Казимир Яворскисс
Шестнадцать тон

Так говорил мой отец

Сколько себя помню, отец всегда говорил: «Есть только одно лекарство для души и тела – это водка. Бахнул стопочку – и хорошо!» Поэтому чувствовал он себя в половине случаев как полагается. Он был не самым плохим человеком. Когда он возился со мной маленькой, будучи пьяным или еще реже – трезвым, я забывала про все невзгоды, заливаясь задорным детским смехом.

У отца никогда не было стабильный работы. Пять лет до моего рождения он работал электриком. После этого сменил бесчисленное множество мест работы, и с каждого его выгоняли за прогулы. А прогуливал он потому, что пил. Семья существовала за чертой бедности, а между тем я росла, и мне требовались должное внимание и обеспечение. И тут были проблемы по обоим фронтам: папа либо работал, либо пьянствовал, а мама работала в две смены на заводе, стояла у плиты, драила заблеванный отцом пол и стирала семейные обноски. В отличие от отца она была суровой женщиной. Про таких говорят: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

Родители познакомились на заводе. В те времена отец пил в разы меньше, был хорош собой и даже пытался строить карьеру – за три года дослужился до старшего электрика. История моего происхождения проста как дважды два: успел вовремя вытащить – хорошо, не успел – авось прокатит.

Не прокатило.

Но отец сказал тогда матери: «Человек, собака такая, ко всему привыкает. Вытянем».

Так, в 1996 году общество пополнилось на еще одну ячейку семьи Редько. В том же году родилась и я, Редько Алексия Сергеевна. Имя с ударением на предпоследний слог.

В ЗАГС ходил регистрировать меня отец. В тот день он был явно «не в зуб ногой» с примесью лиричного настроения. Он всегда хотел сына и наверняка знал, что назовет его Алексеем. Я нарушила его планы, и по части имени он отыгрался на мне.

– Пусть будет Алексия. Ну а хули, так и так «Леха», только без краника.

Шестнадцать тон

Он появился в моей жизни молниеносно. Он был и остается мне другом. Самым верным, преданным, любящим и понимающим меня другом. Да, он не для выхода в свет, но не важнее ли то, что наедине с ним мне хорошо? Мы можем разговаривать вечерами напролет, петь под «Гражданскую оборону», танцевать под блюз пятидесятых, и этого нам вполне достаточно, чтобы быть счастливыми.

Мы встретились, когда мне было пять лет. В пьяном угаре папаша очень уж любил ставить в БУшный, купленный за копейки магнитофон Panasonic кассету с песней Sixteen Tons Теннесси Эрни Форда. Это была моя любимая песня. Услышав ее, я пускалась в безудержный неторопливый ритмичный танец, на который только способен ребенок. Он всегда был хаотичным, с набором несвязанных движений, но таким искренним. Отец тоже иногда со мной танцевал. Когда наши неловкие движения попадали в отражения зеркала, мы хохотали как умалишенные.

Полы неизменно скрипели у нас под ногами, а сами ноги после таких танцев донимало легкое жжение от трений о жесткий ковер. Увы, даже для таких простых радостей жизни, как танцы, было мало места: мы жили в «однушке» бывшего двухэтажного барака на окраине города. Обстановка в комнате была, прямо скажем, бедненькая. Родители спали на раскладном диване, обивка которого местами была порвана, а его скрип ужасал меня по ночам. Моя софа была тоже не «первой свежести» в прямом и переносном смысле – от нее пахло прокисшим борщом. С течением времени от стен отклеивались обои и свисали клочками.

На кухне стоял запах тушеной капусты и жареного лука. Кажется, все время жизни с родителями я источала такие ароматы. На любителя.

Через небольшие дыры в стенах шныряла разная живность. Нередко можно было встретить таракана Петра или сороконожку Ларису. Хорошо, когда друзья всегда рядом.

Да, вернемся к друзьям. В первый раз я встретила Шестнадцать тон одной теплой летней ночью. У матери была вторая смена на заводе, отец пил, а я строила замки из грязного вонючего песка во дворе с другими мальчишками и девчонками из таких же семей, как моя.

Когда я вернулась домой, увидела, как мой отец трахает нашу соседку. Это была большая, дородная женщина. Встречая ее во дворе или в подъезде, я задумывалась: ее грудь или задница весят так же, как целая я?

В тот день сомнений не осталось.

Полночи я просидела во дворе, в кустах, боясь возвращаться домой от увиденного, а вернувшись, заперлась в ванной с фонариком. Из комнаты доносился храп обоих.

Включив фонарь, я заметила странную фигуру. Направив на нее свет, я ужаснулась.

Рост этой фигуры был настолько большой, что рога упирались в полоток. Головой служил олений череп. Несмотря на эти особенности моего любезного друга, он был одет весьма элегантно: темно—коричневый тренч до колен с поднятым воротником, широкие черные брюки, лакированные туфли. На голове промеж рогов шляпа, а на длинных тонких кистях – печатки. Истинно, интеллигент.

– Ты кто?

– А ты?

– Я здесь живу.

– «Я здесь живу», – передразнил он меня. – Можешь звать меня Шестнадцать тон.

У него был теплый бархатный баритон. Он успокоил мои нервы, которые, по всей видимости, несколько расшатались.

– А как ты разговариваешь? У тебя есть язык?

– Слишком много вопросов на сегодня! Давай-ка ты пойдешь спать.

– Я не могу. Там папа с этой тетенькой…

– Не продолжай даже. Но ты же не можешь всю ночь провести в ванной?! Давай ее выкурим!

– Это как?

– Как-как… Очень просто. Позвони в звонок. Они проснутся. Отец подумает, что твоя мать пришла. Вытолкнет эту тушку в окно. Ты в это время проскочишь снова в ванную, а оттуда потом к себе в постель. А если отец тебя заметит, скажешь, что все знаешь. Иногда шантаж делает жизнь лучше.

Так я и сделала.

Семнадцать с половиной

Встреча с Шестнадцать тон стала одним из нескольких переломных моментов.

О нем я успела рассказать папе и двум своим дворовым друзьям – Тольке и Вадику. Трое из трех покрутили пальцем у виска, но отец попытался совершить акт воспитания:

– Лех, ты это… мамке только не говори об этом, ладно? Она разнервничается, снова будет винить меня во всех смертных грехах, еще, мол, что за тобой не приглядываю как следует. Ты же не хочешь, чтобы мама на нас сердилась и орала?

Я сразу вспомнила, какая она в гневе: глаза строгие, тональность голоса резкая и истеричная, а ее движения настолько резкие и быстрые, что не знаешь наверняка, прилетит тебе сейчас пощечина или нет. Как ни подлизывайся к ней и ни ласкайся – она по крайней мере несколько дней будет недовольной и раздраженной. Словом, злой.

– Не хочу, папочка, не хочу! Я не расскажу ей про Шестнадцать тон! Но можно я буду с ним разговаривать, когда ее нет дома?

– Да на здоровье!

Так, на протяжении последующих семнадцати с половиной лет Шестнадцать тон участвовал в формировании моей личности куда больше, чем родной отец. Чаще всего мой друг появлялся тогда, когда он был мне особенно нужен: после неудачного дня в школе, когда училка орала как резанная из-за не сделанной «домашки»; после неудовлетворенных острой нуждой желаний; разрыва с теми, кого я считала друзьями; попыток понять, кто я и чего хочу; бешеных вечеринок с адским похмельем; бессонных ночей, проведенных за учебниками накануне экзаменов; стрессовых «неуд» и мандражных пересдач. И неизменно, каждый раз, когда он появлялся, я издавала тихий или громкий, но всегда восторженный возглас «Шестнадцать тон!».

На протяжении этого прекрасного периода детства и юности события, мечты, фантазии сменяли друг друга со скоростью света.

В семь лет я хотела быть судьей. Когда бабушка говорила, что они зарабатывают большие деньги, я неизменно представляла купюры высотой в человеческий рост. Я не могла оторваться от экрана, когда начиналось шоу в декорациях зала суда, но больше всего меня завораживал молоток судьи. Как же мечтала однажды взять его в руку и беспристрастно ударять, ударять и ударять. Шестнадцать тон каждый раз повторял, что для этой работы нужно пройти огонь и воду, а вот годам к сорока я, может, и стану судьей. Не проще ли найти работу, где я быстрее смогу заработать те самые «большие» деньги?

В двенадцать лет я захотела стать актрисой. Мне нравились Марлен Дитрих, Роми Шнайдер, Марлон Брандо и Марчелло Мастроянни. Я часто слышала о фильмах, в которых они снимались, а Шестнадцать тон не упускал возможности напомнить мне о них. Но по-настоящему сильно он тащился от Орнеллы Мути. Ему нравятся девушки с уверенностью танка в глазах, нежели хлипкие лепестки розы.

Но и здесь Шестнадцать тон было чем возразить на мою юношескую мечту: «Хорошо, представь, что ты закончишь «кульку» (так в нашем городе называли институт культуры). Куда дальше? Знаешь, сколько таких же, как ты, рвутся на сцену или в кино? Дополна. Оно тебе надо? А слышала еще, что многие вопросы там решаются через постель? И вот представь: тебе двадцать три года, ты молода и хороша собой. Едешь на квартиру к режиссеру дешевого спектакля на закрытый кастинг. А он – старый толстый извращенец с маленьким членом».

Неизменно я затыкала уши, услышав эти слова, но он и не думал останавливаться. Все говорил, говорил и говорил. Мне было противно поначалу, но потом я сняла розовые очки и задумалась над этим. Так я отказалась от еще одной мечты.

В пятнадцать лет, когда подошло время выбора профильных предметов, я сказала всем своим друзьям и знакомым, что хочу спасать жизни. Я хотела изо дня в день ощущать собственную значимость для этого мира, быть причастной к сохранению жизней сотен людей и в каком-то смысле стать основным звеном, от которого зависят эти самые жизни.

«Врач – профессия благородная, – вторил мне Шестнадцать тон, – но не забывай, что от правильного выбора специальности зависит и твое благосостояние. Но и нейрохирургом ты сразу не станешь. Выбери нечто среднее. Например, стань проктологом. Да, всю жизнь будешь ковыряться в чужих задницах и дальше них ничего не увидишь. Зато это золотая жила и середина – бабло заработаешь и людей от страданий избавишь. Ну-с?»

Исследование чужих анальных глубин меня в силу юношеского максимализма и романтизма не привлекало. Казалось, что я смогу больше, гораздо больше. Я буду буквально возвращать людей с того света, обманывая саму смерть. Я стану выше нее. Родственники тяжело больных будут молиться на меня и падать ниц при виде человека, спасшего их близкого. Не говоря уже о том, что, разумеется, я буду купаться в деньгах.

Отец говорил, что это гордыня. Мать говорила, что это несбыточные фантазии. Шестнадцать тон – что я нездорова.

Но это идея была мне ближе всех: такая осмысленная, благородная и беспроигрышная.

После школы мне посчастливилось поступить на бюджетное обучение в медуниверситет. Учиться было тяжело, но все шло своим чередом. Из семестра в семестр вредных преподов сменяли добрые и милые, добрых и милых – снова вредные. На первом и втором курсе мы страдали от анатомии, которая высасывала всю жизненную силу и само желание жить, а на третьем – от практики. Практика пристрастила к бутылке даже непьющих. Мы собирались на квартире у нашего одногруппника, жившего отдельно, брали водку или джин и глушили, запивая спрайтом.

Человеческая жизнь так хрупка.

Я выносила судна из-под стариков, которые пятьдесят–шестьдесят лет назад были такими же здоровыми и молодыми ребятами, как мы. А теперь не могут самостоятельно подняться с кровати.

Я кормила из ложки девушку с переломанными конечностями. Ее ублюдок-парень постарался. Она рассказала мне, что даже после этого вернется к нему. Ей не на что было жить, потому что у нее не было образования и хоть немного хорошо оплачиваемой работы. Да и жить-то негде.

Я ставила капельницу бедной девочке, которую избивал отчим. Ее тело было сплошь в ссадинах, синяках. Рядом с печенью глубокая рана. Каждый раз просыпаясь, она билась в истерике, выкрикивая имя «Костик». И каждый раз мы ставили ей успокоительное. Кое-как мы подняли ее на ноги, после чего отец забрал ее в психиатрическую лечебницу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.