Валерий Лапковский
Враги креста

НАДСЛОВИЕ

…в нашем городе жил Витя-дурачок. Дело было после войны с немцами. Витя приходил к нам во двор просить хлеба. Мы дразнили полоумного, настаивали, чтобы он исполнил что-нибудь из церковного репертуара. Парень не чванился; сняв шапку, блаженно декламировал: «Святый Боже, Святый Крепкий…» или «Богородица Дево, радуйся…» Мы, пионеры Советского Союза, покатывались от смеха.

Поколение мое с кровью откромсали от религии. Школа воспитывала издевками над попами и бабками, семенящими в святилище. Мы глотали атеистический опиум, пребывая в безразличии к доживающему миру колоколен и бород. Пресса, радио руками Павки Корчагина постоянно сыпала махорку в пасхальное тесто.

В пасхальную ночь с немногими друзьями пробился в переполненный махонький храм. Морщил нос от блеклых искусственных цветов на аналое; ничего не понимал в происходящем; видел бледную девочку лет восьми, затертую дряблыми телами старух… Долго мы тут не выдерживали, ни в этот, ни в другой раз, нас выдавливало из духоты на свежий, усыпанный звездами, воздух…

Между тем, преподанное мне с младых ногтей монолитное вероучение правящего режима стало, приблизительно к 14 годам, кое в чем давать трещины. Однажды вместе с другими школьниками попал в пригородное село на уборку помидоров. Не сумел скрыть, как был ошарашен храпом, фырканьем усталых лошадей в полуразваленной конюшне, где трещала кинопередвижка, показывая нахмуренным колхозникам «ура-фильм» о зажиточной, культурной жизни фанфарно счастливых советских граждан… Так, пожалуй, впервые оказался (в глазах педагогов) антисоветским элементом. На празднике Великого Октября, когда в актовом зале интерната директор гундосил перед подопечными стандартно-стертый доклад о грандиозном величии ленинских идей, со страхом смотрел на сцену, где холодным айсбергом высился гипсоголовый Ильич: «Неужели я против?».

Сверстники и ребята постарше снисходительно посмеивались, слегка, в меру своего возраста и разумения, критиковали ситуацию в стране после скандала на двадцатом съезде КПСС. Один из них в один прекрасный день сказал мне в доме пионеров подле двухметрового парадного портрета генералиссимуса:

‒ А Сталин предатель!

Пораженный, сообщил об этом деду. Ветеран партии, храня в шифоньере полотняный мешочек с орденами и медалями своих детей вкупе с крупным серебряным рублем Николая Второго, перепугался: ‒ Кто тебе сказал?

Велел помалкивать, хотя все знал гораздо лучше: закрытое письмо съезда о культе личности читали на всех партсобраниях.

Перед поступлением в университет (откуда меня вскоре вышибли за то, что изредка наведывался в духовную семинарию и повесил в общежитии над кроватью распятие Христа), я почти не верил тому, чему учили. Пропадало желание играть хоть какую-нибудь роль в светозарном бараке будущего, куда всех усердно запихивали не снятым сталинским сапогом… Меня все больше одолевала тоска, мысли о смерти… Бывая на кладбище, смотрел в глаза людей, чьи тусклые фото коробились на осевших надгробиях, и никак не мог взять в толк, куда и почему делись их души, зачем они были? …Так глядел я и в глаза авторов, чьи снимки оттиснуты на обложках книг.

Это же мучит меня и сейчас, когда по милости Божией нахожусь в летах зрелых… Что тревожило всю жизнь, вот здесь, эскизно, в этой философски крошечной книге,.. частично опубликованной на родине и за рубежом… Григорий Померанц, старый оппонент Солженицына, которому Александр Исаевич уделил достаточно места в исследовании «Двести лет вместе», прочитав мои керигмы после нашего паломничества в Иерусалим, написал: «В Ваших проповедях сразу почувствовал стиль, что-то отдающее картинами Йорданса или Пиросманашвили. Одна проповедь удивила. А когда стал читать все подряд, вошел в этот стиль. Во всяком случае нигде раньше мне не встречавшийся и по-своему выдержанный».

Удивлённый, раскрыл энциклопедию:

«Картины Йорданса ‒ жизнеутверждающее чувственное восприятие мира, плотная энергичная манера письма, тёплый звучный колорит».

Про Пиросмани: «самоучка ‒ примитивист. Обладал непосред. наивно-поэтич. видением мира, создал величаво-торжеств. произв. отличающиеся статичностью четко построенной композиции, строгостью колорита».

Глянул на свои опытные, робко зеленеющее делянки и еще больше удивился… Видел репродукции работ Йорданса и Пиросманашвили; нравились; но то, что о них печатали в словаре, мне и в голову не приходило…

ВЕЛИКОПОСТНОЕ ПОСЛАНИЕ К ЕПИСКОПАТУ РПЦЗ

Досточтимые Владыки!

Следуя за Святейшим Патриархом Тихоном, который наложил проклятье на диктатуру большевиков, Русская Православная Церковь Заграницей по случаю 100-летия Ленина предала палача христиан анафеме.

До сих пор в РФ и других державах стоят памятники Ильичу, не выпотрошен из мавзолея его нагримированный труп. Московская Патриархия, кастрированная Лубянкой и собственным сервилизмом, вчера по-матерински предостерегала от необдуманных шагов тех, кто робко ходатайствовал вынести из гранитной будки на Красной площади мощи пролетарского фюрера, облитые при жизни Патриарха Тихона канализационным елеем. Сегодня гундяевщина энергично подкалдыкивает правящей партии «Единая Россия», деликатно рассуждающей в Интернете о целесообразности изъятия из столичного капища останков корифея террористического атеизма. Книжный рынок угодничает многотысячным переизданием умственных упражнений учителя трудящихся всего мира, хотя внук Сруля Моисеевича Бланка не создал ничего даже отдаленно похожего на философские системы Канта или Гегеля. Его звездное сочинение «Материализм и эмпириокритицизм» высмеяно ещё в 1912 г. Александром Богдановым (опубликовано в СССР в годы перестройки журналом «Вопросы философии»). По свидетельству Николая Бердяева, «в философии и искусстве, в духовной культуре Ленин был очень отсталый и элементарный человек».

Сколько бы ни превозносили труды и персону воинствующего материалиста, нельзя забыть, что каждая капля крови Николая Второго и его семьи, расстрелянных при кремлевском цинике, обернулась для нашей Родины потоками крови ее граждан!

Всё чаще говорят о желательной реабилитации подельника Ленина И.В. Сталина. Не слазит с телеэкрана усатый френч с пыхтящей трубкой. Крупные газеты украшены итогами дискуссий о достоинстве новых книг о хорошем Сталине. «В конце концов ни Ленин, ни Сталин на колокольни не лазили и кресты не скидывали», ‒ уверяет участник такой дискуссии председатель Издательского отдела Московской Патриархии митрополит Климент («Литературная газета», 17-23 марта 2010 г.). Эрудированный архипастырь либо берется судить о том, чего не знает, либо нагло лжет: Ленин лично подсобил разрушить в Кремле памятник мужу великой княгини Елизаветы Федоровны (причисленной позже к лику святых), тянул с другими веревку, наброшенную на крест, венчающий обелиск.

Нередко повторяют протухший афоризм У. Черчилля: «Взяв Россию с деревянной сохой, Сталин оставил ее с атомной бомбой». Это правда. Только соха та была в деснице Христа, а бомба досталась лакею дьяволу.

Вменяют кремлевскому горцу в заслугу выигрыш в битве с недалёким Гитлером, не понимая, что в сей кровавой схватке сатана разделился сам в себе, потому и не устояло его царство ни в Третьем рейхе, ни в Третьем Риме (Мф., 12, 26; МК.,3, 23-26; Лк., 11-18).

Задушив перед войной с Германией почти все конфессии, бывший семинарист в пику немцам, которые открыли на оккупированной территории Советского Союза опоганенные коммунистами православные храмы, вынянчил на своих клыках церковь лукавствующих ‒ Московскую Патриархию. Ни в чем она не ослабляла человеконенависничий режим, скорее: радостно укрепляла. То не было плодом невежества. То был неизлечимо-благополучный коллаборационизм, богомерзкое сергианство («Не говори, ради Господа я отступил, ибо Он ненавидит, того ты не должен делать» ‒ Сир., 15, 11), не изжитые и поныне , хотя кое-кто из архиереев сейчас позволяет себе публично чуть-чуть журить сталинщину , как ранее их маститые коллеги всей душой цитировали перлы свирепого генералиссимуса в праздничных посланиях к своей пастве , причем творили сие спустя много лет после «разоблачения культа личности»! Основы недавней социальной концепции Московской Патриархии предусматривают возможность непослушания безбожной власти, но будет ли когда-либо извлечен из ножен картонный меч? «Развитие в направлении тотальной интеграции прервано, но не остановлено» (М.Хоркхаймер, Т. Адорно, «Диалектика просвещения», М.– Спб., 1997, с.6).

Оттого в преддверии Великого Поста, Торжества Православия, когда в соборах совершают чин анафематствования врагов Церкви, смиренно предлагаю всем епископам РПЦЗ возгласить вновь поименно анафему Ленину и Сталину и прочим христоненавистным извергам!

Соблаговолите, Ваши Преосвященства, дать ответ.

С любовью о Господе ‒ ваш сомолитвенник Мартин, епископ.

21 февраля 2011.,

великомученика Феодора Стратилата.

Белибердяевщина

Давно забытую, точнее, неизвестную широкому читателю статью «великого мужа эмиграции» Н.А. Бердяева «Вопль Русской Церкви»¹ реопубликовали в СССР².

В тексте этом легко различимы аргументы, используемые товарищами атеистами, а также идеологами Московской Патриархии в полемике с «карловацкими раскольниками» ‒ иерархами, клиром и мирянами Русской Православной Церкви Заграницей.

«Эмиграция, ‒ рассуждает Бердяев, ‒ есть понятие политическое или бытовое, но не церковное». Николай Александрович, по его собственному признанию, никогда не чувствовал себя человеком строго церковным, поэтому сей вывод скорее характеризует его личное отношение к рассматриваемому факту, нежели взгляд со стороны ортодоксальной конфессии. Господь наш Иисус Христос – мистическое Тело Церкви. Все происходящее с Ним – происходит и в Церкви. Любая бытовая подробность из жизни Спасителя преисполнена огромным церковным смыслом. В младенчестве находился в эмиграции, и Он же учил впоследствии: если гонят в одном городе, бегите в другой, отрясая от своих ног прах того дома, где вас не принимают.

Разукрашивая безопасно-комфортные преимущества заграничного бытия Русской Православной Церкви, автор, несомненно, оказался бы прав, не располагай мы свидетельствами Саши Черного, Марины Цветаевой, Ремизова, Набокова, Бунина о том, насколько горек был хлеб непрошеной эмиграции.

Выметенный ветром революции на Запад орловский дворянин превращался в «господина из Сан-Франциско» или в «писателя, пообедавшего в гостях»; русский генерал клянчил милостыню на улочке Константинополя; дипломат крутил, если повезло, в Париже баранку такси.

Протоиерей А. Шмеман, чьи симпатии, что называется, на пушечный выстрел от «карловчан», сообщает в одной из своих книг, как начинали житие в эмиграции верующие и духовенство из России, переоборудуя под храмы гаражи, сараи, подвалы.

Быть в Церкви – всегда означает быть в эмиграции, постоянно ощущать себя на чужбине, «чая жизни будущего века»; Церковь не может признать вполне и окончательно своей, христианской, никакую природно-историческую среду, никакую «власть кесаря».

Оправдывая Декларацию 1927 года – коллаборационистский коллаж владыки Сергия, критик «карловчан» Бердяев полагал, будто иерарх, возглавляя Церковь, должен идти не на «личное», а на «иное мученичество» и «принести иную жертву», спасая Церковь от окончательного разорения.

Церковь, однако, всегда и во всем спасает не иерарх, а Сам Господь. В древней Церкви первым кандидатом на мученическую казнь был епископ. Святитель Гермоген, Патриарх Московский, в смутное время принял мученический венец именно в результате изъявления личного мужества.

Нелепо обвинение Бердяева: «Карловацкий Собор был виновником ареста Патриарха и гонений против Церкви». Террор против Церкви большевики развернули бы в любом случае, и, кто знает, не будь гневных протестов «карловчан», не вкусивших, по Бердяеву, «нравственных мук», не принял бы религиозный геноцид более крупные масштабы? В секретной (и только теперь рассекреченной) директиве Ленина 1922 года о расстреле духовенства в Шуе нет ни слова о Карловацком Соборе. Ильич ставил «попов» к стенке профилактики ради, стремясь отбить у еще не расстрелянных охоту к сопротивлению лет на двадцать–тридцать вперед, авансом.

Принося Господу во всесожжение каждый день по семи тельцов и по семи овнов без порока и в жертву за грех каждый день по козлу из козьего стада, доктор богословия Бердяев всерьез считал, что православно верующий может быть «даже коммунистом, при обязательном условии согласования своей политики с требованиями христианской совести». На пажити этого пассажа пасется плагиат из брошюрки Ленина, написанной до октябрьского переворота. Пролетарский вождь допускал участие священника в рядах партии при условии сочетания пастырем своих поступков с …уставом РСДРП. Но как может христианин быть коммунистом, если сам же Николай Александрович, воздевая руки к небу, скандировал: «Коммунизм ложен, ибо существует Бог!»?

Против своего желания раскаявшийся марксист Бердяев оказался проводником идей Ильича уже в наши дни: как будто под парами от чтения его статьи коммунисты на своих сборищах трогательно братаются с наблюдателями от Московской Патриархии, публично подтверждая готовность принять их в свои ряды.

Николай Александрович Бердяев нередко сознавался в любви к Кьеркегору. Однако именно Кьеркегор овеял политику грезами религии. По Бердяеву, Церковь не должна вести «политическую борьбу»: «Положительный идеал Христовой Церкви» ‒ «личное социальное и космическое преображение». Хотелось бы хоть одним глазком увидеть опытного политика или, по крайней мере тертого демагога, который бы отказался от соблазна «личного, социального и космического преображения» действительности!

Духовная борьба на поприще общественного служения есть всегда политическая борьба, иначе никакой духовности – светлой или темной – нет. Курам на смех заявление Николая Александровича, будто осуждение Церковью террора не является вмешательством в политику.

На манер уполномоченного Совета по делам религий при Совмине СССР или ангажированного архиерея из Московской Патриархии (чего греха таить? – не хуже иных представителей духовенства и мирян, перешедших ныне в юрисдикцию Зарубежного Православия) казенным тоном Бердяев вещает: «…Не должны быть допускаемы проповеди в церквах или речи на епархиальных съездах, которые носят политический характер»!

Когда Николай Угодник вырывает из рук палача меч, занесенный над невинной жертвой, – это политический или «сугубо религиозный» акт?

Что творила оплеванная Бердяевым Русская Православная Церковь Заграницей, когда кричала на весь мир о монстре тоталитаризма в СССР? Она пыталась вырвать меч у палача.

ВОЗГРЕЯНИЕ СЕРДЦА

Во имя отца и Сына и Св. Духа!

Кто может своими руками удержать молнию? ‒ вопрошает один из отцов Церкви и отвечает: ‒Тот, кто воображает, будто справится с дьяволом без молитвы.

Всем ревнителям духовного спасения Церковь предлагает древле-отеческое учение об умном делании и борьбе со страстями.

Что такое умное делание? Непрестанно пребывающая в уме верующего молитва, которая является как бы сокращенным Евангелием: ‒ Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!

По опыту богоносных мужей, эта молитва должна из головы сойти в сердце. Самая обширная теологическая эрудиция, начитанность в святоотеческой литературе, если остаются только в уме и не добираются до сердца, вязнут мертвым грузом. Молитва Иисусова важнее любого теоретического багажа.

Церковный Устав допускает заменять ею отработанные молитвенные чиноположения. Ради чего и кого? Ради тех, кто неграмотен, никогда не читал Священное Писание. Ну а так как мы, чадца моя, все малограмотны духом и весьма слабо знаем Библию, потщимся внять словам св. Иоанна Златоуста: «Должно всякому, ест ли он, пьет ли, сидит ли, служит ли, путешествует ли, или другое что делает, непрестанно вопить: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!»

О том, кто возлюбил сердечную теплоту благодатной молитвы, святитель Иоанн Златоуст пишет: если бы такой молитвенник потерял все имение, расстался бы со всеми утехами и славой, и даже душу свою отдал, он сделал бы сие с охотой и без промедления, не внимая ничему, и сытости не находя в плаче и слезах, за себя ли их изливает или за других, ибо ничто так не прилепляет к Богу и не соединяет с Ним как слезы…

Как быть, когда на молитве осаждают рассеяние, блуждание мыслей, всё время лезут в голову посторонние помыслы суеты, «гади, имже несть числа»? «Несносны становятся, ‒ по признанию преп. Серафима Саровского, ‒ и место жительства, и живущие с нами братья, при чтении возбуждается какое-то отвращение, нападает зевота…». Хульные помыслы хватали за горло св. Иоанна Кронштадтского даже при совершении Таинства Евхаристии.

Непреоборимый столп Православия советует: «Пока дети Вавилонские, т.е. помыслы злые, еще младенцы, должно разбивать их и сокрушать о камень, который есть Христос!»

Произнося умом в сердце священнодействуемую молитву, необходимо концентрировать внимание на каждом слове, как бы сообразуя его с дыханием души. Высшая степень молитвы – пребывание в молитвенном чувстве к Богу без слов ни в уме, ни на устах. Это духовное художество, пристанище бесстрастия.

Однако отчего в сердце, очищенное священным безмолвием, все же вторгаются чрез уныние лукавые страсти, вспыхивает прелесть ложного богопонимания и превозношения собственной персоны, якобы поднявшейся по сравнению с другими людьми на необыкновенную высоту духа? Не от того ли, что каждому из нас сопутствуют два ангела, добрый и злой? И хотя Церковь, снисходя к духовной немощи иных своих чад, попускает послабления, молитва Иисусова ни в коем случае не может заменить собою установленных Церковью правил и служб. Окрыляет себя бесовской гордыней тот, кто мудрствует, будто имеет связь с Богом вне Церкви.

Умное делание доступно всем без исключения.

Оно не многословно, напоминает своей краткостью о спасении, которое стяжали мытарь, блудный сын, разбойник на кресте.

И всё же, как и когда молиться? С утра до вечера. И даже во сне: «аз сплю, а сердце моё бдит» (Песнь песней, 5,2).

Носителями традиции умного делания в русском церковном зарубежье были святитель Иоанн (Максимович) и первоиерарх РПЦЗ митрополит Виталий (Устинов). Излюбленная тема проповедей Блаженного митрополита – умное делание, неостывающая молитва, яростная схватка с нечистыми помыслами ради богоуподобления, перерождение грешника в подвижника. Умно-молитвенное делание – абсурд, если нет помилования, покаяния, смирения. «Мы посылаем своих детей учиться в школы, университеты, ‒ назидал Владыка, ‒ а кто учит самому главному – беседе с Богом? Молитва – это не какое-то сентиментально-эмоциональное времяпровождение. Научить молиться – это наука». «Мы не просим звезд с неба, просим только милости Божией, ибо ничего выше этого…нет».

Дабы раскроить череп сатане, примите, братия и сестры, меч духовный, который есть слово Божие, нося его в устах своих, уме и сердце, денно и нощно восклицая:

‒ Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!

Аминь.

СОННЫЕ МЕЧТАНИЯ БЛУЖДАЮЩЕГО УМА

С легкой руки Н.А. Бердяева – «эмигрантская иерархия Русской Православной Церкви в значительной своей части (не вся, конечно) есть иерархия, покинувшая свою паству» («Путь», №5, Париж, 1926). Этот вывод подхвачен от Канады до Москвы. Профессор Д.Б. Поспеловский из университета в штате Западное Онтарио, чьи уста, как ему кажется, исполнены Духа Святого; митрополит Кирилл, председатель Отдела внешних церковных сношений Московского патриархата, любой архиерей или протоиерей – ткни пальцем в кого угодно из них, не ошибешься – безапелляционно утверждают, будто изгнанники из России вовсе не жертвы большевистского варварства, а дезертиры, поправшие каноническую дисциплину Церкви.

Поневоле возникает вопрос, знакомы ли оппоненты «карловчан» с правилами Православия, не извращают ли противники церковной свободы Священное Писание, историю Церкви, не знать которые они не могут?

Эмиграция, вопреки Н.А. Бердяеву, ‒ явление религиозно-метафизическое, а не социально-историческое. Верующий в Бога почти всегда пребывает, если не во внешней, то во внутренней эмиграции там, где живет; он постоянно на ножах с падшей окружающей его действительностью. Душа – эмигрантка в теле человека. Но какой эмигрант не хочет вернуться на Родину, обновленную и преображенную, оставленную ранее ради Бога? Авраам покидает насиженный теплый угол и по зову Творца идет в неведомую землю, что вменяется ему в праведность. Богородица бежит с Младенцем в Египет от кесаря, прячась то в одном, то в другом городе, апостол Петр не стыдится того, что Ангел помогает ему покинуть темницу. Апостол Павел уклоняется от расправы, использовав в качестве лифта корзину на городской стене Дамаска.

Если для апологетов Московской Патриархии библейских свидетельств мало, пусть обратятся к эпохе иконоборчества, когда гонимые православные епископы, священники и монахи были вынуждены оставить свои церкви, монастыри и скитаться в пустыне. «По случаю нападения сарацин на Кипр во второй половине VII века тогдашний председатель острова Кипр епископ Иоанн в целях освобождения себя и своего народа от ига неверных и прикрытия под скипетром христианского государства, оставил Кипр и переселился в Гелеспонтскую область вместе с подведомственными ему епископами, клиром и народом, в область… подчиненную константинопольскому патриарху», ‒ пишет в первом томе Толкований правил Православной Церкви известный ученый епископ Никодим (СПб., 1911, с.524). Дерзнул ли строитель тайн Божиих поступить так по собственному капризу? Пято-шестый Вселенский собор изрек: «брат и сослужитель наш Иоанн… дабы освободиться от языческого рабства… переселился в Гелеспонтскую область ПРОМЫШЛЕНИЕМ ЧЕЛОВЕКОЛЮБИВОГО БОГА» (правило 39)! Решением Вселенского собора духовный вождь Кипра, не по своей воле оказавшийся в чужой стране, вспомоществуемый Промыслом, удерживал за собой все прерогативы и преимущества, связанные с его кафедрой.

Н.А. Бердяев вменял церковной эмиграции в вину ее деятельность за рубежом, дескать, сие развязывало руки палачам Церкви в России. Философ не прав: большевистская секира лежала при корне Церкви как программа для созидания безрелигиозного муравейника. Ирод умертвил тысячи младенцев, узнав о рождении Христа, Который вместе с родителями бежал в страну фараонов. Он же казнил стражей, проворонивших апостола Петра, который ускользнул из охраняемого ими острога. Ирод убил и Захарию между жертвенником и храмом в отместку за исчезновение мальчика Иоанна Предтечи с Елизаветой. Падает на Христа или на его пламенного ученика ответственность за преступления четвертовластника? Церковь говорит: нет (правило 13 св. Петра, архиепископа Александрийского).

Упреки, адресуемые православной эмиграции, Н.А. Бердяев мог бы с неменьшим успехом применить к себе; но кто поверит, будто выпускаемые им за кордоном философские труды – причина ареста и пребывания в концлагере таких мыслителей, как А. Лосев, о. Павел Флоренский? Не бросил ли Н.А. Бердяев читательскую паству на Родине? Не перестал ли он в результате насильственного выдворения из России быть любомудром? И разве это относится лишь к сочинителям метафизических опусов? Ни русская культура (вспомним хотя бы И. Бунина, В. Набокова), ни Русская Церковь в изгнании не только не утратили духовную связь с Родиной, но, очутившись в диаспоре, поскольку отшатнулись от антихристианского обличья социалистической революции, лишь за границей, на свободе могли продолжить традиции подлинно духовной жизни, накапливая среди тягот, унизительной нужды, отчужденности творческие силы для грядущего национально-культурного возрождения России, где была запущена религиозно-философская и научная мысль, а мастера культуры вкупе с рабочим классом маршировали в утопический рай. Что приключилось с теми православными, которые остались в атеистическом пекле? Одни ушли глубоко в катакомбы, другие приняли мученическую кончину, наотрез отказавшись сотрудничать с властью тьмы и казенной Церковью, третьи во главе с митрополитом Сергием, экс-обновленцем, вступили в сговор с режимом, укреплявшим престол сатаны. Печально знаменитая «декларация» митрополита Сергия была «пережитком старой психологии, совершенно негодной для нашей эпохи, психологии слабости и дурной, замкнутой в себе и своем, психологии, рассчитывающей на внешнюю помощь государственной власти»³ (Путь, №1, Париж, 1925, с.5)

Плодами «конкордата» коммунистов и сергиан почти семьдесят лет питалась мировая общественность, не желая прислушаться к крикам о том, что плоды отравлены. В Россию «из-за рубежа доносился обличительный глас ее архипастырей, окормлявших многомиллионное русское рассеяние», ‒ признавал митрополит МП Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн («Советская Россия», 10 октября 1992). Принципиальный противник русской церковной эмиграции Г.П. Федотов еще в тридцатые годы констатировал: «митрополит Сергей создал традицию лжи, которой, к счастью для России, не выдержала русская церковная совесть». От коллаборанта в омофоре оторвались многие самые крепкие и стойкие борцы за веру. Отрицая наличие гонений на религию в совдепии, князья Московской Патриархии «допустили клевету на мучеников, проливающих свою кровь за Христа, утверждая, что все они караются за политические преступления». «Они думали спасать Церковь» таким способом, ибо «больше всего на свете боялись мученических венцов и не могли вынести тяжести разрыва с государством» (Г.П. Федотов, «Судьба и грехи России», т.1, СПб., 1991, с. 193,224).

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II любит ссылаться на закон мученичества – не идти без нужды на казнь. Но разве сей закон допускает стать предателем конфессиональных интересов? Эмигранты избегли террора, как сергиане. Однако первые употребили это для дальнейшей схватки с антихристом, а сергиане – для конформистского альянса с врагами Христа. Перед моими глазами до сих пор сидит в своем кабинете теперешний патриарх, тогда управделами Московской Патриархии; подписывая очередное верноподданническое послание на имя председателя Совета министров А.Н. Косыгина, одновременно рекомендует мне употреблять в проповедях побольше елея. Может, он хочет нынче сказать, что на благо Церкви водил правителей за нос, как выражается о своих деяниях митрополит Кирилл, агент КГБ? Иные епископы и пресвитеры во время гонений пользовались хитростью, вступая в закулисный договор с мучителями и подкупая их. Недруги пытали слуг Христовых для вида, не причиняя им никакого вреда. Но лукавство духовенства, удостоенного милости обманом, отвергает правило I св. поместного Анкирского собора. Поскольку подобные пастыри впали в грех из боязни и малодушия, принесли жертву идолам (а идолами, без сомнения, были Сталин и командно-репрессивная система) и тем хотя и на мгновенье осквернили свою душу отступничеством, они недостойны когда-либо приносить жертву и служить тому Богу, от которого отреклись не на словах, а на деле. Ни проповедовать, ни совершать литургию или иную службу им впредь нельзя. Для оправдания союза с кесарем московские иерархи, особливо митрополит Хризостом (Мартишкин), заявляют: не вступи Патриархия в сделку с Кремлем и Лубянкой, Церковь в России погибла бы, народ остался бы без таинств и треб, без панихид, молебнов и т.п. Но как же выжили в подполье миллионы греко-католиков, которые потом со всей своей иерархией, митрополитами, епископами, священниками легализовались на Западной Украине?! Неосергиане повторяют выхлестанные еще Достоевским аргументы Великого Инквизитора («Братья Карамазовы»). Антипод Христа в романе Достоевского полагал, будто люди «ныне… уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим». Мощная пропаганда дурачила граждан России, будто в стране рабочих и крестьян человеку дышится вольнее всего на свете. Но такой ли коммунистической свободы алкал для человека Христос? «Только теперь стало возможным помыслить в первый раз о счастье людей», ‒ проецирует Великий Инквизитор расхожий штамп будущего сергианства. Митрополит Сергий заявил в своем подобострастном обращении к коммунистам (1927 год): «Ваши радости – наши радости!»⁴ Человек, ‒ богословствует Великий Инквизитор, ‒ был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть СЧАСТЛИВЫМ?» Все, кто негодовал против большевистско-атеистического ярма, – несчастны: полегли костьми. А счастливцы? Восседают на Моисеевом седалище, лепят из людей рабов. Неотразимый козырь Великого Инквизитора, брошенный в лицо Христу: «если за Тобой во имя хлеба небесного тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и десятками миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? «Но мы, ‒ продолжает Великий Инквизитор интонациями Московской Патриархии, ‒ скажем, что послушны Тебе и господствуем во имя Твое. Мы их обманем опять», хотя будут «ниспровергнуты храмы и земля залита кровью». Вы, «карловчане», «спасли лишь самих себя, а мы спасли всех!» Ибо рычагами управления человеческим стадом являются чудо, тайна, авторитет. В совдепии – стране чудес – свирепствовали тайная полиция и авторитарное мышление. И все это лживо благословлялось от Имени Христа православными потомками Великого Инквизитора. Доводы неосергиан как две капли воды похожи на рассуждения не только героя Достоевского, но и персонажа современной литературы. «Я не пошел в заточение вместе с другими священниками, чтобы в этом пропащем городе хоть кто-нибудь мог служить мессу и провожать покойников. Без меня здесь не было бы церкви… Люди дохли бы как псы, без причастия…» Кто автор сего пассажа? Пастырь, чей кум дьявол. Священник, который показал врагу тайный подземный ход в крепость (Ж.-П.Сартр, «Дьявол и Господь Бог», М., 1992 // Сб. «Стена», с.267).

По убеждению Г.П. Федотова, «весь мировой фашизм поднялся на ленинских дрожжах» (там же, с. 135).

Так что же благословил митрополит Сергий, чьим заветам до сих пор следует светочи Московской Патриархии? Фашизм в форме сталинизма. «Как ни гнусен большевизм, можно мыслить нечто еще более гнусное – большевизм во имя Христа»; «оцерковление, оправославление зла гораздо страшнее откровенного антихристианства» (Г.П. Федотов, там же).

Лепет Московской Патриархии о том, что она уступила насилию, дабы не оставить без христианских таинств народ, кощунственно опровергает подвиг св. новомучеников, исповедников, отторгнувших компромисс с сатанократией, продолживших евхаристическую трапезу в подполье и концлагерях.

Аарон, брат Моисея, потакал в пустыне преступным замашкам народа, опасаясь, чтобы соотечественники не возвратились к египетским котлам и опять не впали в идолослужение. Верхушка МП сама ввергла паству в египетский плен коммунистического тоталитаризма. Трагедия обманутых поколений в том, что миллионы людей, которые верили Московской Патриархии, жили и уходили в иной мир в сущности не крещеными, без покаяния и причастия, без таинств и обрядов. Этот ужас все еще не доходит до осознания у многих и прикрывается различными квазиблагочестивыми эвфемизмами. Протоиерей Лев Лебедев находит, что епископы и священники Московской Патриархии «лишились сана перед Богом» и, значит, совершаемые ими таинства недействительны; тем не менее, искушенный автор допускает, будто «некоторую благодать в этом случае возможно могут получить только люди, по неведению идущие к посредству таких «священнослужителей» как бы к Самому Христу, и получают непосредственно от Самого Христа, видящего их простоту и неведение» (прот. Лев Лебедев. «Почему я перешел в зарубежную часть Русской Православной Церкви?» Монреаль, 1991, с. 25).

Порой простота хуже воровства, особенно, если она перечит канонам Церкви. На основании 30 Апостольского и 3-го правил Седьмого Вселенского собора епископ, пресвитер, диакон, став священнослужителем при посредстве светской власти, немедленно извергается из сана и подлежит «отлучению вместе со всеми, кто с ним общается». Ни для кого не секрет, что кадры клириков Московской Патриархии комплектовались с согласия филиала КГБ – Совета по делам религий при Совмине СССР, сиречь через мирских начальников. В силу данного обстоятельства весь корпус духовенства совдепии, от патриарха до свежеиспеченного диакона, обречен быть неминуемо расстриженным в соответствии с никем не отмененной канонической практикой Православия. Недействительны не только их таинства, но даже молитвы. Такое учение «принято всей Церковью, и оно всегда имело силу в Восточной Церкви, как… в главных чертах до XVI века и в Западной», ‒ свидетельствует выдающийся канонист епископ Никодим. Он же следующим образом комментирует идентичное правило 4 св. Поместного собора Антиохийского, постановление Сардикского собора 343 года, когда решался вопрос, как смотреть на священников, рукоположенных впоследствии осужденными архиереями, которые обманным трюком стали епископами. По мнению нескольких членов собора, батюшки не виновны, поелику не ведали, что епископы не имели права совершать рукоположения. Однако собор не согласился на снисхождение, исходя из принципы, что никто не может дать кому-либо то, чего сам не имеет («Толкования… Никодима», СПб., 1912, т.2, с.64). Иереи утратили сан.

Подобная картина вырисовывается и теперь. Таинства, обряды жрецов Московской Патриархии с самого старта лишены благодати Св. Духа, ибо радость пробежать поприще хиротонии гарантирована мирским начальством, обманным перед Богом и людьми способом, что автоматически извергает похитителей благодати из сана, а тех, кто по неведению верил им, оставляет ни с чем. Если же, по понятиям прот. Льва Лебедева, благодать энергично пульсирует в таинствах помимо законно учрежденной Самим Господом иерархии, вспыхивает недоумение: чего ради тогда нужна эта каста православных браминов, не лучше ли внедрить повсюду старообрядческую норму беспоповства? Неужели отцы святых соборов ошибались, и были правы те добрые миряне, которые из-за недостатка надежной информации, как в четвертом, так и в двадцатом веке, воспринимали волков в овечьих шкурах за подлинных пастырей?

Православная Церковь подчеркнуто строга к тем, кто якшается с еретиками или с теми, кто предан анафеме. Советская власть, с которой сожительствовала Московская Патриархия, дважды анафемствована (не потому ли и развалилась?): сперва Патриархом Тихоном в 1918 году, а затем – Русской Православной Церковью Заграницей в 1970 году (анафема адресована Ленину по случаю 100-летия со дня рождения, но по сути предназначена зачатой Ильичом империи зла). «Карловчане» также анафемствовали как ересь экуменизм. В итоге неоднократные кавалеры ордена Красного Знамени, руководители Московской Патриархии вместе с их паствою, аки экуменическая синагога, подпадают косвенно и прямо под отлучение от истинной Церкви. Как могут люди, «по неведению идущие к посредству священнослужителей» (теологумен прот. Льва Лебедева) Московской Патриархии», получить непосредственно (какой процент?) благодать от самого Христа», коли незыблемые каноны категорически воспрещают им молиться в присутствии еретиков (правило 9 Тимофея, епископа Александрийского)? Соборный разум Церкви не велит «праздновати с язычниками» (правило 39 св. поместного собора Лаодикийского); «коснувшиеся трапезы бесовския… три лета да будут изверженными из церкви» (правило 81 св. Василия Великого). Кто не читал в газетах «Правды» или «Известия» отчеты о праздничных приемах в Кремле по поводу очередной годовщины Великого Октября, куда чин-чинарем приглашали патриарха Московского и всея Руси и членов Священного Синода, не исключая нынешнего первосвятителя Алексия II? Правило 4 св. Поместного собора Анкирского предписывает тем, кто пред идолом (недостатка в мраморных и гипсовых изваяниях Ленина в СССР не ощущалось) пиршествовал с веселым лицом, попирая тем веру, чтобы они шесть лет провели в покаянии, без причащения. Правила 5 и 7 того же святого форума говорят о тех, которые вошли на языческий пир в одеянии печальном и ели с плачем. Два года покаяния! Без причастия.

В порыве экуменического энтузиазма Московская Патриархия гостеприимно распахнула двери своих резиденций и храмов для визита в СССР лидера американского протестантизма Билли Грэма. Вояжер из-за океана отплатил хозяевам Патриархии продолжением накатанных традиций Патриархии; он даже не заикнулся о каких-либо притеснениях, нападках на религию в Советском Союзе. Народная молва наградила вездесущего протестанта частушкой: Я икру теперь не ем. Ее скушал Билли Грэм!

Сегодня воды инославных вероисповеданий заливают Святую Русь. Патриархия, наконец, всполошилась или делает вид, будто зело взволнована нашествием экуменического десанта. Гастролеры экуменизма хорошо организованы, владеют капиталом, умеют в той же Москве спланировать и устроить не только молитвенный завтрак с членами правительства, но и под покровительством Билли Грэма собрать в сердце исконно православной страны протестантские посиделки многих тысяч россиян со всех уголков экс-СССР. Где же были раньше твои глаза, Московская Патриархия, когда ты наперекор канонам Православия, называющим еретиком того, кто не православен, ласково липла с санкции КГБ к Всемирному Совету Церквей, ангажируя кресло президента сей организации для будущего патриарха Алексия II?

Натиск протестанизма в пост-тоталитарной России идет параллельно со вторым пришествием туда же покамест еще чахоточного капитализма, рыночной экономики. Патриархия, разумеется, не отмежевывается от официального курса новой государственной власти. Возникает немыслимый при коммунистах тип: конфессиональный предприниматель, христианский бизнесмен. Представители Московской Патриархии всерьез изучают перспективу создания церковного банка⁵. Но банк функционирует на проценты от финансовых операций. Каноны православия не разрешают священнослужителям сдавать капитал в лихву и рост, о чем потенциальные банкиры в рясах предпочитают молчать. Социолог М. Вебер наблюдал сочетание виртуозности в сфере капиталистических деловых отношений с самой интенсивной набожностью, находя это явление характерным признаком протестантских сект и церквей. Но «капиталистическое хозяйство не нуждается более в санкции того или иного религиозного учения и видит в любом влиянии Церкви на хозяйственную жизнь… такую же помеху, как регламентирование экономики со стороны государства» (М. Вебер. Избр. произведения, М., 1990, с. 91).

Взросление рыночного общества в России станет еще одним поражением Православия. Почти все русские религиозные мыслители от К. Леонтьева, Достоевского, Вл. Соловьева, Льва Толстого до Н.Бердяева, искренне ненавидели буржуазно-капиталистическую цивилизацию, остро ощущали в ней угрозу для христианства, секуляризацию, обоготворение ширпотреба. Страх перед атеистическим капитализмом уже мелькает в средствах массовой информации (см. например, «Московские новости» №3, 1993, с. 7 «А»). Вместо того, чтобы «вести войско песен с прибоем рынка в поединок» (В. Хлебников), московская церковная элита по-прежнему заигрывает с апостолами рынка, открывающими режим наибольшего благоприятствования для еретического, с точки зрения православия, протестантизма. Однако если кто-либо из епископов, митрополитов или патриархов проповедует какую-нибудь еретическую доктрину, тогда прочие священно- и церковнослужители вправе и даже обязаны тотчас отделиться от них, причем, без какого-либо канонического наказания, наоборот, они достойны похвалы, ибо восстали против лжеепископата, по мере сил освободив Церковь от раскола, разделения (правило 15 св. Поместного собора Константинопольского (двукратного).

Но, порвав молитвенное общение с отступниками, где найдет главу преклонить прихожанин или пресвитер? Патриархия яростно противится передаче хотя бы одного храма верующим Свободной Церкви, нагло объявляя при солидной поддержке гражданских инстанций только себя единственной наследницей недвижимого имущества Церкви расстрелянных, подвижники которой не желали иметь ни с митрополитом Сергием, ни с его последышами никакого евхаристического контакта как с низменными предателями святой независимости Русского Православия. Заслуги патриарха Сергия председатель Совета по делам религий генерал-майор КГБ Г. Карпов оценил не за тридцать сребреников. По согласованию с Кремлем, чекистский куратор Церкви преподнес подшефному в белом клобуке по случаю его 77-летия 35 тысяч рублей, золотые карманные часы, несколько отрезов ткани, 10 бутылок коньяка, 10 бутылок шампанского, горы фруктов, банок икры, плиток шоколада. За сим посыпались, словно из рога Амалфеи: шикарные дачи, персональные государственные автомобили, спецвагон, харчи из кремлевского ларька, что принимать от язычников христианам запрещено. Мог ли кто-нибудь из советских архиереев с набитым номенклатурными яствами ртом хотя бы промычать против того, что сотни, тысячи храмов стерты с земли, зияют снесенными кровлями, используются в качестве клубов, планетариев, складов, отхожих мест?

Правило 12 Седьмого Вселенского собора определяет, чтобы епископ или игумен ни под каким видом никому не уступали движимые или недвижимые предметы храмовой или монастырской собственности: нельзя расточать то, что ты не собирал. Епископ, покорный в данном вопросе мирским властям, да будет изгнан из епископии, а игумен из монастыря!

Четвертый Вселенский собор правилом 20 не позволяет клирику оставлять церковь и переходить в другую, если к тому не толкают внешние общественно-политические язвы, захват церкви неприятелем, янычарами. Именно так случилось после узурпации власти большевиками, вынудившими к эмиграции русское духовенство. Однако правило 18 Трулльского собора повелевает клирикам, оставившим свои места, когда обстоятельства изменились к лучшему, набег варваров прекратился, «паки в свои церкви возвращатися и оных не оставляти без причины. Аще же кто пребудет в отсутствии, будет отлучен, доколе не возвратился к своей церкви. Тому же самому подвергается и епископ, его удерживающий».

Сейчас варвары с красными партбилетами чуть оттеснены на обочину, повсюду в России дышат приходы Свободной Церкви, находящиеся в юрисдикции Русской Православной Церкви Заграницей. Они должны вернуться в храмы, оставленные не по их вине. Пособница сатанократии Московская Патриархия препятствует возращению молитвенных зданий исконным владельцам, поднимая гам по поводу псевдо-незаконного посягательства Зарубежной Церкви на каноническую территорию холопов атеизма⁶. Да раскройте же глаза, апостаты, перечитайте каноны! Вы ищете спасения в них, а они свидетельствуют против вас!

Впрочем, иные сановники Патриархии, например, из Отдела внешних церковных сношений, чуют, какая опасность таится для них в канонах. Сонные мечтания их блуждающего ума тщатся дискредитировать сборник канонов, объявить шедевр справедливости всего-навсего «историческим памятником», занятной музейной статуэткой «достойной уважения, но имеющей отношение только к определенной исторической эпохе» («Московские новости», №3, 1993).

По-прежнему заискивая до мозолей перед царством кесаря, чуждаясь эмансипации Церкви от государства, синодальная камарилья МП обрекает свою паству в будущем опять хлебнуть досыта из чаши страданий. В отличие от Зарубежной Церкви, Патриархия не стала голосом тех, кто был лишен в СССР права голоса и своим политическим курсом сегодня она рыхлит почву для посева вполне возможной деспотии в тоге демократа; покорно глотает все навязываемое ей новыми властителями, будь то реанимация Советов по делам религий в Москве, Киеве, Симферополе или распад Единой Русской Церкви на филетические деноминации, конфессионально-националистические наросты, парад церковных суверенитетов.

Таков «прозаизм, некрасивость, рабье обличье официальной церковности» МП, мешающей, чтобы «кафолическая искренность издревле сиявшая в прошедшие времена, и ныне подобно дознана была из замешательства и упорства противоречащих».

В Отчем лоне

Жил был блудник, которому Бог не давал покоя. И как только на протяжении и на закате своего бытия не называл себя этот несчастный: и прелюбодеем в сердце, и содомлянином в мыслях, вором, лжецом, бесстыдником, сребролюбцем! Ей, поверьте, говорил сие истинно, не привирая, не с лукавством.

И мучился, отчетливо понимая: Господь решительно непроницаем, неприступен, запределен. Знания и речи о Нем ‒ чепуха, убожество!

Его внутренние терзания сегодня понятны каждому, кто изнемогает в стремлении хотя бы чуть-чуть постичь сущность Божию.

Разумеем, ‒ рассуждал старец, ‒ Бог есть. Но природа Его и деяния ‒ тайна. Ни имени Создателя, ни естества Его, ни ипостаси, ни вида, ни образа никто из людей и ангелов не познал и не описал. Тварь не может знать Творца так, как Вседержитель ведает Себя Сам. Кто бы изъяснил, как Бог образовал из персти человека, какими руками? Как, не имея уст, вдохнул в меня дыхание, как я стал душою безсмертною, как ум связан с плотию?

Тело привалено громоздким камнем ко гробу моего хрупкого «я», погребенного страстями. Земнородный представляет ад и тамошние муки в соответствии со своими желаниями или фантазиями, однако, какова преисподняя на самом деле ‒ никому не доступно (Эту древнюю сентенцию повторил в конце XIX века русский мыслитель Владимир Соловьёв).

Постоянно изобличая в себе разбойника, скверного, мерзкого, негодяя, считая себя ниже гадов, зверей, хуже бесов, муж преклонных лет взирал на окружающие предметы, точно на прах или дым: все в мире навоз. Может ли быть чистым сердце, оскверняя себя грязными помыслами, становясь подобием зеркала, затемненного пылью?

Читая в Евангелии, что Христос пришел спасти (не в последнюю очередь) блудников и блудниц, он, впрочем, взял в сожительницы не блудницу (на манер библейского пророка Осии), а ежечасную память о смерти. И, боясь согрешить праздным глаголом, проповедуя отречение от любой заботы о тленном, докучал Богу молитвой, отражал нападки нерадивых мечтаний о Зиждителе вселенной.

В «Божественных гимнах», созданных в форме благоговейной беседы души с Богом (пленительный сюжет многих кантат Баха), он поднимал богословско-догматические и нравственно-аскетические темы: о непостижимости Ветхого днями, о Святой Троице, о Божественном свете и его влиянии, о творении мира, о Таинствах Крещения, Причастия, о Страшном суде, воскресении и будущей жизни.

И делал сие настолько глубоко и смело, что Церковь, после его преставления, нарекла ему (наряду с двумя другими богословами ‒ св. ап. и евангелистом Иоанном и отцом Церкви св. Григорием) имя Нового Богослова, и с тех пор ‒ тысячу лет ‒ игумен небольшого монастыря близ Константинополя входит в церковную историю и сознание всех православных, как Симеон Новый Богослов.

Будучи «волом, влекущим Божественный плуг и режущим сладкую борозду слова», он отчеканил формулу, которой достаточно, чтобы навсегда остаться в почтительной памяти взыскующих Бога. Пытаясь высветить рождение Бога Сына от Бога Отца, преподобный вопрошал: «Как это происходит? Как слово от ума. Как отделяется? Как голос от слова. Как Он воплотился? Как слово написанное». (Гимн 59). Не менее прекрасен другой перл: «Слава Христа есть крест!».

Он дерзновенно воскликнул, что бегает за Христом, будто собака за зайцем. Подражая ему ныне, основательные богословы мчат, высунув язык, за Христом, требуя, чтобы Таинство Крещения совершали полным погружением крещаемого в купель. Столь горячим апологетам Симеон Новый Богослов мягко напоминает: Христос «не сказал, что благодать подается только через воду, но, скорее, через Духа и призывание Троицы» (Гимн 3). Сколько ни окунай человека с головой в жидкость, без наития Св. Духа и Пресвятой Троицы крещение не состоится.

Мы страшимся, паникуем, если нам, здесь живущим, пожелают Царства Небесного. Но ведь Царство Небесное, ‒ учит Симеон Новый Богослов, ‒ по благодати внутри нас, это Сам Иисус Христос, Сама Пренепорочная Троица: Отец, Сын и Святой Дух.

Что еще сегодня, в праздник Торжества Православия, в канун дня памяти преподобного, который духом пребывает в Отчем лоне, мы слышим из его уст?

Стань кошкой, стереги мысленную мышь, что противится заповедям и воле Господа. Лучше превратись в волкодава Владыки, дыша яростью на врагов Церкви и собственные грехи. Или расправь крылья хорошей птицей и пари над всеми сетями, под крыльями же разумей святую любовь, без которой никуда не уйдешь (гимн 59).

Аминь.

Синьор махист

«…теперь многое из того, что было

фантастического, даже романтического,

даже пошлого в мечтаниях старых

кооператоров, становится самой

неподкрашенной действительностью».

Ленин

На русском языке, вероятно, нет более острой критики важнейшего труда Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», чем едкая статья «Вера и наука. По поводу книги В. Ильина…», принадлежащая перу Александра Богданова⁸.

За несколько лет до публикации скандальной рецензии Богданов написал роман-утопию «Красная Звезда» (1908 г.).

Ленин не спускал глаз с колючих сочинений оппонента. Не обошел он и пристальным вниманием «Красную Звезду», к рождению которой был косвенно причастен. Подобно Пушкину, предложившему Гоголю сюжет «Мертвых душ», вождь посоветовал Богданову создать художественный опус для рабочих «о том, как хищники капитализма ограбили Землю, растратив всю нефть, все железо, весь уголь» (М. Горький, воспоминания).

Богданов, медик по профессии, вступил в социал-демократическую партию в 1896 году, когда еще числился в студентах. Он занимался не только естественно-научными исследованиями, но также экономикой и философией, выпустив в свет ряд экономических работ и оригинальных философских очерков, свидетельствующих о стремлении автора сконструировать самостоятельную мировоззренческую систему, что вызвало раздражение у тех, кто отвергал, например, махизм, которым увлекся Богданов.

Эстетические достоинства романа-утопии «Красная Звезда» весьма скромны. Язык прост и точен. Нет закрученной фабулы, свежих метафор, поэтических отступлений, хотя имеется, как в любом романе, лирическая тема ‒ любовь главного героя сперва к жительнице Земли, а затем к обитательнице Марса.

Что заставило политического деятеля в разгар подпольной страды взяться за изложение в художественной форме коммунистических идей? Только ли рекомендация Ильича? Не пытался ли он заглянуть в будущее, чтобы лучше понять, чего ради льется кровь в революции?

«Когда только начиналась та великая ломка в нашей стране, ‒ говорил Леонид, участник баррикадных боев, ‒ в эти дни произошло то, что перевернуло мою жизнь и вырвало меня из потока народной борьбы».

Следует ли в этих словах видеть лишь завязку композиции, прелюдию к фантастическому переселению Леонида с помощью космических пришельцев на Марс? Не торчит ли данная фраза ключом в скважине психологии, и не одного основного персонажа, но вообще русского интеллигента, который, как доктор Живаго Б.Пастернака, силится осмыслить совершающийся переворот в общественных отношениях?

Носители более высокой цивилизации, прилетев на Землю на межпланетном корабле этеронефе, остановили свой выбор на Леониде в качестве подходящей кандидатуры для контакта различных космических культур. Они забрали крупного нелегала к себе домой, где давно и без особых жертв установлен и процветает долгожданный коммунизм.

Как выглядят марсиане, каков их внешний облик?

Те же люди: две руки, две ноги, туловище, голова. Вот глаза лишь огромные, что придает лицу одного из них – широкоплечему гиганту Стэрли – зловещее выражение.

Взрослые и дети (как наследники Угрюм-Бурчеева, ‒ заметил бы читатель) одеты одинаково. Одежды из синтетического волокна. Мужчин и женщин нелегко распознать по костюму, Леонид долго общался с врачом Нэтти, прежде чем выяснил, что перед ним… дама.

Все марсиане рады возможности плодотворно трудиться. Труд здесь – «естественная потребность каждого развитого социального человека».

Отсутствие безработицы однако не вызывает ликования у социал-демократа. Учитывая разницу в межпланетном времени, он обнаружил, что рабочий день на Марсе: 5-6 часов, по сути, равен 15 часам жестокой эксплуатации на Земле. Правда, члены новой коммунистической формации почти не устают, хотя иного ударника «с неопределенной силой» тянет сунуть голову под механический молот.

Существуют ли в универсальном обществе такие проблемы, как самоубийство?

Всесторонне развитые, гармонические личности размножаются не хуже кроликов. Сократить размножение? Когда подобное случится помимо их воли, «оно будет началом конца». Размножаться – значит верить в мощь здорового коллективизма, упорно преодолевающего сопротивление слепых импульсов природы!

Но все-таки часты ли между ними самоубийства?

«Да, особенно среди стариков…», т.е. тех, чья жизненная энергия исчерпана, и потому они добровольно согласны умереть, …как супруги Лафарги, внесшие вклад в созидание социализма, но не пожелавшие перешагнуть 70-летний рубеж человеческого возраста. Автор, впрочем, ничего не пишет о Лафаргах, как и о дикарях, которые набрасывали петлю из ремня на горло папаши, когда тот входил в преклонные годы.

Для производства самоубийства оборудовано специальное помещение. Нет, оно совсем не отталкивает. Напротив. Манит. Читатель сопоставил бы его с сибаритской обстановкой эпохи Нерона: арбитр элегантности Петроний по приказу императора вскрыл себе вены, сидя в теплой ванне, с чашей вина в руке, декламируя в окружении друзей изысканные стихи. Зала для сведения счетов с жизнью вызывает в памяти также антиутопию английского прозаика С.Батлера «Эревуон» (1972 г.), где почтенные господа заключают коммерческие сделки, развалясь в роскошной мебели среди изящных картин и статуй… Марсианам выделяют средства спокойной, безболезненной кончины⁹.

Имя каждого сохраняется после смерти недолго. «Человек, заявляет Нэтти, личность, но дело его безлично. Балласт имен прошлого бесполезен для памяти потомков. Никакой Вечной Памяти, поскольку ни Бога, ни религии в «прекрасном новом мире»¹⁰ нет, как при любом коммунизме.

Творец – не Господь, а всякий работник. В Homo faber орудуют коллективный опыт и природа. «Разве не природа предоставила ему все элементы и все зародыши его комбинаций?» ‒ воплощает глубокомысленная Нэтти у пришельца с Земли. Социал-демократ, разумеется, с нею солидарен: вселенная – единое целое, все заключающая в себе и все определившая собой. Именно так излагает причину мироздания учебник для детей марсиан, и как это удивительно соответствует концепции кожевенника Иосифа Дицгена! Растворяться нужно не в религии, некогда существовавшей на Марсе, а в «экстазе наслаждения природой».

Оперативность высококультурной расы во всем, за что бы она ни бралась, произвела на Леонида впечатление выплеснувшейся из недр природы магии, лишенной мистического ореола. Революционер погрузился по самую макушку в изучение передовой науки и техники, искусства, средств массовой коммуникации, дабы способствовать сближению цивилизаций на Земле и Марсе.

Почему однако в нем «ни на минуту не исчезает» то явное, то смутное сознание, что перед ним «образы чужого мира»? Когда он подлетал на этеронефе к далекой звезде, его не покидало «тревожное тоскливое ожидание». Разве не угодил сей Одиссей в будущее, которого он и его товарищи по партии страстного чают? …Может, его удручает, что любимая им Нэтти до встречи с земным радикалом была супругой двух марсиан одновременно? …Враги социальных перемен в России распускали сплетни, будто у коммунистов будут общие жены… Многобрачие, размышлял Леонид, принципиально выше единобрачия, ибо оно дарует большее богатство личной жизни… На Марсе отсутствует мелочная регламентация интима со стороны государства: в полночь, догадывается читатель, здесь не бьют в колокол, как в коммунистическом государстве иезуитов в Парагвае, призывая мужчин к отправлению супружеских обязанностей… «Единобрачие в земных условиях, ‒ подвел базу социал-демократ, ‒ вытекает только из экономических соображений». При коммунизме же человек экономически свободен, а поэтому…

При интенсивном росте населения и прогрессе потребностей на Марсе, впрочем, через 30 лет не хватит пищи, поскольку потребление продуктов здесь ничем не ограничено.

Инопланетная цивилизация вдохновляется в основном материальными стимулами. Она в ловушке мифа экономического роста, пустившего ныне глубокие корни на Земле.

Бесконтрольное увеличение численности марсиан истощает сырьевые ресурсы, обнажает глобально экологические неурядицы. К счастью для марсиан, их планета не раздирается на части столь популярными институтами, как патриотизм, национальный суверенитет… Теоретик Стэрни квалифицирует патриотизм как «неопределенное, но сильное и глубокое чувство». Оно «заключает в себе и злобное недоверие ко всем чуждым народам и расам, и стихийную привычку к своей общей жизненной обстановке, особенно к территории, с которой земные племена срастаются, как черепаха со своей оболочкой, и какое-то коллективное самомнение, и, часто, кажется, простую жажду истребления, насилия и захватов».

Богданов словно предсказал выводы докладов Римского клуба: «Суверенное государство…, прикрываясь громкими фразами об отечестве и традициях, или отечестве и революции», прежде всего защищает позиции «неповоротливого истэблишмента»; «ортодоксальная приверженность принципу государственного суверенитета в условиях современного мира становится не только опасной, но попросту нелепой и абсолютно неуместной»¹¹.

Сползание страны марсиан к катастрофе может предотвратить колонизация других планет, в частности, той, откуда родом Леонид. Но «колонизация Земли, ‒ констатирует эксперт Стэрли на совещании лидеров коммунизма, ‒ требует полного истребления земного человечества», ввиду крутой несовместимой высшей и низшей цивилизаций. Стэрли иллюстрирует свой тезис указанием на социал-демократа, который, точно дичок, не прививается к стволу марсианского материализма.

Узнав о секретном выступлении Стэрли, Лэнни (так зовут марсиане Леонида) испытывает приступ удушливого страха. Его охватывает нервная горячка. В бреду ему чудится, что именно он спровоцировал предстоящую гибель миллионов людей…

Борец за идеалы пролетариата убивает Стэрли.

Гостя госпитализируют в сумасшедший дом, а затем на летательном аппарате этапируют на Землю.

Удовлетворительна ли мотивация уничтожения Стэрли?

Внешне да. Но не кроется ли в тексте романа иная причина преступления, подспудно мерцающая в замысле писателя?

Лэнни проломил череп холодному аналитику не потому, что мракобес хотел стереть с поверхности Земли ее население. В последний момент перед нанесением удара Леониду становится известно: проект закабаления его Родины отклонен. У социал-демократа возникла возможность не отправлять к праотцам эксперта. Почему же революционер прикончил потенциального душегуба? Потому что Стэрли в прошлом один из мужей обожаемой им Нэтти?

Леонид идет на преступление, ибо не выносит правду, которую марсианин сказал о земной революции, несущей смерть сотням тысяч людей. Стэрли как бы раскрыл перед подпольщиком истину, сняв с грядущего переворота маску, копирующую человеческое лицо. В такой маске марсиане являлись на Землю.

Истина сильнее психики социал-демократа, она раздваивает ее, размалывает, превращает здоровую персону в больную. Палач миллионов – не Стэрли, а член партии, рвущейся к земным благам. «Там, где социализм удержится и выйдет победителем, ‒ пророчествовал Стэрли, ‒ его характер будет глубоко и надолго искажен многими годам осадного положения, необходимого террора и военщины, с неизбежными последствием – варварским патриотизмом».

Не звучит ли это роковым предостережением задолго до сталинских чисток?

Станет ли эпоха прорытия Великих каналов на Марсе прообразом Беломорканала и прочих грандиозных строек на Земле? «Многие тысячи работников умирали там от болезней и среди остальных разгоралось недовольство…» «Славные жертвы намечает себе революция, – скрежетал в психбольнице на Земле «невольный Колумб нового мира», ‒ и хорошею кровью окрашивает она свое пролетарское знамя!».

Первое, что поразило путешественника на чужой планете, не социальный рай, а красный цвет растений.

Ему предложили защитные очки от раздражения глаз. Но Леонид отрезал:

«‒ Это цвет нашего социалистического знамени… Должен я освоиться с вашей социалистической природой!”

‒ «Если так, то надо признать, что и в земной флоре есть социализм, но в скрытом виде! Листья земных растений имеют красный оттенок, ‒ он только замаскирован гораздо более сильным зеленым. Достаточно надеть очки из стекол, вполне поглощающих зеленые лучи и пропускающих красные, чтобы ваши леса и поля стали красными, как у нас».

Такое заявление, конечно, делает честь мудрости марсианина, но не менее, чем тому, кто мог бы сказать, что в земной флоре притаилась инквизиция, чьим символом является зеленый цвет, на который носитель высшей цивилизации любезно рекомендует смотреть сквозь розовые очки.

В русской литературе прошлого столетия мировое зло концентрировалось именно… в красном цветке. Герой рассказа М. Гаршина сходит с ума, попадает в психиатрическую клинику, но же уничтожает красный цветок, подобно тому, как Леонид убивает Стэрли¹².

Стэрли, признается Богданов устами Леонида, «был… только последним толчком, сбросившим меня в ту темную бездну, к которой тогда стихийно и неудержимо вело меня противоречие между моей внутренней жизнью и всей социальной средой, на фабрике, в семье, в общении с друзьями».

«Красная Звезда», уверяет современный критик, «должна была способствовать пропаганде и популяризации коммунистических идеалов»¹³. Почему же обрисованный философом новый уникальный тип бытия, говоря языком К. Маркса, столь, «груб», «уравнителен», «не продуман»?

Профессиональный нелегал любит людей, но любовь его, по мнению Нэтти, «сродни убийству». Леонид – «аморалист» в начале повествования, до турне на Марс, ‒ в конце романа превращается в кающегося в бедламе «предателя» всего человечества. Новая жизнь ему недоступна, а старой он уже не хочет…

Лечит расползающегося радикала врач по фамилии Вернер.

Вернер – партийный псевдоним Богданова.

Леонид выходит из игры… Вместе с вновь очутившейся на Земле Нэтти он «бесследно исчезает» не только из-под опеки психиатра, но вообще из рядов борцов за правое дело…

Точно так поступил и сам Богданов, «заклятый враг всякой реакции», «синьор махист» по характеристике Ленина.

Поначалу он примыкал к соратникам Ильича, кооптировался даже в состав ЦК. Затем откололся, залез в болото меньшевизма. Октябрьский слом вроде принял, но от политики отшатнулся. Занялся исключительно естественно-научной работой. Организовал в Харькове первый в мире институт переливания крови. От поставленного на себе медицинского эксперимента успел вовремя умереть, не дождавшись предреченного им в «Красной Звезде» сталинского террора, топора которого ему бы не миновать.

Царица моя Преблагая

В конце прошлого века ко мне, священнику Казанского собора Феодосии, обратился незнакомый мужчина с просьбой принять под опеку… дом Пресвятой Богородицы.

Я подумал, что у человека, может, не все дома или он развлекает себя вариацией на тему «Религия – опиум для народа».

Однако, ходатай оказался сотрудником студии «Мосфильм», любезно предложил проехать на его машине к месту, где недавно окончены съемки картины о Матери Иисуса Христа. Действительно, в лощине между городом и прибрежным поселком ютилась тихая хибарка, изображая, по замыслу режиссера, пристанище Пречистой Девы. Здесь грустили в одиночестве нехитрые предметы того времени, когда Христос ходил по земле: дощатый стол, горшок из глины, маленькая наковальня…

Я с благоговейной робостью осмотрел это и тут же, без оглядки, подписал предложенную бумагу, что беру на себя функции не то сторожа, не то смотрителя сей кино-реликвии, которая осталась посте отъезда в столицу группы операторов, художников, артистов.

Велико же было мое ликование, когда спустя неделю вернулся в лощину: ни хижины, ни чего-либо из хозяйства там не осталось! В те дни еще удушливо чадил агрессивный атеизм, и жители местных сел милостиво попотчевали его воровством, мигом растащив по своим хатам все связанное для них с памятью о Богородице.

Позднее, посетив Италию, где в большом храме одного города нежно хранят дом Пресвятой Девы Марии, по преданию, бережно перенесенный сюда ангелами из Палестины, пристально вглядывался в мраморные ступени у входа в скромное жилище. Они были стерты, вернее: глубоко продавлены коленами людей в чаянии радости облобызать порог, где жила Пречистая.

Так в России уносят в пазуху своего дома любую частицу, связанную с почитанием Преблагословенной. Так тяжелый мрамор нашей памяти продавлен воспоминаниями о Всеблаженной!

Богоматерь предстает перед нами, грехолюбцами, как радуга после всемирного потопа.

По словам поэтов, «Ей присущ пленительный деспотизм молодости и ошеломляющая прямота невинности». Она «взволнованно прислушивается к биению Своего переполненного любовью сердца».

Ранее этих служителей муз другой поэт, святитель Дмитрий Ростовский, богодухновенно начертал: «Родися от Нея Христос…., пройде от Нея…, якоже луча солнечная сткло…проходит; не сокрушает, не оскверняет сткла…, но паче чисто его просвещает: не вредил девства Пречистыя Матере Своея Солнце правды Христос».

И всматриваясь в небесную лазурь церковных риз, каковые подобают крестобогородичным торжествам, вкупе с отцами Церкви думаю: мир создан для Богоматери… Не для «голубых», не для тех, кто нагло, бесстыже пропагандирует и заключает однополые браки. Что нам духовно давно обанкротившаяся Европа ?! Мы – Русь Святая! Человек спроектирован по образу и подобию Божию, образ Божий в человеке ‒ не один или двое мужчин, а мужчина и женщина. Господь первоначально сотворил Адама и Еву, а не Содом и Гоморру. Христос – новый Адам, Богородица – новая Ева. Брак совершается во Христа и в Церковь, Ею же становится в Таинстве венчания каждая семья. Гимн геям – псалом сатане, крах в человеке образа и подобия Божия.

Комплиментом дьяволу звучит современный соловьиный трёп по поводу иконы «Матерь Божия Державная»: «Не она ли среди кромешной смуты и тьмы тайно возрастила вождя – архитектора новой империи – генералиссимуса Победы?» (газета «Завтра», апрель, 2013, № 16). Восхитительно! Богородица выпестовала Сталина, палача Её Сына, Господа нашего Иисуса Христа, Чьё Тело – Единая Святая Соборная и Апостольская Церковь, растерзанная в России кремлёвским упырем!

В чудесный праздник Успения мы благоговейно приближаемся к Богородице вместе с архангелом Гавриилом, который ласково влагает в ладони Рабе Господней белые цветы. И тут же видим, как летят отсеченные Вселенским собором нечистые руки коварной ереси Нестория, дерзнувшего своим тлетворным учением наподобие еврея Афонии прикоснуться к смертному одру Пречистой, дабы опрокинуть его.

Вся жизнь Невесты Неневестной – жертвенное богослужение, Песнь Песней, путь Агницы на Голгофу. Когда земная страда Ее завершена, Источник Жизни во гроб водворяется, и саркофаг становится лестницей к небесам. Когда на третий день после похорон вскрыли усыпальницу Богородицы в Гефсимании, там сиротела одна плащаница. Нигде на планете нет даже крохи мощей Богородицы. Ибо воскрешена Богоматерь Своим Сыном, с телом и душой взята из мира во славу небесную. Это высота неудобовосходимая человеческими помыслы! Это вторая Пасха!

Аминь.

Витязь византизма

«Ты рождена от звезд или пришла из ада

О, Красота, ответь…»

Ш. Бодлер      

Фридрих Ницше всю жизнь чувствовал себя «пристегнутым» к немцам.

Его графские предки были родом из Польши; в дороге, когда он куда-нибудь ехал, его часто принимали за славянина. Он обожал Шопена, был готов отдать за него всю музыку.

Во время Крымской войны 1856 г. гимназист Ницше с жадностью ловил сообщения о положении на фронте: его симпатии на стороне русских, он удручен взятием Севастополя. Он никогда не узнает, что в этой баталии участвует его alter ego, едва ли не самый близкий ему по духу (как впоследствии и Ф. Достоевский), военврач Константин Леонтьев.

Позже, надев мундир санитара в период очередной милитаристской вспышки, Ницше будет плакать над ранеными на поле боя. Леонтьев в дни Крымской кампании, когда ему в рот брызнет кровь из бока оперируемого солдата, только сплюнет и будет орудовать скальпелем. Он же, сидя на балконе в «милой чистой красивой Керчи», примется распивать кофе на виду у неприятельской эскадры, маячущей в проливе.

Студентом забияка Ницше подерется на дуэли с одним из буршей, да так, что едва не окривеет, чуть не ослепнет, если бы удар клинка попал не в переносицу, а в глаз; Леонтьев, став русским консулом на Балканах, огреет хлыстом французского посланника за оскорбительный отзыв о «немытой России».

У них были одинаковые привязанности: Александр Борджиа, Наполеон вызывали у обоих больше сочувствия, чем все члены нынешних представительных собраний и все кабинетные труженики. Оба не переносили Жорж Санд – «дойную корову с хорошим слогом».

Их неудержимо влекла к себе Греция. Правда, здесь их вкусы несколько расходились: Ницше любил Аполлона, который кенотировал в Дионисе, а Леонтьев предпочитал ему византийского Пантократора.

«Что тебе шепчет на ухо старый колокол?» ‒ спрашивал Ницше на страницах «Заратустры».

«Звон в соборе… этакий прекрасный, величавый…, ‒ отвечал Леонтьев, ‒ «душа полна и грусть ее отрадна, потому что она слышит близость Бога красоты».

Оба были философами жизни: орден Анны 2-й степени, полученный на дипломатическом посту, нравился Леонтьеву пуще говорильни в литературном салоне (хотя его первые опыты в художественной прозе, романы и повести, замечены Тургеневым и Толстым), а Ницше с неменьшим философским удовлетворением наблюдал, как старая торговка на рынке выбирает для него крупную гроздь янтарного винограда.

«Размашистые рыцарские вкусы польского шляхтича, ‒ писал Леонтьев, ‒ ближе подходят к казачьей ширине великоросса».

В «царстве общих мест» (Ж.-П. Сартр) стало привычным сопоставление аналогичных идей в творчестве немецкого и русского писателей. Об этом говорили (сообщая, как выразился бы Стерн, столь невероятную, хотя и бесспорную истину), начиная с В. Соловьева: «В своем презрении к чистой этике и в своем культе самоутверждающейся силы и красоты Леонтьев предвосхитил послушника и оптинского монаха»¹⁴, и кончая журналом «Вопросы истории»: философия Леонтьева «отдает… доморощенным ницшеанством, заявившем о себе до появления учения самого Ницше»¹⁵.

Несомненно, вопрос о независимом друг от друга формировании миросозерцаний Ницше и Леонтьева¹⁶ определяется понятием алиби. В работах Леонтьева ни разу не встречается имя создателя «Генеалогии морили», как, например, фамилии Шопенгауэра или Э.фон Гартмана (которого Ницше и Леонтьев терпеть не могли). То же самое можно сказать и о книгах Ницше, где совсем не упоминается автор «Востока, России и славянства».

Оба шли нехоженными тропами, зная, что их литературная деятельность преждевременна. Отсюда «лазурное одиночество» Ницше. «Мне надоело быть гласом вопиющего в пустыне», ‒ срывалось у Леонтьева¹⁷.

Не ясно, однако, почему Леонтьев все же ничего не ведал о «душе самой мудрой, которую потихоньку приглашало к себе безумие»: В. Соловьев и Л. Толстой (с ними Леонтьев поддерживал просторные контакты на уровне личных встреч и публицистической полемики) печатно поносили декадентские каденции Ницше. В «Оправдании добра» (вышедшем при жизни Леонтьева) В. Соловьев дал «радостной науке» Ницше негативно поверхностную характеристику, что, кстати, не осталось незамеченным для Н. Бердяева.

В. Соловьев как-то сознался, что находит Константина Леонтьева «умнее Данилевского, оригинальнее Герцена и лично религиознее Достоевского»¹⁸. Употребив гегелевский фразеологизм, он сделал вывод: «Леонтьев представляет необходимый момент в истории русского самопознания.¹⁹

В 1922 г. журнал «Печать и революция» (№2) обмолвился о духовном родстве Герцена и Леонтьева. В наши дни в Герцене обнаруживают нечто имманентное С.Кьеркегору²⁰.

Идеалом Кьеркегора был «рыцарь веры Авраам», праотец, к которому люди приближаются «со священным ужасом». Библейский патриарх занес нож над своим чадом, чтобы принести его в жертву, когда этого захотел Бог.

Леонтьев с восторгом говорил, как один из современных ему старообрядцев зарезал сына, ссылаясь на веление Господне. (Позднее эту историю пересказал ученик Леонтьева В.В. Розанов).

Ницше импонировали «философские крохи» Кьеркегора.

Но Кьеркегор старался верить в Бога.

А Ницше?

Обычно хватаются за принадлежащий ему надоедливый трюизм «Бог умер».

Как будто есть на земле хоть один христианин, который с этим не согласен. Бог, действительно, умер. Но и воскрес! В третий день по Писанию.

Выражением «Бог умер» Ницше констатировал лишь первый акт Голгофской драмы.

«Существование Бога, бессмертие, авторитет Библии, боговдохновленность и прочее – все это навсегда останется проблемами. Я сделал попытку все отрицать; о, ниспровергать легко, но создать!…»

«Сила привычки, стремление к возвышенному, разрыв со всеми существующим, распадение всех форм общества, боязнь не сбито ли человечество с дороги и призраком уже два тысячелетия, ощущение в себе смелости и отваги: все ведет продолжительную, нескончаемую, неуверенную борьбу, пока, наконец, болезненные опыты, печальные истории снова возвратят наше сердце к старой детской вере», ‒ размышлял Ницше в 18-летнем возрасте.

Поставив вопрос о смысле бытия, он считает, что жизнь имеет оправдание только как эстетический феномен. Это резюме вытекает из попытки преодолеть нигилизм, подмеченный им и Леонтьевым не только в европейской, но и в мировой истории.

Поклонник Диониса видит истоки западного нигилизма в христианстве, которое разделив мир на «истинный» и «ложный», тем самым внесло диссонанс в целостное мироощущение индивида, и в том, что прежние духовные ценности (вера в Провидение, например) перестали работать, доставлять радость усталому европейцу²¹.

«Все болит у древа жизни людской», ‒ вздыхал Леонтьев. Он сомневался в силе человеческого разума, подверженного роковым и неисправимым самообольщениям. «Нельзя отвергать бытие Божие рациональным путем; нельзя научными приемами доказать, что Бога нет».

Ницше, рассматривающий разум в качестве эпифеномена, случайного явления на глупой планете, где двуногие создания в уголку вселенной выдумали познание, смеялся над «учеными наседками», воображающими, что они смогут проникнуть в тайну жизни, в этот электронно-кварковый бульон. Верующий для него все же выше, чем потный трудолюбивый образованный атеист. «Любить человека ради Бога – это было самое высшее из достигнутого на земле». Но «выше любви к людям любовь к Отдаленному и Будущему…»²².

По замечанию Н. Бердяева, Ницше воевал не против Христа, а против исторически слабого в христианстве. Автор «Антихриста», ощущая в образе галилейского пророка «захватывающую прелесть… возвышенного, больного и детского», был преисполнен благоговения к «кроткой и чарующей безмятежности», с которой плотник из Назарета пошел на крест. Подобно человеку, который с диогеновым фонарем в руках мечется по страницам «Заратустры» и стонет от того, что он – богоубийца, философ всю жизнь мучился оттого, что ум его, по словам поэта, искал божества, а сердце не находило.

И тут не могло помочь никакое «нравственное хрюканье», никакая зеленая лужайка, где пасутся демократы, коровы, женщины. «Эта всеобщую истинно проклятую жизнь пара, конституции, равенства, цилиндра и пиджака» не мог вместо Бога принять и Леонтьев. «Материальное благоденствие с нестерпимой душевной скукой, с которой пророчил Гартман», выводила русского дворянина из себя. Его возмущало в современниках уродливое сочетание умственной гордости перед Богом и нравственного смирения перед серым рабочим. «Все изящное, глубокое, выдающееся чем-нибудь и наивное, и утонченное, и первобытное, и капризно-развитое, и блестящее, и дикое одинаково отходит, отступает под напором этих серых людей».

Пафос дистанции как неизменное условие культуры был в равной мере дорог Ницше и Леонтьеву. Христианство не отвергает иерархического расстояния между людьми различных духовных дарований²³. «И на небе нет и не будет равенства ни в наградах, ни в наказаниях, ‒ и на земле всеобщая равноправная свобода… есть не что иное, как уготовление пути Антихристу», ‒ думал Леонтьев. И был прав, поскольку, согласно Писанию, звезда от звезды разнствует в славе, поскольку Церковь по сей день опирается на трактат св. Дионисия Ареопагита «О небесной иерархии».

В душу Леонтьева заползал религиозный страх не только перед уравниловкой смерти, но и перед усреднением человека. «Коммунизм,… должен привести постепенно… к стеснениям личной свободы, к новым формам личного рабства или закрепощения». Он пропагандировал страх как начало Премудрости Божией, как Первейший стимул к творчеству, построению мощной культуры духа, как, наконец, актуальное мироощущение, помогающее скудельному сосуду быть личностью не в эфемерной гуще социальных битв, а в контексте вечности²⁴.

Не перевелись еще критики, которые подчеркивали и подчерки-вают, что у Леонтьева «нет Христа²⁵, что «в системе взглядов Леонтьева проповедь красоты противоречила аскетическому христианству», что он («Божусь чердаками!» ‒ Б. Пастернак) «вульгарный материалист»²⁶.

Его, как и Ницше, упрекают в «аморализме», не могут простить «безнравственный и веселый» аскетизм. При этом, как водится, напрочь забывают, что Бог парит над моралью, что Господь не морален, а абсолютно блажен²⁷. Он «по ту сторону добра и зла», считал Ницше²⁸ и искал в этом определении прорыв из тупика нигилизма.

«Одна добрая нравственность, одна чистая этика не есть еще христианство… основа христианства прежде всего в правильной вере, в правильном отношении к догмату». Эти слова Леонтьева почти аутентичны знаменитому афоризму преп. Серафима Саровского: «Лишь только ради Христа делаемое добро приносит плоды Духа Святаго, все же не ради Христа делаемое, хоть и доброе, мзды в жизни будущего века нам на представляет, да и в земной жизни благодати Божией не дает».

Получил ли Леонтьев в свое время православное воспитание?

Как он сам вспоминает: и да, и нет.

Его мучило собственное безверие…

В 1871 н. накануне поездки на Афон Леонтьев тяжело заболел и дал обет перед иконой Божией Матери, что, «если выздоровеет, станет «под широко веющий стяг Православия». С этого момента начинается и не оканчивается до его последнего дыхания метанойя Леонтьева. «Я молился и уверовал. Уверовал слабо, недостойно, но искренне»²⁹.

Сколько подкупающей радости и честности в этом исповедании! Кто из христиан не восклицал: ‒ Верую, Господи, помоги моему неверию? (Правда, Д. Джойс в «Улиссе» по поводу этого евангельского возгласа люциферически усмехнулся: непонятно, чему Господь должен помочь вере или неверию?).

Как можно укорять в неверии во Христа того, кто писал, что им движет «вера в… Назарянина, Который учил, что на земле все неверно и все неважно, все недолговечно, а действительность и долговечность настанут после гибели земли и всего живущего на ней»… «Пошли, Господи, нам, русским, такую метафизику, такую психологию, этику, которые будут приводить просто-напросто к Никейскому символу веры, к старчеству, постам и молебнам».

«Безблагодатный и безбожный»³⁰ эстеизм Леонтьева, по мнению П. Флоренского, увлекал красоту далее всего от религии. Но разве не Леонтьев кричал, что во времена безбожия эстет обязан быть верующим?!

Если допустить, что «эстеизм был… религией Леонтьева»³¹ если в отношении ко Всемогущему у него превалировал эстетический, а не нравственный аксеологический аспект, можно ли это с религиозной точки зрения вменять ему в трансцендентальный грех? Ведь подлинная красота неотделима от Истины. Дьявол тоже может быть красив. Такой неодномерный человек, как Леонтьев, может им даже залюбоваться³². Но только на миг! Коли возникнут рецидивы, он будет наступать им на горло. «Подлинная вера не может быть не внутренней борьбой»³³?

Царство Божие нудится и употребляющие усилие восхищают Его с помощью Свыше, поскольку сам человек, собственными силами, почти не в состоянии обрести веру, в той же степени, в какой он может добыть себе свое персональное бытие³⁴. «У Шопенгауэра была воля, было желание не верить в Личного и Триединого Бога, а моя воля верит в Него», ‒ упорствовал Леонтьев. – «Логика веры такова: «мой разум недостаточен,… я… не выпущу его из железных пределов веры. И больше ничего».

Как не слышал этого Н.Бердяев? Как полагал, что мы должны разделить богоборческие страдания Ницше, поскольку они насквозь религиозны, и отказывал в религиозности человеку, который (напомним слова В.Соловьева) был «лично религиознее Достоевского»? Леонтьев, хмурился Н.Бердяев, не любил Бога и «кощунственно» (?!) отрицал Его благодать. Где? Когда?

Уж не тогда ли, когда воспевал «византизм, т.е. Церковь и царя?».

Уйма чернил пролита по поводу «мнимой» церковности Леонтьева. Никто однако из его оппонентов не сообразил, что разносимый в пух и прах «мистик на хищной покладке» лучше многих в России – вслед за В. Соловьевым – понимал, что Церковь в ее историко-эмпирическом шествии лишь тогда будет в силе, когда ее руководство сосредоточится вне государственности, каким был экс-дипломат на Балканах. И тем не менее: Соловьев для него «тем хорош, что… дает цель: подчинение папству», ибо «церковное устройство вовсе не таково, чтобы могло усиливать и утверждать… личные чувства», на которых «держится Православие в России».

Против парализующего ощущения всеобщего разрушения и неоконченности Истории Ницше выдвинул известную еще в древности идею Вечного возвращения³⁵. Может, это номинально ближе к христианству, ко Второму Пришествию, чем концепция исторического фатализма, циклически замкнутых культур-организмов Леонтьева.

Но теория исторической «эволюции» Леонтьева не имеет того отношения к религии, а, следовательно, и к культуре, какое она имеет, в первую очередь, к государству, цивилизации. Государство в своем развитии проходит три стадии – период первоначальной простоты, период цветущей сложности, период вторичной «смесительной простоты» (бумажные обои вместо шитого золотом камзола): детство, зрелость, старость. Срок его существования: 1000-1300 лет.

Предвидение Леонтьева свершилось, хотя он до этого и не дожил, не где-нибудь, а в России; 1917 год кровью и железом подписался под его пророчеством: простояв почти тысячу лет рухнула династия русских царей. ³⁶

В. Соловьев поколебал веру Леонтьева в национально-государственное величие родины, склонив его в последние годы жизни к сугубо религиозному пониманию нутра русского духа, к предчувствию близости царства Антихриста.

«Призвание России» стало для Леонтьева «чисто религиозным.. и только!»³⁷.

Подтверждение того, что теория «трех стадий» автоматически не распространяется Леонтьевым на религию, служит следующее обстоятельство: видя, как на его глазах чахнет любимый им византизм – синтез Церкви и Самодержавия, призывая «подморозить Россию», отчаянно борясь за спасение корабля монархии, он сошел с него одним из последних, на закате своей жизни, приняв монашество.

«Вера, ‒ писал он, – должна взять вверх, и отчизна должна взять вверх, и отчизна должна быть принесена в жертву уже потому одному, что всякое государство земное есть явление преходящее, а душа моя и душа ближнего вечны, и Церковь тоже вечна».

«И горний ангелов полет»

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Лет десять назад, перед рассветом, лежу в постели и думаю, как выглядит Ангел-Хранитель, какое у него лицо? Ворочался, ворочался, ничего не увидел и не заметил, как незримый мой крылатый наставник тихо отлетел в синеющую за окном зимнюю рань.

Утешал себя, припомнив, что пернатые небожители показывали свой лучезарный лик далеко не каждому, лишь праотцу Аврааму у дуба Мамврийского, пророку Илии у можжевелового куста, провидцу Даниилу во рву львином…Утром пошел в город. Мороз, солнце, полно прохожих; все куда-то спешат, не только не обращают внимания друг на друга, но даже не замечают, что у них на глазах, под ногами, на затоптанном снегу нечто блестит, горит, будто золото! Осторожно приблизился…

‒ Батюшки!.. Лежит ангел с крыльями, очами в небо! Махонький такой, на картонке… Я его «хвать»! И за пазуху! Озяб, согреть бы! Смотрю по сторонам, может, обронил кто? Нет, никому нет до него никакого дела! Скорее домой!

Принёс, вынул, гляжу не нагляжусь, не верю… прилетел.. Прилетел!.. Вот какое у тебя лицо, Ангел ты мой любезный, заступник окаянной души моей и тела… Да за встречу с тобой и впрямь, по слову одного учителя, можно бы просидеть в аду тысячу лет (Мейстер Экхардт)! А он отогрелся, приосанился, порхнул на книжную полку и уже много лет будит меня на молитву, не улетает, бдит…

Рядом с ним, в томике сочинений Пушкина, нахохлился другой обитатель неба, мрачный гений, демон обиды… Частенько навещал классика русской литературы, особенно в те дни, когда поклоннику Аполлона были внове все впечатления бытия, и взоры дев, и шум дубравы, и песнь ночного соловья. Когда возвышенные чувства, свобода, слава и любовь, и вдохновенные искусства столь бурно волновали кровь потомка арапа Петра Великого, печальны были свидания Александра Сергеевича с духом злобы поднебесной. Неистощимой клеветою, тот Провиденье искушал, он звал прекрасное мечтою, а вдохновенье презирал. Вливая в душу собеседника хладный яд, исчадие тьмы не верило ни в любовь, ни в свободу; на жизнь насмешливо глядело и ничего во всей природе благословить не хотело…

Испытав наваждение нечистой силы, поэт претворил это событие в превосходный стих, подтвердив тем самым древнее учение о падении Денницы («Равенство с Богом присвоил себе ангел, но пал и сделался дьяволом» – бл. Августин), о постоянно подстерегающем нас искушении со стороны сатаны; о том, что каждого из людей опекает два ангела: добрый и злой.

В старинном сборнике «Отечник», где сияют изречения святых иноков и повести из их жития, поведано: к одному брату подкрался супостат в образе ангела света и возгласил: «Я Архангел Гавриил, послан к тебе». Старец спокойно ответил: «Не к кому ли другому ты послан? Я недостоин того, чтобы Бог направлял ко мне Своих служителей». Дьявол тотчас исчез.

«Отцы пустынники и девы непорочны, чтобы сердцем вознестись во области заочны», неустанно назидают: если и поистине предстанет пред тобою Ангел, не прими его легковерно, но смирись, утверждая: я, живя во грехах, не достоин зреть ангелов.

Господь наш Иисус Христос, Ангел Великого Совета Пресвятой Троицы, в день испытания всех человеков, в неминуемый час Страшного Суда, явится не на покладистом осляти, а на буйном коне, в окровавленной ризе, с мечом обоюдоостром, беспощадный к Своим врагам. И будут с Ним, – вещает последняя книга Библии, Апокалипсис, – ангелы в чистых белоснежных одеждах, чьи стройные чресла препоясаны золотыми поясами, а руки полны чашами ярости Божией.

«Каждый Ангел ужасен» (Р.М. Рильке, «Дуинские элегии», элегия первая), ибо красота Ангела повергает в страх и трепет наше убожество пред ним, побуждая к молитве: «Ангел Божий, Хранителю мой Святый, живот мой соблюди во страсе Христа Бога, ум мой утверди в истинном пути, и к любви горней уязви душу мою, да Тобою направляем, получу от Христа Бога велию милость! (Канон Ангелу Хранителю).

Аминь.

Грехопадение моралиста

«Но если бы даже Ангел с неба

стал вам благовествовать не то,

что мы благовествовали,

да будет анафема».

(Гал., 1,8)

Николай Бердяев – существо парадоксальное и трагическое ‒ опубликовал в 1931 году в Париже сочинение «О назначении человека».

«Книга эта, ‒ по его словам. – хочет быть опытом конкретного учения о человеке, жизни, о ее смысле, ее целях и ценностях». Она вдохновлена стремлением познавать все из человека и в человеке. Наука, философия, религия, исходящие не из человека, из гносеологического субъекта, отчуждают человека от бытия и бытие от человека, они человекобийственны.

После критики разума со стороны Канта догматическая онтология греческой и средневековой мысли обнаружила свою несостоятельность; отныне вернуться к формам философствования, предшествующим система Канта, невозможно, ‒ считает Бердяев.

Однако, на протяжении всего «опыта» он постоянно оглядывается на «гениальный гнозис Я. Бёме». Бердяев заимствует у Бёме понятие Ungrund, которое необходимо ему для рассмотрения вековой тяжбы между добром и злом. Бердяев надеется с помощью Ungrund обеспечить Богу алиби в вопросе о том, на кого падает вина за мировое зло.

Зло, по Бёме, пребывает в самом Абсолюте, но в Боге зло не зло, а добро, поскольку благодаря злу Господь осознает себя как Добро.

Бердяев такое решение не принимает. В той же степени для него неприемлем традиционно-теологический вариант, согласно которому Бог одарил человека свободой, но тот ею злоупотребил. Подобное объяснение плавает на поверхности, не объясняет генезиса зла. Богословская интерпретация нисколько не снимает с Творца ответственности за страдания человека и ведет к атеизму.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.