Марина Лимонова, Ульяна Киршина, Надежда Ларионова, Виктория Короткова, Ольга Лаврикова, Валерия Скритуцкая, Алёна Иванкова
Мамы вошли в чат. Сборник

Предисловие от редактора

Беременности, особенно долгожданной, надо радоваться, но я чувствовала себя ужасно. На периферии всё время крутилась мысль: пусть это поскорее кончится. Меня утешали истории, подобные моей, истории о неидеальном материнстве. Оказалось, что их очень и очень много. Когда я жаловалась, что не могу сидеть без боли, или недоумевала, почему так плохо работает мозг, подруги говорили, ой, да, у нас то же самое было. Всякий раз я удивлялась и даже немного возмущалась про себя: «Почему раньше никто не сказал?!»

Я собирала истории о беременности и родах в своей семье и среди знакомых. Я всем задавала один и тот же вопрос: "Если бы ты могла вернуться в прошлое, какой совет ты дала бы самой себе накануне родов?" (самый популярный ответ был: поспи и поешь). Одна из близких подруг призналась, что первые годы после рождения дочери находилась в глубокой депрессии. Это признание огорчило и в не меньшей степени изумило меня. "Почему ты не попросила о помощи?! Я же была рядом!" Ответ был: "Я не осознавала, что мне нужна помощь."

Так началась работа над этим сборником. Я задумалась: почему о проблемах матерей не говорят? Принято считать, что материнство такое волшебное, исключительно прекрасное. Мы что, стыдимся возражать? Боимся смутить кого-то "неприятными подробностями", вызвать осуждение, пойти на конфликт? Но говорить хочется. Говорить надо. И не только на кухне с подругами, в закрытых чатах и кабинетах психотерапевтов. Молчание поддерживает миф о том, что существуют идеальные мамы. Мамы в кашемировых свитерах, у которых все получается само собой благодаря особым инстинктам. В материнстве много чудесного, это правда, но по сути это работа, ответственная и очень трудная. Чем лучше женщина к этому подготовлена, тем меньше будет стресса, тем ниже вероятность, что молодая мама окажется на дне депрессивной ямы.

9 ноября 2021 года я пригласила коллег из Клуба взаимной поддержки авторов написать свои истории о неидеальном материнстве. Я хотела создать для нас, женщин, безопасное место для разговора – пространство без оценок, упреков и баталий. Мне материнство открыло, сколько в окружающих меня женщинах красоты и силы. Я верю, хотя опыт у нас очень разный, мы можем относиться друг к другу бережно и уважительно, не надевая пресловутое белое пальто. Я верю, что мы делаем общее дело, и можем быть друг другу опорой. Надеюсь, что не только наш тёплый мамско-писательский чат, но и этот сборник будет объединять женщин. Сейчас, в марте 2022 года, это кажется особенно важным – чтобы труд матерей понимали и ценили, чтобы мы говорили и не боялись осуждения, чтобы любовь победила. Спасибо всем, кто откликнулся на мое предложение и не побоялся честно рассказать про свой опыт материнства.

Все доходы от продажи сборника мы решили отдавать кризисному центру «Дом для мамы», который оказывает помощь беременным и матерям в трудных жизненных ситуациях.

Марина Л.

Одын, два, тии, четыле

Ульяна Киршина

 Я лежу в детской кроватке, хотя давно из нее выросла. Ноги, колени, локти – все упирается в бортики. Рука, на которой лежит голова старшего сына, занемела. Я читаю молитву. Двадцать шестой раз. Говорят, нужно сорок каждый день, чтобы помогло. Я согласна и пятьдесят – лишь бы услышать наконец: «Мама, я тебя люблю». Или хотя бы просто – Мама. Но глаза слипаются, язык заплетается. На часах почти два ночи, а вставать мне в пять утра – проснется младший просить свою порцию молока и внимания. «Потерпи! – уговариваю себя. – Еще немного». Слова молитвы вылетают на автомате. Я вообще многое делаю словно робот. Машина, заточенная под уход, кормление и бесконечные занятия. Никаких лишних улыбок, никаких отвлеченных хотелок.

Глажу лоб старшего сына. Откидываю его светлые волосики. Прислушиваюсь к рваному дыханию. Опять что‑то плохое снится. Дую на лоб: я не знаю других способов развеять кошмары. Мои никто не прогоняет, поэтому под утро я частенько вскакиваю с криком. Мне снится будущее в коррекционной школе и испорченная жизнь сына. Мной испорченная.

Я разобрала по минутам всю его жизнь, все три года и два месяца, препарировала каждое свое движение – где же я ошиблась. Почему медкнижка моего долгожданного первенца пополняется страшными аббревиатурами: ЗПРР, МА, ММД. Я не хочу знать их расшифровки. Никаких задержек психоречевого развития, моторных алалий, минимально‑мозговых дисфункций. Хочу просто обычного сына. «У мальчика явное отставание в развитии. Слышала, вы хотите перейти в группу по возрасту. Вы уверены? Он цвета‑то хоть знает?» – вновь и вновь цедит в моей голове воспитатель, вышедшая на замену и видевшая сына лишь однажды. И мне не доказать ей, что в свои три года он знает, конечно, знает цвета, даже сиреневый и бордовый, животных от гепарда до тапира, все‑все буквы и цифры до десяти. Просто молчит и не особо стремится общаться с окружающими.

«Он у вас немой или глухой?» – еще одна фраза, которую хочется забыть. Выскрести из себя, закупорить в Омут памяти и никогда, никогда его не открывать – словно ящик Пандоры. Но, увы, эти слова вновь и вновь скользят ядовитой змеей по каждой клеточке мозга. Обвиняют, жалят, укоряют. «А мой в два стихи рассказывал. А ваш чего молчит? Пора бы уж!» – вещает очередной папа на площадке. Почему‑то мужчины всегда наглее в своем «а мой‑то». Врожденная вежливость не позволяет мне выругаться и отправить заниматься своими делами. Я только шепчу: «Пока не знаем». И ухожу, покидаю это поле боя.

– Не надо! – вскрикивает во сне сын. И я, изо всех сил борясь с дремотой, покачиваю его: «Тсссс, все хорошо, маленький». Во сне, видимо, его ведут к очередному врачу. «Не надо!» – кричит он, завидев белый халат. Это самое четкое, что мы от него слышим. Дай, не надо, скажи и папа – вот и весь его арсенал. Наиболее оптимистичные смеются, что этого вполне хватит для жизни. Во мне оптимизма – ноль, а любое загаданное желание звучит как: «Пусть он скажет: Мама, я люблю тебя». Разве много прошу?

Младший кряхтит во сне. Муж, не открывая глаз, покачивает, поглаживает его. А меня в очередной раз охватывает стыд. Я обещала не отдавать предпочтение ни одному из сыновей, но из раза в раз выбираю старшего. Начиная с родов.

Я знаю – врачи всегда в первую очередь спасают мать, но в первых родах из меня вылетало: «Если что, спасайте его, не надо меня». Со вторым мысли бились совсем другие: «Меня. Вы должны спасти меня. Меня ждут дома. Я не могу своего сына оставить одного в этом мире. Я нужна ему».

Смотрю на кроватку с младшим. И тихим‑тихим шепотом:

– Малыш, тебе всего месяц. Я подарю тебе еще много любви. Только потерпи. Ты такой молодец.

Молодец и мой спаситель. Двадцать часов в сутки его не видно и не слышно. Он только и делает, что спит. Оставшиеся четыре часа я дарю ему столько тепла и молока, сколько могу. Впрочем, думая о старшем. Об очередных занятиях, логопедических методиках, которые должны вытянуть из него звуки и слова. Закрываю глаза и вижу, будто удочкой вытягиваю из его горла Аааа, Оооо, Ууууу. Но только в моем воображении. На деле – тишина.

Глажу сына по лицу, наблюдаю, как подрагивают длинные реснички. Видеть его веки мне даже приятнее, чем открытые, смотрящие куда угодно, но только не на меня, глаза. «Посмотри в мои глазки!» – уговариваю я его днем. Он кивает и смотрит… Раз, два… Отводит взгляд. Если считать очень быстро, можно досчитать до трех. Если повезет, то даже начать говорить четыре. Но это слишком длинное слово, и взгляд обрывается уже на: «Че…». Прерывистый взгляд – один из признаков аутизма. Нынче я вижу его в каждом движении, в каждой аккуратно выстроенной в ряд машинке. Не игра, как считают многие, а опасное рядкование. И голоса врачей: «Нет, это не аутизм» – звучат неубедительно. Тех же врачей, что в два с половиной на мои переживания говорили: «Что вы хотите – мальчик, северный ребенок…». И в три: «Где же вы были раньше? Разве не видели». Извините, я вам больше не верю.

В сон я так и проваливаюсь возле старшего, скрючившись, словно младенец. С мыслями, что мне, взрослой девочке, очень нужна сейчас мама. Не за тысячи километров, а прямо здесь и прямо сейчас. У нее уже взят билет, и через месяц она будет баюкать меня в объятиях. Главное – продержаться и не сойти с ума.

Просыпаюсь. От первого же движения морщусь: тело затекло. Все‑таки детская кровать не место для взрослых. Но так спокойней. Мне. Двигаюсь медленно, чтобы не разбудить старшего. Двигаюсь быстро, чтобы успеть к плачущему младшему, прежде чем его легкое хныканье перейдет в слышимый соседями рев. В очередной раз раздваиваюсь в этой необходимости угодить всем.

– Иду, иду. – Плач становится громче, но мгновенно прерывается, стоит крошечному носику учуять меня и молоко. Хотя, наверное, в его мозгу это общий запах. Молочная мама. Почти молочный поросенок, поданный семье на обед. Разбирайте на кусочки и требовательно тяните руки: «Еще. Еще».

Чтобы не уснуть, беру телефон, с вечера оставленный на тумбе. Уменьшаю яркость экрана до минимума. От этого болят глаза, зато не разбужу никого. Шесть утра. На экране мобильного высвечиваются непрочитанные сообщения. Их немного. Видео от подруги с подписью: «Учимся читать». Ее дочь старше моего всего на полгода. А что могу противопоставить я? Учимся говорить? Тру глаза с набегающими слезами от чувства собственной ущербности. Даже родить здорового ребенка не смогла. Видео не смотрю, но улыбающийся смайл с поднятым вверх пальцем отправляю. А вот следующее  – не переживай, все будет хорошо, просто говори с ним больше – оставляю без ответа. Больше говори, больше читай, больше играй… «Какие у вас игрушки есть дома? – ехидно спрашивала меня невролог на последнем приеме. – Так в них же еще и играть надо!». А я и не знала. Для красоты купили. Жаль, что колкие ответы я придумываю лишь спустя несколько дней.

Младший отваливается от груди, как сытая пиявка. Теперь проспит до девяти, а то и до десяти. Но старший поднимется через час, так что спать уже нет смысла.

Сообщение от лучшей подруги открываю с опаской. Вчера, не сдержавшись, завалила ее своими страхами об испорченном будущем сына. Плакала через буквы, что нет ни сил, ни веры. И лучше бы я замолчала, а он говорил. А ее ответ малодушно читать не стала. И вот теперь открываю.

«Мать, ты же понимаешь, что у тебя депрессия. Ты записалась к психологу, что я тебе скинула? Ты никому не поможешь, если будешь продолжать в том же духе. Волнуюсь за тебя».

К психологу я и впрямь записалась. Онлайн. Куда я пойду с двумя детьми? Но смысла в этом особого не вижу. Чем он мне поможет? Научит ребенка за меня говорить? Да и стоимость консультации – две тысячи. Это два занятия у логопеда. Или прием у хорошего невролога. Или восемь книжек с заданиями… И лишь треть от цены лекарств, прописанных сыну. Говорят, если оформить инвалидность, то будут что‑то платить. Но мы вроде пока тянем. «Будем тратить сколько нужно, не волнуйся!» – говорит муж, а сам сжимает зубы, когда я озвучиваю цену недели в реабилитационном центре – почти сотня. Тысяч. К счастью, рублей. Я уже отправила запрос на точную сумму. И записалась попутно к нескольким профессорам в Питере. В нашем мини‑городе на Крайнем Севере мы обошли уже всех врачей, отвергающих лечение и диагнозы друг друга. Надо двигаться дальше. Страшно, конечно, тащить с собой двухмесячного ребенка: двое суток на поезде, самолеты зимой от нас не летают – погодные условия не позволяют. Но и упускать время больше нельзя.

Бездумно листаю ленту в соцсетях. Просматриваю фото улыбок, путешествий и достижений чужих детей. Думаю, сколько в них процентов честности, а сколько притворства. Пересчитываю лайки под своим вчерашним постом: улыбающаяся я, прижавшийся старший и прячущий лицо на моей груди младший. Фальшивое: «Мы счастливы».

Поднимаюсь с кровати, смотрю в окно на медленно поднимающееся солнце. Говорят, самая темная ночь перед рассветом. Только у нас, видимо, бесконечная полярная ночь. Север же.

Допиваю вторую чашку чая, когда слышу, как по полу шлепают босые ноги и сын что‑то лопочет в поисках меня. Хочется спрятаться. Пусть ищет – вдруг, не найдя, как закричит: «Мама». Делайте вид, что не понимаете его – уговаривают нас окружающие. Польза от этого совета только одна: сын научился самостоятельно наливать себе молоко и отрезать хлеб. С тех пор муж ножи не точит – боится за сына, а может, за меня. Слишком уж беспокойно на меня поглядывает, когда я на пару секунд выпадаю из реальности с ножом в руках.

Кормлю сына манной кашей. Говорят, она не полезна, но он ее любит.

– Каша, манная. Ее делают из пшеницы. Дуй, если горячо. Да, вот так, еще подуй. Кушай. – Я похожа на ходячий справочник, озвучивающий все свои действия. Тарелка пластиковая, красная. Футболка хлопковая, голубая. Ложка металлическая, серая. «Озвучивайте все, что делаете – и ваш ребенок заговорит в полтора года», – советуют в книгах о материнстве. Интересно, у их авторов есть дети? Больше одного, идеального? Или только я бесполезна в роли птицы‑говоруна?

– Молодец, теперь бери полотенце. Вытирайся. Да, вот так. Будешь еще что‑то? – Мотание головой в ответ и тихое, словно мяуканье полудохлого котенка, «неаааа». Хоть что‑то. «Да» от него не услышишь, только резкий кивок.

– Тогда пойдем умываться. Открываем кран, включаем воду. Нет, слишком горячо, сейчас сделаю теплую. Смешиваем горячую и холодную воду, и получается… – пауза, – правильно, теплая.

Иногда мне кажется, что я уже сошла с ума и никаких детей у меня нет. Я просто зачем‑то говорю вслух. Недавно поймала себя на том, что в магазине начала объяснять, что нам надо купить, продуктовой тележке. Не очень громко, но женщина, стоящая рядом, как‑то слишком быстро отошла от меня.

Начинается стандартный день бесконечных занятий. Логомассаж языка и щек. Лекарства. Разбрасывание круп по кухне – развитие мелкой моторики. Я говорю. Он молчит. Потом тычет во все предметы: «Скажи». И я в сотый раз повторяю: холодильник, трактор, кошка, папа, микроволновка, экскаватор, корова… И так до боли в горле. Достаю очередную книжку, которая должна развить ребенка, но пока только натирает мозоль на моем языке.

– Ну, получше, конечно. Да‑да, разговорится, – слышится из комнаты. Муж говорит со своей мамой. Как всегда, якобы оптимистичный. А может, и правда верит, что все будет хорошо. В конце концов, это я по ночам сначала долго отхлопываю слова для лучшего запоминания, читаю сказки и пою колыбельные, пока горло не захрипит. Массирую каждую мышцу. Молюсь. А потом рыдаю до захлебывания. Впрочем, муж зарабатывает деньги, любит сыновей до безумия и обнимает меня, когда мне это нужно. И я точно сойду с ума, если в лучшее перестанет верить и он.

– Я вчера слышал, как он сказал – один. Непонятно, конечно, но все‑таки, – продолжает муж, а мне хочется чем‑нибудь в него кинуть. Если бы. Вечно ему что‑то слышится в бессвязном лепете.

Открываю книжку. На странице с цифрами. Наверно, чтобы потом ехидно сказать: «Ага, как же, слышал ты».

– Одын. – Слышу и замираю.

– Два. – Растерянно смотрю на сына, тычущего в цифры.

– Тиии. – Чувствую, что текут слезы. Отворачиваюсь – сын нервничает, когда я плачу. А за спиной звучит:

– Четыле. Пят. Шесь…

Пауза. И завершающим выстрелом:

– Сем!

– Макс! – кричу. – Он считает! Он вслух считает!

Тут же замолкаю. Не спугнуть бы. Вдруг это случайность, которая больше не повторится. Но сын опять повторяет: «Одын, два, тиии…». Муж приходит на слове «четыле». Я утыкаюсь в него и трясусь всем телом, не в силах сдержать рыдание. И тут звучит какое‑то жалобное: «Ма‑ма».

– Он ска‑ка‑ка… Зал. – Я заикаюсь от нервного перенапряжения. Понимая, сколько работы впереди. И все же – главный шаг мы сделали. Пусть пока и «одын».

Магнитные полюса

 Ульяна Киршина

 По утрам возле меня появляется яйцо. Точнее «камушек», из которого сначала появляется одна лапка, потом другая, еще две… Каждый раз я должна восхищенно вскрикивать. «Сегодня у тебя родился милый стегозаврик!» – объявляет мой сын, когда «яйцо» полностью трескается. Иногда он бывает злобным тираннозавром, драчливым анкилозавром, задумчивым диплодоком… И никогда ихтиозавром. «Только не мыться! Я буду мокрым!» – рыдает он по вечерам при любом намеке на душ. Мы вздыхаем и выдыхаем – проходили такое со старшим. Тот это все же перерос и, кажется, отрастил жабры и полную невосприимчивость к холоду. Ничем другим не объяснить его долгосрочные барахтания в ванне, реке, озере – подставляй любой водоем, пока не посинеют губы и кожа не покроется гусиными мурашками. И даже после этого он лезет в воду, отстукивая зубами чечетку: «Я-я-я не-е-е за-ме-ме-ме-рз!». Младший с ужасом поглядывает на это с берега, не давая стащить с себя ни клочка одежды. Одетого же в воду не кинут!

Не смотря на разницу в три года, моих сыновей создали где-то наверху одновременно, поделив все причитающееся ровно пополам. Где у младшего – горка, у старшего – глубокая ямища. «Он у вас вообще говорит?» – спрашивали нас в три года старшего. «Он у вас когда-нибудь молчит?» – спрашивают про младшего трехлетку. О, не надейтесь, несчастные педагоги, он говорит даже во сне. Ведет целые диалоги, не открывая глаз! Ни секунды без слова. «Мне не нравится, как поет этот дядя!» – на весь зал в театре. «Я умею лучше Левы!» – на занятиях. «Мы – братья, поэтому должны смотреть в одно окно!» – когда я не пускаю его бороться со старшим за место у окошка в поезде. Вариант «Встать у разных окон» – их, конечно, не устраивает. Как и играть в две разные машинки или хватать разные детали конструктора. Надо тянуть к себе один и тот же банан, когда на столе их еще четыре. Делить шоколадку пополам и ругаться, что кому-то досталась на миллиметр больше. Любое общее дело с вероятностью 90 процентов завершится спором, дракой и горькими слезами младшего. Но стоит их развести по разным углам, они как два магнита с неудержимой силой тянутся друг к другу. Раз, два, три… И вот они уже снова спорят, как правильно собирать железную дорогу.

Не удивлюсь, если, подростками, они приведут в дом одну и ту же девочку. Чисто из чувства собственничества. Точнее приведет старший, а младший – отобьет. В год он научился «строить глазки», в полтора – приподнимать брови, в два – взял первую девочку за руку и повел на «знакомство с родителями». Мир он воспринимает только в одном варианте: все женщины от ноля до ста лет должны быть от него без ума. Морально готовимся видеть в подростковом возрасте вереницу девушек, чьи имена не факт, что запомним. Старший – рыцарь печального возраста, что-то среднее между Пьеро и Печориным. Высокоинтеллектуальный, невыносимо привлекательный для женского пола и абсолютно невосприимчивый к их чарам. К выбору «спутницы», пусть даже для похода на утренник в детском саду, он подходит рационально: та, что больше всех ему радуется, та и его. «Мисааа, присол!» – вопит его нынешняя «фаворитка». Косоглазие, логопедические проблемы, пухлые щечки – все в ней для старшего прекрасно.

Схожи мои дети только в одном: в необъятной нежности. Вечером один подползает справа от меня, другой слева. «Мы – твои динозаврик и котенок!» – шепчут, мяукая и рыча. Обнимают. «Вы – мои лучшие друзья!» – делится секретом старший. «Миша, ты – лучший старший строитель! – восхищается младший. – Мама, ты – наш желто-красный цветок, так вкусно пахнешь!». И в этих простых словах так много. Потому что желтый – любимый цвет младшего. Красный – старшего. Меня они никогда не делят. Общая мама – тот самый полюс, где они оба находятся в равновесии и невесомости, когда я подхватываю их на руки. Почти сорок килограмм моего счастья. Что может быть лучше?

 Ту-дум

Надежда Ларионова

Я чувствую, как капельки пота собираются между лопаток и сбегают ручейком вниз. Намокшая резинка льняных шорт натирает крестец. В Бангкоке полдень, и я боюсь посмотреть себе под ноги,  потому что кажется: пол – лава, и мы вот-вот увязнем в  расплавенном асфальте.

 Нам все осточертело. Настырные оклики «Hello! Massage?», которые многоголосым «Маса? Маса-а?» летят вслед, стоит свернуть на туристическую улицу. Обжигающее тропическое солнце, из-за которого и пришлось напялить шершавый, как наждачка, льняной костюм. Нам осточертели отели, розовые лепестки на кровати (будто мы молодожёны, в самом деле), переезды и сломанное колёсико на чемодане,  галдеж на улицах и ледяные кондиционеры в 7eleven. Нам осточертело, что мы проехали половину этой страны и все еще не определились, кто мы. Мы просто парочка или что-то большее?

 А может, мы уже не можем быть просто парочкой? Ведь у меня задержка. И в заднем кармане моих шорт – тест на беременность. «»

 ***

 Я сижу на полу в нашем «private bungalo». А на деле – маленьком деревянном домике, арендованном для свадебной фотосессии. Фото сделаны, гости разъехались. Остались только мы, лес и зимняя белая тишина.

 Мыслей нет – только «щелк, щелк». Это трещит камин в углу. Передо мной разложены три разномастных теста. Два каких-то простеньких и один дорогой, электронный и конечно же самый точный. Прошло полгода. А на тестах раз за разом проявляется одинокая синяя полоска.

 В камине уютно потрескивают горящие поленья, но я поеживаюсь и забираюсь к мужу под плед. «Щелк, щелк, щелк», – звучит у меня в голове. Будто отсчитывает наполненные ожиданием месяцы.

 ***

– Я помню, ты говорил, что не хочешь детей, – говорю я мужу. За окном машины площадь Восстания, светофоры, украшенный по-новогоднему Стокманн,  Невский проспект, поворот, Лиговский проспект и наконец наша цель – Мариинская больница.

– И я решила тогда, что если ты серьезно, то нам не по пути. Ведь я хочу детей. Много. Троих. А лучше пятерых. Да, пятерых в самый раз.

 Муж молчит, но я знаю, что он хочет сказать. Что надо начать с одного. И даже одного пока не получается. Уже год? Нет, полтора. Полтора года и пару месяцев в статусе «бесплодие неясного генеза».

 ***

 В фойе больницы белые стены. А на стенах фотографии. Много фотографий, с которых пухлые ясноглазые младенцы улыбаются нам. Чьи-то чужие младенцы, которых чужие руки вырастили в стерильных пробирках. И подсадили будущим матерям.

 Я тайком рассматриваю других пациенток. Ничем не примечательные. С мужьями и мамами. Кто-то держит на коленях толстую папку с бумагами. Кто-то скучающе залип в телефон. За каждым отведенным взглядом я ищу ответ – а ты здесь почему?

 А я здесь почему? И вообще, почему я? Почему одни делают аборты, другие вяжут трубы, а третьи и вовсе чайлдфри. И все – с вызывающе здоровой репродуктивной системой.

 А я сижу здесь, уткнувшись взглядом в галерею чужих младенцев. Я сижу здесь.

 ***

 Гель с дозой прогестерона холодит пальцы. Одной рукой втираю его в живот, другой – листаю ленту Инстаграм. В папке «сохраненное» идеальная детская мебель в скандинавском стиле, идеальные игрушки ручной работы, покрытые сертифицированной безопасной краской, идеальные костюмчики, совсем как у маленьких взрослых. Все такое ладное, выхолощенное, бежево-белое. Дерево, каучук, лен.

 За два прошедших года я полюбила лен. Полюбила его колючий нрав (пусть все будет натуральное – одежда, еда без добавок, конечно никакого алкоголя и табака), полюбила йогу в горячем зале, где так же душно, как в бангкокский полдень.

 Я знаю наизусть Петрановскую и с первого взгляда могу определить неправильное прикладывание к груди.

 Я больше не покупаю тесты, тесты врут, как сказала мне подруга, племяннице мужа ее сестры тесты не показывали беременность аж до 8 недели. А подруге подруги едва ли не до 12.

 Нам это не подходит. Нам нужны гарантии. Поэтому стоит месячным задержаться хотя бы на день – я бегу сдавать кровь на ХГЧ.

 ***

 Весна на Лиговском. Талая снегогрязь бурлит под ногами. Сердце бьется где-то под ключицами, горло сводит от подступающих всхлипываний. Я иду к мужу на работу, быстрее и быстрее перебираю ногами, будь неладен нечищенный тротуар с коварными островками льда, будьте неладны бесконечно отсчитывающие секунды светофоры, будь неладна консьержка на проходной. Вот мой пропуск, давайте скорее, пожалуйста.

 Я не хочу разрыдаться на улице. Только не на улице, не под серым всклокоченным небом, которое видело слишком много. Слишком много походов в аптеку за тестами и гормонами, слишком много ранних подъемов к врачу и белых бинтов, зажатых в сгиб локтя. Слишком много судорожных телодвижений, бессмысленных, бесконечных, безнадежных.

 Я поднимаюсь на второй этаж и сажусь на лестнице. На этот раз месячных не было целых десять дней. Десяти дней было достаточно, чтобы мне начало казаться, что у меня что-то потягивает внизу. Что от чего-то мутит по утрам.

 Муж выходит, и мы молча сидим рядом.

 Мне 5, а ему ровно 0. Врачи говорят: «У вас уйма времени впереди». А я вижу, что уйма времени уже утекла в песок. И неизвестно, сколько месяцев? Лет? Сколько попыток еще впереди.

 ***

Перед моими глазами фиолетовый мат для йоги. Чуть дальше – плешивенький придомовой газон.

 Май 020. Время замерло, и все прошлое перестало иметь значение. Идеальные детские, горячая йога, вступление в первый протокол ЭКО. Нет, «карантинного зачатия» не случилось. Просто я устала считать дни после задержки, да и задержек почти не бывает. Я здоровая молодая женщина. Только бездетная.

 Иногда я смотрю видео-визитки из детских домов. «Это Маша, ей 12, она покладистая, скромная девочка», – говорит елейный голос за кадром, и я морщусь от набора стереотипов об этаком викторианском ребенке. В любом случае, Маша мне не подходит, слишком взрослая, чтобы стать моей дочерью, ведь разница должна быть минимум 18 лет. Но есть и другие. Детей без родителей много, больше, чем я когда-либо смогу взять.

 Я переворачиваюсь на спину и делаю полумостик. Бедра начинают гореть и чуть дрожат от напряжения. Надо мной голубое летнее небо. Необычно чистое, ни облачка.

 Три с половиной года спустя, я поняла, что больше не хочу ребенка. Я просто хочу стать мамой.

 ***

 В кабинете темно, только оранжевый свет лампы подсвечивает мою толстую папку на столе врача. И светится монохромный экран УЗИ.

 Вся страна еще в процессе празднования Нового года. В клинике необычно пусто, и кажется, только мы сегодня пришли на прием.

 Врач приглашает на кресло и вводит датчик. Молчит, осторожно крутит им туда-сюда и замирает, найдя удачный ракурс. И включает на аппарате звук.

– Ту-дум, ту-дум, ту-дум, – тихо, но уверенно стучит маленькое сердце. И я чувствую, как по щеке, под маску, бежит горячая слеза.

 Толстая папка нашего первого протокола ЭКО закрывается и уходит в архив. В ней больше нет нужды, в следующий раз мы придем через две недели, открывать новую. Папку по ведению моей беременности.

 За чертой

Надежда Ларионова

Боль скручивается под лопатками, выпускает языки-плети и шпарит по ребрам, по хребту. И от боли все тело наливается силой, такой могучей, что я не могу с ней совладать. Я мычу, я топчусь, я стучу пятками – чтобы боль попала в кровь, побежала по венам, побежала вниз, в ноги, ноги-корни, вросшие в пол родильного зала. Я – древняя жрица, выплясывающая землю, и я чувствую ее силу через перекрытия второго этажа.

 Боль стегает спину и захлестывает живот, мой живот, где маленький яростный человек борется за право рождения. Я дышу глубоко и выдыхаю так гулко, что стекла моей палаты вибрируют. Целый мир теперь вибрирует вокруг меня, а я – вокруг моего человека.

 Лоно, сжатое, будто суровый отрицающий рот, рот, который привык говорить только «я, я, мне, мне, для меня». Я чувствую, как оно пульсирует, сопротивляется, не хочет учить новое – вот он, человек мой, для него, для него открываешься, его приглашаешь наружу – иди. Иди, мой человек, иди, туда, где уже ждут тебя. Где уже ищут тебя руки, судорожно жмущие все подряд – поручни, простыню и другие руки.

 Другие руки. Какие они? Теплые, теплые и дающие, теплые и всетерпящие, будто руки Бога. Бога, который ничем в родах «не сможет помочь», но будет рядом. И от этого «рядом» мне хочется в эти руки передать моего новорожденного человека, хочется, чтобы качали они его, когда я не смогу качать, чтобы были моими руками, если я не смогу быть.

 Я иду в роды, как в смерть. Ведь я уже не вернусь из них собою. Сколько женщин закончились в них, всю себя отдав родовой крови, и ни одна не вернулась такой, как была. Ни одна не сохранила в них своего сердца.

 Сердце мое, я чувствую, бьется теперь внизу, где стоит в родовых путях мой ребенок. Где мои себялюбивые жилы держат его.

 Боль приходит и приходит, и я ложусь перед ней, обессиленная борьбой и говорю:

– Приходи.

 Приходи, чтобы научить меня, как ты учила меня неделями тренировочных схваток. Приходи, как приходят волны, ждут их скалы или не ждут. Приходи, потому что я сама позвала тебя девять месяцев назад, приходи, потому что моя судьба – стать сегодня песком для строительства нового, и я стану им в борьбе или в принятии.

 И мой выбор – принять тебя, согласиться на тебя, ведь я уже была на другой стороне, когда женщина рожала другую женщину. Когда я была человеком, который больше не ждет приглашения, а просто идет напролом.

 Я смотрю вперед и вижу только тьму. Ни экран с КТГ, ни родившееся солнце в прорехах жалюзи, ни руки – руки любимые и руки в белых смотровых перчатках – никто не может помочь мне. Никто не сможет осветить мой путь.

 Но я боюсь. Как же сильно во мне желание бороться. Ведь всю жизнь я училась – нужно бояться боли, нужно бежать от нее, новое страшно, старое – лучше, понятнее. Я хочу и не хочу знать – что за чертой. Но еще сильнее страха – ожидание встречи. Ожидание встречи с моим человеком.

 Он приходил ко мне во снах. Четыре года. Он смотрел на меня и говорил:

– Я приду.

 Он толкался ножками мне в ладонь и говорил:

– Я с тобой.

 Он растягивает меня изнутри, он вызывает волны боли одну за другой. И говорит:

– Выпусти меня, я хочу увидеть мир.

 Я смотрю в темноту, на бегущую над полом полоску подсветки, на блестящие ножки кювеза для новорожденных, на  проходящие туда-сюда туфли акушерки и врача.

 Я знаю, что они – уже за чертой, как и сотни тысяч до них, сотни тысяч родивших и перешедших, боявшихся и принявших.

И я прошу их, я прошу сотни тысяч, встать за моей спиной, помассировать мне поясницу, протереть мой лоб влажной ватой, встать рядом, как бесстрашная конница, и пойти со мной в мой бой.

 И пусть мой бой страшен, пусть он рвет мое лоно, я уже не боюсь. Я жду эти волны, и пусть волны будут сильнее, я запрыгну на ту, что вздыбится выше всех.

 И на гребне, на пике я чувствую, как подвернулась головка – и в следующий миг я вижу его всего. Вот он, мой человек, синетелый и черноокий, розовеющий на глазах. Я смотрю на него, и он смотрит в ответ.

Я кормлю его первыми капельками молока из своей груди, моего долгожданного гостя.

 И две пары рук, мужские и женские, обнимают его через кокон пеленок, и два голоса говорят:

– Я приветствую тебя.

  Молочная река

Надежда Ларионова

Молочная Фея сдавливает мою ареолу. Я дергаюсь, и она тотчас отпускает сосок. Мне больно. Больно даже от ее осторожных пальцев, не то что от десен голодного ребенка.

– Соски привыкнут, – ласково говорит Фея и накидывает на худенькие плечи пальто.

– Обязательно.

 Она сияет. Ведь ее миссия выполнена. Она наладила прикладывание. Поправила позы и научила как быстро дать грудь. Она машет на прощание и оставляет меня наедине. С ребенком. И ужасной болью.

 Ребенок спит, и у меня есть время подойти к зеркалу. Грудь круглая, отечная, с красными натертышами сосков. Синие вены, как ветки, растущие из подмышек.

 Ребенок кряхтит во сне, и грудь отзывается. Отзывается остро, до стона, до рези в глазах. Жар накрывает меня с головой, и я опускаюсь рядом с люлькой, отяжелевшая и размякшая от молочного прилива. Белые струйки бегут по животу, падают на штаны, на простынку. Блестит от капель деревянный пол. Ребенок спит, и я один на один со своим приливом.

 Я беру грудь в ладони. Стольких слез мне стоило осматривать ее ежемесячно в страхе найти уплотнения. А когда, бывало, я находила их, сколько раз: «Нет, не сейчас, ещё поживём», –  я твердила себе в пути на очередное УЗИ.

 Только бы не пропустить. Только бы не оказаться такой же беспечной, как мама.

 Я ложилась на кушетку и морщилась от холодного датчика. И ждала вердикт, слизывая пот с верхней губы.

– Отпускаю вас до следующего года, – отражалось от стен затемненного кабинета.

 Но целый год, невыносимо длинный, я не выдерживала. И сидела под дверью маммолога снова. И снова.

 Я чувствую тепло, исходящее от сосков, гладкость натянутой кожи. И бороздки синих растяжек по бокам. Никогда в жизни моя грудь не была такой красивой. И никогда я не должна была проявлять столько внимания к ней.

 Все женщины, которых я любила, не любили свою грудь. Я вспоминаю, как купаю бабушку, вожу губкой по шее и плечам, лью из душа на грудь – белый пергамент, когда-то гордо вздымавшийся пятым размером. У бабушки нет сил что-то сказать, но я вижу, как она кривится, стоит мне, поднимая ее из воды, задеть грудь.

 А вот мне шестнадцать, я сижу в комнате старшей сестры и смотрю, как она крутится перед зеркалом. На ней черная мини, расшитый стразами корсет и три ряда ожерелий с черепами – моя сорока наряжается в клуб. Я поднимаюсь с дивана, чтобы поправить шнуровку на корсете, и сестра смеётся:

– Сильней тяни, все равно нет там ничего! Вот накоплю денег, сиськи накачаю и тогда буду – ух!

 Я смотрю на свои сиськи и вздыхаю. В шестнадцать лет я ещё не знаю, что сестра погибнет раньше, чем накопит и накачает. А мне, чтобы стать «ух!», нужно будет родить.

 Минуты текут, и я знаю, что близится неизбежное. Скоро грудь станет больше его головы, а потом и моей, и наверное, если чуть подождать, больше земного шара. Ребенок проснется, или я его разбужу. Как бы то ни было – пора кормить.

 Я вспоминаю маму в онкоцентре. Исхудавшую, обессиленную, я везу ее к лифту на инвалидном кресле. Мама здоровается с молодым врачом и расправляет плечи. «Грудь вперед, попу назад», – слышу я ее голос. Быть на высоте даже с четвертой степенью рака груди. Груди, откормившей двоих детей, исправленной пластикой, но так и не ставшей достойной прикосновений, даже для диагностики. Так и не ставшей достойной любви.

 Ребенок кряхтит и распахивает удивлённые пятидневные глаза. Я беру его из люльки и пробую приложить.

 Он открывает рот, широко, как на картинке, пробует взять сосок и выплевывает. Снова пробует и снова выплевывает. Я вожу соском под его носом. Щекочу верхнюю губу, но, кроме теплого влажного рта, не чувствую ничего.

 Он опять не может захватить. Не может, не хочет – я не знаю – напряжение нарастает, плечи сводит. Ребенок крутит головой все отчаяннее, замирает и начинает орать.

 Грудь – гранитный шар с набережной Невы. Мне не сжать ее, не сложить «бутербродиком», как говорила Фея, я едва решаюсь ее коснуться, как чувствую боль. Ребенок кричит все отчаяннее, выгибается красным креветочным тельцем, кричит изо всех сил, растянув рот. Рот, такой маленький, беззубый, и такой жадный до еды, не рот, а клюв голодного птенца.

 Он кричит в безвременье, ведь младенцы не ощущают время, как говорила Фея, для младенцев секунды длятся целую вечность. И значит, целую вечность я, его мать, нависаю над ним, со своей полной молока, но недоступной грудью. Недоступной или недостаточно хорошей? С недостаточно удобным соском, слишком гладкой от распирающего изнутри прилива.

 Когда начинается новый прилив и из сосков капелью падает молоко, я пытаюсь накапать его в рот ребенку, вдруг хоть так он почувствует: мама здесь, мама рядом, мама хочет тебя накормить. И, видит Бог, мама старается. Молоко капает на клюквенные, дрожащие щеки, и ребенок щурится и заходится плачем. И я понимаю, что его лицо заливают соленые мои слезы.

 Я опускаю руки. Ребенок вдруг затихает и поднимает на меня блестящие черные глаза. И смотрит прямо, не моргая. Как будто он все про меня знает и видит все. И все равно хочет смотреть. Я кладу ему ладонь  под затылок, мягкий, в новорожденном пушку.

– Птенчик мой, – и тихонько прикладываю сосок к его губам.

И мой ребенок, мой мальчик, мой сын, открывает рот и начинает сосать. Перед глазами мушки от боли, ведь «соски привыкают», но я слушаю глотки и считаю до двадцати.

 Я знаю, что на двадцатом счёте боль пройдет. Боль пройдет. И я стану сама – молочная река, живая вода, питающая своего сына.

Плохая мама

Виктория Короткова

С этих слов всегда начинались мои мысли о предстоящем событии. Самообвинения будто формируются в момент зачатия, а потом ты несколько лет трешь эту надпись всевозможными чистящими средствами, и все равно бледный абрис остается в подкорке навсегда.

Какая же я мать, если ем все подряд. Булочки, бургеры и суши летят в ведро. Да, суши тоже нельзя. И сыры с плесенью. Гречка – лучший друг на ближайшие полтора года. Я должна выбирать самое полезное для ребенка. Какая же я мать, если сделала глоток пива, а алкоголь категорически нельзя? Неважно, что от запаха перехватывало дыхание и тряслись руки, как хотелось почувствовать пузырики, лопающиеся на языке и щекочущие горло. А потом страх, что из-за этой минутной слабости с ребенком будет что-то не так. И этот крест со мной на всю жизнь.

Первый импринт характера ребенка закладывается во время беременности, говорила психолог на платных курсах подготовки к родам. А что делать, если год у меня не самый удачный? Теперь ребенку всю жизнь страдать от того, что она появилась именно в этот период? Как объяснить новому человечку, что я не просила, чтобы отец вспомнил меня спустя восемнадцать лет молчания, даже игнорирования моего существования. А теперь – одной ногой в могиле, – он закрывает свои земные дела и наконец нашел настроение для меня. Конечно, я в шоке! Я негодую. Плачу.

Он позвонил в мой тридцатый день рождения и заодно последний день на ненавистной работе в офисе – да, я увольнялась, зная, что беременная.

Незнакомый номер.

– Але.

– С днем рождения, дочка, – проговорил совершенно чужой голос.

– Спасибо.

– Может, мы как-нибудь встретимся. Я всегда об этом мечтал.

– Может.

Хотелось крикнуть: Нет! Ты мне больше не нужен. Я собрала осколки детского сердца, встретила лучшего мужчину и создала собственную семью. Мне больше не нужен отец для поддержки или разговоров – вырасти помогли друзья. А теперь у меня есть все, чего я боялась никогда не обрести. Вот она – любовь, она существует. Мужья могут быть хорошими, заботливыми, сильными, рядом. И одного его мне хватит на всю жизнь.

Но не сказала. Он чужой – нет смысла ему что-то объяснять, это займет слишком много времени, которого я ему больше не дам. Все. Успокоилась. Рука легла на еще не округлившийся живот. У тебя такого не будет, мы не допустим.

Как объяснить размножающимся клеточкам, что я постоянно злюсь не потому, что злая, а потому, что сама не понимаю происходящего. У меня и так всплеск гормонов, а тут все эти события навалились.

Отчим упал в обморок в пятницу. А в субботу мы должны были уезжать на выходные праздновать мой день рождения с друзьями. Круглая дата. Мама сказала не отменять, и мы отбыли. А когда вернулись, узнали, что у отчима рак легких четвертой степени. Спасения не будет. Надо начинать привыкать к неизбежному – мы потеряем еще одного мужчину. Как потеряли сначала отца, потом – дедушку, теперь – отчима. Хотелось собрать вещи мужа и крикнуть: «Беги! Беги настолько далеко, насколько хватит сил, только чтобы тебя не задело проклятие этого дома».

Четыре месяца, сломанная шейка бедра, сделавшая стремительно слабеющего мужчину еще и лежачим, отдельная комната, из которой потом месяцами выветривался запах смерти, и он так и не узнал, что у нас будет ребенок. Помню мамин крик: «Он не дышит!», и я побежала – дура беременная, зачем побежала?! – смотреть, вздымается ли его грудь. Нет, не вздымалась, сколько я ни всматривалась и не внушала глазам, что вот же на миллиметр двинулось. До сих пор помню его статичную позу, бледную обнаженную грудь, исхудавшее тело и свисавшие с кровати ноги.

Приезжим службам на вопросы отвечала я – мама распалась на атомы. Семнадцать лет совместной жизни только что оставили горький привкус, и она не справилась. Она полностью ушла в работу, приходила домой только поспать. Хлопоты по дому взгромоздились на мои плечи. Первые месяцы за младшей сестрой, которой еще не исполнилось одиннадцати, тоже пришлось присматривать. А ведь внутри рождалась сверхновая, которой требовались все силы моего организма.

Сначала мама на себе все тащила, теперь это приходится делать мне. Чудно. Преемственность поколений. Как объяснить ребенку, что не надо повторять за нами, потому что это неправильно, так нельзя. Но ребенок не понимает слов, он изучает поведение, и оно откладывается у него тем самым импринтом. Помню, говорила психологу на курсах, что вообще-то я молодец, на себе не тащу, распределила по всем и довольная. Но ведь контролирую, прошу, пинаю, а значит, тащу. Тогда не понимала, а теперь понимаю. Как это объяснить?

Я плохая мать. Я не хотела дочку. Модно читать знаки вселенной. И мне она сказала, что будет двойня. Мне с детства это внушали – у кого-то в роду были близнецы, предрасположена. Потом какие-то фильмы, какие-то книги, друзья-двойняшки. Внутри поселилась уверенность, что так и будет, что это моя мечта. И что будут мальчики. Надо мальчиков. Потому что в доме много женщин: мама, сестра, я, бабушка. Хватит женщин, надо мужчин.

Первое УЗИ. Барабанная дробь.

– Боже, какая радость, у вас девочка!

Что за стереотипы, злилась я, что все женщины хотят девочек, а мужчины – мальчиков. Не сдержалась. Только захлопнув дверь консультации, разрыдалась, шла на ощупь, потому что слезы замутняли зрение. Ну вот, еще одна девочка. Еще одна несчастная женская душа. Как научить ее быть счастливой, если я сама этого не умею? Поэтому она должна была родиться третьей. Сначала близнецы-мальчики, а потом она. Они бы ее защищали. А теперь кто ее защитит? Кто проторит ей путь? Кто личным примером покажет, что можно и нужно быть смелой, с улыбкой и нетерпением идти в будущее?

Черт. Это же должна буду сделать я!

Ладно, девочка, так девочка. Но пусть она возьмет папины глаза, они красивые, серо-голубые, особенные. А то мои не пойми какие: не зеленые и не коричневые, а какие-то болотные. Еще и с пигментацией, в народе – родимое пятно. «Бог шельму метит». Не надо это дочке – пусть не берет. Боюсь, что во мне слишком много кривых генов – не для счастливой жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.