскорее, мне не терпится приступить к делу. Кстати, поверь мне, плотный завтрак окажется тебе весьма небесполезным.

Бронич принялся так внимательно наблюдать за моей трапезой, что я проглотил остатки завтрака практически не разжевывая. Невозможно спокойно есть, когда тебе смотрят в рот. Впрочем, моя поспешность в какой-то степени объяснялась еще и желанием поскорей увидеть, что же такое прячет он в своем кабинете.

Я пытался строить догадки, но абсолютно ничего не смог придумать. От этого нетерпение мое еще усилилось, и уже через минуту мы с Броничем вошли в его кабинет.

До этого дня я почти никогда не бывал здесь. Кабинетом Броничу служила комнатушка, обставленная предельно просто и функционально: письменный стол, кресло и книжный шкаф. Шкаф был забит литературой научного содержания. На столе располагались две аккуратные стопки бумаги, три гелиевые ручки, закрытый ноутбук и присоединенная к нему странного вида жестяная коробочка.

Вообще-то, порядок в кабинете можно было бы назвать идеальным, если бы не эта коробка. Она вносила долю того хаоса, который по представлениям большинства людей должен царить в кабинете ученого.

Надо сказать, с этой задачей скромное жестяное изделие, объемом менее половины кубического фута, справлялось блестяще. Саму коробочку было непросто разглядеть из-за путаницы разноцветных проводов, торчащих откуда только возможно металлических стержней, скоб, стеклянных трубок, катушек, реле, конденсаторов и прочих деталей.

Общее впечатление было чудовищным. Каким-то шестым чувством я понял, что Бронич привел меня, чтобы продемонстрировать именно эту коробку. Но я бы и с десятой попытки не смог догадаться, что же, черт побери, это такое.

– Садись, Джефф.

– Куда? – я озадаченно осмотрелся.

– Э-э… Действительно. Ну, садись на кресло, а я пока постою.

Я не стал спорить и устроился в кресле, отодвинув его в угол комнаты, чтобы иметь возможность видеть одновременно и Бронича, и нелепую коробку.

– Вот Джефф, – предчувствие меня не обмануло, Бронич показывал именно на коробку. – Ты можешь лицезреть то, что не только спасет наши с тобой жизни, но и позволит выжить оставшейся части человечества.

– Прекрасно, прекрасно, – я потянулся в кресле. – Если ты теперь скажешь, что это, я буду тебе очень признателен.

– Разумеется, скажу, Джефф, ведь за этим я тебя и привел в свой кабинет. Все очень просто, это – машина времени!

Бронич гордо посмотрел на меня, ожидая реакции. На что он рассчитывал, интересно? На аплодисменты? Ни крики «браво» и слезы радости?

– Машина времени? – переспросил я сухо.

– Да.

– Здорово! Именно такой я ее себе всегда и представлял. Это – коробка из-под печенья?

– Из-под мармелада.

– Конечно! Ну, конечно, из-под мармелада! Я должен был сам догадаться, что коробка из-под печенья для этой цели не подходит.

Похоже, до Бронича дошел мой сарказм.

– Извини, Джефф, – он развел руками. – У меня не было возможности наладить серийное производство машин времени. Впрочем, этой одной нам будет вполне достаточно. Несмотря на ее несколько неказистый вид.

– Да к дьяволу вид! – пока еще я был довольно спокоен. – Знаешь, Бронич, я ведь всегда считал тебя наполовину чокнутым. Я заблуждался.

– Брось, Джефф, – Бронич махнул рукой. – Ты никогда…

– Какой на хрен «наполовину»! – я, наконец, взорвался. Выплеснулось копившееся напряжение. – Ты свихнулся на сто, на двести, на тысячу процентов! Господи, машина времени! – я закрыл лицо руками. – Примерно час назад я сказал тебе, что ты идиот?

– Сказал…

– Так вот, я тебе льстил!

Говорить что-то еще не хотелось. Хотелось уйти отсюда куда-нибудь подальше, туда, где меня не сможет найти Бронич. Увы, исполнение этого желания сопровождалось бы таким количеством полученных миллирентген, что смерть от голода покажется приятной.

А ведь чего я так завелся? Потому что, когда шел за Броничем в его кабинет, надеялся. На что – сам толком не пойму. Анабиозные ванны? Таблетки, заменяющие недельный рацион питания? Поди разбери… Но все же Бронич, несмотря на относительную молодость, когда-то был ученым с мировым именем, если верить ему самому. А если не ему, то десятку книг на разных языках с его фамилией на обложке.

И вот я прихожу сюда и убеждаюсь, что экс-светило науки съехало-таки с катушек окончательно и бесповоротно. Тонкая и хрупкая надежда, за которую я цеплялся из последних сил, выскользнула из дрожащих рук и с оглушительным звоном разбилась о коробку из-под печенья… то есть, да, из-под мармелада.

– Ожидаемая реакция, – раздался вдруг над головой совершенно спокойный голос Бронича. – Вполне естественная, особенно если учесть твое близкое к прострации состояние. Скажи только, Джефф, что явилось первопричиной этой легкой истерики? Твоя уверенность в абсурдности идеи машины времени или же ее не слишком презентабельный внешний вид?

Я только махнул рукой. Пойти поспать, что ли?

– Вероятней всего, эти две позиции сложились одна с другой, – Броничу, похоже, мой ответ не очень-то и требовался. Он продолжал свои рассуждения сам, обращаясь тем не менее ко мне. – То есть, основой, по всей видимости, была именно кажущаяся антинаучность машины времени, а неуклюжее оформление послужило своего рода катализатором.

Наверное, он получал удовольствие от своей болтовни. Мне было скучно.

– Реальность и фантастика… Они так тесно переплелись в последнее время, что обывателю – надеюсь, ты простишь мне, Джефф, это слово, ведь я не вкладываю в него совершенно никакого негативного отношения – так вот, обывателю почти невозможно без посторонней помощи разобраться, где же проходит грань между возможностями науки и банальным вымыслом. Шарлатаны научились ловко маскировать свои детища под научные факты, а наука стала слишком похожа на сказку.

–Бронич! – я откровенно и очень невежливо зевнул. – Ты эту речь репетировал, что ли?

– Ну… – Бронич смутился. – В какой-то степени.

– Кончай треп. Тоскливо.

– Н-да, – он почесал затылок. – Перейду сразу к сути. Принципиальную возможность создания машины времени допускали многие ученые.

– Во главе с Броничем? – я скептически приподнял бровь.

– Хорошо! – Бронич вдруг резко вскинул голову и рубанул ладонью воздух. – Опустим вводную часть. Как ты отнесешься к небольшой демонстрации? В конце концов, я знал, что без этого не обойтись.

– Демонстрируй, – я поудобней уселся в кресле. – Валяй!

Поверил ли я в машину времени? Нет. Стало ли мне интересно? Пожалуй… да. Люблю фокусы.

Бронич включил ноутбук, затем пошарил глазами по комнате, взял было со стола авторучку, но тут же передумал и вернул ее на место. Сделал он это небрежно, ручка скатилась на пол. Бронич кинулся было поднимать ее, на полпути передумал, выпрямился и посмотрел на меня.

Он суетился и здорово сейчас смахивал на сумасшедшего ученого их дешевой кинокомедии.

– Ты ведь носишь часы, Джефф?

Я вытянул вперед левую руку, закатав рукав.

– Замечательно… замечательно… Позволь, еще немного ближе, Джефф, – Бронич взял мою руку и подтянул почти вплотную к коробке из-под мармелада. – Что может быть символичнее для демонстрации… – бубнил он себе под нос.

Бронич отделил от коробки какой-то проводок, заканчивающийся загнутой в спираль медной проволокой. Этой проволокой он коснулся моих часов, другой рукой быстро и, по-моему, не глядя, набирая что-то на клавиатуре.

– Снимаю структурный код, – пояснил он мне с серьезным видом. – Он точно идентифицирует любой предмет и является последним вектором пространственно-временного базиса.

– Континуума, – поправил я Бронича.

– Чего? – он удивленно вылупился на меня.

– Во всех книжках пространственно-временной континуум, – я постарался придать себе максимально строгое выражение лица.

– В каких книжках? При чем тут континуум? – редко мне приходилось видеть своего приятеля таким растерянным.

– В фантастических.

– А! – такое впечатление, что Бронич испытал облегчение. – Я же говорил, сказка и быль… Но я фантастику почти не читаю. Разрешишь мне продолжить? – он убрал, наконец, свой щуп от моей руки.

– Пожалуйста, – великодушно позволил я.

– Смотри на свои часы, Джефф, внимательно смотри! – Бронич осклабился. – При желании можешь даже крепко взяться за них второй рукой, это ни в коем случае не буде препятствием.

Браться за часы я не стал, но глядел во все глаза. Очень уж уверенно выглядел Бронич.

Он тем временем отвернулся от меня, прямо-таки демонстративно отодвинувшись подальше. И невероятно кичливым жестом нажал на какую-то кнопку ноутбука.

Часы исчезли.

Растворились в воздухе.

Растаяли.

Без каких-либо звуковых или световых эффектов. Лишь руку обдало слабым ветерком. На запястье быстро исчезал след от браслета.

– Ни хрена себе! – выразил я всю глубину переполнявших меня чувств.

– Вуаля! – Бронич выписал обеими руками какие-то немыслимые кренделя и расплылся в мерзкой довольной гримасе.

– Чего «вуаля»? – я засопел. – Где мои часы, Копперфильд?

– В прошлом, Джефф, в прошлом, – если он улыбнется еще хоть немного шире, уголки губ повстречаются на затылке. – Не волнуйся, вернутся, – Бронич кинул взгляд на монитор, – через двадцать секунд.

Двадцать секунд мы молчали.

Зачем часы без всякого предупреждения возникли на моей руке. Зафиксировать этот момент я не сумел, как ни старался.

– Ни хрена себе… – вроде бы, я это уже недавно говорил. Но что поделать, если именно эта нехитрая фраза вернее всего отражала роящиеся в голове мысли.

Я почесал макушку.

– Это что же, так и стену в магазине можно убрать? – спросил я.

– Да что стену!.. – Бронич вдруг остановился на полуслове и удивленно посмотрел на меня. – Какую стену? Откуда такие мысли, Джефф?

– Бог его знает, – я, если честно, сам удивился. – Навеяло чего-то. Какие теперь стены…

– Действительно, – Бронич сложил губы бантиком и неторопливо повращал глазами. – Вот, Джефф. Исчезновение и появление часов – твоих часов, заметь – ты видел собственными глазами. Теперь перед тобой стоит любопытная, я бы сказал, дилемма. Считать ли доброго старика Бронича адептом черной (или белой, как хочешь) магии либо все же смириться с существованием машины времени. Я со своей стороны искренне рекомендую принять именно второй вариант. Хотя бы потому, что очень скоро ты будешь иметь еще более веские доказательства его истинности.

– Да-а… – пока это было все, что я мог сказать.

Но, как ни странно, Бронич увидел в моем ответе то, что хотел увидеть.

– Молодец, Джефф! Я всегда считал тебя человеком пусть слегка невежественным, но обладающим тем не менее живым и гибким природным умом.

– Постой! – я, наконец, с грехом пополам придал разбегающимся мыслям в своей голове отдаленное подобие порядка. – Но ведь если это… Надо лететь… или… дьявол, как это назвать?! В общем, надо переместиться во вчерашний… или лучше в позавчерашний день и предотвратить!..

М-да, мне казалось, что я все-таки собрался с мыслями… Но Бронич меня понял.

– Невозможно, Джефф, – он печально покачал головой. – Невозможно по трем причинам. Во-первых, есть существенное ограничение на перемещения во времени. Два объекта с идентичным структурным кодом не могут существовать единовременно. Из этого следует, что ни ты, ни я не сумеем попасть не только во вчерашний день, но и вообще в любой момент времени после нашего рождения. Во-вторых, если бы нам это и удалось, что бы мы смогли сделать? Подумай, Джефф, кто стал бы слушать пару сумасшедших, предрекающих завтра конец света? Сколько уже было таких юродивых?.. да и не только юродивых, наверно… И в-третьих, это самое главное. Реальность, Джефф, она неизменна. Выйди в гостиную, посмотри в обзорный экран. Ты увидишь то, что мы сегодня имеем. Это свершилось, Джефф, как ни печально, и никто не в силах что-либо поправить.

–Ты хочешь сказать, что прошлое изменить нельзя? Даже при помощи машины времени? – я недоверчиво посмотрел на собеседника.

– Ни прошлое, ни настоящее. Менять мы в силах лишь наше будущее, но машина времени для этого не нужна. Кстати, путешествие в будущее действительно невозможно в принципе. А настоящее уже существует, оно незыблемо, так как является следствием бесчисленного ряда причин, имевших место в прошлом, то бишь уже свершившихся.

– Но как же так? – я порывисто вскочил с кресла. Забавно, несколько минут назад я не верил в машину времени и называл ее создателя психом. А сейчас спорю с ним по поводу возможностей его детища. – Как же так? Если я отправлюсь в далекое прошлое и хотя бы раздавлю там бабочку…

– Опять фантастика, – Бронич снисходительно улыбнулся. – Послушай себя, Джефф! Ты говоришь о прошлом, а употребляешь глагол будущего времени! «Раздавлю»… Раздавил, Джефф, раздавил! Если ты в прошлом раздавил бабочку, это уже случилось. Будь это позавчера или за миллион лет до нашей эры. Сей факт уже записан на скрижалях истории, если ты позволишь мне высказаться столь витиевато. Отправляйся в прошлое, Джефф, и дави бабочек тысячами или займись чем-нибудь еще в своем вкусе, ты непременно сделаешь именно то, что просто обязан сделать. Такой вот, в некотором роде, детерминизм. Кстати, хотелось бы предостеречь от попыток каким-либо образом повлиять на известные исторические факты. Со стопроцентной гарантией из этой затеи ничего не выйдет, а причина, помешавшая этому, может быть весьма неприятной. До фатальности, – значительно добавил он.

– А что насчет парадоксов времени? – блеснул я эрудицией. Сдаваться не хотелось.

– Парадоксы! – Бронич всплеснул руками. – Любые парадоксы есть всего лишь игра ума. Да, да, именно игра, а ум должен прежде всего работать. При посредстве различных умозаключений можно придумать всевозможные парадоксы. Но стоит только обратиться к верховному судье – Опыту, как от парадокса не останется и следа. «В неком городе живет цирюльник, который бреет всех мужчин города, кроме тех, кто бреется сам. Вопрос: кто бреет цирюльника?». Замечательный парадокс, да?

Я на минуту задумался. В самом деле забавно!

– Интересно! И что ты на это скажешь?

– Что скажу? Милая шутка и ничего больше! Покажите мне этого парикмахера, познакомьте меня с ним, и я признаю этот парадокс парадоксом века. Но вся соль в том, что такого цирюльника нет и попросту быть не может. Так же обстоят дела и с так называемыми парадоксами времени. На словах – все, что угодно. На практике – никаких парадоксов.

– Ну, допустим, – я устал спорить. Спать все же хотелось дико. – Но как ты собираешься спасти нас, если прошлое изменить невозможно?

– Неужели сам не догадываешься, Джефф? – Бронич улыбнулся и склонил голову набок.

– Сам… – я пожал плечами. – Я бы предположил, что ты переправишь нас на двадцать лет вперед, где мы без опаски сможем жить на поверхности. Но ты сказал, что путешествовать в будущее нельзя, – я пожал плечами еще раз. – Так что мне ничего не приходит в голову.

– Ну же, Джефф! – покровительственно покачал головой Бронич, – Остался всего лишь один маленький шажок мысли. Вспомни о своих часах.

Я не только вспомнил о часах. Я закатал рукав и долго на них смотрел. Я восстановил в памяти картину их исчезновения и появления. Какое это отношение имело к нашей проблеме, я не понимал. О чем и сказал Броничу в несколько раздраженном тоне.

Он посмотрел на меня сочувственно, отчего мое раздражение мягко говоря не ослабло.

– Джефф… Чтобы не потерять остатки уважения к твоим мыслительным способностям, мне придется сделать скидку на бессонную ночь. Мне хочется верить, что в противном случае ты обратил бы внимания на то, что часы на твоей руке появились не сразу же после исчезновения.

– Ну и что из того? – дьявол, с этим раздражением надо что-то делать! Пожалуй, лучшим способом избавиться от него был бы хороший свинг прямо в эту улыбчивую физиономию…

Усилием воли я все же взял себя в руки. Сделать это было не так уж просто, если учесть, что Бронич после продолжительного молчания сокрушенно и в высшей степени оскорбительно покачал головой.

– Что из того… Часы отсутствовали в настоящем одну минуту, потому что ровно эту же самую минуту они провели в прошлом. Я задал такой промежуток времени. А мог задать две минуты, час, день… или двадцать лет.

– Что?! – я даже встал с кресла и теперь смотрел на собеседника сверху вниз. – Ты предлагаешь нам с тобой провести двадцать лет в прошлом?

– Не только нам с тобой, Джефф, но и всем выжившим жителям Земли, – с нарочитой небрежностью бросил Бронич и зыркнул на меня глазом, наблюдая за эффектом, вызванным своими словами. Думаю, я его не разочаровал в этом плане.

– А? Всем? Но как? – я собрался с силами и сделал-таки свою речь несколько более связной. – Каким образом? Будешь странствовать по свету в поисках людей?

– Нет, друг мой, конечно же нет, – если Бронич сейчас лопнет от гордости, я ни капельки не удивлюсь. – Мне удалось – и это открытие само по себе почти столь же масштабно, как изобретение машины времени – найти обобщенный структурный код для всех людей. Живых, разумеется. Пространственные координаты не имеют значения, все перенесутся в прошлое с того места, в котором они в данный момент находятся.

Что тут сказать? Все это не умещается в моей голове. По правде, после того, как я смог разместить там машину времени, места осталось совсем немного. Я решил плыть по течению, предоставить Броничу действовать, а самому не задавать лишних вопросов. Впрочем, без одного я все же не обошелся.

– А в какое время мы отправимся?

– Разумный вопрос, Джефф, над которым я долго думал. Сейчас я вкратце повторно пройдусь по тем размышлениям, что привели меня к ответу. Итак, – Бронич изловчился и устроился в кресле, так непредусмотрительно мной оставленном. – Если бы нас было только двое, я бы, вернее всего, предпочел какие-либо более или менее цивилизованные времена. Начало двадцатого века, например. Мы бы затаились и в течение двадцати лет вести тихую и размеренную жизнь рядовых обывателей. Но увы, остальные выжившие не присутствуют при этом разговоре. Было бы наивно думать, что, неожиданно переместившись в иное время, все они догадаются не привлекать к себе внимания. Нет, шум непременно будет поднят, и шум немалый.

– Ну и что? – не понял я. – Что в этом страшного?

– Джефф! – Бронич воздел очи гору. – Или ты меня совсем не слушал, или твой мозг совершенно потерял способности выполнять свои функции. Страшного в этом то, что такого просто не было в истории человечества! По крайней мере, в последние столетия, когда в мире существовал какой-никакой обмен информацией. А то, что такого не было, может означать только одно – наша попытка провалится. Не хочу даже думать, почему и что при этом случиться. Я просто не стану так рисковать.

– Ладно, не буду спорить, тебе видней, – махнул я рукой. – Значит, в цивилизованные века нам нельзя. Но, знаешь, в нецивилизованные мне как-то не хочется…

– Мне тоже! – ответ Бронича был для меня неожиданным. – Я сильно сомневаюсь в способности современного человека выжить в средневековье или древнем мире. Нет, там нам делать нечего решительно!

– Тогда… я не понял, – стоять надоело, и я присел на краешек стола. – В цивилизованные нельзя, в нецивилизованные – тоже… Куда же в таком случае?

– В доисторические, если позволено мне будет употребить этот термин, – Бронич откинулся на кресле.

– Позволено, позволено, кто ж тебе запретит, – пробурчал я. – Это к динозаврам, что ли?

– К динозаврам!.. Прости, Джефф, но мышление у тебя какое-то… узконаправленное. Почему к динозаврам? Зачем к динозаврам? На Земле было сколько угодно эпох, свободных от этих чудовищ. Вряд ли тебя можно упрекнуть в незнании такого простого факта. Так почему, почему сразу «к динозаврам»? – Бронич театрально потряс в воздухе руками. Трагик из него так себе, надо сказать.

– О’кей, Бронич. Рассказывай сам, я постараюсь не перебивать.

– Мне очень хотелось бы верить в твою искренность, Джефф. Значит, что необходимо нам – говоря нам, я имею в виду всех людей – чтобы выжить в прошлом? Пункт первый, – Бронич загнул большой палец на правой руке, – подходящий климат. Достаточно теплый, ровный и не слишком сухой или влажный. С этим все в порядке – периодов с такими погодными условиями на Земле было более чем достаточно. Пункт второй, – указательный палец последовал примеру большого, – проблема пропитания. Если выразиться точнее, отсутствие этой проблемы. Нам приходится уходить из настоящего, потому что здесь нечего есть, и было бы неразумно отправляться туда, где с пищей дела обстоят ненамного лучше. К счастью, и с выполнением этого условия особых трудностей не возникает. И, наконец, пункт третий, самый важный, – средний палец прежде присоединиться к загнутым коллегам выразительно покачался в воздухе. – Было бы очень неплохо, чтобы мы не стали решением чей-либо продовольственной проблемы. Проще говоря, в эпохе, которую мы изберем местом своей двадцатилетней ссылки, не должно быть крупных хищников, представляющих угрозу для человека.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – я криво усмехнулся. – Идеальный климат, вдоволь пищи и никаких хищников – ты говоришь о рае?

– Если хочешь – да! – физиономию Бронича от уха до уха вновь пересекла улыбка. – Многие ученые, наделенные склонностью к поэтическим сравнениям, называли эту эпоху именно так. Но позволь мне продолжить, осталось совсем немного.

Я сделал широкий великодушный жест рукой и даже подкрепил его несколькими энергичными кивками головы.

– Так… – Бронич собрался с мыслями. – Подходящим для нас временным интервалом является, само собой, пересечение трех множеств, удовлетворяющих каждому из трех условий. Что мы имеем в результате? А в результате мы имеем отрезок палеозоя длиной примерно в пятьдесят миллионов лет, включающий в себя средний и поздний девон и ранний каменноугольный период. После совсем недолгих раздумий я остановился на девоне. Именно его, кстати говоря, и называют иногда райским садом. Практически никаких наземных животных…

– Практически? – перебил я. – А если все же поподробней?

– Ну… – Бронич немного замялся. – Только пауки и что-то вроде скорпионов.

– Ничего себе рай! – я так резко подсочил, что едва не опрокинул стол. – Бронич, я не люблю пауков и скорпионов!

– А никто и не заставляет тебя их есть! – непонятно, шутит он или прикидывается идиотом. – В море там полным-полно моллюсков, которых можно брать практически голыми руками.

– Можно подумать, ты пробовал! – я повысил голос.

– Разумеется, пробовал! – Бронич тоже перешел почти на крик.

Мы замолчали, стоя лицом к лицу и глядя друг другу в глаза. Мне было нечего возразить. Действительно, можно было догадаться, что Бронич провел уже не один эксперимент. Это в какой-то степени успокаивало. Но кровь шотландских предков не позволила мне сдаться так скоро.

– И ты полагаешь, мы двадцать лет сможем жрать одних кальмаров? – сказал я гораздо тише.

– Зачем? Можно рыбку половить. А потом, не стоит забывать о растительной пище, ее там поистине вдоволь, хотя она и не балует разнообразием. Думаю, одного-единственного археоптериса нам двоим хватит на все двадцать лет.

– Археоптерикса? – я удивленно заморгал.

– Археоптериса! Не надо путать, до появления археоптериксов еще сотни миллионов лет. А археоптерис – это что-то вроде троюродного брата современного папоротника, только в высоту метров пятнадцать. Его молодые побеги оказались не только съедобны, в чем я практически не сомневался, но и удивительно вкусны, что стало для меня приятной неожиданностью – я ведь, вообще-то, не большой поклонник папоротника.

– Да… – я заложил руки за голову и скорчил недовольную гримасу. – Папоротники и кальмары. И рыбка, если повезет. В течение двадцати лет… Думаю, это не Бог изгнал первых людей из рая, они сами сделали оттуда ноги. Что ты там говорил о каменноугольном периоде?

– Меню там значительно разнообразней, – Бронич решительно закивал головой. – Больше рыбы, богаче флора, наземные рептилии…

Не скажу, что «рептилии» звучит очень уж аппетитно, но разнообразие меня воодушевило. Так в чем же подвох?

– Климат? – предположил я.

– Отменный. Ровный, теплый, в меру влажный.

– Хищники?

– Только мелкие.

– Тогда что тебе не нравится в этой эпохе?

– Всего одно, – Бронич тяжело вздохнул. – Насекомые.

– Да, это, конечно, неприятно… – я задумался, но мои размышления были прерваны моментально.

– Это не неприятно, Джефф, это ад! – с лица Бронича исчезла даже тень улыбки. – Тьма насекомых, в десятки раз больше, чем в наше время и по количеству видов и по общей численности. Восемьсот видов одних тараканов, Джефф…

Меня передернуло. Ненавижу этих тварей!

– Понятно.

– Некоторые из них в длину достигают десяти сантиметров!

– Понятно!

– А другие умеют летать!

– Понятно, черт возьми! – рявкнул я. Чтобы избежать встречи с летающими тараканами я готов питаться двадцать лет одной травой. – Поехали в девон!

Страшно ли готовиться к путешествию в прошлое? Безумно. Несмотря на то, что альтернатива – неминуемая и довольно скорая смерть, я неоднократно ловил себя на мысли, что готов плюнуть на все и остаться здесь. В прочном и надежном свинцовом бункере. Спокойно и мирно дожидаться своего последнего мгновенья.

Дело не в гигантском отрезке времени – почти четыреста миллионов лет – через которые нам предстояло перешагнуть. Будь на месте этой непредставимо большой цифры какое-нибудь столетие, я бы вряд ли волновался заметно меньше.

Пугал сам процесс. Возможно потому, что в глубине души я все еще считал его немыслимым, антинаучным и несопоставимым с реальной жизнью. Волей-неволей проникся уважением к Броничу, который совершал свой первый переход еще не будучи уверен в том, что попытка будет удачной. Меня мысль о подобном переходе пугала невероятно.

Хотя, стоит признать, и перспектива провести двадцать лет в роли робинзона не слишком ласкала воображение. Рай там или не рай, не знаю. У Адама была Ева, а у меня… Да, надо будет все силы посвятить поиску женщин. Бронич утверждает, что это не такая уж непосильная задача.

У меня к Броничу масса вопросов, которые я не задаю. Наверняка у него есть ответы на каждый из них, а выслушивать лекции у меня нет ни малейшего желания. Быть может, позже я спрошу. О том, что он сделал для того, чтобы часть людей не попала в океан – ведь даже мне понятно, что за такой огромный срок очертания материков изменились до неузнаваемости. О том, вернутся ли обратно в наше время люди, родившиеся за эти двадцать лет. Я уверен, что вернутся, но как Бронич смог этого добиться? Хотя, в том, что из объяснений я ничего не пойму, я тоже уверен.

Много вопросов… Я пока выкинул их из головы. И постарался отрешиться от всего. Встал в углу кабинета, прислонился к стене и прикрыл глаза, предоставив Броничу колдовать за клавиатурой без помех и отвлекающих факторов. Пусть он ничего не говорит мне о том моменте, когда будет осуществляться переход, – мысленно взмолился я. Разумеется, мои молитвы не были услышаны.

– Все готово, Джефф! – все-таки голос Бронича дрогнул.

– Переход будет мгновенным? – я тщетно старался выглядеть хоть сколько-нибудь спокойно.

– Сам переход – да, – Бронич кивнул. – Сейчас я нажму на «Enter», пройдет что-то около трех секунд – за это время машина сосчитает и соберет в единую базу всех людей на Земле, оставшихся в живых – и… – неопределенный жест рукой.

– Энергии точно хватит? – спросил я как можно небрежнее. – Все-таки четыреста миллионов лет…

– Хватит, Джефф. Дальность перехода имеет весьма слабое влияние на энергозатраты. Основной фактор – масса. Конечно, она в нашем случае велика, но я все рассчитал. У нас тройной запас прочности.

Я хотел еще что-то сказать, но не нашел слов. Господи, пусть это поскорее закончится!

– Жми эту чертову кнопку, Бронич! – прохрипел я незнакомым голосом.

И Бронич нажал.

Откинувшись в кресле, он наблюдал за тем, как на экране быстро сменяли друг друга какие-то цифры. И вдруг резко напрягся.

– Черт! – взвыл Бронич и потянулся к клавиатуре.

Но тут наступила темнота.

По глазам резанул свет – ослепительно яркий после экономного освещения броничевского бункера. Я зажмурился и какое-то время имел удовольствие созерцать броуновское движение разноцветных кружков перед глазами. Когда их танец вместо зажигательного ча-ча-ча стал больше напоминать медленный вальс, я медленно разомкнул веки и сделал попытку осмотреться.

Вокруг был лес. Едва этот факт успел впечататься в самый краешек моего сознания, оно тут же целиком и полностью было занято картиной стоящего неподалеку Бронича.

Даже если бы я забыл о не совсем нормальном его поведении перед отправлением в прошлое, одного взгляда на принятую им позу было бы достаточно, чтобы понять: что-то пошло не так.

Бронич стоял, сильно ссутулившись и обхватив голову руками. Кроме того, он мерно покачивался из стороны в сторону, как тонкая ива на ветру. Хотя вокруг царило полнейшее безветрие, а Бронича я бы скорее сравнил с пнем столетнего дуба.

– Бронич, – тихонько позвал я.

Никакой реакции.

– Бронич! – уже громче.

Хоть бы амплитуду качаний сменил, что ли. В знак того, что слышит меня.

– Да Бронич, мать твою!

Вообще-то, я скорее человек действия, и если сейчас я не дождусь ответа, следующим моим шагом будет пинок по этой толстой заднице.

– Да? – похоже, у Бронича здорово развита интуиция.

– Случилось что-нибудь? – я готов был поставить сто против одного, что случилось, но, черт возьми, пусть он мне об этом скажет.

– Люди… – чуть слышно и не отрывая рук от головы.

– Что «люди»?

– Их оказалось больше, чем я думал.

– Намного? – машинально спросил я.

– Намного. Тысяч десять по меньшей мере, точно не успел заметить.

– Так… это ж здорово! – я пожал плечами.

– Кретин, – без всякой эмоциональной окраски сказал Бронич. – Машина на такую нагрузку не рассчитана.

– А-а-а, – глубокомысленно ответил я. – Ну, все ведь нормально? Переход совершился?

– Совершился!.. – в голосе Бронича появились нотки раздражения. – Машина сгорела!

– Сгорела?! – я поперхнулся. – Но…

– Это не девон, – тихо и мягко проговорил Бронич. – Машина не выдержала нагрузки, сбросив нас где-то по дороге. Назад мы теперь не вернемся.

Я молчал. Может, обхватить голову руками и покачаться из стороны в сторону? А поможет? Огляделся вокруг, на этот раз внимательней. Как я уже говорил, лес. Самый обычный лес, на мой взгляд. Ничего доисторического. И птицы поют.

– Бронич, а где… то есть, когда мы?

– Кайнозой. Практически наверняка четвертичный период, – с готовностью ответил тот.

Я осмотрелся еще раз.

– Не знаю… По-моему, все выглядит вполне современно.

Бронич вздохнул.

– Я только что сказал тебе то же самое. Некоторые признаки говорят о том, что мы не отдалились от точки старта и на сто тысяч лет.

Ну, по мне что четыреста миллионов лет, что сто тысяч – разница непринципиальная. Можно, наверное, и здесь выжить. Но вот то, что люди никогда не смогут вернуться назад и попробовать восстановить цивилизацию – это страшно.

И тут мне в голову стукнуло. Да так стукнуло, что аж зазвенело в ушах и пересохло в горле. Бронич, наверное, прав, называя меня невеждой, но кое-что я все-таки читал. И фильм по Би-Би-Си смотрел.

– А знаешь, Бронич, я, пожалуй, могу тебе сказать, какое сейчас время, – спокойно говорю, изо всех сил стараюсь не сорваться.

– Что? – смотрит на меня совой, моргает и не понимает ничего. Уч-ченый!..

– Сейчас, Бронич, приблизительно сорок тысяч лет до рождества Христова.

– Почему? – спрашивает.

Я говорю медленно, с паузами, словно самому тупому ученику в классе теорему Пифагора втолковываю.

– Потому что. Около сорока тысяч лет назад. На Земле появились. Первые настоящие люди. Откуда они появились – до сих пор не было ясно. Поздравляю в твоем лице всю земную науку с раскрытием этой великой тайны.

Голова у Бронича все же работает, дошло практически сразу. Ну, похватал чуток ртом воздух, схватился еще раз руками за голову для проформы, а потом кивать начал.

– Да, – говорит. – Вероятней всего так оно и есть. Это наиболее логичное предположение. Оно все объясняет, все… – и пальцами в воздухе зашевелил, что-то, видать, про себя прикидывает.

– Нет, а я все же одного не пойму. У нас же все знания двадцать первого века. Почему тогда нас ждет каменный век?

Бронич уже в себя пришел и снова улыбается слегка снисходительно.

– Джефф, Джефф! Что стоят все наши знания без техники, без инструментов и даже без металлов? Да, я знаю, как сделать ветряную мельницу или даже электростанцию, но что с того? Что мы можем голыми руками? Ни-че-го, Джефф! Думаю, для того, чтобы научиться делать приличные каменные ножи, потребуется несколько поколений. А тогда, – он выразительно махнул рукой, – какие там мельницы…

– Значит, каменный век, Бронич?

– Каменный век, Джефф! Видишь, как получается, – он словно бы виновато развел руками. – У человечества нет вчерашнего дня, если смотреть из нашего сегодня. Зато никогда еще человек не мог быть так уверен в том, что у него есть завтра.

Философ!

– А послезавтра? – спросил я. Риторически.

– Послезавтра, увы, человек лишен. Сегодня, завтра… и снова сегодня.

Здорово, ничего не скажешь. Чем больше я об этом думал, тем сильнее путались мысли. Голова шла кругом и в конце концов думать надоело. Хотелось не то плакать, не то кричать. Я выбрал второе.

– А кто мне говорил, что парадоксов времени не бывает? – заорал я на маленького толстяка, стоящего передо мной. – Что же это тогда, по-твоему? Откуда вообще взялись люди, ты мне можешь объяснить?

Я плюнул себе под ноги и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Мне опять не хотелось видеть Бронича.

– Ты куда, Джефф? – услышал я жалобный голос.

– Пойду, сделаю пару наскальных рисунков, – зло кинул я, не оборачиваясь. – Или колесо изобрету.

Вдалеке раздался грозный звериный рык. Я остановился.

– Хотя нет. Изобрету я, пожалуй, для начала лук со стрелами…

Раз болван, два болван…

Бывает же так. Сидишь себе в кабинете, никого не трогаешь, до конца рабочего дня (пятницы, между прочим) сорок минут, за окном солнышко светит и птички поют… Ну ладно, приврал насчет птичек, не поют они, не сезон. Нет мне никакого дела до их пения, суть от этого не меняется – обстановка идиллическая, настроение благодушное, гармония с самим собой и окружающим миром полная. И вдруг – бац!

«Бац» пришел в виде телефонного звонка. Звонок городского телефона вполне мог означать что-нибудь безобидное вроде ошибки номером или внезапного интереса кого-либо из старых приятелей. Но надрывался телефон внутренний. Я пронзил его испепеляющим взглядом, однако мерзкий агрегат даже не покраснел. Наоборот, тренькнул в очередной раз с каким-то особым ехидством. Пришлось трубку поднять.

– Капитан Погорелов слушает, – тоскливо отрапортовал я.

Мысленно я скрестил пальцы даже на ногах. Бывают же чудеса, правда? Скажем, Семену лень было добираться до меня из соседнего кабинета, и он воспользовался телефоном, чтобы позвать меня завтра на рыбалку…

– Валентин? Зайдите к Сергею Александровичу, – и так тоже бывает: дивно звучащий женский голос рушит все иллюзии.

Сорок минут до конца рабочего дня, говорите? Все, забыли.

В приемной Катя Михайловна потешно изобразила сочувствие – опустила уголки надутых губок и сделала бровки домиком.

– Проходите сразу, Валентин, шеф ждет.

– Эх, Катя Михайловна, за что ты меня так, а? – улыбкой Пьеро я укорил секс-символ нашего отделения.

Она не удержалась, хихикнула.

– Не виноватая я, он сам позвал!

Он сам был в кабинете один и вид имел усталый до изможденности. Только меня этим не купишь, любит шеф такой вид и прекрасно умеет его нарисовать хоть во сне, хоть с шампуром в одной руке и стаканом вина в другой. У меня опыта поменьше, но я изо всех своих скромных сил постарался отзеркалить. Мол, пахали на мне всю неделю до кровавых мозолей, но сейчас уже глаза с тоской смотрят туда, где можно обрести хоть каплю отдохновения. Чтобы, значит, в понедельник с новыми силами… Нет, я не ребенок, я знаю, что бесполезно. Но правила игры нарушать негоже.

– Присаживайся, Валентин Савельевич, – сказал полковник.

Плохая примета. Когда шеф проговаривает твое отчество не зажевывая окончания, это как минимум к хлопотам. И если бы к пустым – не с нашим счастьем. Хуже только обращение на «вы», тут уже пахнет неприятностями вплоть до неполного служебного…

Я примостился на краешек кресла и не удержался от длинного тягостного вздоха. По всем правилам театрального искусства, с маской трагизма на лице, с вздыманием и обрушиванием плеч.

– Не вздыхай, Валентин Савельевич, – поморщился шеф. – Да, не кофе я тебя пить позвал. И все понимаю, пятница, планы… Преступники, понимаешь, совсем не уважают право работника полиции на отдых!

Куда деваться, улыбнулся я этой искрометной шутке, слышанной мною от шефа в различных вариациях раз двадцать. Дослужусь до полковника, буду личный состав на лояльность аналогичным способом проверять. Зашел, скажем, в курилку, рассказал бородатый и несмешной анекдот. И смотришь, какая сволочь позволила себе не заржать…

Мечты, мечты. Не бывать мне полковником. Через полтора года стукнет сорокет, и наградят меня майорскими звездочками в комплекте с пенсионным удостоверением. Такая у нас, «болванов», судьба. Впрочем, не могу сказать, что она меня так уж не устраивает. Мне б еще нормированный рабочий день… Но невозможно иметь все. Любишь кататься – люби и катайся.

– Дело появилось. Срочное, – сообщил шеф.

Информативность сообщения – уверенный твердый ноль. Дела у нас имеют обыкновение именно появляться, и если бы не очередное, не было повода меня вызывать. Версия «попить кофе» была отметена в предыдущем блоке. А несрочные дела доходят до меня рабочим порядком, не через шефа лично. Но я киваю с сосредоточенным видом и получаю вознаграждение в виде каких-никаких подробностей:

– Ювелирный на Чехова выставили ночью. Грамотно выставили, все сливки сняли, а мелочевку не тронули. Ущерба на полсотни миллионов, и все в одну сумку впихнуть можно.

Прощай, свободный вечер! А может, и суббота… Смиряюсь по большому счету, но без последней робкой попытки обойтись не могу:

– Почему я, Сергей Александрович? Вон Сеня уже почти две недели балду пинает.

Вы меня сволочью не считайте, пожалуйста. Взвалить работу на плечи ближнему своему – святое право и даже обязанность каждого работника полиции. Семен мне друг, но выходной дороже. Он бы на моем месте поступил точно так же. Да и поступал уже, и еще не раз поступит… На кого-то абстрактного спихнуть все равно не получится – нас всего четверо «болванов» и две «болванки» в отделении. И все друзья.

– Твой психотип ближе, – кривится шеф. – Да и вообще…

Вот это «да и вообще» явно главенствует. Психотип может идти лесом, на меня в мае такого кадра накладывали, что более полную противоположность сложно представить. Неделю потом в себя приходил. Все потому, что мне среди всех «болванов» в нашем отделении не посчастливилось быть самым опытным. И процент давать самый высокий. Я в последнее время все чаще ловлю себя на мысли, может, я не самый умный, а как раз наоборот? Самые умные работают вполнакала и, посмеиваясь, в меня пальцем тычут…

– Кто выставил-то? – снова вздыхаю, на этот раз обреченно.

Шеф берет со стола картонный скоросшиватель, развязывает тесемочки, достает верхний лист бумаги и аккуратно подвигает ко мне. Твою ж мать, когда этот атавизм отомрет уже, а? Двадцать лет назад я наивно полагал, что сразу после того, как уйдет на пенсию все начальство, воспитанное на бумажках. Черта с два! Нынешние генералы на горшках с планшетами сидели, но папки с тесемочками непобедимы.

Я беру лист и первым делом изучаю фото. Представительный мужчина сорока – сорока пяти лет. Лицо умное, волевое. Взгляд пронзительный. Не нравится мне это, такой точно не по пьяни набедокурил, такой все тщательно рассчитает и просчитает…

Бородинский Дмитрий Николаевич. Имя мне ничего не говорит, да и не должно, разумеется. Рецидивистов нынче практически не осталось. Начинаю читать досье… Глаза сначала лезут на лоб, потом сами, без всякого моего участия ввинчиваются в лицо шефа.

– Да, – он кивает и пожимает плечами с каким-то виноватым видом. – Майор полиции в отставке. Твой бывший… э-э… коллега из Воронежа.

Майора полиции я б еще стерпел более-менее спокойно. Всякое бывает, полицейских не из числа ангелов господних набирают, все мы человеки. И получше, и похуже есть. Но другого «болвана» на себя напяливать раньше не приходилось. Не по себе мне как-то от этой мысли.

Полковник несколько суетливо дергает плечами.

– Не знаю, что его натолкнуло… Репутацию имел хорошую, характеристика с места службы – хоть в президенты. Вышел на пенсию три года назад, никуда больше устраиваться не стал, да и зачем – пенсия у вас сам знаешь… В деньгах не нуждался, по крайней мере, явно. Никаких кредитов, склонности к азартным играм не имел.

Болтовня это все. Пустая. Что в досье написано, я и сам прочитать смогу. А что не написано, я через час-другой лучше шефа знать буду. Да и лучше кого бы то ни было, включая жену и ближайших родственников Бородинского.

Вальяжно разваливаюсь в кресле, разве что ноги на стол не кладу. Приспускаю веки, глядя на мир сквозь решетку ресниц.

– Вводи в дело, Саныч, – бросаю небрежно.

Теперь, когда становится очевидным, что отвертеться от работы не удастся, я бурею мгновенно. Потому что имею право и потому что пошло все к черту. Я теперь не капитан Погорелов, я оператор матричного наложения в процессе подготовки. Попробуй тронь, у меня нервная организация знаешь какая? Тонкая. Шаг влево, шаг вправо – разбалансировка, кривой настрой, и все, работа насмарку. На девяносто процентов это туфта, но оставшихся десяти хватает, чтобы нашу наглость терпели. Катя Михайловна по большому секрету рассказала, что Нинка вообще любит шефа за чаем гонять. Хотя, может, и врет, сложно такое представить про нашу скромницу, краснеющую от самого невинного комплимента.

Шеф с готовностью кивает и запускает вирт-карту города. Слава Богу, здесь прогресс дозволен, не пальцем по бумажке елозим и не фотки застывшие разглядываем. Чип привычно свербит в затылке, откликаясь на сигнал. Секунда, и мы с шефом вдвоем на пустынной залитой солнцем улице.

– Сделай ночь, Саныч, – это я просто капризничаю. Но имею право, магазин-то ночью брали, хочу, значит, проникнуться атмосферой.

Полковник – здесь он килограмм на пять стройнее, чем в действительности, – молча соглашается и чуть заметно морщит лоб. И – ночь. Даже у Бога, наверное, не получалось так ловко отделить тьму от света. Вечно меня в плохом настроении на богохульство тянет. А хорошему настроению взяться неоткуда.

Стою, никуда не спешу, осматриваюсь в свете фонарей. И шеф не торопит, знает мою манеру работать. Она ему может нравиться, а может не нравиться, только палки считать наш полковник хорошо умеет. Я почти уверен, что главное мое преимущество над коллегами – тщательная подготовка. Тот же Семен пальцем у виска крутит, когда я рассказываю, что и час, и полтора могу с делом знакомиться. Ты, говорит, не следак и не опер, что ты там вынюхиваешь? Отпечатки ищешь? И ржет. Пускай ржет, я не обижаюсь. Хорошо смеется тот, кто больше премии получает.

Стоим мы прямо напротив магазина «Алмаз». Никакой фантазии у владельца, мог бы назвать к примеру… к примеру… А, черт, у меня тоже с фантазией беда. Значит, снимаю претензию, пусть будет «Алмаз». Вывеска, кстати, шикарная, голографическая, словно из бриллиантов в оправе сложенная. И витрины богато выглядят. Тут я хмыкаю, еще бы, если цацек на полста лямов унесли и что-то еще на развод осталось.

Чехова – вообще «магазинная» улица, по соседству витрины сплошь, от гастронома до – забавная хохма – магазина бижутерии. Но «Алмаз» выделяется, это да. Разве что «Силуэт» может слегка посоперничать, девки условно-одетые глаз радует. Хорошие манекены сейчас делать начали, достоверные. И чего раньше эти пугала пластмассовые ставили? Не могу поверить, будто ничего другого не умели.

– Камеры высветить? – осторожно спрашивает шеф. Всем своим видом показывая, что это ни в коем случае не просьба поспешить, нет-нет.

Выгнать его из вирта, что ли? Вопросы возникнут, все равно смогу задать, а глаза хоть мозолить не будет. Нет, пусть торчит рядом. Это моя маленькая локальная мстя.

– Конечно, – пожимаю плечами.

Вся улица разукрашивается маркерами зеленых огоньков. Да уж, мышь не проскочит. А вот бывший дяденька-полицейский взял и проскочил… Как же его по горячему не взяли, интересно. То есть, на самом деле интересно, и ответ я скоро узнаю, потому что на дурачка-то дяденька никак не похож. До такой степени не похож, что не нравится мне это дело.

Словно услышав мои мысли, шеф сказал:

– Смотри, – после чего добрых два квартала, включая «Алмаз», погрузились во тьму, а огоньки камер на них окрасились красным. – За четыре минуты до кражи произошла авария на подстанции, электроэнергия отключилась. Все ТСО¹ зависли, разумеется. Автономное энергоснабжение заработало через двенадцать минут, это нормальный показатель, более или менее точно просчитываемый. В этот промежуток «Алмаз» и вскрыли. Грубо вскрыли, механически.

Полковник снова включает освещение, только камеры оставляет помеченными красным. Указывает на дверь в «Алмазе». Действительно, грубо, хотя и не без изящества. Вырезали замок автогеном или чем-то подобным. Здравствуй, двадцатый век!

– Что за авария? – интересуюсь.

Не мое это дело совершенно, и больше никто из «болванов» таким вопросом бы, наверное, не задался. И я не уверен, что ответ мне что-то даст. Но так я работаю.

Шеф разводит руками.

– Технари наши закопались в эту подстанцию по самые яйца и маму на кон ставят, что авария самопроизвольная. Рубахи на себе рвут, никакой диверсии, говорят.

Я хмыкаю, шеф с готовностью отвечает кривой усмешкой.

– Ага! Замкнуло что-то ни с того, ни с сего, а тут как раз наш Бородинский мимо проходил. С автогеном и большой сумкой. Чего бы не воспользоваться… Я нашим, конечно, уши на задницы натянул, только больше для проформы. Даже мне понятно: выходит, спец посерьезней над подстанцией поработал. Выше головы не прыгнешь. Они хоть частично реабилитировались.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– Чип-детектор с «Алмаза» оживили-таки. Четыре часа колупались, но инфу вытянули. Так на Бородинского по чипу и вышли.

Победных ноток в голосе полковника не слышно, и я его понимаю. Раз уж с Бородинским такой спец работал, подобный успех наших компьютерных гениев он наверняка предвидел. И то, что мы его личность рано или поздно вычислим, понимал. Но это его не смущало.

В России ему надолго не укрыться. Разве что в глухих деревнях, но люди не для того ювелирные ломают, чтобы до конца своих дней аромат сена с навозом вдыхать. А в любом самом провинциальном городке он на каком-нибудь детекторе засветится. Даже заходить куда-то необязательно, мимо магазина или конторы какой пройдет слишком близко… Беда в том, что тридцать восемь стран мира к Конвенции не присоединились, причем по крайней мере десяток из них – вполне цивилизованные. Там найдется частная клиника, которая и чип вырежет, и овощем человека не оставит – и пишите письма. Здравствуй, сладкая жизнь под новым именем.

Если Бородинский уже в одной из этих стран, все наши потуги по большому счету бессмысленны. Ну, оставим маленький процент на счастливый случай. Наш плюс – не так просто сейчас страну покинуть, не засветившись. Наш минус – все-таки нет ничего невозможного. Всех кротовьих нор не перекроишь.

Значит, надеемся, что уйти за границу Бородинский еще не успел, и стараемся взять его до перехода. Задача, ставшая в последнее время типичной.

И снова нехорошее ощущение внутри. Кому, как ни бывшему полицейскому все это понимать… Все он предвидел. И идентификацию своей личности, и привлечение «болвана». Выходит, считает свои шансы выйти победителем как минимум не ниже наших.

– Охрана почему не приехала? – спрашиваю.

Шеф сплевывает. Вернее, делает вид – функции слюновыделения в вирте все-таки не прописаны.

– А не было сигнала на пульт!

От дурацкого вопроса «как не было?!» я удерживаюсь. Что тут непонятного – одной самопроизвольной аварией больше, одной меньше…

Захожу внутрь магазина, исследую все помещения, рассматриваю прилавки. Несколько раз прошу шефа сменить картинки «было» и «стало». Готовился Бородинский, понятное дело, заранее и тщательно. Никакого особого погрома после себя не оставил, взял только то, что хотел, и остальное не трогал.

Полковник изо всех сил скрывает признаки нетерпения. Наверняка ведь думает, что я его специально злю, время затягиваю. Пусть думает. Я ни одной детали пропустить не хочу. Наконец вздыхаю и машу шефу рукой – закругляемся, мол. Он тоже вздыхает – с облегчением. Вываливаемся в кабинет.

– Скинь мне данные с камер за последние дни, когда и сколько раз Бородинский в «Алмаз» заходил, – прошу я.

Данные падают на чип практически мгновенно, шеф явно подготовился.

– На соседних камерах, которые не отключались, Бородинский засветился? – спрашиваю без особой надежды.

Шеф мотает головой.

– Не нашли пока. Ищем.

Оно и понятно. Камеры наблюдения – не чип-детекторы, от них знающий человек может укрыться. Если неизвестно ни точное место, ни точное время. Бородинский мог уходить с места преступления пешком, а мог на машине – не на своей, разумеется. И направлений для ухода несколько. Работа кропотливая, и рано или поздно должна-таки успехом закончиться. Только вот у нас весь вопрос и заключается между «рано» и «поздно».

Дольше тянуть нет смысла, я, в конце концов, тоже сегодня хочу домой попасть.

– Пошел грузиться, – я встаю с кресла.

Шеф тоже поднимается, жмет мне зачем-то руку и бормочет малоосмысленные пожелания. Ага, успехов в труде и большого счастья в личной жизни. Слушать все до конца мне лениво, на автопилоте иду в операторскую. Даже на Катю Михайловну в приемной не смотрю.

У Федоровича грустные глаза несправедливо побитой собаки, как будто это не он на меня, а я на него сейчас буду маску надевать.

– Чего тоскуешь, Инквизитор? – бодро спрашиваю я.

– А куда деваться? Если уважаемый лично мной человек Инквизитором обзывается, – меланхолично отвечает Федорович, глядя не на меня, а на экран.

– Так ты же начал еще до того, как я обозвался, – резонно замечаю.

Федорович жмет сутулыми плечами и оправляет без того безупречную прическу.

– Мне присущ дар предвидения. При этом акцентирую твое внимание, я никогда никого из вашего брата болванами не именовал.

Я тоже плечами повел.

– Ну и зря. Болван – это звучит гордо.

– Раньше гордо звучало человек…

– Так это когда было! Сейчас я бы не стал обобщать.

Трепемся мы так, пока Федорович аппаратуру настраивает. Да не то, чтобы настраивает, все у него заранее подготовлено, просто такой ритуал, поелозить мышкой по экрану, верньеры пошевелить. Мне время дает расслабиться за шутками-прибаутками.

Только насчет «болванов» я почти и не шучу. Во всем мире таких как мы на жаргоне называют «бланками». У нас вроде бы тоже поначалу попробовали, и даже приживаться словечко стало, но потом какой-то остряк «болванами» окрестил. За глаза. Но мы услышали и с каким-то извращенным удовольствием подхватили. Суть-то та же – заготовка, болванка… Но по мне «бланк» даже обидней звучит. Чем-то казенным, неодушевленным так несет, что нос зажать хочется. А болван… Мне так думается, лет через десять это слово уже в официальных документах писать станут, а негативное значение оно при этом утратит.

Какой только чуши про нас не рассказывают. Все страшилки пересказывать неохота, но если даже не самого глупого и малообразованного обывателя спросить про «болванов», он начнет что-то про пересадку сознания лепить. Или памяти.

Первое – совсем ерунда, второе – лишь слабая тень правды. Чужое сознание пересадить невозможно, да и кто бы на такое согласился? Тут уже нужно полным болваном без всяких кавычек быть. Мне моя личность дорога, я к ней как-то привык, знаете ли. Так что нам не пересаживают, а накладывают. И не само сознание, а его слепок, психо-эмоциональную матрицу. Что-нибудь про «мыслить, как преступник» слышали? Вот это про нас, причем в настолько прямом смысле, что прямее только прямая кишка. Следователь, само собой, во все времена пытался поставить себя на место преступника, только далеко не всегда это у него получалось. Потому что в одной и той же ситуации один человек побежит налево, второй – направо, а третий спрячется. Для разрешения данной проблемы следователи нас, «болванов» и используют. На короткое время мы становимся копией преступника – с теми же мышлением, темпераментом, реакциями.

Воспоминания чужие нам в черепушки не впихивают. Не резиновые они, черепушки. Да и технологий таких пока нет. Слава Богу, наверное. Так что, когда Федорович закончит изображать настроечную деятельность и наложит на меня Бородинского, я не буду помнить, чем тот занимался за день, за месяц и за год до последнего снятия матрицы. Но отголоски всех воспоминаний восприму. В виде эмоций и чувств, симпатий и неприязней. Всяких побочных эффектов при этом до черта, но нас интересует главное: я постараюсь понять, как Бородинский провернул дело с ограблением и что может предпринять впоследствии. Именно, куда побежит, где спрячется, и как будет переходить границу.

Стопроцентной гарантии успеха, разумеется, нет и быть не может. Но раз нас, «болванов», все еще держат, а временами даже холят и лелеют, смысл в нашей работе есть.

– Кто дело ведет? – спрашиваю.

По-хорошему, этот вопрос стоило шефу задавать, Федорович ответа может и не знать. Но я как-то расстроился сегодня.

– Тимощук, – информирует Инквизитор. Все он знает, зараза. Впрочем, тут же следуют пояснения. – Заходил уже, любопытствовал…

Тимощук, это хорошо. Нравится мне с ним работать. Везунок он. Не самый опытный, не самый грамотный, может, не самый умный. Но везучий. Причем, перманентно везучий, а значит, у везения есть серьезное обоснование. Либо сделка с дьяволом, либо чуйка природная. Работает то и другое примерно одинаково.

– Давай уже, Инквизитор, жги напалмом.

– Готов то есть? – ради проформы спрашивает Федорович.

– Всегда готов. Аки пионер!

Федорович усмехается.

– Не по возрасту тебе про пионеров знать.

– А я начитанный!

Инквизитор щелкает мышкой и словно открывает потайной клапан, напускающий в мою голову густой туман.

Первая стадия наложения – самая неприятная. Для меня лично, за остальных не скажу, не любопытствовал. Это дурной тон такими интимными вещами интересоваться. Прежде чем на меня кого-то наложить, нужно меня из меня выгнать. Натурально в безликую заготовку превратить. Еще раз посоветую глупым историям про лоботомию не верить; в роботов нас тоже никто не превращает. Все ты понимаешь, все помнишь и все чувствуешь. Настроение, например, у меня как было плохим, так и осталось. И капля меда в этой бочке дегтя – удовлетворение от предстоящей работы с Тимощуком – тоже никуда не делась. Только как-то все безразлично стало. Неважно, несущественно.

Я на себя словно со стороны смотрел. Это, наверное, самая правильная ассоциация. Вот сидит капитан Погорелов, недовольный, раздраженный, желающий поскорее попасть домой, но осознающий, что хрен что из этого получится. Непонимающий, на что бывший «болван» Бородинский рассчитывает, но понимающий, что на что-то все же рассчитывает явно. И от этого еще более раздраженный…

И я вроде бы отчетливо понимаю, что этот самый Погорелов – я и есть. Только вот исключительно умом понимаю, а не душой, сердцем или еще какой печенкой. Все проблемы Погорелова для меня – чужие и посторонние. Как и радости, впрочем.

Хорошо, что длится эта стадия недолго. Дурное дело нехитрое, ломать – не строить, и все такое прочее. Маска Бородинского начинает наползать на меня по всем фронтам. Осторожно, неспешно, прощупывая путь перед каждым шагом. И тоскливое ощущение пустоты исчезает.

…Я болею за «Спартак». Это почему-то влезает в меня едва ли не самым первым. За «Спартак», как это ни нелепо для полицейского. А куда деваться, если «спартачами» были и отец, и дед, если я в четыре года впервые на трибуне надел красно-белый шарф. По этому поводу постоянно возникают пикировки с коллегами, обычно шуточные, но иногда, под воздействием винных паров…

…Обожаю грузинский коньяк. В молодости предпочитал армянский, но несколько лет назад изменил ему в силу обстоятельств – и обрел новую любовь. А водку не признаю вообще, в случае чего предпочту остаться трезвым. В последний раз пил ее на похоронах отца. Стакан за стаканом и так и не сумел опьянеть…

…Не переношу банкетов, фуршетов и прочих алкогольно-массовых мероприятий. Если уж пить – то в тесной компании людей, с которыми есть о чем поговорить. В идеале – тех, с кем есть о чем помолчать…

…Странные они – мужики, предпочитающие блондинок. Или брюнеток, рыжих, шатенок. Никогда не мог их понять. Что за разница, какой цвет волос? Вот длина – другое дело, длинные женские волосы – мой маленький фетиш…

…Машина должна быть мощной и быстрой. Это важнее, чем внешний вид и комфорт салона. Потому что машина – тот же дикий зверь, и чем он сильней, тем сладостнее пьянящее чувство превосходства, когда его укрощаешь. Мужчина – это охотник и воин, что тысячи лет назад, что сегодня…

Процесс наложения ускоряется. Становится невозможным отделить одну волну от другой, они нахлестываются, накатываются все вместе, со всех сторон, быстрее, быстрее…

Легкий щелчок в голове. Хотя я и без него понимаю, что наложение закончилось. Надо потом перепрограммировать этот звук на чипе, пусть будет как сигнал микроволновки. Дзынь! Я хмыкаю и встаю с кресла, с хрустом потягиваясь.

– Как дела, Дмитрий Николаевич? – вопрошает Инквизитор.

Прежде чем ответить, я с улыбкой всматриваюсь в его лицо. Скуластое славянское лицо с большими иудейскими глазами. Забавно это выглядит.

– Дурак ты, Инквизитор, и шутки у тебя инквизиторские, – говорю беззлобно. – А дела у Дмитрия Николаевича сейчас ничего себе так. Лучше чем вчера на целую сумку золота и бриллиантов.

– Это надо бы исправить, – улыбается глазами Инквизитор.

– Займемся незамедлительно, – уверяю я. – Не покладая живота своего. Ой, то есть, это рук не покладая, а живота не щадя. В общем, разберемся, что там класть, а что щадить.

– Самочувствие?

– Здоровье в порядке, спасибо зарядке! – рапортую, выпятив грудь колесом. – Нет, в самом деле, очень легко маска легла. Как тут и былó. Совершенно случайно Саныч угадал – психотип близкий. И чего это я до сих пор сам не догадался ювелирный ломануть?

Инквизитор задает еще пару-тройку вопросов. Положено. Должен он убедиться, что я действительно в порядке, а не бравирую. Что, значит, в обморок не грохнусь в самый неподходящий момент. Интересно, кстати, а какой момент для обморока можно считать подходящим?

К Тимощуку захожу без стука.

– Здорово, Павло!

– Почему бы и не здорово, – соглашается он. – Ты уже?

– А так не видно? – интересуюсь. – Не замечаешь волчьего оскала и коварного прищура глаз, свойственных преступному элементу?

– Да кто ж разберет, может, ты водки хряпнул, вот тебя и перекосило.

– Какое примитивное мышление, с кем приходится работать! Давай, гражданин начальник, допрашивай! – падаю в кресло.

Работа следователя с «болваном» действительно напоминает допрос. Я ведь сейчас ментально Бородинский, родная мать не отличит. Есть у меня по сравнению с ним маленький изъян – не знаю я ответов на вопросы. Но и преимущество имеется – в желании сотрудничать со следствием.

На заре эры матричного наложения пытались следователя с «болваном» совместить. Получалось откровенно плохо. Причина банальная: хороший следователь – это тоже вполне определенный менталитет. Накладывая на себя матрицу преступника, следователь зачастую утрачивал большую часть своих навыков и способностей. С тех пор котлеты отдельно, мухи отдельно. Зато следствие целиком отдали в руки полиции.

Поговаривают, что скоро нам в помощь еще психологов выделят. Для триумвирата со следователем и «болваном». Тогда допрашивать нашего брата вдвоем будут: один знает, какие вопросы задавать, второй – как. Брехня, по-моему. Идея, может, и здравая, только деньгами сорить никто не будет. Скорее, следаков начнут на курсы какие-нибудь направлять. Без отрыва от производства.

Тимощук закатал рукава по локоть. Юмор у него такой.

Я шел по улице Чехова и с любопытством осматривался по сторонам. По настоящей улице шел, не в вирте. Давно, кстати, карту не обновляли. Память у меня не скажу фотографическая, но хорошая. Вот этого билборда в вирте нет, и на «Гастрономе» вывеску поменяли. Но по большому счету все на месте. Включая интересующее меня заведение. И я не «Алмаз» имею в виду…

Между прочим, я не просто шел, я еще занимался самокопанием. Положил себя мысленно на кушеточку, и с вялой доброжелательностью осыпал вопросами.

Когда же это во мне переключатель сработал? Когда к Тимощуку заходил, никаких мыслей странных не замечал. Шел, как и положено, исполнять свой служебный долг. Совместными усилиями разоблачать преступника, паразита, понимаешь, на теле общества. И когда меня допрашивать начали – искренне старался помочь. Думал, напрягал свои извилины и чужие эмоции. Честно отвечал.

А потом вдруг стал врать. Ну, как врать – истины-то в первозданном виде передо мной никто не открыл. Но факт остается фактом, начиная с какого-то момента, я принялся утаивать ответы, которые считал правильными. Подсказывал варианты тоже вполне разумные и вероятные, но в которые сам не верил. Вместо картины преступления, нарисовавшейся в моем сознании, предъявил Тимощуку совсем другое полотно.

Самое смешное, до меня не сразу дошло, зачем я это делаю. Делал – и все, понимал, что так надо. И только покинув кабинет следователя, собрал мысли в кучу и более-менее рассовал их по полочкам.

Тот самый магазин бижутерии. Скромненький, неприметный, через одно здание от «Алмаза». Закрыто, естественно, время к полуночи. Но я весело и беззаботно начинаю тарабанить в дверь. Время от времени отчетливо повторяя: «Откройте, полиция!». Если я прав, то мне откроют.

И мне открывают, не проходит и трех минут. Ай-ай-ай, что ж ты так, гражданин хороший? Ты бы уж или не открывал совсем, или не тянул время. Эта вот задержка, она нехорошо тебя выставляет…

– Гасанов Руслан Камилевич? – жизнерадостно говорю прямо в смуглое встревоженное лицо немолодого мужчины.

– Да, я… но мы закрыты, – не находит ничего более умного владелец магазинчика.

– Догадываюсь. Но вы для меня откройте на минутку, пожалуйста, – я протягиваю через порог (плохая примета, но это для него, не для меня) свое удостоверение. Тот же самый атавизм, что и папки с тесемочками, но одновременно я кидаю заверенный скан удостоверения Гасанову на чип.

Руслан Камилевич продолжает топтаться в дверях.

– А в чем дело? – глупый до нелепости, но практически неизбежный в возникшей ситуации вопрос.

Но я открыт для общения и щедр на ответы.

– Мне бы с Дмитрием Николаевичем поговорить.

– Э-э… С каким?

Эх, Руслан Камилевич! В электронике вы, возможно, и гений, по крайней мере, бауманку с красным дипломом закончили, а вот в сложных жизненных коллизиях неповоротливы до безобразия.

– С Бородинским. Будете отрицать знакомство? – с надеждой даже спрашиваю.

Потому что я понятия не имею, где, как и когда пересеклись Бородинский с Гасановым. Выяснять это долго и нудно, но относительно несложно. Чисто техническая проблема. И если я прав (а все пока говорит именно за это), то отрицанием легко устанавливаемого факта Гасанов себе только повредит.

Он это тоже понимает, поэтому тянет с ответом не слишком долго.

– Не буду, но…

– Давайте пройдем внутрь, Руслан Камилевич, – мягко говорю я.

И мы проходим. В пустой торговый зал – слишком громкое название для комнатушки четыре на четыре, половину площади которой занимают дешевые безвкусные прилавки.

– Зовите Бородинского, я хочу поговорить именно с ним.

Гасанов всплескивает руками, впервые в его движениях проглядывает что-то восточное.

– Но его здесь нет! Вы ведь можете считать показания чип-детектора!

– Вашего чип-детектора? Вы меня умиляете, Руслан Камилевич! Человек, который способен удаленно устроить «самопроизвольную» аварию на подстанции и блокировать сигнал вызова охраны, с собственным чип-детектором сможет сделать что угодно. Давайте мы просто осмотрим ваши подсобные помещения, а? Пройдемся ножками, посмотрим глазками, по старинке. Даже в том маловероятном случае, что Дмитрия Николаевича действительно здесь нет, содержание вашего склада наверняка будет прелюбопытным… Где же еще прятать драгоценности, как не среди бижутерии.

На лбу Гасанова проступают капельки пота.

– У вас ведь нет ордера…

– Детский лепет! – морщусь я. – Если будет необходимо, я раздобуду его за десять минут. Меня этот вариант не устраивает, только поверьте на слово, вас он не устроит гораздо сильнее.

Говоря это, я не отрываю взгляда от двери за прилавками. И, словно повинуясь этому взгляду, дверь открывается. Широко и уверенно. К дверному косяку приваливается Дмитрий Николаевич собственной персоной. Стоит и улыбается. Так, словно искренне рад меня видеть.

– Валентин Савельевич?

Ага, значит, Гасанов ему копию моего удостоверения сразу кинул.

– Именно так. Приятно познакомиться… коллега.

– Взаимно! – мы крепко жмем друг другу руки.

– Как делиться будем? – беру я сразу быка за рога, потому что тянуть некогда. – Поровну или по справедливости?

Бородинский коротко кивает и улыбается понимающе.

– Полагаю, коллега, вам будет причитаться около шести или даже семи миллионов.

Я моментально скучнею, хотя чего-то такого примерно и ожидал. А что вы хотите, мы ж сейчас мыслим одинаково.

– Несерьезно, Дмитрий Николаевич, крайне несерьезно. А ведь времени у нас совсем немного. Капитан Тимощук – мужик цепкий и хваткий. День, другой – и мысль о том, что цацки можно временно «затерять» среди бижутерии, придет ему в голову. Сначала только мысль, может даже не вполне серьезная. Наглость все-таки это – прятать награбленное совсем рядом с местом преступления, да еще и практически на виду. Но когда он узнает, что некто гражданин Гасанов купил этот магазинчик всего три месяца назад… Когда посмотрит досье гражданина Гасанова… Складывать два и два в полиции умеют. Впрочем, кому я рассказываю, сам все понимаешь, – я перехожу на «ты».

Бородинский снова улыбается и качает головой.

– Разумеется, понимаю. Но и ты меня пойми…

– Как тебя понять, когда ты мне из пятидесяти миллионов шесть предлагаешь? – изумляюсь я.

– Не будь ребенком, Валентин! Пятьдесят… кстати, сорок восемь с копейками… – это розничная цена. Скинуть мы сможем за двадцать, в лучшем случае двадцать пять. Отними накладные расходы – а их есть, куда деваться, – и дели оставшуюся сумму на три.

– На три?

– Конечно! – твердо говорит Дмитрий, и я понимаю, что он не уступит. – Или ты думаешь, что Русланчик помогает из любви к искусству?

Приятно решать вопросы с человеком, с которым мыслишь одинаково. И я не стал упираться дальше, и он не начал «торги» с одного-двух миллионов. Один сразу предлагает разумную ставку, второй практически сразу понимает ее разумность. Мы ударили по рукам.

– Слушай, – спросил я больше из пустого интереса. – А как ты мог предвидеть, что я решусь… пойти против течения?

Дмитрий развел руками.

– Предвидеть со стопроцентной гарантией я не мог, конечно. Риск был, но куда в таком деле без риска. Только я как рассуждал: когда на тебя ляжет моя маска, ход твоих мыслей мне нетрудно будет предугадать. Себя-то я знаю! – он подмигнул. – А в том, что она ляжет хорошо, у меня сомнений не было.

Улыбка сползла с его лица, глаза стали жесткими.

– Почему? – задал я естественный вопрос.

– Потому что мы болваны, Валя. Бланки. Мы практически одинаковые. А если бы уходили на пенсию лет на десять позже, стали бы одинаковыми полностью – как с конвейерной линии.

Я рассмеялся. Как можно громче и веселей. Потому что ясно видел – Дмитрий не шутит.

– Ну ты хватил!

Я подумал о себе, вспомнил Семена, Костю, Максимыча… Нет, конечно, что-то общее было, но это ведь естественно. Мы делаем одну работу, много времени проводим вместе… Наверное, и набирают в наш отдел людей по каким-то общим признакам…

– Возьми свою и мою энцефалограммы, отнеси их к специалисту. Он сделает предположение, что мы близнецы. Принеси ему данные еще десятка «болванов» нашего примерно возраста – он удивится что близнецов может быть так много. Или тому, что разрешили клонировать людей, – в голосе Дмитрия была неподдельная боль. – Нам все-таки проводят лоботомию, только в усеченном варианте и растянутую на долгие годы. Под грузом сотен масок наши личности стираются, бледнеют и усредняются. Я потратил немало времени на исследование этого вопроса. Поэтому и решил, что имею право на некоторую компенсацию. Ты мне веришь?

Черт возьми, верю ли я ему?! Как я могу не верить, если… Я схватился за голову. Но ведь это маска! Это все маска, на мне слепок его личности, потому и кажется, что он говорит моими словами…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ТСО – технические средства охраны. В данном случае – камеры наблюдения, охранная сигнализация, чип-детекторы.

Вернуться