Шимов Всеволод Владимирович
Западнорусская Атлантида. Белоруссия на картах Русской цивилизации

ВВЕДЕНИЕ

После развала СССР Россия оказалась перед необходимостью выстраивать с нуля отношения со своими восточнославянскими соседями – Украиной и Белоруссией. С советских времен сложился стереотип об особой близости трех восточнославянских народов, ведущих свою родословную от общей древнерусской колыбели. Если взять российскую дореволюционную историографию и этнографию, то там все восточные славяне и вовсе трактовались как единый русский народ, подразделяющийся на три «племени» (этнографические группы) – великороссов, малороссов (украинцев) и белорусов.

Тем удивительнее выглядит случившаяся в постсоветский период вспышка белорусского и украинского национализмов, направленных на отмежевание от России и противопоставление ей. В первую очередь, это касается украинского национализма, который проявил себя ярко и громко, и так или иначе привлекал к себе повышенное внимание. Споры, являются ли русские и украинцы одним народом или «никогда мы не будем братьями», оставались фоном российско-украинских отношений на протяжении всего постсоветского периода.

Особенно обострилась украинская проблема после 2014 года. В ответ на «евромайдан» в юго-восточных областях Украины поднялось мощное русское движение. Воссоединение Крыма с Россией, война на Донбассе, трагедия в Одессе – таковы последствия конфликта идентичностей на Украине. «Русская весна» была подавлена, а украинский национализм окончательно обрел уродливые и гротескные формы и уже совершенно перестал стесняться своей русофобской сущности.

Белоруссия всегда оставалась в информационной тени своей южной соседки. Более того, на поверхностный взгляд могло казаться, что здесь все в порядке: белорусский национализм слаб, а «батька Лукашенко» вернул русскому языку статус государственного и начал строительство совместного с Россией Союзного государства.

События 2020 года пошатнули эту благостную иллюзию.

Протестные толпы, заполонившие улицы белорусских городов под националистическими бело-красно-белыми флагами, наглядно продемонстрировали, что под личиной видимого спокойствия скрываются глубокие социально-политические противоречия, затрагивающие в том числе вопросы национальной идентичности и геополитического выбора – те самые вопросы, которые привели к драматическому расколу на Украине и загнали российско-украинские отношения в кажущийся безвыходным тупик.

В 1991-1994 годах в Белоруссии происходило примерно то же, что и на Украине. Идеологический тон в государстве задавали националисты, русский, повседневный язык общения подавляющего большинства белорусов, был лишен государственного статуса и стремительно изгонялся из официального документооборота, образования, СМИ и других сфер общественной жизни. При этом националисты внушали населению, что все это является «национальным возрождением», что Белоруссия веками страдала под «московским гнетом», что русские белорусам никакие не братья, а извечные враги, а русский язык – чужой и навязанный.

В 1995 г. по инициативе Александра Лукашенко был проведен референдум, по итогам которого русский язык получил статус государственного наравне с белорусским, а принудительная белорусизация была свернута. Более того, молодой президент взял курс на интеграцию с Россией, и в 1996-1999 годах была подписана целая череда многообещающих документов, дававших надежду, что Белоруссия так или иначе вернется в общее с Россией государственное пространство.

Венцом этого процесса стало подписание Договора о создании Союзного государства России и Белоруссии, которое состоялось 8 декабря 1999 года.

Весьма символично, что произошло это в день, когда восемью годами ранее были подписаны Беловежские соглашения, положившие конец СССР.

Однако строительство Союзного государства так и не сдвинулось дальше отдельных точечных проектов. 2000-2010-е годы стали временем стагнации и нарастающей конфликтности в белорусско-российских отношениях.

Белорусские элиты, понимая важность и нужность тесных интеграционных связей с Россией, тем не менее, всегда опасались излишнего сближения с Москвой, полагая, что это может привести к фактическому поглощению Белоруссии, чего молодой политический класс республики, только вкусивший суверенного существования, очень не хотел.

В конструкцию Союзного государства был изначально заложен принцип полного равноправия Белоруссии и России, реализовать который на практике оказалось невозможно из-за колоссальной разницы в масштабах двух интегрирующихся субъектов. В результате Союзное государство так и осталось в большей степени декларацией о намерениях, нежели политической реальностью.

При этом белорусской стороне удалось обеспечить себе систему экономических льгот и преференций в рамках этого во многом виртуального союзного строительства. Однако с точки зрения России эти преференции, не имея политической отдачи со стороны Минска, становились все более проблемными. С конца 2000-х гг. Москва начинает постепенное сокращение дотирования своего белорусского союзника. Это вызвало целую череду нефтегазовых «войн» и иных «споров хозяйствующих субъектов» и способствовало дальнейшему ухудшению белорусско-российских отношений.

В ответ на это Белоруссия начала проводить политику многовекторности, смысл которой сводился к наращиванию связей с западным миром с целью сбалансировать опасное и избыточное, по мнению белорусского правящего класса, влияние России.

Следует отметить, что президент Лукашенко, который в 1996 г. одолел во внутриполитической борьбе оппозиционный Верховный совет и установил автократическую суперпрезидентскую модель правления, надолго испортил свои отношения с Западом, став в его глазах «последним диктатором Европы».

Однако после 2014 года в отношениях официального Минска с западным миром начинается настоящая политическая оттепель, а Белоруссию наводняют западные фонды и координируемые ими общественные инициативы.

Меняется и политика в сфере исторической памяти и национальной идентичности. Следует отметить, что государственная политика в этой сфере при Лукашенко никогда не отличалась особой последовательностью.

В первые годы правления белорусский лидер зарекомендовал себя как противник белорусского национализма. Такие шаги, как придание русскому языку статуса государственного и начало интеграции с Россией, полностью шли вразрез с идеологическими установками националистов.

В то же время, хотя русский язык и получил государственный статус, сама его роль в жизни белорусского общества никак не была осмыслена. По сути, в Белоруссии продолжала воспроизводиться укоренившаяся с советских времен схема, в соответствии с которой «родным» языком белорусов может являться только «титульный» язык – белорусский. Это схема никак не была пересмотрена после референдума 1995 года. Установив формальное двуязычие, белорусские власти сочли языковой вопрос решенным и отказались от каких-либо дальнейших обсуждений этой темы.

Однако языковая практика – формальное двуязычие при фактическом полном господстве русского языка, – входила в противоречие с этими устоявшимися и не пересмотренными представлениями о белорусском как о единственном «родном» языке. Это противоречие становилось удобной мишенью для критики со стороны националистов и создавало предпосылки для напряженности и конфликтности на языковой почве.

Аналогичным образом, интеграция с Россией не привела к какому-то концептуальному осмыслению отношений двух стран и народов, в том числе в аспекте культурных и исторических связей. Отношения в рамках Союзного государства всегда строились на подчеркнуто прагматической, приземленной основе, затрагивающей аспекты сугубо экономического взаимодействия. В лучшем случае политики обоих государств ограничивались общими фразами о «братских отношениях», а из истории вспоминали разве что совместную борьбу с нацизмом в годы Великой Отечественной войны.

С началом многовекторного курса, расцвет которого пришелся на вторую половину 2010-х годов, государственная политика в области национального строительства вновь сместилась в сторону построения белорусской идентичности, максимально дистанцированной от России и русских.

По сути, в этот период происходит постепенная реабилитация белорусского национализма, пусть и в сильно смягченном виде. В области исторической памяти основной акцент делается на периодах Великого княжества Литовского и Речи Посполитой. В национальный исторический пантеон включаются представители польско-литовских шляхетских и магнатских родов (Радзвиллы, Сапеги и др.), чья жизнь и деятельность была связана с территорией Белоруссии, а также такие персонажи, как Адам Мицкевич или Тадеуш Костюшко – деятели польской культуры, но родившиеся на территории Белоруссии, что позволяло говорить о них как о «белорусах». Понятно, что подобные трактовки истории и культуры Белоруссии делают ее максимально не похожей на Россию, способствуя формированию у белорусов чувства отчужденности и обособленности от восточного соседа.

По всей республике открываются многочисленные магазины, торгующие «национальной символикой», в том числе бело-красно-белыми флагами и гербами «Погоня». В 1991-1995 годах они были государственными символами Белоруссии, впоследствии использовались в основном националистической оппозицией, которая настаивает на том, что эти символы – национальные и имеющие давние исторические корни. После событий 2020 года националистическая символика оказалась под негласным запретом.

В языковой сфере в этот период проводится так называемая «мягкая белорусизация». Она практически никак не повлияла на реальное распространение белорусского языка, но способствовала существенному повышению его символического статуса по отношению к русскому. Среди прочего, «мягкая белорусизация» включала в себя планомерный перевод на белорусский язык уличных вывесок и дорожных указателей, внедрение так называемой белорусской латинки (под предлогом удобства навигации для иностранцев).

Пролоббированный Обществом белорусского языка (одна из старейших националистических организаций, действовавших с конца 1980-х и ликвидированная в 2021 г.) Закон о наименовании географических объектов предполагает транслитерацию топонимов только с белорусского языка, благодаря чему в русскоязычном обиходе Белоруссии стали появляться такие нелепости, как улица Гаспадарчая (Хозяйственная) или Будавников (Строителей). Ряд компаний (например, сеть заправок А-100 или белорусское подразделение Samsung) принудительно внедряют обслуживание на белорусском языке. В школах и других учебных заведениях также проводятся регулярные кампании по популяризации белорусского языка.

События 2020 года положили конец этому скоротечному «националистическому ренессансу» и всей политике многовекторности. Александру Лукашенко так и не удалось приручить белорусский национализм, который остался оппозиционной и враждебной ему силой. Несмотря на то, что сами по себе уличные протесты изначально были далеки от националистической повестки, именно националистам удалось оседлать протестную улицу, вооружив ее необходимыми символами и смыслами.

Сегодня националистическая сеть влияния в Белоруссии подвергается жесткой зачистке, на фоне которой становится очевиден идеологический вакуум, в котором оказалась белорусская власть.

Приходится признать, что белорусский национализм оказался единственной целостной и хорошо проработанной идеологией национального самоопределения, а руководство страны так и не смогло предложить ему какой-то внятной альтернативы, лишь препятствуя или потворствуя националистическим тенденциям в зависимости от текущей конъюнктуры.

На фоне непоследовательной и противоречивой политики государства белорусские националисты продолжают вести свою пропаганду, особенно среди политически активной молодежи. Кроме того, белорусский национализм, будучи естественным союзником и орудием Запада в его политике «сдерживания» России, имеет надежный тыл и постоянные источники финансирования.

Поэтому перспектива нового, и уже гораздо более глубокого реванша белорусского национализма выглядит вполне реальной.

Есть ли альтернативы белорусскому национализму и возможна ли белорусская идентичность, дружественная России и ориентированная на нее? Как представляется, вполне.

Сам по себе белорусский национализм возник на рубеже XIX-XX веков как антитеза такому течению общественно-политической мысли, как западнорусизм. Это течение, развивавшееся среди белорусской православной интеллигенции в дореволюционной России, исходило из того, что белорусы наравне с великороссами и малороссами образуют единый русский народ, а сама Белоруссия является самобытной, но неотъемлемой частью исторической Руси.

В рамках западнорусской традиции был создан масштабный исторический нарратив, доказывавший, что, несмотря на века обособленного от Великороссии существования в составе Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, белорусы не утратили русского самосознания и культуры, хотя и испытали заметное польское влияние [1].

С точки зрения западнорусизма, Белоруссия является частью более широкого исторического региона – Западной России, или Западной Руси, т.е. той части исторической Руси, которая после распада древнерусского государства оказалась под многовековым литовско-польским владычеством. С этой точки зрения, к Западной Руси относится не только Белоруссия, но и значительная часть территории Украины. Однако в узком смысле понятие Западная Русь закрепилось именно за белорусскими землями, а западнорусистами стали называть белорусских сторонников общерусского единства.

В советский период большевики сделали ставку на белорусских националистов и выделение Белоруссии в отдельное национально-политическое образование. Западнорусизм был осужден как проявление «русского великодержавного шовинизма» и надолго предан забвению.

Пробуждение интереса к западнорусизму произошло уже в постсоветский период. К этой идеологии приходили те, кого не устраивал ни антирусский белорусский национализм, ни обанкротившаяся советская идеология интернационализма и дружбы народов.

К сожалению, западнорусизм по-прежнему остается в информационной тени. Его негромкий голос заглушают немногочисленные, но шумные белорусские националисты, по-прежнему сохраняющие влияние в информационном, образовательном и идеологическом пространстве Белоруссии. Власти Белоруссии относятся к западнорусизму настороженно, поскольку считают, что он может представлять угрозу белорусскому суверенитету и государственности. В России же о нем в принципе мало что известно.

Задача этой книги – открыть белорусскому и российскому читателю эту «западнорусскую Атлантиду», ведь западнорусизм актуален до сих пор. Он способен не только вернуть многие забытые страницы исторического прошлого, но и разрешить многие проблемы белорусской общественно-политической жизни, связанные с вопросами национальной идентичности, языка и цивилизационного выбора.

Западнорусизм способен стать надежной идеологической основой белорусско-российских отношений и избавить их от той деструктивной конфликтности, которую неизбежно провоцирует белорусский национализм.

В основу книги положены тексты, написанные в разное время с 2008 по 2021 год. Одни писались для научных изданий, другие – как публицистика, поэтому читатель может заметить некоторые стилистические различия. Тем не менее, весь этот массив текстов, в конечном счете, сложился в единый замысел.

Книга состоит из трех частей.

Первая часть посвящена борьбе идентичностей в Белоруссии – противостоянию западнорусизма и белорусского национализма и причинам возникновения последнего. Особое внимание уделяется языковому вопросу, ведь белорусский национализм возник как языковой, то есть направленный на лингвистическое обособление белорусов от русского мира.

Вторая часть посвящена особенностям регионального устройства Белоруссии. В отличие от Украины, в Белоруссии нет такого кричащего антагонизма регионов и жесткой поляризации на Запад и Восток. Тем не менее, разные исторические регионы, входящие в состав современной Республики Беларусь, имеют определенные особенности, влияющие на формирование национальной идентичности. Особое внимание уделяется проблеме белорусского «литвинизма», а также тому, как менялось представление о том, что такое Литва и каковы ее границы.

В третьей части рассматривается место Белоруссии в рамках русского мира как особой цивилизационной общности. Именно особенности этой общности и характер ее взаимоотношений с Западом определяют многие трудности белорусско-российских отношений, а также создали предпосылки для возникновения белорусского национализма, отрицающего саму принадлежность белорусов к русскому миру.

Благодарности. В первую очередь, хочется поблагодарить главного редактора аналитического портала RuBaltic.Ru Александра Носовича и генерального директора Центра изучения перспектив интеграции (ЦИПИ) Сергея Рекеду, поддержавших идею этой книги и внесших неоценимый вклад в ее публикацию.

Отдельная благодарность Игорю Федоровичу Зеленковскому, главному редактору сайта «Западная Русь», объединившему вокруг себя единомышленников-западнорусистов. Именно на этом портале было опубликовано большинство материалов, которые легли в основу данной книги. Все, кто заинтересуется западнорусской проблематикой, могут найти на этом сайте большое количество источников по теме, включая классические западнорусские тексты.

ЧАСТЬ 1. БОРЬБА ИДЕНТИЧНОСТЕЙ В БЕЛОРУССИИ

ГЛАВА 1. ТРИЕДИНЫЙ РУССКИЙ НАРОД

Интеграция против сепаратизма: как рождаются нации

Классик западной общественной мысли, британский социолог и политолог Бенедикт Андерсон определяет нацию как «воображаемое сообщество» [2, c. 31], существующее как продукт коллективного «воображения» своих членов. Любая нация, даже численно относительно небольшая, является неконтактной социальной группой, большинство участников которой лично не знают и никогда не узнают друг друга. Поэтому такое сообщество может существовать только как воображаемое, то есть посредством воспроизводства образов, представляющих данное сообщество как внутренне интегрированную целостность – нацию.

Эти образы могут быть самыми разнообразными – представления об общности происхождения и истории, государственная символика, географические карты, обозначающие национальную территорию, некие неформальные символы. Например, неформальные символы Белоруссии – аист и зубр.

Важным элементом этого образного ряда является национальный язык. Большинство национальных движений Европы носили именно языковой характер. Этим Европа отличается, например, от Америки (как Северной, так и Южной), где формирование наций происходило на основе гражданского противостояния колоний и метрополий, говоривших на одном языке: английском, французском, испанском или португальском. В Европе, где на малом пространстве сконцентрировано большое разнообразие этнических групп, язык закономерно становился символом национальной особости.

Говоря о нации как о продукте «воображения», то же самое можно утверждать и в отношении национального языка.

Следует различать язык как живую речь, средство непосредственной коммуникации между конкретными людьми, и образ языка как атрибут того или иного национального сообщества. Национальный язык не является некой объективной реальностью – он является продуктом концептуальной обработки этой реальности.

В ряде случаев оказывается достаточно сложным провести границы между близкородственными наречиями и диалектами, а также обосновать либо принадлежность тех или иных наречий к одному языку, либо их лингвистическую обособленность.

В зависимости от политической конъюнктуры, близкие диалекты одного языка могут называть разными языками, а два непохожих друг на друга языка общей языковой группы – одним языком.

Кроме того, нередко национальным активистам приходится противостоять тенденциям языковой ассимиляции, когда население, язык которого по тем или иным причинам оказался социально непрестижным, постепенно переходит на более «престижный» язык. Во всех этих случаях речь идет о создании образа языка, который служит для национальной консолидации и мобилизации, а также для обособления от соседних, зачастую близкородственных, этнических групп [3].

В европейской истории были нередки случаи, когда определить границы «воображаемых» и соответствующих им языковых сообществ оказывалось непросто. В таких ситуациях речь обычно шла об этнически и лингвистически близкородственных группах, тесно связанных друг с другом исторически. Как следствие, определить статус таких групп часто оказывается затруднительным.

В результате возникают конкурирующие национальные проекты, включающие одни и те же территории и население в состав разных «воображаемых сообществ». В предельно общем виде эти проекты можно разделить на два типа: интеграционные и сепаратистские.

Интеграционные проекты предполагают включение в состав единого «воображаемого сообщества» нескольких близкородственных этноязыковых групп. При этом этноязыковые различия между ними рассматриваются как местное историко-культурное, этнографическое и диалектное своеобразие. Подобная модель предполагает формирование единого литературного языка, который представляет собой либо «искусственное» наддиалектное койне, либо литературно обработанную форму диалекта этнической группы, «доминантной» в данном национальном сообществе.

Существование прочих диалектов и наречий также допускается (причем они также могут получить определенную степень литературной обработки и найти применение в публичной сфере), но они занимают подчиненное положение по отношению к «общенациональному» языковому стандарту. Интересный случай представлял собой интеграционный проект «чехословацкой нации», где чешский и словацкий литературные языки допускались в качестве двух вариантов нормы единого «чехословацкого языка».

Сепаратистские проекты, напротив, стремятся к национальному обособлению подобных этноязыковых групп.

В таком случае все этнографические, лингвистические и историко-культурные особенности рассматриваются как признаки национального отличия, а на основе местных наречий и диалектов формируются отдельные национальные языки, причем, как правило, формирование этих языков идет таким путем, чтобы максимально отдалить их от близкородственных языков соседей.

В качестве классического примера интеграционного проекта может рассматриваться пример германской нации, которая возникла в результате консолидации нескольких этнических групп германских племен. Аналогичным образом возникла французская нация, сформировавшаяся в результате интеграции на базе единой франкоязычной культуры нескольких исторически и этнически достаточно разнородных регионов. Примеры можно множить и дальше, поскольку практически каждая крупная европейская нация возникла в результате «собирания» воедино нескольких регионов с большей или меньшей степенью этнокультурных и исторических отличий [4].

Нацию принято рассматривать как феномен Нового времени, возникающий не раньше XVII-XVIII вв. (Западная Европа) и XIX-XX вв. (Центральная и Восточная Европа). Вместе с тем, очевидно, что в Новое время нации возникают не на «пустом месте» – их возникновение во многом подготавливалось предшествующим историческим развитием той или иной территории.

Историческая и культурная связанность тех или иных территорий формируется задолго до появления самой «национальной идеи» и является обязательным условиям возникновения последней.

Например, возникновение единой немецкой нации было бы невозможным без тесной историко-культурной связанности немецких земель, сложившейся в предшествующие исторические периоды. Такая связанность далеко не всегда предполагает политическое единство – немецкие земли (как и итальянские) вплоть до середины XIX в. существовали в форме обособленных образований, что, однако, не «отменяло» интеграционных тенденций, приведших к возникновению идеи единых германской и итальянской нации.

Франция, напротив, уже в донациональный период была объединена в единое государство в форме абсолютной монархии, что значительно облегчило и ускорило национальную интеграцию этнически очень разнородных территорий. В любом случае, историко-культурная связность, в той или иной форме возникшая в донациональный период, является необходимой предпосылкой возникновения национальной идеи в Новое время.

Отсутствие подобной исторической связности может привести к формированию разных национальных общностей на базе этнически близкородственного материала. Так, формирование двух конкурирующих политических центров на Пиренейском полуострове привело к появлению на близкородственной диалектной основе двух языков – испанского и португальского – и двух национальных сообществ. Аналогичным образом произошло разделение т.н. нижненемецкого этноязыкового пространства. Реализация успешного политического, экономического и культурного проекта в Нидерландах привела к формированию здесь самостоятельной нации и выработке нидерландского языкового стандарта, в то время как остальная часть нижненемецкой зоны вошла в общенемецкий национальный проект и языковое пространство с доминированием верхненемецкой литературной нормы.

Нередки ситуации, когда грань между двумя выше описанными ситуациями провести оказывается достаточно сложно, то есть определенная историко-культурная связанность сопровождается наличием региональных «сепаратистских» проектов, и победа интеграционных или дезинтеграционных тенденций зависит от конкретного стечения исторических обстоятельств, вмешательства внешних заинтересованных сил и других факторов.

Например, зона проживания сербов, хорватов и боснийцев является единым диалектным, исторически связанным пространством. Вместе с тем, перемежающиеся политические, культурные и религиозные влияния привели к конфессиональному разделению и формированию достаточно глубоких культурных отличий, что способствовало конфликтности отношений между близкородственными этническими группами.

Тем не менее, в XIX-XX вв. предпринимается попытка снять эти противоречия и сформировать единый югославский культурно-политический проект. Однако внутренние противоречия в сочетание с неблагоприятной внешней конъюнктурой привели к трагическому и кровавому краху. В результате произошел не только политический распад Югославии, но и предпринимаются попытки демонтажа культурно-языковой связности этого пространства. Вместо единой сербскохорватской языковой нормы (на основе кириллической и латинской графики) сегодня формируются отдельные сербская, хорватская, боснийская и даже черногорская нормы, причем очевидной задачей этих лингвистических новаций является максимальное отдаление новых языков друг от друга.

В чем-то аналогичная, хотя и без такого налета трагизма, ситуация имела место в чешско-словацких отношениях. Существование древней Великоморавской державы, в состав которой входили земли нынешних Чехии и Словакии, в Новое время породило идеологию чехословакизма, в соответствии с которой чехи и словаки являются единым народом – чехословаками. «На руку» этой идеологии играло не только общее историческое прошлое, но и объективная лингвистическая близость чешских и словацких диалектов.

Вместе с тем, долгая историческая изолированность чешских и словацких земель (после падения Моравского государства Чехия была тесно связана с германским миром, а Словакия оказалась под властью Венгрии) осложняла национальную интеграцию чехов и словаков. Параллельно идет формирование двух литературных норм – чешской и словацкой, – в Словакии развивается национальное движение, не разделяющее идей чехословакизма.

Тем не менее, чехословакизм становится официальной идеологией при создании первого Чехословацкого государства; чешский и словацкий признаются двумя вариантами единого чехословацкого языка. Однако межвоенная Чехословакия оказывается слишком слабой для реализации курса на полномасштабную чехословацкую национальную интеграцию; вмешательство внешних сил (Германия, Венгрия) способствует обострению отношений между двумя частями государства. Все это ведет к упадку идей чехословакизма; послевоенная Чехословакия организуется уже не как государство чехословацкого народа, а как федерация двух национальных республик. Закономерным итогом этого процесса становится окончательный «развод» Чехии и Словакии в 1993 году. [5]

Еще одним примером подобной «игры» интеграционных и дезинтеграционных тенденций могут служить болгарско-македонские отношения. Македония, в языковом отношении тяготеющая к болгарской диалектной зоне, в историческом отношении была тесно связана с Сербией, которая всячески препятствовала реализации идеи «большой» болгарской нации, включающей македонцев в качестве одной из этнолингвистических групп. Результатом этих усилий стало создание македонской республики в составе Югославии и кодификация отдельного от болгарского македонского языка, который является самым молодым литературным славянским языком, если не считать современных попыток создания новых югославянских языков вместо единого сербскохорватского. [6]

Восточные славяне? Просто русские…

Ситуация в отношениях между Белоруссией, Украиной и Россией также во многом напоминает описанные выше примеры борьбы интеграционных и дезинтеграционных, или сепаратистских, тенденций.

Интеграционная тенденция здесь олицетворяется идеей большой русской нации, включающей в себя все этнические группы восточных славян, и «большого» русского языка как совокупности всех восточнославянских наречий, объединенных общей литературной формой (что, как и в случае с чехословацким языком, допускает бытование региональных литературных вариантов на базе местных диалектов).

При этом определение «русский» выступает как совокупное, собирательное обозначение восточных славян.

Собственно, понятие «восточные славяне» и было введено в оборот для вытеснения этого собирательного значения слова «русские».

Соответственно, сепаратистское начало олицетворяют белорусский и украинский национальные проекты, выступающие за формирование белорусской и украинской наций с отдельными литературными языками и противостоящие общерусской идее. Понятие «русский» в этой парадигме сужается до обозначения одной из (хотя и крупнейшей) этнических групп восточных славян, в дореволюционной традиции определявшихся как «великороссы».

Как и в случае с чехословакизмом или югославянским проектом, большой русский проект сегодня обычно рассматривается как несбывшаяся историческая альтернатива, в то время как в качестве «объективной реальности» рассматривается существование белорусской и украинской наций и соответствующих им национальных государств.

Между тем, подобный подход продиктован не столько «объективной реальностью», сколько утвердившимися с советских времен нормами политкорректности, не позволяющими рассуждать о «русскости» белорусов и украинцев, а также представлениями о завершенности национального строительства в восточнославянском регионе и в Европе в целом.

Отказ от идеологических шор превратно понятой политкорректности, а также взгляд на национальный генезис восточных славян как продолжающийся и далекий от завершения процесс позволяет утверждать, что считать карту общерусской идеи битой, по меньшей мере, преждевременно.

Идеи национального единства большого русского народа, включающего в себя всех восточных славян, восходят к представлениям о древнерусском государстве – Киевской Руси, – положившем начало той историко-культурной связности, которая привела к консолидации близкородственных славянских этнических групп в единый русский народ. Соответственно, основной задачей сепаратистских проектов является оспорить эту историко-культурную связность.

Радикальные белорусские и украинские националисты в своем стремлении к этому нередко доходят до полного отрицания какого-либо родства между восточнославянскими народами. Например, в украинском национализме популярна «теория», в соответствии с которой «истинной Русью» является только Украина, в то время как русские-великороссы являются инородцами, «похитившими» у настоящих русских – украинцев – их имя. В 19 в. концепция, противопоставлявшая «Русь» (восточнославянские земли, входившие в состав Речи Посполитой) и «Москву» была разработана поляком Франтишком Духинским [7]. Впоследствии эта идея была адаптирована и переосмыслена для нужд украинского национализма историком М. Грушевским в его многотомном труде «История Украины-Руси», ставшим основой философии истории «сознательных украинцев» [8].

В Белоруссии, напротив, местными националистами нередко отрицается не только русская, но и славянская этничность белорусов (белорусы как славянизированные балты). Эта идея возникла в связи с концепцией, отождествляющей Белоруссию и белорусов со средневековой литвой и литвинами, у истоков которой стоял историк-любитель Н. Ермолович [9]. В постсоветский период популяризатором концепции о балтском этногенезе белорусов выступал Вадим Деружинский [10], главный редактор газеты «Секретные расследования», специализировавшейся на псевдонаучных сенсациях.

Помимо данных, весьма экстравагантных, концепций, на бытовом уровне и в научном сообществе сохраняет популярность советская концепция этнического генезиса восточных славян, в соответствии с которой существовавшая в киевский период древнерусская общность впоследствии распалась на три народности – (велико)русскую, украинскую и белорусскую, – давших впоследствии начало трем соответствующим нациям. В концентрированном виде эта концепция представлена, например, в капитальной монографии 1982 года с говорящим названием «Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства» [11].

Таким образом, «национальные» концепции истории либо полностью отрицают существование историко-культурной и даже этнической связности между Белоруссией, Украиной и Россией, либо признают такую связность в далеком прошлом, постулируя ее полный распад к Новому времени.

Одной из ключевых проблем, ставящих под сомнение правомерность этих концепций (даже в наиболее вменяемых версиях, признающих этнополитическую общность восточных славян в древнерусский период), является существование в XIX – начале XX вв. общерусского движения, выступавшего за национальное единство белорусов, малорусов и великорусов.

Этот факт заставляет усомниться в правомерности вывода о распаде древнерусской общности (и тем более о ее несуществовании даже в далеком прошлом) и отсутствии предпосылок для консолидации великоросов, малоросов и белорусов в большую русскую нацию по немецкой или итальянской модели.

Сторонники «национальных» концепций истории либо полностью игнорируют факт существования общерусского движения в Белоруссии и на Украине, либо рассматривают его как сугубо искусственное и фантомное явление, порожденное «русификаторской» политикой Российской империи. Однако и это утверждение не выдерживает поверки историческими фактами.

Достаточно вспомнить факт существования в XIX веке. русофильского движения в Галиции – на территории, входившей в состав Австрии и России не подконтрольной. Объяснить русофильское движение в Галиции внешнеполитическими интригами России, якобы «выращивавшей» в австрийской провинции свою «пятую колонну», также вряд ли получится. Против этого говорят как свидетельства самих галичан русской ориентации (в массе своей лояльных австрийских подданных), утверждавших, что Россия гораздо больше внимания уделяет поддержке Болгарии, нежели русофилов в Австрии, так и крайне слабая осведомленность российского общества, в том числе императорского двора, о делах в австрийской провинции. К примеру, вот как характеризовал известный галицко-русский деятель рубежа 19-20 вв. О.А. Мончаловский редакционную политику современной ему российской либеральной прессы: «У русских закордонных (т.е., с позиции жившего в австрийском Львове Мончаловского, российских – Прим. авт.) публицистов, за малыми исключениями, заметна какая-то неохота, если не другая причина, к более подробному изучению западно-славянских земель и Червонной Руси с Угорскою Русью и Буковиною (ныне эти земли в совокупности образуют то, что принято называть Западной Украиной – прим. авт). Особенно это заметно у так называемых «либералов», которые или относятся к западнославянским землям и зарубежной Руси (т.е. входившим в состав Австро-Венгрии территориям современной западной Украины – Прим. авт.) совсем отрицательно, или повторяют о них взгляды польских, немецких, мадьярских, французских и др. газет. Из этого выходит, что <…> русские, когда говорят о западных славянах, то рассуждают о чехах, как немцы, о хорватах, как мадьяры, о болгарах, как греки и даже как турки. «Сытый голодного не понимает.» Кроме этого в русских либеральных газетах видно, что там пишут поляки, армяне, немцы, жиды (нужно понимать, что в устах галичанина Мончаловского это слово не несло какого-то подчеркнуто негативного значения и было нормой словоупотребления того времени – Прим. авт.), но русских не видно. Это вообще, а что касается «Санкт-Петербургских Ведомостей», то мы не раз с удивлением встречали в этой газете статьи, в которых поляки, и то сторонники воссоздания «ягеллонской Польши», особенно во время эры «примирения», и армяне, сторонники армянского сепаратизма, «ничтоже сумняшеся» выражали свои сепаратистские стремления» [12].

Примечательно, что основными локомотивами русского движения в Галиции были униатские священники, принадлежавшие к церковной организации, контролируемой Ватиканом, на которую Россия практически никак повлиять не могла. Как отмечает современный российский историк Алексей Миллер, придерживающийся по белорусскому и украинскому вопросам вполне «политкорректных» взглядов, «в XIX веке настолько значительная часть униатских священников была в лагере русофилов, что Вена и Ватикан в начале 1880-х годов были вынуждены организовать тотальную чистку униатского духовенства и провести реформу местных семинарий» [13].

Подобное поведение Вены и Ватикана говорит о том, что они рассматривали русское движение в Галиции как серьезную для себя проблему. Таким образом, данное движение, очевидно, имело существенный размах, что вряд ли было возможным, будь оно исключительно искусственным продуктом внешнеполитических интриг России.

О внутренних источниках русского движения в Галиции и о значении для этого процесса униатской церкви писал О.А. Мончаловский: «Именно в русской церкви, хотя и униатской, и среди ее верных, под соломенными крышами, тлела искра национальной мысли; церковь отделяла русский народ не только от костела, но и от польской национальности, церковь сохраняла русский язык и русское письмо и оберегала национальные предания. В церковных службах св. Владимиру, св. Ольге, св. Борису и Глебу и другим нашим национальным святым и священники, и народ читали и слышали о „русском роде», а это с живыми преданиями и рассказами, ходившими в народе о Киеве, о Почаеве и других русских городах и местах благочестивого паломничества, о казацких войнах с Польшею и т. п. создавало в умах галичан образ Руси и утверждало их о племенной к ней принадлежности». [12]

Таким образом, запрос на общерусскую идеологию формировался в первую очередь внутренними закономерностями развития Белоруссии и Украины. Политика России могла способствовать развитию этого движения, но не была его первоисточником и «творцом».

Это позволяет говорить о том, что историко-культурная связность восточнославянских земель, сложившаяся в древнерусский период, сохранялась и после упадка Киевской Руси и вхождения ее отдельных частей в разные государственные образования.

Культурный и информационный обмен между частями Руси продолжался, несмотря на многовековое политическое разделение. Давние традиции историко-культурной связности, выдержавшие испытание временем и политикой, закономерно сформировали запрос на объединительную национальную идею в Новое время.

В то же время, разрушение Киевской Руси под ударами монгольских орд и вхождение отдельных русских земель в состав разных государственных образований закономерно способствовали зарождению дезинтеграционных тенденций. Однако эти тенденции не носили того плавного и поступательного характера «от древнерусской народности к трем восточнославянским нациям», как это представляла советская концепция истории. С распадом Киевской Руси исторический процесс на западнорусских (белорусских и украинских) землях обрел нелинейный и турбулентный характер, когда интеграционные и дезинтеграционные тенденции развивались параллельно, что вело к их неизбежному столкновению.

Природа белорусско-украинского сепаратизма

Говоря о дезинтеграционных тенденциях, не следует забывать, что эти тенденции были, прежде всего, связаны не с неким «особым путем», отличным от России, выбранным Белоруссией и Украиной, а с попаданием Западной Руси в зону польско-католического геополитического и культурного влияния. Именно это влияние и было основным фактором, оказывавшим «возмущающее» воздействие на самосознание предков белорусов и украинцев. Причем это воздействие было двояким.

С одной стороны, польско-католический экспансионизм порождал сопротивление западнорусского православного населения и побуждал его искать помощи и поддержки у набиравшего силы Московского государства. Таким образом, польская экспансия парадоксальным образом стимулировала контакты между Западной и Восточной (Московской) Русью и не давала «угаснуть» идее общерусского единства. Более того, нарастающее давление со стороны католиков способствовало росту престижа и авторитета Московского государства – защитника православных – в глазах западнорусов. Благодаря этому общерусская идентичность из «киевоцентричной» постепенно становится «москвоцентричной».

Итогом этих тенденций и стала общерусская национальная идея, причем, как было показано выше, свое развитие она получила не только на западнорусских землях в составе Российской империи, но и в Галиции и Карпатской Руси, подконтрольных Австро-Венгрии.

К этому времени окончательно оформляется «москвоцентричный» характер русской идентичности. Неслучайно именно в XIX веке Александр Сергеевич Пушкин Пушкин произнесет сакраментальную поэтическую фразу «Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось». Великороссия становится геополитическим и культурным лидером русского мира. Созданные здесь культурно-языковые стандарты начинают восприниматься как образцы людьми русской ориентации в Западной Руси.

Белорусский и украинский (малорусский) языки воспринимаются как провинциальные региональные варианты общерусского языка, литературным стандартом которого становится созданный на преимущественно великорусской основе язык «московско-петербургского» периода. Подобное восприятие не несло в себе ничего обидного и унизительного для белорусов и украинцев/малорусов, отражая объективное для того времени соотношение культурных потенциалов трех частей исторической Руси.

Особо следует подчеркнуть, что общерусская идея вовсе не отказывала белорусскому и малорусскому/украинскому языку в праве на существование и развитие и вполне лояльно относилась к существованию региональных литературных норм.

В отличие от белорусского и украинского национализма, видевших в распространении русского литературного языка в Белоруссии и Украине угрозу местным языкам, общерусская идея рассматривала сосуществование общерусской литературной нормы наравне с местными наречиями как органичное и взаимодополняющее.

В чем-то общерусская языковая доктрина перекликалась с чехословакизмом и его концепцией чехословацкого языка, включающего два варианта литературной нормы.

Вот как, в частности, формулировал свой взгляд на соотношение белорусского и русского литературного языков западнорусский лингвист и этнограф Ефимий Федорович Карский: «Литература белорусская, отличающаяся жизненностью, как провинциальная, будет существовать и развиваться. Что же касается белорусского языка, которым говорит простой народ, то, желая ему всякого процветания в будущем даже до мирового значения, я по вопросу о введении его сейчас в науку как языка высшего и даже среднего преподавания держусь приблизительно такого же взгляда, какой был высказан в последнее время и одним беспристрастным поляком (проф. И.А. Бодуэном-де-Куртенэ), именно, «что белорусский язык столь близок к языку великорусскому, что ему вряд ли удастся удержаться рядом с этим последним. Для нужд изящной литературы и для нужд науки, белорусы будут, вероятно, пользоваться и впредь языком, выросшим на великорусской почве» – прибавим от себя – не без участия других русских наречий, в том числе и белорусского» [14, c. 648].

Таким образом, общерусская национальная идея была объективным следствием этнополитических процессов на пространстве исторической Руси, свидетельствующим, что культурная связность этого пространства никогда не прерывалась.

С другой стороны, длительное господство Польши в Западной Руси способствовало упадку и ослаблению западнорусской культуры, вытеснению людей русской ориентации из политической и культурной жизни государства, стимулировало польскую ассимиляцию местного населения, прежде всего, аристократии.

Рост католического экспансионизма способствовал оттоку значительной части русских православных элит в Московское государство. Так, после Кревской и Городельской уний, зафиксировавших привилегированное положение католиков, произошел массовый исход русских князей, включая обрусевших Гедиминовичей, в Москву. Впоследствии многие видные западнорусские православные деятели, такие, как Симеон Полоцкий, также предпочитали эмиграцию в Москву политической борьбе с польско-католическим экспансионизмом у себя на родине.

Все это снижало «иммунитет» западнорусского общества, подрывало его способность к сопротивлению культурной и политической экспансии с Запада. Кроме того, ситуация в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой способствовала выдвижению на первые позиции в западнорусском обществе конформистов, готовых пожертвовать ради политического благополучия традиционной религиозной и культурно-языковой идентичностью.

Все это способствовало глубокому упадку западнорусской культуры в XVII-XVIII веках.

Западнорусская культура низводится на уровень «попа и холопа», облик же «высокой» культуры определяет полонизированная аристократия и мелкая шляхта.

Имена многих видных деятелей польской культуры и истории этого периода связаны с территорией нынешних Белоруссии и западной Украины, что порождает в польском сознании восприятие этих земель как «своих». Кардинально преобразуется культурный ландшафт – в этот период архитектурный облик Западной Руси в значительной степени определяется католическими костелами и монастырями, помпезными зданиями иезуитских коллегиумов, усадьбами польских помещиков и тому подобным. Большинство архитектурных памятников, сохранившихся на территории Белоруссии, относятся именно к «польскому» периоду, что нередко создает искаженное представление об истории и культуре страны.

Мощное польское присутствие существенно осложняло и тормозило интеграцию Западной и Восточной Руси в рамках Российской империи. Поляки грезили о возрождении Речи Посполитой в ее «исконных» границах и стремились заручиться поддержкой среди западнорусского населения, агитируя его в пропольском и антироссийском духе. Несмотря на то, что в XIX веке. Западная Русь уже входит в состав России, здесь по-прежнему идет ожесточенная борьба за умы и сердца западнорусов.

Помимо собственно поляков и ополяченных, в Западной Руси сложились группы с деформированной «переходной» идентичностью, явившиеся продуктом неполной, незавершенной полонизации.

Они во многом утратили связь с русской традицией, но в то же время все еще сохраняли особую «местную» идентичность, отличную от общепольской.

Формированию подобной «переходной» идентичности, в частности, поспособствовало униатство. Уния в свое время была попыткой компромисса определенных западнорусских кругов между лояльностью польско-литовскому государству и сохранением русской идентичности. В конечном счете, уния превратилась в очередной инструмент полонизации, в то же время, сохраняя многие элементы православной обрядовости и старой русской идентичности и не давая униатам окончательно слиться с поляками. Это, в свою очередь, способствовало по мере ослабления Польши возникновению в униатской среде русофильского течения, лидеры которого во главе с епископом Иосифом (Семашко) осуществили в 1839 году воссоединение унии с православием.

В то же время, очевидно, что последствия унии сказывались еще долго после ее формальной ликвидации. Сохранялась определенная отчужденность и напряженность между «древлеправославным» и бывшим униатским населением. Поэтому неудивительно, что бывшая униатская среда становится весьма благодатной для сепаратистских белорусского и украинского проектов, направленных против как русского, так и польского присутствия.

Помимо бывших униатов, к этой группе следует отнести и определенную часть мелкопоместной шляхты, сильно полонизированной, но сохранившей связь с местной «почвой». Эта группа впитала в себя все предубеждения польской культуры против России; в то же время, увлекшись местным этнографическим и фольклорным своеобразием, многие ее представители начали противопоставлять себя и полякам. Именно из этой социальной категории вышли многие отцы-основатели белорусской литературы – Викентий Дунин-Марцинкевич, Франциск Богушевич, Янка Купала и прочие.

Появлению белорусского и украинского сепаратизма способствовала также и социально-политическая обстановка в Российской империи, связанная со сложностью и запутанностью «крестьянского вопроса».

Разрешение антагонизма между малочисленным, однако наиболее влиятельным дворянским сословием, составлявшем опору самодержавия, и бесправным положением крестьянского сословия, к которому принадлежала основная масса населения империи, было основной болевой точкой российской общественно-политической жизни XIX – начала XX веков. Реформа 1861 года несколько сняла напряжение, но так и не смогла снять сам «крестьянский вопрос» с повестки дня. Как следствие, в среде интеллигенции начинают развиваться всевозможные радикальные течения народнического и социалистического толка, направленные на «освобождение» крестьян от имперского самодержавного «гнета».

Белорусско-украинский сепаратизм стал во многом одним из проявлений этого протестного народнически-социалистического движения. Характеризуя механизмы зарождения украинского национализма, российский историк Олег Неменский отмечает, что «именно на идее «хождения в народ» и вырос в Малороссии свой сельский национализм. Этому способствовало и то, что оторванная от городской среды старая сельская культура сохраняла заметное своеобразие различных исторических регионов, в культуре верхов почти не выраженное. А в условиях продолжительного господства крепостнических отношений село было более архаичным, чем где-либо в Западной Европе. Именно ситуация сильнейшего отрыва городской культуры от деревенской, общего признания необходимости «идти в село – искать корни нашей культуры» позволила увидеть в региональном сельском диалекте нечто «исконное» и требующее возрождения, а к городской культуре отнестись как к чему-то искусственному и наносному. Само слово «народ» в русском языке обрело значение «сельского люда», что разительно отличает русскую культуру от, например, польской, в которой слово «naród» закрепилось за шляхтой. И если русское общество было озабочено вопросом, как вернуть в «народ» культурные верхи общества, то польская мысль одновременно с этим трудилась над вопросом, как включить в «naród» большие сельские массы, проявившие свою пассивность и безразличие к национальным задачам во время польских восстаний» [15].

Сказанное в полной мере может быть отнесено и к Белоруссии.

Таким образом, идея «освобождения» крестьянства, увлечение региональным сельским этнографическим колоритом, общий протестный и негативистский настрой в отношении империи определенных слоев интеллигенции породили в Белоруссии и на Украине сепаратистские движения.

Эти движения вслед за Неменским правомерно охарактеризовать как «сельский национализм», основанный на поэтизации местного сельского фольклорно-этнографического своеобразия и противопоставлении этого своеобразия общерусской городской культуре. На первых порах оба национальных движения, «левые», «социалистические» по своей сути, концентрировались преимущественно на текущей социальной проблематике, будучи мало озабоченными конструированием национально-исторических мифов. В фокусе как белорусской, так и украинской литературы, возникших в этот период, был простой крестьянин, «мужик», и его бытовые трудности, порожденные несправедливым социальным порядком империи. Эта особенность – концентрация на «тяжкой доле мужика» – позволила охарактеризовать западнорусскому лингвисту и этнографу Евфимию Карскому современную ему белорусскую литературу как «ноющую».

Впоследствии, осознав необходимость создания собственного исторического мифа, белорусское и украинское движение столкнулись с серьезными проблемами.

В отличие от общерусского национального мифа, опиравшегося на солидную научную доказательную базу, обосновать многовековое бытие самостоятельных белорусского и украинского народов, было практически невозможно.

Тем более было невозможно обосновать стремление этих народов к государственному суверенитету.

Украинское движение имело определенную историческую мифологию, связанную с казачьим движением XVI-XVII веков, однако закономерно буксовало, пытаясь продлить «украинскую» историю еще дальше в прошлое, где «Украина» неизбежно «растворялась» в Руси. Это привело к неуклюжим попыткам объявить древнерусское прошлое исключительным достоянием Украины, предпринятым исторической школой Михаила Грушевского и «творчески» развиваемых на современной Украине.

В советское время эту проблему попытались решить посредством концепции распада древнерусской народности на три самостоятельных восточнославянских этноса, примерной датой распада был объявлен XIV век.

В белорусском национальном движении дела с исторической мифологией обстояли еще хуже.

Об этом свидетельствует вся ранняя белорусская литература, бывшая абсолютно неисторичной и сконцентрированной исключительно на сельском микрокосме «мужика».

Собственно, само использование этнонима «белорусы», заимствуемого из общерусской триады великорусы-малорусы-белорусы, говорит об «исторической нищете» белорусского национализма.

Одной из первых ярких попыток создания белорусского исторического мифа можно считать известное стихотворение Максима Богдановича о «литовской Погоне», в котором обосновывается преемственность Белоруссии по отношению к Великому княжеству Литовскому. Однако проблема литвинского мифа заключалась в том, что в тот период он являлся «панской» идеологией, то есть региональной идеологией местных польских помещиков, чья идентичность выражалась по формуле «роду литовского, нации польской». Учитывая, что в образе «польского пана» воплощалось чуждое для белорусского «мужика» угнетающее социальное начало, перспективы усвоения белорусским крестьянством «литвинской» мифологии были, по меньшей мере, сомнительными.

Кроме того, «литвинскую» мифологию активно использовал и адаптировал к своим нуждам литовский этнический национализм. «Литвинский» миф, неразрывно связанный с местной традицией католицизма, был вполне органичен как для поляков, так и для литовцев; для белорусов, несмотря на многовековое пребывание в составе Великого княжества Литовского (ВКЛ), «литвинская» идея так и осталась чуждой.

Тем не менее, поскольку помимо ВКЛ русской идее в Белоруссии ничего больше противопоставить нельзя, белорусские националисты с маниакальным упорством возвращаются к «литвинским» мифам, пытаясь присвоить историческое наследие этого государства примерно так же, как «свидомые украинцы» пытаются «украинизировать» Древнюю Русь.

Наконец, еще одним фактором, подпитывавшим как белорусское, так и украинское движение, была своеобразная психологическая мотивация. Белорусское и украинское движения наибольшую активность проявили в литературно-художественной сфере. Однако их критики из общерусского лагеря всегда отмечали низкое качество литературных произведений на белорусском и украинском языке. Они объясняли это тем, что побудительным мотивом к созданию белорусской и украинской литературы явилась именно посредственность литераторов, не выдерживающих конкуренцию в общерусском культурном пространстве.

Вот как это сформулировал российский общественно-политический деятель, белорус по происхождению Иван Солоневич: «Я – стопроцентный белорус. Так сказать, «изменник родине» по самостийному определению. Наших собственных белорусских самостийников я знаю как облупленных. Вся эта самостийность не есть ни убеждение, ни любовь к родному краю – это есть несколько особый комплекс неполноценности: довольно большие вожделения и весьма малая потенция – на рубль амбиции и на грош амуниции. Какой-нибудь Янко Купала, так сказать белорусский Пушкин, в масштабах большой культуры не был бы известен вовсе никому. Тарас Шевченко – калибром чуть-чуть побольше Янки Купалы, понимал, вероятно, и сам, что до Гоголя ему никак не дорасти. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме. Или – третьим в деревне, чем десятым в Риме.

Первая решающая черта всякой самостийности есть ее вопиющая бездарность. Если бы Гоголь писал по-украински, он так и не поднялся бы выше уровня какого-нибудь Винниченки. Если бы Бернард Шоу писал бы на своем ирландском диалекте – его бы никто в мире не знал. Если бы Ллойд Джордж говорил только на своем кельтском наречии – он остался бы, вероятно, чем-то вроде волостного писаря. Большому кораблю нужно большое плавание, а для большого плавания нужен соответствующий простор. Всякий талант будет рваться к простору, а не к тесноте. Всякая бездарность будет стремиться отгородить свою щель. И с ненавистью смотреть на всякий простор» [16].

Возможно, Солоневич излишне резко оценил литературные дарования Янки Купалы и его соратников, однако то, что мотив «лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме» был весьма привлекателен для многих литераторов «средней руки», представляется вполне правдоподобным.

Таким образом, возникновение белорусского и украинского движений в Новое время было обусловлено рядом причин. Это и «возмущающее» воздействие со стороны Польши, стремившейся сохранить Западную Русь в зоне своего геополитического влияния, и неразрешенность «крестьянского вопроса», региональным проявлением которого был в том числе белорусско-украинский сепаратизм, и, наконец, субъективные причины психологического свойства, побуждавшие отдельных региональных деятелей (прежде всего, литераторов «средней руки») противопоставлять себя как империи, так и большой русской культуре в целом.

Следует отметить, что само по себе наличие автономистских и сепаратистских тенденций, а также напряженность в отношениях между центром и регионами – явления вполне нормальные и закономерные для такого крупного и внутренне разнообразного государства, как Россия. Белорусский и украинский сепаратизмы в этом отношении не были уникальны и стояли в одном ряду с другими русскими региональными сепаратизмами, заявившими о себе к началу ХХ века – сибирским областничеством или сепаратизмом донского казачества, который убедительно описал в своем выдающемся романе «Тихий Дон» Михаил Шолохов.

Украинский и белорусский сепаратизмы отличались от двух последних лишь тем, что заявили о себе гораздо громче в связи со специфическим положением Западной Руси на геополитическом и цивилизационном пограничье. «Возмущающее» воздействие со стороны внешних сил – не только Польши, но также Австрии и Германии – оспаривавших геополитическое лидерство России на этой территории, было важным фактором, подливавшим масло в огонь местных сепаратизмов. Это придавало им большую значимость и заметность в сравнении с аналогичными по своей сути сибирским или донским сепаратизмами, подобной «подпитки» не имевшими.

Таким образом, белорусский и украинский национализм можно рассматривать как «обычные» русские региональные сепаратизмы, получившие в силу стечения исторических обстоятельств гипертрофированное развитие.

Но даже несмотря на эту гипертрофию они, очевидно, не обладали должным конкурентным потенциалом, чтобы на равных бросить вызов большой русской культуре. В том числе по причине того, что «игры в национализм» нередко становились уделом посредственностей, неспособных реализоваться в масштабах русской Большой культуры.

Если бы сбылось известное пророчество Петра Столыпина о 20 годах покоя для России, белорусский и украинский сепаратизм, скорее всего, остались бы на уровне безобидных региональных движений, вполне характерных для крупной внутренне неоднородной страны. Однако 20 лет покоя, которые стали бы залогом успешного, мирного и эволюционного развития, Россия не получила. Ввязывание страны в Первую мировую войну обострило все внутренние конфликты и противоречия, что привело к скатыванию в катастрофу революции. Революционные потрясения привели к кардинальной смене политико-идеологического фона в России, что непосредственно отразилось и на решении национального вопроса в Западной Руси.

Советский инкубатор наций

В результате Февральской революции к власти в Петрограде приходит фрондерская интеллигенция левых взглядов, видевшая в царской России «тюрьму народов» и мечтавшая о ее переустройстве в федерацию национальных республик. Благодаря этому обстоятельству украинские и белорусские националисты получили неожиданную поддержку из Центра в лице нового революционного правительства.

Кроме того, революционеров и националистов объединял общий страх возможной контрреволюции, что делало политический союз между ними еще более прочным и закономерным.

Поэтому власть на «национальных окраинах» России после Февральской революции быстро переходит в руки местных националистических деятелей. И если белорусское движение так толком и не смогло воспользоваться предоставленным ему революцией шансом, заявив о «государственном самоопределении» Белоруссии только в 1918 году, уже в условиях немецкой оккупации, то более сильное и организованное украинское движение, к тому же, имевшее мощный плацдарм в австрийской Галиции, развернуло кипучую политическую активность уже в 1917-м.

Февральская революция, существенно усилив позиции украинских и белорусских националистов, вместе с тем, не означала окончательной победы отстаиваемых ими национальных проектов над общерусской идеей. Как представляется, полная суверенизация Украины и Белоруссии в этот период была маловероятна. Националисты, воспользовавшись благоприятной конъюнктурой и получив определенные властные полномочия, вместе с тем, по-прежнему не пользовались массовой и безоговорочной поддержкой.

Если предположить, что Временному правительству удалось бы взять под контроль ситуацию в стране, созвать Учредительное собрание, Украина и Белоруссия, скорее всего, получили бы ту или иную форму автономии в составе новой демократической России. Однако в случае создания стабильной демократической системы здесь сохранялась бы значительная прослойка общерусски ориентированной интеллигенции, которая не позволила бы националистам осуществить программу тотальной украинизации и белорусизации. Соответственно, общерусский дискурс по-прежнему присутствовал бы в поле публичной политики и общественного сознания, а общерусская культура своим «гравитационным полем» гасила бы попытки националистической сепарации.

Реализация националистических чаяний требовала максимально возможного устранения «гравитационного поля» общерусской культуры и создания тепличных условий для нежизнеспособных в естественной конкуренции белорусского и украинского проектов.

Такие условия могли быть созданы только насильственным путем в случае полного государственного коллапса России и установления над Белоруссией и Украиной жесткого контроля авторитарной внешней силы, способной изолировать их от русского влияния.

Очевидно, именно на такой сценарий рассчитывали белорусские и украинские деятели, посылая верноподданнические депеши немецкому кайзеру; этот же расчет лежал в основе националистического коллаборационизма во время второй мировой войны.

Однако в реальности случилось иначе.

Силой, обеспечившей националистам тепличные условия, стало не иностранное государство, а российская партия большевиков.

Большевики, пришедшие к власти после Октябрьской революции, отличались крайним неприятием общерусской идеи, рассматривая ее как форму «великодержавного шовинизма» господствующей нации, осуществляющей колониальное угнетение прочих народов России, включая белорусов и украинцев. В своей позиции по национальному вопросу большевики руководствовались классовой теорией, перенося концепцию классовой борьбы и на национальные отношения [17.

Как и классы, нации подразделялись большевиками на угнетаемые (т.е. объекты колониальной эксплуатации) и угнетающие (империалистические нации, эксплуатирующие колонии в своих эгоистических интересах). В связи с этим национальные движения «угнетаемых» наций оценивались как по определению прогрессивные и ориентированные на социалистическую революцию, поскольку основной задачей таких движений является устранение капиталистической эксплуатации со стороны наций-угнетателей.

Соответственно, национализм «угнетающих» наций был в большевистской трактовке явлением сугубо реакционным, направленным на поддержание и укрепление колониальной эксплуатации. Исходя из этого, задачей социалистической революции является поддержка национальных движений угнетенных народов и борьба с реакционным национализмом империалистических наций.

Применительно к бывшей Российской империи данная схема выглядела так: существует единственная угнетающая нация – великорусская, которая притесняет и эксплуатирует все остальные народности. Исходя из этой схемы, основной задачей большевиков становилась борьба с русским «великодержавным шовинизмом» и стимулирование национального развития «угнетенных» народностей.

Советский Союз рассматривался ранними большевиками как прообраз будущей мировой социалистической федерации: свободного объединения национальных республик, связанных общими социально-политическими идеалами и социалистическим (впоследствии – коммунистическим) способом производства. Создание социалистического государства, в котором «угнетенные» народности получили свободу национального развития, по мысли большевиков, должно было стимулировать развитие освободительного движения угнетенных народов во всем мире и, таким образом, приблизить мировую социалистическую революцию.

Подобная национальная доктрина закономерно обусловливала поддержку большевиками белорусского и украинского национальных движений, а также борьбу с общерусской концепцией как проявлением российского «великодержавного шовинизма», направленного на национальное угнетение и ассимиляцию белорусов и украинцев.

В республиках разворачивается политика «коренизации», направленная на форсированную литературную обработку и кодификацию белорусского и украинского языков, а также на внедрение этих языков во все сферы жизни вместо русского. Несогласные с подобной политикой шельмуются как «великодержавные шовинисты». Сторонники общерусской идеи, расцениваемые как «контрреволюционный элемент», либо выдавливались в эмиграцию, либо физически уничтожались, либо сами добровольно уходили с публичного поля в целях личной безопасности.

Таким образом, общерусская доктрина практически вытесняется из публичного пространства и массового сознания. Общерусская идея получает свое дальнейшее развитие в белой эмиграции, где выходит немало работ, критикующих с общерусских позиций национальную политику большевиков, а также белорусский и украинский национализм[18; 19]. Однако внутри СССР эта концепция становится табуированной и предосудительной, более того, высказывать общерусские взгляды становится опасным для жизни. Вся культурно-просветительская и информационная сфера Белоруссии и Украины оказывается под контролем националистических деятелей; широкомасштабная индоктринация населения в национальном духе осуществляется посредством официальной пропаганды и системы школьного образования.

Таким образом, мировоззрение большевиков и основанная на этом мировоззрении национальная политика советской власти открыли невиданные ранее возможности для реализации белорусского и украинского проектов, устранив из политико-идеологического пространства основного их конкурента – общерусскую идею.

В то же время, «победа» национальных активистов оказалось пирровой.

Авторитаризм и склонность к насилию большевистской власти, сыгравшие им поначалу на руку, в 1930-е годы обернулась против них самих.

В этот период происходит переход от доктрины «экспорта революции» к доктрине «построения социализма в одной стране». Собственно, вся предыдущая политика в национальной сфере и была ориентирована на «экспорт революции». Обуздывая «великодержавный шовинизм» господствующей нации и поощряя развитие «угнетенных» народностей, СССР должен был служить путеводной звездой для всемирного освободительного движения порабощенных народов.

В 1930-е годы СССР перестает рассматриваться как модель Мировой федерации – идея «построения социализма в одной стране» требовала максимальной консолидации и централизации советской государственности, а также выработки особого советского патриотизма, превалирующего над национальными и региональными идентичностями. Чувство исторического оптимизма, связанное с ожиданиями скорой мировой революции, сменяется мрачным ощущением осажденной, угрожаемой со всех сторон крепости.

В этих условиях проведение дальнейшей «коренизации», стимулирующей развитие локальных национальных идентичностей в ущерб общегосударственной, начинает расцениваться как противоречащее и угрожающее общесоюзным интересам.

Как следствие, партийные и национально-культурные элиты, связанные с осуществлением «коренизации», в духе времени подвергаются чисткам и репрессиям.

Трагическому финалу национальных элит способствовало и изначальное несовпадение интересов центрального руководства компартии и национальных деятелей на местах. Если для центрального руководства национальный вопрос имел во многом второстепенное значение и рассматривался как одно из средств решения глобальной задачи построения социализма/коммунизма, то для национальных активистов на местах, напротив, национальный вопрос выходил на первое место, а создаваемые большевиками государственно-политические структуры использовались как инструмент «национального строительства».

В 1920-е годы. в руководство Белоруссии и особенно Украины нередко попадают люди, входившие до революции в социалистические партии небольшевистской направленности (т.н. «боротьбисты», «укаписты» и прочие). Кроме того, весомую роль играют и многие национальные активисты, ранее в принципе не замеченные в активной поддержке социалистических идей, но пошедшие на компромисс с советской властью. Все это создавало серьезный конфликтный потенциал между Центром и национальными партийными организациями, однако в условиях относительной внутрипартийной демократии 1920-х годов он более или менее успешно гасился.

В 1930-е годы, с возобладанием централизаторских тенденций, подобное положение признается нетерпимым, что приводит к масштабной «чистке» республиканских партийных аппаратов и интеллигенции от «националистических элементов». Целью этой «чистки» становится выдвижение на местах новых элит, безусловно лояльных Центру и ориентированных на выполнение задач, поставленных перед ними центральным руководством.

СССР как оплот и крепость мирового социализма в бессрочной осаде вражеских сил требовал принципиально иной легитимации, нежели СССР как, по сути, временное образование, прообраз мировой социалистической федерации, которая должна возникнуть после мировой революции, ожидаемой со дня на день. СССР превращался в долгосрочную геополитическую реальность, которая должна была обрести самоценность в глазах собственных граждан.

Иными словами, возникает запрос на советский патриотизм.

Вполне закономерно, что советское руководство не стало изобретать подобный патриотизм с чистого листа, а обратилось к смыслам и символам Российской империи (разумеется, адаптируя их под коммунистическую идеологию), на геополитической базе которой и возник СССР.

Постепенная реабилитация многих символов, традиций и обычаев дореволюционной России, а также знаковых персонажей российской истории (Суворов, Кутузов, Петр I) начинается в 1930-е годы и достигает своего пика в период Великой Отечественной войны, само название которой напрямую указывает на преемственность советской освободительной эпопеи событиям 1812 года, знаменовавшим собой воинский триумф Российской империи.

В послевоенную эпоху державническая идеология, основанная на памяти о войне, фактически заменяет собой утопическую коммунистическую идею, вера в которую слабеет год от года.

Все эти идеологические изменения отразились и на национальной политике в отношении восточных славян, в совокупности составлявших около 80% жителей СССР.

С определенными оговорками можно говорить о том, что в послевоенном СССР произошел частичный возврат к общерусской доктрине, рассматривавшей восточнославянское население как основной оплот государства.

Формируется доктрина «трех братских народов», связанных общими этнокультурными корнями и внесшими свой ключевой вклад в советское государственное строительство. Свою лепту в концепцию «восточнославянского братства» внесла и мифология Великой Отечественной войны: основной кадровый резерв Советской Армии составляли именно восточные славяне, основной театр военных действий и «культовые» места боевой славы были также связаны прежде всего с тремя восточнославянскими республиками.

Сворачивание политики «коренизации» значительно ослабило искусственную поддержку националистических проектов в Белоруссии и на Украине. Благодаря этому поборники национализма во многом утратили возможность сопротивляться естественной «гравитации» русскоязычной культуры.

Интенсивная индустриализация и урбанизация, формирование единого народно-хозяйственного комплекса СССР, в рамках которого основным средством коммуникации был русский язык – все это способствовало массовому овладению белорусами и украинцами русским литературным языком. Учитывая прозрачность и размытость языковых границ, обусловленную близостью восточнославянских наречий, переход с сельского разговорного белорусского или украинского языка на русский литературный проходил безболезненно и незаметно.

Это является очередным свидетельством в пользу общерусской лингвистической доктрины, рассматривающей восточнославянские наречия и говоры как элементы единого языкового пространства.

В пользу этого говорит и возникновение таких явлений, как трасянка и суржик: разговорных просторечий, возникших в результате смешения русского и, соответственно, белорусского и украинского языков. Сама возможность такого смешения является наглядным доказательством отсутствия выраженной границы между этими языками.

Белорусский и украинский языки, само существование которых поддерживалось замкнутостью и изолированностью сельского образа жизни, стремительно утрачивали почву в условиях урбанистической цивилизации, жившей в ритме Большого культурного пространства. Эту печальную для себя ситуацию вынуждены были признавать и поборники «национальной идеи».

Вот что, в частности, писал «корифей» белорусской литературы Василь Быков о судьбе белорусского языка: «Будучи рожденным на сельских, лесных просторах, многие столетия выражавший душу и дух белорусского крестьянства, этот язык плохо адаптируется к новым, далеко не крестьянским условиям. Великолепно приспособленный к сельской природе, крестьянскому быту, он оказался чужим среди каменных громадин города, в бензиновом чаду урбанизированного общества» [цит. по 20, с.70].

Таким образом, в СССР происходила фактическая национальная интеграция восточных славян по общерусской модели.

Однако процесс этот шел во многом спонтанно, «самотеком», не будучи концептуально осмысленным, осознанным и признанным, что не позволило ему обрести логически завершенной формы. Несмотря на отказ от «коренизации» (то есть поддержки национализма в союзных республиках) в ее радикальных формах, советская власть так никогда окончательно и не отошла от «ленинской национальной политики», неотъемлемой частью которой и была эта самая «коренизация».

В отношении Белоруссии и Украины советская национальная политика пыталась сочетать две, по сути, несочетаемые вещи. С одной стороны, способствовать этнополитической консолидации восточных славян. С другой стороны, оберегать «национальную самобытность» белорусов и украинцев, понимаемую во вполне националистическом духе. По сути, это была попытка «скрестить» общерусскую идею с белорусским и украинским национализмом.

Так, идея «трех братских народов» несла в себе националистическое представление о русских, белорусах и украинцах как о трех отдельных этносах.

Понятие «русский», исконно бывшее общим, собирательным для всех восточных славян, сужается до обозначения только одной из этнических групп, в дореволюционной традиции известной как «великороссы». Называть белорусов и украинцев русскими отныне считается предосудительным и оскорбляющим их национальные чувства. Каждому из трех народов предписывалось иметь самостоятельную национальную культуру на основе «своего» языка. В то же время, все три народа объявлялись «братскими», т.е. стремящимися к политическому единству в рамках общего государства, «братство» обосновывалось во вполне общерусском духе апелляцией к Киевской Руси как общей исторической колыбели.

Результатом этой политики была продолжавшаяся на протяжении всего советского периода поддержка деятелей националистической ориентации, которые воспринимались как носители «братских» культурных традиций и в силу этого получали полное доминирование в сфере культуры.

Между тем, под маской творческих союзов «братских» писателей, театральных деятелей, художников и т.п. продолжала развиваться все та же националистическая, антирусская по своей природе традиция. Наиболее красноречиво она себя проявила в годы перестройки, когда ведущие белорусские писатели (В. Быков, А. Адамович, Р. Бородулин, Г. Буравкин и пр.), еще вчера клявшиеся в верности идеалам коммунизма, оказались в рядах Белорусского народного фронта – одиозной националистической организации, антисоветизм которой органически переплетался с русофобией.

Таким образом, возникал разрыв между объективно протекавшей интеграцией восточных славян на общерусской национальной основе и декларируемой государством национальной обособленностью, пусть и «братских», белорусского, русского и украинского народов. В результате происходила изоляция, геттоизация националистической гуманитарной интеллигенции, которая фактически оккупировала культурно-просветительскую инфраструктуру Белоруссии и Украины, однако совершенно не была востребована основной массой населения, ориентированной на пространство русскоязычной культуры.

Это способствовало усугублению фобий и комплексов, агрессии и ксенофобии в среде националистов: они винили Россию в ассимиляции и русификации белорусов и украинцев и одновременно видели себя в качестве этаких национальных «мессий», призванных возродить якобы погибающие нации.

В то же время, самосознание русскоязычного большинства оставалось размытым и неопределенным, поскольку открытое манифестирование русскости в Белоруссии и на Украине оставалось фактически под запретом.

Современность Западной Руси: что делать русским белорусам и украинцам?

Этнополитическая ситуация в восточнославянском регионе не может быть описана через аналогию с испано-португальской или немецко-нидерландской ситуацией, где происходило разделение связного этноязыкового сообщества между конкурентными и примерно равнозначными политическими центрами. Распад Древней Руси также привел к выделению двух новых геополитических пространств – Восточной и Западной Руси, однако взаимоотношения между этими двумя пространствами носили характер, принципиально отличный от испано-португальской или немецко-нидерландской ситуации.

Восточная Русь выдвинула новый политический и духовный центр – Москву. Этот центр начал претендовать на роль новой общерусской столицы вместо Киева. Со своей стороны, Западная Русь не смогла выработать устойчивых государственных и культурных форм, альтернативных восточнорусским, и, в конечном счете, оказалась в поле цивилизационного притяжения Москвы. Таким образом, можно говорить не о распаде Древней Руси на новые обособленные этнополитические образования, а о ее геополитическом переформатировании: место древней, первой столицы, Матери городов русских Киева занял новый политический и духовный центр – Москва.

В то же время, возмущающее воздействие со стороны Литвы и Польши (шире – всего западного мира), под властью которых длительное время находилась Западная Русь, не давало осуществиться взаимной интеграции двух половин Руси быстро и безболезненно. Результатом этого возмущающего воздействия стало зарождение сепаратистских белорусского и украинского движений, которые, однако, не обладали потенциалом, способным противостоять геополитическому и культурному притяжению России.

В советское время эти националистические проекты получили искусственную поддержку со стороны государства, в результате чего возникли белорусская и украинская республики, после распада СССР ставшие независимыми.

Однако само по себе образование белорусского и украинского государств вряд ли правомерно рассматривать как торжество национализма.

По большому счету, обе республики остаются государственными формами без национального содержания.

Цивилизационное притяжение России по-прежнему сильно, что серьезно ограничивает ресурсную базу изначально слабых националистических проектов, хотя потенциал их на Украине и в Белоруссии неодинаков.

Украинский национализм был изначально успешнее и сильнее белорусского, который, как полагают некоторые исследователи, во многом возник именно в подражание «украинскому брату». Очевидно, это связано с тем, что интеллектуальная жизнь на Украине изначально отличалась большей оживленностью в сравнении с Белоруссией.

В XIX веке на территории малороссийских губерний имелось два университета – Киевский и Харьковский. В Белоруссии в тот же период не было ни одного. Кроме того, на Украине, прежде всего, на Левобережье, имелась собственная интеллектуальная и политическая элита в лице потомков казацкой старшины, тогда как высшие слои белорусского общества были тотально ополячены. Благодаря этому условия для «вызревания» сепаратистской интеллигенции на Украине были изначально более благоприятны. Кроме того, мощным плацдармом украинского движения стала Галиция, где украинство поддерживалось австрийскими властями в пику как русофилам, так и полякам. В сочетании с репрессиями по отношению к местному русскому лагерю, это со временем превратило Галицию в оплот украинского национализма.

В советское время украинство, проигрывая русскому культурно-языковому влиянию в крупных городах, тем не менее, смогло укрепиться в малых городах и на селе. Как отмечалось выше, основным средством интеграции в русскоязычное культурно-языковое пространство широких масс белорусов и украинцев в советское время была индустриализация и урбанизация. Прежде всего, это касалось крупных промышленных центров, живших в ритме большого экономического и культурного пространства СССР. Однако малые города и особенно сельская местность все еще могли сохранять относительную патриархальную замкнутость, стимулы к интеграции в Большое пространство здесь были гораздо слабее.

Индустриальное освоение Украины было весьма неравномерным. Наиболее индустриализированным и урбанизированным еще со времен Российской империи был юго-восточный регион, историческая Новороссия. Соответственно, интегрированность в русскоязычное культурно-языковое пространство здесь была самой высокой. Центральная Украина была индустриально освоена гораздо слабее, большие массы населения здесь по-прежнему концентрировались в сельской местности и малых городах. Наконец, наименее индустриально освоенным регионом была Западная Украина. Именно эти слабо индустриализированные и относительно изолированные районы, опираясь на поддержку советской власти, и «освоил» украинский национализм.

Однако даже несмотря на наличие, на первый взгляд, внушительной базы в Центральной и особенно Западной Украине, украинство остается слабым неконкурентным проектом, живущим в постоянном страхе перед угрозой «русификации».

И этот страх вполне обоснован, поскольку, как отмечают многие исследователи, в том числе вполне украинской ориентации, востребованность русского языка на Украине продолжает расти, несмотря на все попытки государства повысить престиж и обеспечить доминирование украинского языка [21].

В Белоруссии ситуация еще более однозначная. Советская индустриализация здесь имела гораздо больший охват, чем на Украине (в том числе за счет территориальной компактности и относительной малочисленности населения Белоруссии). В сочетании с изначальной слабостью белорусского национализма даже в сравнении с украинским это не оставляло данному проекту практически никаких шансов на успех. В результате националистический проект фактически так и не вышел за рамки «творческой» гуманитарной интеллигенции, сконцентрированной преимущественно в Минске.

Основная масса населения Белоруссии и более половины населения Украины, несмотря на «национальный суверенитет» своих государств, остаются в зоне цивилизационного и культурно-языкового тяготения России. В то же время, самосознание этих людей остается размытым, неструктурированным и мозаичным – советская и постсоветская национальная политика не дают оформиться полноценной русской идентичности. Ситуация «двоемыслия», когда декларируемая национальная (белорусская или украинская) идентичность сочетается с фактической принадлежностью к русскому культурно-языковому пространству, стала рутинной.

Таким образом, общерусская идеология остается объективно востребованной в Белоруссии и на Украине. За ней стоит историческая правда, объективные симпатии большинства населения, сила, мощь и широкий спектр возможностей, которые может дать только Большое культурное пространство.

Перед общерусски мыслящей интеллигенцией Белоруссии и Украины, которая сохранилась и выжила, несмотря на десятилетия гонений и запретов, стоит масштабная задача по возрождению полноценной западнорусской идентичности, сочетающей местное культурно-историческое своеобразие с принадлежностью к Большому русскому пространству.

ГЛАВА 2. ЯЗЫКОВОЙ СЕПАРАТИЗМ БЕЛОРУССИИ

Slavia Latina и Slavia Ortodoxia: католические и православные славянские языки

Языковой вопрос является одним из самых спорных и запутанных для белорусского общества. Запутанность эта, как представляется, объясняется той драматической ситуацией цивилизационного пограничья, в которой пребывают белорусские земли на протяжении многих столетий. Ситуация цивилизационного пограничья здесь развивается в двух основных плоскостях: этноязыковой и конфессиональной.

С точки зрения этноязыковой здесь происходит столкновение восточнославянской (русской) и западнославянской (польской) языковых стихий. С конфессиональной точки зрения Белоруссия является ареной взаимодействия и противостояния двух основных ветвей христианства – православия и католичества. Очевидно, что этноязыковые и конфессиональные факторы здесь взаимосвязаны и взаимообусловлены. Польское начало однозначно отождествляется с католицизмом, русское – с православием: недаром на бытовом уровне обе ветви христианства имеют четкие этнические маркеры, выступая как польская и русская вера соответственно.

Русские и поляки – народы, в наиболее концентрированном виде выразившие два противоположных цивилизационных начала в славянском мире. Поэтому их столкновение не могло не обрести острого и драматического характера.

Белоруссия, изначально входившая в восточнославянское (русское) языковое и конфессиональное пространство, оказалась на передовой этого конфликта, превратившись в пограничную, буферную зону, где происходило не только столкновение, но и взаимопроникновение, диффузия русского и польского начал.

Такая гибридизация могла носить сугубо внешний, поверхностный характер. Примером может служить архитектура многих белорусских православных церквей, которые в условиях политического доминирования католицизма были вынуждены «мимикрировать» под костелы (как, например, собор Петра и Павла в Минске или церковь Святого Духа в Вильне). Однако оба названных храма оставались оплотами православия, несмотря на отсутствие характерных признаков конфессиональной принадлежности в своем внешнем облике. В то же время, возникали и более глубинные по своей природе гибриды, как, например, церковная уния, появление которых вызывало дополнительные конфликты и противоречия.

Ситуация пограничности сказалась и на развитии языковых процессов, где также происходило сложное взаимодействие и гибридизация языковых систем.

Прежде, чем говорить о взаимодействии восточнославянской (русской) и западнославянской (польской) языковых систем в Белоруссии, следует сказать несколько слов о самом разделении славянских языков на восточные и западные, а также об эволюции славянских языков в целом.

В соответствии с современными представлениями, все славянские языки имеют общего предка – так называемый праславянский язык. Причем распад этого праславянского языка не был завершен даже в историческую эпоху, когда существовало древнерусское государство.

Как отмечает современный российский лингвист А. Зализняк, «языковые различия между всеми славянскими племенами, скажем, в XI в. с чисто синхронической точки зрения не выходят по своему масштабу за рамки междиалектных различий, существующих внутри любого современного языка. Взаимное понимание между всеми славянами в это время еще не составляло особых трудностей. С этой точки зрения мы вправе говорить еще и в XI в. о позднем праславянском языке и его диалектах» [22, c. 7].

Таким образом, говорить о членении славянских языков на восточные, западные и южные в тот период не имеет смысла, так как все они были, по сути, диалектами единого праславянского языка. Это подтверждают и летописные источники, зафиксировавшие факты общения между древними русичами и поляками без посредства переводчика.

Что означало праславянское языковое единство? Оно означало наличие у всех славян более или менее единообразной лексики, фонетики (звуковой строй языка) и грамматики. Распад праславянского языка был связан с неодинаковым развитием этих пластов у разных групп славян. В результате этого процесса выделилось три группы славянских языков – восточная, западная, и южная.

Изменение лексики было связано как с наплывом иностранных заимствований, неодинаковых для разных славянских народов, так и с трансформацией древней общеславянской лексики. Так, часть такой некогда общеславянской лексики отдельными славянскими языками могла быть попросту утрачена, вытесненная иностранными заимствованиями. Другие слова меняли смысловые оттенки, вплоть до того, что одно и то же слово в двух славянских языках могло приобрести прямо противоположное значение.

Например, слово «черствый», обозначающее в русском языке несвежий, в чешском имеет обратный смысл (т.е. черствый хлеб по-чешски – это свежий хлеб). Слово «овощи» в чешском и польском означает то, что в русском называют заимствованным словом «фрукты» (овощи в русском смысле чехи называют zelenina). Слово «вонь», обозначающее в русском резкий неприятный запах, в праславянском имело нейтральное значение, обозначая просто запах (рудиментом этого древнего значения в русском языке является слово «благовоние»). Примеры можно продолжать.

Происходили изменения и в грамматическом строе. Так, праславянский язык имел сложную систему прошедших времен глагола, аналогичную германским языкам. Большинство славянских языков, за исключением болгарского, ее утратили. Болгарский и, в меньшей степени, другие южнославянские языки развили черты аналитизма – появление артикля, утрата падежных форм существительных. У западных и восточных славян язык сохранил синтетический строй.

Наконец, фонетика – в звуковом строе у разных групп славян также происходили достаточно глубокие изменения, способствовавшие фрагментации славянского языкового пространства.

Внутри праславянского языкового единства предки западных и восточных славян были особенно близки. Собственно, в тот период они представляли собой единый этнический массив, на западе ограниченный германским миром, и постепенно растекавшийся по Восточно-Европейской равнине на восток, юг и север. По распространенной версии, ряд племен, легших в основу древнерусской народности (вятичи, радимичи, кривичи) имеют лехитское (то есть западнославянское в современном понимании) происхождение, что также указывает на отсутствие значимых различий между западными и восточными славянами.

Вполне возможно предположить, что в случае образования государства, которое бы контролировало весь ареал обитания западных и восточных славян или большую его часть, само это деление не возникло бы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.