Светлана Осипова
Сквозь радость встреч и боль от ран

Девочка с Восточной улицы

Начало

22-го июня 1941 года я приближалась к своему четырёхлетию. В моей памяти многое стёрто, только отдельные световые пятна в туманном пространстве.

Заводская окраина Москвы. Автозавод им. Сталина, завод ″Динамо″, 1-й ГПЗ, Велозавод, ТЭЦ, ещё какой-то закрытый завод, заводские жилые корпуса. Коммунальные квартиры, маленькие кухни, горячей воды нет, нет и ванной.

Мама сидит на комоде, вытирает с него пыль. Солнце светит в окно. Комод слева от окна. Солнечные лучики прыгают и колются в моих прищуренных глазах, вспыхивают золотым сполохом маминых, и без того рыжих, волос. Играет радио. Там что-то говорят и говорят суровым и красивым голосом. Я слушаю его красивые переливы, хотя они очень торжественно серьёзные. Но лучик щипнул меня в носу, я чихнула, и мне смешно и хорошо.

Мама замерла, обернулась ко мне, глаза её растерянные и испуганные. Она медленно откладывает тряпку, прижимает  меня к себе. Война! Мне это слово ничего не говорит, но мамин испуг напугал и меня. Папы сейчас нет с нами. Я не знаю, где он. У него ласковые, голубые, как небо, глаза. Я всё время жду, что он войдёт, подхватит меня на руки, и я серьёзно ему скажу: "Здравствуй, папа! Скажи мне, где ты был?"  И уж он-то обязательно мне всё расскажет.

Угрожающий рокот и глухие удары, темнота. Мне хочется разорвать этот ужас, и я кричу, звук моего звонкого сильного голоса должен заглушить этот ужас, остановить его, позвать маму. Тишина и пустота. Мамы нет. Ходят какие-то люди и дети. Меня это не интересует. Мама, где же ты? И вдруг за прутьями высокого-высокого забора – мама в платье вишнёвого цвета, её руки сквозь решётку тянутся ко мне. Я бегу к ней, руки навстречу, сквозь решётку:

– Мамочка! Я хочу к тебе! Убери эти прутья!

Мы двигаемся вдоль забора, перехватываясь руками, плачем и говорим, как любим друг друга. Я утыкаюсь в другую решётку, она не пускает меня двигаться рядом с мамой, и я кричу, кричу:

– Мамочка, не уходи от меня!

Мама успокаивает меня, что-то шепчет, но я не понимаю, я только вижу, что она удаляется от меня. Это непереносимо, ещё ужаснее, чем гул и грохот. Небо падает на меня, и всё пропадает. Горячие мамины слёзы и губы, которые целуют мои глаза, щёки, волосы. Мама! Я у неё на руках. И мы уходим по тропинке между заборами. Рядом идут несколько женщин с детьми. Темнота окружает нас, но моя рука в маминой руке, значит, всё хорошо, мне не страшно. Мы идём и идём. Я спотыкаюсь и спотыкаюсь. Мама берёт меня на руки. Светящиеся шары приближаются к группе бредущих женщин с детьми. Колонна военных автомашин, с солдатами и техникой. Колонна остановилась. Протянутые крепкие руки подхватывают меня, я взлетаю, смеюсь от ощущения полёта: так взлетала я на руках у папы. Может быть, папа тоже здесь?

– Папа, папа! – кричу я.

– Папы здесь нет. Иди ко мне, доченька.

Мама прижимает меня к себе. Машины с рёвом двигаются с места. Меня так сладко качают мамины руки. Я проваливаюсь в светлый сон, где мы все вместе: я, мама и папа. Синее, синее небо, солнышко слепит глаза, я увёртываюсь от лучика, а он догоняет меня – открываю глаза, лучик фонарика перебирается с одного лица на другое.

– Да вот, подобрали женщин с детьми, подбросим их до Москвы. Не брести же им ночью по дороге, да и бомбят ведь вокруг завода. Товарищ капитан, ну какое же это нарушение? Ведь это и есть наша забота: защищать матерей и детей.

– Ладно, я их не видел. Продолжайте движение.

Женщины переговариваются. Звучит непонятное слово: патруль. Конечно, должны были нас высадить, но и они – люди, и у них дома остались жёны и дети, и им тоже понадобится помощь.

А потом мы  дома.

Из маминого рассказа:

Когда началась война, всех тут же вызвали на завод и открыли детский садик, несмотря на воскресенье. Завод – а это был Мотозавод, который потом стал называться Велозавод, за высоким и плотным забором которого и через много лет после войны что-то сильно ухало и грохотало – объявил о мобилизации, то есть выход за ворота был закрыт. О детях, сказали, чтобы не беспокоились, они в тепле и уюте.

Через несколько дней мама не выдержала и на свой страх и риск (а риск означал: трибунал) через мало кому известную дырку в заборе выскользнула наружу и побежала к детскому саду посмотреть на ребёнка. Детский сад был пуст.

Старая сторожиха сжалилась над отчаянно метавшейся матерью и под строгим секретом (иначе ей – трибунал и расстрел) сообщила, что детей вчера куда-то вывезли на автобусах, сказали, что за город, в безопасное место. Родители знать не должны (!?). Мама вернулась на завод, окольными путями пыталась узнать, куда увезли детей. Безрезультатно. Оказалось, автобусы больше суток простояли на Таганской площади. Значит, когда мама металась по детскому садику и заводу, дети сидели запертые в автобусах, голодные, мокрые, грязные и полуживые, так как еду не привозили, по нужде не выпускали. Об этом она узнала позднее от заведующей.

Детей вывезли действительно за город, в Бронницы, и разместили в каких-то строениях под забором у военного завода. С методической регулярностью немецкие самолёты стремились разбомбить завод. Завод был замаскирован, и потому бомбы сбрасывались вокруг, куда ни попадя – авось, попадут. Этот-то гул и грохот до смерти пугал меня. Я отказывалась есть, не ложилась спать, сидела на кровати. Меня стали привязывать к кровати. Тогда я стала выть, часами подряд, пока не кончались силы, и я проваливалась в сон. А когда просыпалась – всё начиналось сначала. Вот тогда, несмотря на все запреты, заведующая, которая была приятельницей моей мамы, решилась передать записку с шофёром, который привозил продукты.

"Ира, если хочешь застать свою дочь живой, – приезжай немедленно и забери её. А ещё, нас через несколько дней должны эвакуировать куда-то на восток. Мы находимся…"

Легко сказать: приезжай и забери. Из здания завода выпускают только по специальным пропускам, а с территории – никак. Транспорт – только военный, ни электричек, ни автобусов. И, наконец, куда забрать, если её с завода не выпускают.

Мама собрала ещё трёх близких подружек, рассказала им о записке. И они собрались сбежать с завода за детьми. Мамин начальник сказал ей: "Я не замечаю, что тебя нет в течение суток, но, если проверка – я ничего не знаю. А тебе грозит трибунал". С тем мама и пролезла через ограду на рассвете, раздвинув доски в известном месте.

Сначала им удалось спрятаться на платформе состава, который вёз танки. Прямо под гусеницами. Состав тронулся и некоторое время благополучно перемещался. Ноги и руки затекли в неудобно скрюченном состоянии. Громада танка нависала над головой. Подружки друг друга не видели, и оставалось только надеяться, что все пристроились и держатся. Потом состав остановился, разлился гул приближающихся самолётов, что-то ухнуло. Состав дёрнулся, заскрежетал. Самолеты противно завыли, и  снова  стало ухать. Какой-то военный дёрнул маму за ногу: "Вылезай! Беги к лесу! Быстрее!"

Так он подряд выковырял всех зайцев, значит, видел их, но не прогнал раньше. Женщины кинулись к лесу, как будто играя в мяч-вышибалу, где вместо мячей были снаряды. Однако повезло – все добежали. Вжались в землю и молились богу и чёрту, чтобы пронесло  мимо них смерть. Пронесло. Но состав был сильно разрушен, ехать не мог. Пошли считать шпалы. Дошли до перекрёстка с шоссе и стали  останавливать проходящие машины, просить подвезти.

Большинство машин были военные, брать пассажиров не имели права. Кто-то сжалился, подвозил, да сворачивал раньше, чем надо. И снова – почти под колёса, чтобы остановились. Потом бомбили шоссе. И снова прятались, и останавливали попутные машины.

К обеду разыскали военный завод, благо раскинулся он во чистом поле, в  стороне от деревень. Ну а дальше – долго уговаривали заведующую, клянясь, что детей их никто не  увидит и не узнает, что вернулись они домой.

Заведующая рисковала своей жизнью, отдавая детей, но она уже знала (утром получила приказ), что вот-вот придут машины и повезут детей куда-то на восток, за Волгу. И она рискнула. Две воспитательницы и она на две сотни маленьких, перепуганных ребятишек. Многие из них ещё не умели говорить, другие не знали фамилий и имён родителей. Сколько детей потеряются, пропадут, останутся в живых? А эти хоть под крылом у матерей. И можно будет приписать их  к пропавшим, никто не заметит.

Большое ей спасибо, что рассудила так, не побоялась, взяла грех на душу. Хотя какой же это грех? Спасла пятерых детишек. Многие из отправленных потерялись по дороге. Паром, на котором переправляли их через Волгу, бомбили – ещё сколько-то погибли вместе с одной из воспитательниц. Кого-то спасли, вытаскивая из воды, снимая с досок. И одна цель была – спасти. А кто, откуда, с кем, как зовут – в этот момент было не важно. Так почти никто из родителей не нашел детей этого злополучного детского садика от Мото-велозавода.

Я одна в комнате. Дверь заперта. Мне ещё нет 4-х, и мама боится, что в своем детском любопытстве или от страха я выйду из комнаты и пойду. Куда? Найду ли дорогу назад? Она оставляет мне кружку воды, кусок хлеба и горшок, запирает дверь на ключ, оставляя его в двери снаружи, чтобы соседи могли зайти, если что случится. Ночью она снова пролезает через дырку в заборе за территорию завода и прибегает на часок успокоить меня и оставить свой паёк – кусок хлеба. Раз в три дня их отпускают на несколько часов домой помыться, постираться, переодеться.

Что чувствует маленькая девочка, сидя сутками одна в закрытой комнате? Грустно, непонятно и страшно. И даже есть не хочется. Иногда город бомбят, и я ору, ору, срывая голос. (По официальным данным сообщают, что Москву  начали бомбить 22 июля. На самом деле, речь идет о первом массированном налёте на Москву. Окраины города начали бомбить значительно раньше, хотя и не так массированно.) Соседи, если они дома, уходят в бомбоубежище, не пытаясь  меня успокоить – бесполезно. А мама из окон завода, из которых виден наш дом, всматривается в окно нашей комнаты, где сидит и плачет её дочь.

Однажды звук разорвавшейся бомбы был слишком сильным – где-то рядом. Мама подбежала к окну, и – красно-кирпичный туман на месте нашего дома. Больше ничего. Начальник (и только он один) знал, что там её дочь. Каким-то образом удалось ему выпустить маму за пределы завода. Мама побежала к дому, не зная, что там увидит, найдёт ли меня. Что промелькнуло в эти минуты в её сознании? Она сама не может толком восстановить в памяти. А я? Маленький ребёнок, который ужасно боится бомбёжки. Что испытал этот ребёнок, когда раздался страшный грохот разрыва и свет в окне побагровел, не стало видно ни неба, ни соседних домов? Те дни начисто стёрты из моей памяти. Природа сберегла мою психику, уничтожив все воспоминания.

Что же произошло? Бомба попала в соседний дом, в котором была школа. Дети уже не учились. Был ли там кто-то, не знаю. Дом был из красного кирпича, как и весь наш квартал. Вот и поднялся этот страшно красный туман.

В конце июля в Москве объявили об эвакуации жителей. Первая волна уже прошла, мама не хотела никуда уезжать. Да и с завода военного уйти не так просто без особых оснований. А тут эвакуацией занимались домоуправления. В первую очередь занимались теми, у кого были дети. Был конец июля. Прошёл уже месяц, как я сидела взаперти в комнате. Мама заявила, наконец, о моём присутствии и выразила своё желание эвакуироваться. Её сестра Рая, с ребёнком, на полтора года старше меня, моим двоюродным братом Фимой и их мамой, нашей с Фимой бабушкой, тоже решила уехать. Она в то время работала на киностудии. Их отправляли в Новосибирск. Сёстрам удалось поехать вместе. Как? Мама уже не помнит, и тёти Раи давно нет в живых. Тетя Рая позвонила маме и сказала, что через час она заедет за нами на грузовой машине, мама должна собрать в дорогу узел, который может нести вместе со мной, и закрыть комнату.

Это было довольно внезапно. Мама в панике стала собирать какие-то вещи. Ковёр, чайный сервиз, пластинки, папин костюм и что-то ещё положила в комод – только его и то, что в нём не смогли унести из комнаты то ли чужие, то ли соседи. Эти наспех сложенные вещи остались к нашему возвращению. Что-то засунула в мешок, который взяла с собой: здесь оказалась котиковая шуба, пуховое одеяло, в котором меня принесли из роддома, горшок, лицевые счета за комнату, папин, другой, чистошерстяной серый габардиновый костюм. Уже по этому перечню видно, в каком смятении собиралась строго, до педантизма соблюдающая порядок моя мама.

Следующий эпизод – в вагоне поезда. Вагон – это просто пустая железно-деревянная коробка на колесах, куда людей загружали столько, сколько можно впихнуть, как тюки. Половина или больше – дети. Воду можно добыть только на остановках, это если не в степи. Дети пользуются горшками, которых один на много: не все матери догадались взять их в составе очень ограниченного объёма допустимого багажа. Взрослые ждут остановок, которых, к счастью, много. Дороги загружены, пропускают в первую очередь военные составы. Часто участки железной дороги повреждены бомбёжкой, приходится долго ждать, пока восстановят.

В моей памяти только то, что очень хочется есть.

– Мамочка! Ну хоть вот такусенький кусочек хлебушка! – Я показываю на кончик мизинчика.

А у мамы нет и такусенького. Что чувствовали при этом наши мамы? Вы видели глазёнки голодного, несколько дней не евшего ребёнка, вашего ребёнка? Но вот на каком-то полустанке мама выменяла папин габардиновый костюм (почему она его засунула в мешок с вещами – она и сама не знала) на буханку грубого чёрного хлеба. Протиснувшись в угол и загородив хлеб и нас с Фимой от глаз других голодных детей и взрослых (разорвали бы на части и хлеб, и нас), отломили нам по куску. Вцепились мы в него зубами и глотали, почти не прожевав. Потом мой братик вдруг остановился, протянул оставшийся от своего ломтя кусок:

– Тушай, Сетлана, тушай.

Чудо, мой братик! Сам, ещё не наевшись досыта, да и не мог ещё долго потом поесть досыта, отдать от себя – мне. Собственно ли моё это воспоминание, или восстановленное в памяти после часто повторяемых рассказов изумлённых мам? Но воспоминание это – светлым лучиком в тёмном провале бесчисленно чёрных дней дороги в набитом битком, вонючем от пота, детских испражнений, немытых тел, запахов от случайной, неведомо из чего состоящей еды.

Мама рассказывает, что однажды поезд остановился на какой-то станции днём. Несколько женщин из вагона с вёдрами (распределялось по очереди) побежали к котельной, чтобы принести кипятку. Между нашим эшелоном и станцией стоял эшелон с военными, отправляющимися на фронт. Когда мама бежала с ведром кипятка, кто-то из солдат крикнул ей:

– Мамаша, давай сюда, мы тебе горячих щей нальем, детишек накормите!

Достали откуда-то ещё ведро, наполнили горячими наваристыми щами с кусками мяса. То-то радости будет в вагоне! И тут военный эшелон тронулся. Пришлось дожидаться, пока он пройдёт. Прошёл, но трогается и наш состав. Бегом, с двумя полными вёдрами! Но ведь надо ещё и залезть в, хоть и медленно, но начавший движение поезд! Вот уже проехал наш вагон. Другой. Ещёе. В нём ехали на восток солдаты после ранений. Протягивают руки. Мама поднимает ведро, его подхватывают. Поезд ускоряет ход. С ведром ей не подскочить. Да и её вместе с ведром не поднять: тяжело и горячо – кипящих щец для детишек налили до самых краёв, чтобы горяченького поели.

– Бросай! Останешься! – кричат ей из вагона.

Как же бросишь такое сокровище! Там полно голодных детишек, а тут – щи! Подхватил кто-то её за руку и стукнул по плечу той руки, где было ведро (поняли, что пропадёт, а не выпустит). Рука разжалась, ведро выпало. Покатилось, полилось. А маму подтянули наверх в вагон уже набравшего скорость поезда. Она долго потом в страшных снах видела это падающее ведро и разливающиеся щи. Доехали до следующей остановки, и она понесла в свой вагон одно оставшееся ведро. Голодные были солдатики, но пищу для детей тронуть не смогли.

В Новосибирске состав остановился на пересортировку. Раненых – по месту назначения, эвакуированных по назначению предприятий – по местам расположения жилья, выделенного предприятиям. А мы? Ничьи. Киностудии ни мать, ни мы, родственники мелкой технической персоны – тети Раи, ну совсем не нужны. Там артисты и режиссеры целые семейные кланы с прислугой привезли, куда уж нам. Тетю  Раю саму чуть не выгнали за то, что с просьбами пристаёт.

Нас определили, как впрочем и многих других, в маленький городок Искитим, в 50-ти километрах от Новосибирска.

Искитим расположен на левом, почти степном берегу реки Бердь, в 15км от её впадения в Обь. Другой берег реки –  дикая, глухая тайга.

Город молодой, ставший городом только в 1934 году, со строительством цементного завода, известкового и маслобойного производств на месте старого села, испорченного превращением в промышленный город. Несколько административных и жилых для той же администрации кирпичных зданий, деревенские деревянные дома с приусадебными участками, бараки для рабочих – переселенцев. Местное население было недовольно разрушением их сельского быта, притоком не сельских, городских, ″ничейных″ людей – рабочих. А те недовольны своей жизнью в забытом богом посёлке. Так и рычали друг на друга. Потом рабочие обзавелись семьями и своим жильём, бараки опустели и тихо разрушались. В них-то и решили разместить беженцев, эвакуированных из Москвы, Ленинграда, Риги и других больших городов.

Мы приехали в Искитим. Нас там ждали. Очень ждали, чтобы высказать в лицо кучке измученных женщин и испуганных голодных детишек: "Москвичи проклятые, пожили в своей Москве, теперь мы туда поедем, а вы здесь сгниёте!"

Официально же вновь прибывшим заявили, что селить их некуда, работы нет. Но мама гнить не собиралась, ей надо было выжить, сохранить жизнь и, хоть умри, здоровье своего ребёнка. Она уверенно зашагала в райсовет, оттуда – в райком партии. За ней потянулись и остальные. Пришлось выступать полномочным представителем: требовать жилья и работы. Наконец, в райкоме мама совсем разозлилась и заявила, что прибывшие немедленно отправят телеграмму в московский райком партии и сообщат о творящемся здесь произволе. Появился какой-то чиновник (потом оказалось, что это гэбэшник местного разлива) и сказал, что сейчас выдаст каждому записку в барак – общежитие. Будут подселять к уже живущим там эвакуированным, так что пусть не сетуют (кто: те или эти?). По поводу работы разбираться будет завтра. Мама осмелела и говорит:

– Ко мне скоро из Москвы еще сестра и дядя с тетей приедут, так что учтите, пожалуйста, это при назначении жилья.

Учел. Комнату 12 кв.м в бараке дали всего только с одной семьей – бабушка, мама, дочка 8-ми месяцев от роду. Вскоре, с одним из последних обозов эвакуации, в самом конце сентября, приехали тети Лиза и Феня, дядя Фроим. Дядя Фроим был брат моей бабушки, дядя моей мамы, но, как и мама, я звала его дядей.

Эту комнатку с печуркой я помню. И бабушку, колдующую над керосинкой и кастрюлей, из которой клубится запах еды – помню. А вот соседей – не помню.

Оставив меня на попечение бабушки, мама отправилась в контору головного сельпо. На её предложение себя как бухгалтера или, хотя бы счетовода, начальник отдела кадров рассмеялся:

– На чистенькую работу из Москвы прикатили? Мы можем принять тебя бухгалтером в отдел хлебопечения, но тёплую работу надо заслужить. Сначала пошлём тебя на заготовку леса к зиме, надо вылавливать (возможно, есть для этой работы специальный термин, но мама его не запомнила, и я не знаю) плывущие по реке стволы деревьев, вытаскивать их на берег. Надо не допускать заторы, чтобы не выловленный лес мог плыть дальше – другим он тоже нужен. Поработаешь, пока река замёрзнет, а потом пойдешь и в бухгалтерию.

Появился всё тот же работник ГБ. С предложением сообщать о разговорах в бараке, тогда и работа найдётся сразу в бухгалтерии. Предложение мама выслушала, презрительно полыхнули золотые глаза, повернулась и ушла, не удостоив его ни словом.

И вот с 21-го августа 1941 года маленькая, хрупкая женщина (вес до войны 48 кг, рост 160) с большим багром прыгает по кромке воды, стараясь подцепить, подтянуть и вытащить на берег плывущее бревно. Повинующиеся каким-то своим, сплавным, законам, брёвна иногда вдруг разворачиваются поперек реки, на них наплывают и громоздятся другие – затор. Надо быстро раскидать огромные толстые бревна, пока они не перекрыли реку. Кто-нибудь может себе представить, как справлялась с этим моя мама? Я не могу. Но ведь было, справлялась. Иначе не выдали бы карточки на продукты и некоторую зарплату.

Но силы были не равны. Вскоре, как и следовало ожидать, не справилась мама с бревном. Поскользнулась, провалилась в воду. На неё стали наползать плывущие деревья. Последняя мысль промелькнула: Светка! Потом увидела склонившихся над ней мужиков. Успели, вытащили, сделали искусственное дыхание, оживили.

На следующий день мама отказалась выполнять эту работу. Дальше всё было просто: её уволили, с 16 ноября, да ещё статью КЗОТа присудили. Опять гэбэшник подкатился: и статью могут не присуждать, и лёгкая жизнь у неё и дочери будет, всего лишь в обмен на информацию и сожительство (так напрямую и сказал).

Осталась моя мама без работы – кто ж её "со статьей" возьмет?

Наступили холода. Суровая сибирская зима. Зимней одежды нет. Да и другой – тоже. Мама снова пошла в райком и, уж не знаю как, а добилась, чтобы нам выдали талоны на получение одежды. Да ещё разрешение для приема на работу.

Дядя Фроим устроился на бойню, забивать скот, там появилась вакансия в связи с уходом работника на фронт. Хоть раньше сам эту работу Фроим не делал, но много лет наблюдал, как делают это в его семье квалифицированные забойщики скота. Основной закон – скотина не должна мучиться. У него получилось. Его квалификацию оценили и разрешали приносить домой кишки и, иногда, требуху. Тут уж вступала в дело бабушка – знаменитая кулинарка и мастерица своего дела. Мама рассказывала, что она выворачивала кишки, долго их скоблила, мыла, потом резала и долго варила, потом тушила, подсыпала муки. Когда все приходили с работы, их ждало ароматное, вкуснейшее блюдо и горячий мясной бульон. Завидовал весь барак. Но когда дядя приносил такие же кишки соседям, они не могли с ними справиться и добиться съедобности. Ну а когда бывала требуха (лёгкие, немного печёнки, внутренние железы, редко – почки) – это был праздничный пир.

В начале января 1942 года дядя узнал, что в Заготскоте,  к которому относилась их бойня, взяли на фронт бухгалтера. Дядя отпросился на полчаса с работы и прибежал домой. Шёпотом рассказал об этом маме, чтобы, пока никто не узнал, поспешить к директору, который дядю уважал за профессионализм, трудолюбие и непьянство. Директор вообще был неплохой мужик. У него была ампутирована по самое колено нога, потому и на фронт его не взяли. Мама вместе с дядей пошли к нему. Посмотрел он на маму и говорит:

– Надо объезжать посёлки и деревни по всей области, это в радиусе 100 – 150 вёрст. Лошадь с подводой я вам дам. Да как же вы с этим всем управитесь? Вы когда-нибудь к лошади подходили?

– Мне работа нужна. У меня на руках маленькая дочь и старенькая мать. Справлюсь.

Дядя заверил директора, что покажет, как запрягать лошадь и управлять ею. Ну а дальше – сама не растеряется.

Меня устроили в детский сад при Заготскоте. И теперь я каждое утро тоже направлялась на работу. Мои воспоминания: огромные, как дома, белые сугробы в черноте раннего утра. Узкая тропка между ними. Тёмные силуэты домов за белыми сугробами почти не видны. Я иду на широких, коротких лыжах. Темно и страшно. Кажется, что иду в никуда, ни впереди, ни сзади – никого и ничего. Только откуда-то, от невидимых домов, пробиваются иногда какие-то световые пятна, высвечивают искрящийся снег, и снова – темнота. Этот путь – помню, а возникающий на дороге свет избы – детского сада – не помню. И детский сад не помню.

Мама уходила очень рано, особенно, когда ей надо было в дальние посёлки ехать, чтобы успеть засветло вернуться: в лесу волки часто за санями увязывались. Иногда, если не успевала провести быстро учёт, приходилось ночевать в дальнем посёлке. Так что я самостоятельно отправлялась в садик и возвращалась из него. Одно хорошо: заблудиться было негде. Всего одна улица, да и сугробы свернуть не дадут.

Однажды маме пришлось поехать в дальний посёлок. К ночи она должна была вернуться домой. Работу выполнила быстро и чётко, и на прощание ей подарили мешок картошки. Это был королевский подарок! Один местный старичок попросил подвезти его в город. Едут. Смеркается. Въехали в лес. Где-то за деревьями завыли волки. Лошадь шарахнулась в сторону, оглобля отвалилась, сани едва не перевернулись. Хорошо, что дедок – местный, управляться с лошадью умел, удержал. Встали. Мороз, градусов под 50. Надо упряжь в порядок приводить. А мама за картошку боится: такая драгоценность помёрзнет! Скинула тулуп с себя и накрыла картошку. Дед ей кричит:

– Замерзнешь! Прыгай, бегай вокруг саней, пока я тут с упряжью управлюсь!

Волки, увидев остановившиеся сани, стали подбираться ближе. В зимней тайге темнота быстро сгущается, а волки добычу упустить не хотят. Наконец готовы ехать. Лошадёнка храпит, волков чует, как припустит – наверное, в молодости так не скакала. Мама сначала за лошадью бежала. Разогрелась, да и отставать стала. Притормозил дедок, втащил в сани. Повалилась она на картошку под тулуп. Так и доехали. Картошка только чуть-чуть подмёрзла, вот уж наелись досыта!

По вечерам в определённое время включалось радио (такие большие чёрные конусные тарелки, громкоговорители). Все приникали к этим громкоговорителям, которые были совсем не громкими, слушали сообщения диктора, говорившего красивым густым голосом. "Слушайте, Левитан говорит!" Его сообщениям радовались и огорчались, обсуждали, что означают те или иные изменения на фронтах для близких им людей. Да, все, кто жил в бараке, стали родными и близкими. Все знали про всех мужей, братьев, сыновей и отцов, находящихся на фронте, про родственников, находящихся в оккупации. И если кто-то в это время был на работе, для него эти известия слушали и передавали другие. Особенно когда зачитывали списки погибших. Нет, в этом большом, сыром и холодном бараке, где в каждой комнате ютились по 2 – 3 семьи, приехавших из разных городов, с разными привычками, образом жизни в довоенные времена, разными религиями, культурой, образованием, не было идиллических отношений друг к другу. Была и зависть к лучшему месту в бараке – более тёплому, сухому, менее населённому. К лучшему куску хлеба или тёплой одежке. Чистюли злились на грязнух, и наоборот. Так что и шумных ссор, и плача, и обид было предостаточно. Но перед сводкой новостей с фронта все были равны и родны. Даже те, кто только что чуть не дрался, останавливались, слушали, сопереживали, помогали разобраться в той или иной ситуации на фронте.

А письма! Как их ждали! Как читали вслух, даже те места, которые предназначались только одной, любимой. Слова любви, нежности, мелких бытовых подробностей как бы согревали всех, как бы позволяли прикоснуться и к своему, родному и близкому, от кого письмо задержалось. Ведь письма приходили очень редко!

В начале лета в этот богом забытый посёлок дяде Фроиму пришло письмо с фронта от командования части, где служил Яков, его сын. В письме содержались слова благодарности за службу Якова. Как все радовались, главное, тому, что он был жив.

Редкие письма не могли успокоить надолго. Женщины стали вспоминать различные гадания. Особенно верным считалось гадание на блюдечке: несколько человек садились вокруг стола, посередине лежало перевёрнутое вверх дном блюдце с карандашной меткой на краю, а вокруг него – вырезанный из бумаги круг с написанными буквами; гадающие протягивают руки так, что раскрытые пальцы почти касаются блюдца. Каждый по очереди задаёт свой вопрос, и блюдечко приходит в движение, указывая то на одну, то на другую букву, составляются слова ответа. Гадали поздно вечером, когда остальные ложились спать, всё стихало, и ничто не мешало сосредоточиться на гадании. Говорили, что это самое верное гадание, что все совпадало. И когда ответ сулил надежду, и когда был вестником горя.

У меня высокая температура, болит и распухло горло, я задыхаюсь. Врач из медпункта говорит, что это дифтерия. Но детского отделения в посёлке нет. И лекарств – тоже. Ближайшая детская больница в районном центре Черепаново, в 45-ти километрах от Искитима. Зима. Темнеет рано. А ребёнок задыхается. Мама побежала в сельсовет за лошадью, отвезти дочь в больницу. Лошади не дали. В полном отчаянии и жёсткой уверенности – выдержу, спасу! – мама заворачивает меня в одеяло, пуховое, последний привет из Америки от бабушкиной свекрови к маминой свадьбе, и выходит на зимнюю таёжную дорогу. Куда? Вперёд, в 45 км пути. Где-то её кто-то подвозил, где-то пешком, но дошла! Добралась!

Больница! Небольшая рубленая изба и одна фельдшерица. А вакцина? Есть, но только половина необходимой дозы. Как такое могло получиться? Но выбора не было, надо было немедленно вводить хоть какую-то часть вакцины, а дальше полагаться только на волю Бога. Всю ночь дежурили мама и фельдшерица, ухаживая за метавшейся и задыхавшейся девочкой, молясь и надеясь. Выдюжила! Кризис миновал. Несколько дней провела со мной мама в этой больнице. Фельдшерица и кормила нас, и помогала ухаживать, давала советы на "потом".

Через несколько дней приехал дядя. Добился, чтобы маме оформили отпуск за свой счёт и дали ему лошадь. Приехал, не зная, кого повезёт назад. Как же он был рад! Снова завернули меня в одеяло, повезли, ещё больную, но уже живую. Домой. В продуваемый ветрами барак. А как же иначе? Отпуск дали маме короткий. Не выход на работу – под суд. И одна "статья" уже есть. Результат вполне был ясен.

А потом помню лето. Лето 1942-го года. Река! Зелёная трава и белый песок. Мама входит в прозрачную воду и манит меня к себе. Она смеется, протягивает ко мне руки, брызгает мне навстречу радужной россыпью. Я тоже смеюсь, бегу к ней, с разбегу врезаюсь в воду, превращая целый мир в миллион радуг. Потом дядя Фроим перевозит нас и ещё нескольких женщин – соседок по бараку, на лодке на другой берег.

Меня оставляют на поляне с наказом никуда не уходить, а сами идут запасаться то ли грибами, то ли ягодами. Большая разноцветная поляна. Высокая трава и много-много цветов. Я обхватываю руками этот огромный живой букет и смеюсь, смеюсь, запрокидывая голову в высокое синее-синее небо. Присматриваю и срываю разные по цвету и форме цветы, чтобы все были разные. Получился большой, очень пёстрый и красивый букет. Теперь можно посидеть и понаблюдать за разными живыми существами, снующими в траве. Приглядываюсь к мелким букашкам, поворачиваюсь на попе и вдруг вижу что-то очень интересное недалеко от меня. Я вижу свёрнутую кольцами верёвку, и её конец почему-то вытянут вверх, ничем не привязанный, тихо покачивается из стороны в сторону. Замираю, завороженная этим диковинным зрелищем, протягиваю руку, чтобы пощупать, но не дотягиваюсь. Вижу две чёрные блестящие бусинки – глаза! Что-то не по себе мне от этих глаз, скорее бы мама пришла! А мама уже тут. Я и не заметила, как она появилась сбоку от меня. Поворачиваю к ней голову и вижу её широко раскрытые глаза. Мама открывает рот, но звуки не получаются. Переводит глаза с меня на живую верёвочку и не может ни двинуться, ни произнести ни слова. Её ужас передается мне, я открываю рот, чтобы закричать, но тоже не могу. Горло что-то сдавило, мне не хватает воздуха, синее небо закрутилось вместе зелёными деревьями и яркими цветами…

Я на руках у мамы, она прижимает меня так сильно, что мне больно. Я открываю глаза, вижу совсем рядом её лицо, бледное и счастливое, и прижимаюсь к нему, вот мой мир, моя защита и радость.

Потом мне разъяснили, что это – змея, она очень опасная, могла меня укусить, и я бы умерла. Я не знаю, что такое "умерла", но тот ужас, который вкладывали в эти слова, пронизал и меня.

В тот раз вслед за мамой на поляну пришли все, с кем мы приехали на лодке. Они шумно переговаривались и смеялись. Змея, наверное, испугалась и быстро скрылась, и они испугались. Но их испуг опоздал, он пришёл, когда змеи уже не было. Я этого не увидела, а когда стала способна воспринимать мир, все уже смеялись и тормошили меня, обнимали и успокаивали маму.

В начале 1942 года в Искитим приехал эвакогоспиталь № 3903. Тётя Феня и тётя Лиза, которые так и не нашли работу до этого времени, устроились в госпиталь. Тетя Лиза – кастеляншей (была такая должность, означавшая, что под её надзором находится всё бельё, что в условиях госпиталя – дело серьезное). Тётя Феня работала в хирургическом отделении с 17 марта 1942 года по декабрь 1943 года, сначала санитаркой, а потом медсестрой  в операционной и перевязочной. У неё не было медицинского образования, но её аккуратность, точность в исполнении всех указаний врачей, смышлёность и обучаемость в этом деле, ловкость в уходе за больными скоро сделали её незаменимой и бесценной медсестрой.

К концу 1942 года стало ясно, что выехать из глухого сибирского городка будет невозможно. По нескольким причинам, начиная с разрешения и кончая деньгами на дорогу. Правда, во всё время отсутствия в Москве мама и все наши родственники продолжали платить за своё жильё в Москве – кто-то их надоумил. Так что жильё оставалось за ними. Но требовался ещё вызов и разрешение на приезд в Москву. Кто и как должен был "вызывать", не знаю.

В это время стало известно, что госпиталь скоро должен двигаться вслед за фронтом на запад. Госпиталь был военной частью и не подчинялся местной администрации. В какой-то мере там были "свои", приехавшие с "большой земли". Мама и дядя срочно пошли устраиваться на работу в госпиталь, в котором всегда не хватало кадров, тем более что принятые на работу местные жители поехать с госпиталем не могли.

23-го января 1943 года мама приступила к работе в бухгалтерии эвакогоспиталя. Дядя устроился возчиком: со станции раненых и медикаменты привозили на лошадях, на лошадях же доставляли продукты.

Когда прибывал состав с ранеными, весь персонал переключался на их приём и обработку. Дорога была длинная. Раны много дней не обрабатывались. Сами солдаты были прямо из окопов: немытые, завшивевшие, с загноившимися ранами, под гипсовыми накладками завшивевшими и зачервивевшими. Их переносили в зал (госпиталь размещался в помещении школы), разрезали и скидывали гипсы, зачерствевшие бинты и одежду, брили и мыли. Потом разносили по палатам. Все работники госпиталя несли ночные дежурства.

Главный хирург госпиталя Пётр Исаакович и его заместитель Галина Михайловна были родом с Западной Украины. По нескольку суток не отходили они от операционного стола. А потом наступала работа сестёр. Медсёстрами  становились все, от главного бухгалтера до поварихи, квалификацию заменяли доброта и смекалка.

Мама рассказывала, как часто по ночам раненые не могли заснуть от болей, просили обезболивающие лекарства. Их едва хватало на операции. Раненые стонали, просили, умоляли сестричек. Однажды мама, не выдержав просьбы очень тяжело раненного солдата, достала безобидные желудочные таблетки и дала ему, убедив, что это очень хорошее средство, скоро боль пройдет, он уснет. И как она удивилась, когда через полчаса увидела сладко спящего солдата. А утром он трогательно благодарил сестричку. Она поделилась своим открытием с Галиной Михайловной, и та подтвердила, что психика человека может творить чудеса: уверенность, что лекарство поможет, сделала невозможное. К сожалению, этим методом пришлось пользоваться часто – лекарств катастрофически нехватало.

Я умудрилась заболеть скарлатиной. Чудесные, добрые, отзывчивые люди Галина Михайловна и Петр Исаакович лечили меня, скрывая, что это скарлатина: барак, где мы жили, был полон детей, все боялись заразиться, нас бы просто выкинули. Но никто больше не заболел, а едва у меня спала температура, госпиталь получил приказ на перемещение. Врачи выдали маме два тёплых одеяла, чтобы завернуть меня, и велели уложить на повозку вместе с ранеными. Это было запрещено, но они сделали так.

Весной 1943-го года госпиталь прибыл в посёлок Чебаково, под Ярославлем. Это было близко от Москвы, родная земля, даже если придётся здесь остаться. Кончился сибирский кошмар.

Маленький посёлок. Госпиталь снова разместился в помещении школы. Рядом со школой, на одной с ней территории – несколько избушек. Наверное, в них жили учителя или другие работники школы. Сейчас в них живет персонал госпиталя. Мы живём в домике вместе с Петром Исааковичем и Галиной Михайловной. Наша комната – первая, проходная, большая, с большой русской печкой. Их комната – следующая, они проходят через нас, печка выходит к ним одним боком. Нас много, мы пока в том же составе. Но вскоре, вызванная своим мужем, Гришей (с начала войны он редактор какой-то газеты, и на некоторое время получил назначение в Москву), уезжает тётя Лиза. Из Новосибирска вместе с киностудией уезжает в Москву тетя Рая, ей удаётся получить пропуск на свою маму, то есть мою бабушку. Остаёмся мы с мамой и дядя с тётей Феней. Наш папа где-то на фронте и до Москвы ему ещё очень далеко. Сыновья дяди и тёти тоже на фронте, им оттуда не суждено вернуться никогда. Они погибнут в начале 44-го года. Нас вызывать некому.

Условия размещения госпиталя и жизни здесь более хорошие. Школа двух или трёхэтажная, кирпичная. В школе – госпитале тепло и светло. Классы поделены перегородками на несколько палат, узких и длинных, но зато в каждой есть, хотя бы, часть окна, раненые лежат по 2– 3 человека. Вся территория школы, вместе с нашими домами, огорожена. Посторонние не допускаются. Поэтому нам, детям, разрешают одним выходить и играть во дворе.

Госпиталь работает напряженно. Фронт ближе, составы приходят чаще. Мама работает бухгалтером и медсестрой одновременно. Домой забегает на минуточку, иногда её отпускают поспать, чтобы не упала. Она и тётя Феня стараются ночные дежурства делить так, чтобы кто-то был со мной. Это не всегда получается. Тогда утром я вскакиваю и бегу в госпиталь.

В госпитале меня уже все знают и любят. Сначала я иду в бухгалтерию. Если там мамы нет, значит, она дежурит в палатах. Тогда мой путь определён – на кухню, к Анне Григорьевне, завтракать. Анна Григорьевна усаживает меня в тёмный уголок у самого окошка сдачи грязной посуды. На всякий случай, чтобы легко можно было меня спрятать, если какая проверка: посторонних здесь кормить нельзя.

Но какая же я посторонняя? Мне этого не понять. Ведь я  почти всех раненых знаю, и они знают и любят меня. Я часто прихожу к ним. Заглядываю то в одну палату, то в другую. Вот весёлый пожилой солдат. У него забинтовано полголовы, но один глаз под кустистыми бровями щурится добротой. Он шевелит свободным пальцем забинтованной руки, подзывая меня. Каким-то образом умудряется достать из-под подушки кусочек сахара, протягивает мне. Просит посидеть с ним. Я знаю, он любит, когда я читаю стихи. В госпиталь приносят газеты, где печатаются разные стихи. Мне стоит один раз услышать, и я запоминаю все, сразу. Вот и сейчас солдат показывает своим единственным глазом на тумбочку, где лежит газета. Лежащий рядом другой солдат, совсем молодой парень, выздоравливающий, скоро выпишется, берёт газету, тихо читает вслух стихотворение:

Пожар стихал. Закат был сух.

Всю ночь, как будто, так и надо,

Уже не поражая слух,

К нам долетала канонада…

И между сабель и сапог,

До стремени не доставая,

Внизу, как тихий василёк,

Бродила девочка чужая

Где дом её, что сталось ней

В ту ночь пожара мы не знали.

Перегибаясь к ней с коней,

К себе на седла поднимали…

Пожилой солдат говорит: "Олеся". А молодой читает ещё раз, чтобы я запомнила. Про автора стихотворения никто не говорит, никому невдомек, что автора стоит знать. Просто есть хорошее, берущее за душу стихотворение. Так оно и запомнилось, так меня и просили: "Почитай про Олесю".

Уже много позднее, в сборнике стихов К. Симонова я прочла знакомые строчки и узнала, что стихотворение называется "Через двадцать лет".

Потом я перехожу в другую палату, там просят "Алешу":

Ты помнишь, Алеша дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди….

А ещё просят прочитать про седого мальчишку, которого раненный отец вез на пушечном лафете, как самом надёжном месте на этой земле. Это тоже был Симонов.

Видавшие виды, покалеченные солдаты потихоньку утирают слёзы. И я, конечно не до конца понимая, сколько стоит за этими строчками, проникаюсь в их боль, страдания, чувства. И уж что, я знаю, приободрит их, что я читаю почти в каждой палате, (я знаю, что написал эти строчки Константин Симонов):

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди…

. . . . . . .

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой –

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Простые слова хорошо понимались, принимались. Вскоре я научилась читать и уже сама прочитывала и запоминала стихи.

А ещё я пела и танцевала. Что я пела? Детских песенок я не знала, пела то, что услышала и запомнила по радио. Самой любимой была песня про синий платочек. Тоже много позднее я узнала, что по радио, как и на фронтах, эту песню пела Клавдия Шульженко. А танцевала – я танцевала под музыку, лившуюся из громкоговорителя. Мелодии были разные. Были песни, марши, музыка без слов. Марши я не любила. А вот музыка без слов будила во мне потребность движения. Я невольно погружалась в мелодию, и руки, ноги, тело начинали петь эту мелодию. Я даже не всегда понимала, как это происходило, был ли кто-нибудь рядом. Музыка кончалась, я замирала с последними тактами и только тут замечала, где я. Это могла быть палата, мог быть коридор. Но плотное кольцо солдат было всегда. Часто сёстры, проходя мимо или заходя делать уколы, задерживались в дверях, слушали, смотрели. Подходили уже передвигающиеся раненые из дальних палат. Звучали по радио и различные народные песни. Конечно, меня никто не учил национальным танцам, но солдатам очень хотелось их увидеть. Наверное, это было прикосновение к родному дому. Я вслушивалась некоторое время в звучащую музыку и начинала двигаться. Солдаты, для которых эта музыка была родная, утирали невольные слезы, иногда показывали некоторые характерные движения. Особенно много было русских, украинских, татарских мелодий. Кто-то раздобыл для меня узорчатый, красно-белый платочек, и я, то повязывала его на голову, то несла в руке, разнообразя и расцвечивая движения в танце. Но были и кавказские, и восточные мелодии Средней Азии, которые призывали двигаться совсем по-другому. Раненые из этих мест, кто незабинтованной рукой, кто ногой, показывали некоторые движения. Солдаты научили меня матросскому танцу. Так что репертуар мой был довольно богатый, эти спонтанные концерты происходили к всеобщему удовольствию. Когда мама  освобождается, по толпе у дверей палаты или в коридоре она безошибочно определяет, где её дочь.

В одной из палат лежит совсем молоденький латышский мальчик. У него нет обеих ног и левая рука только до локтя. Мама и тётя Феня родом из Латвии, из городка Кандава. Они часто приходят к нему, он как бы родной. Они разговаривают с ним по-латышски, и он радуется возможности поговорить на родном языке. Его ярко-синие глаза полны такой тоски и боли! Мама попросила меня заходить к нему почаще. Сначала он молчал, хотя присутствие маленькой девочки, её голос и танцы смягчают его взгляд. Постепенно стал разговаривать. Потом попросил станцевать под мелодию, которую он напоёт. В это время подошла моя мама. Оказалось, что она помнит эту мелодию. Мама стала подпевать её и танцевать, а я повторять за ней. Он стал ждать нашего прихода и очень был рад, кто бы из нас ни пришёл. Я стала часто навещать его, особенно когда узнала, что его скоро выпишут. Потом он уехал, не знаю, как и куда. Но тогда это была судьба многих.

Иногда мой "обход" продолжался до обеда. Кто может, уходит в столовую, другим приносят обед в палату. А я, утомившись, часто засыпаю на освободившейся на время обеда койке. Вернувшиеся с обеда солдаты не хотят будить ребёнка, терпеливо сидят на соседней койке. Мама находит меня, поднимает, ведёт полусонную домой. Пётр Исаакович встречает нас в коридоре, уставший после бесконечных операций, находит в себе силы улыбнуться и сказать, что я помогаю им лечить солдат, и мне полагается орден, так же как ему (у него их было несколько, только я не знаю, каких).

Кроме меня на территории госпиталя была ещё одна девочка, Таня, на три года постарше меня. Она дочь сестры-хозяйки Галины Петровны. Они вместе с их бабушкой Елизаветой Ивановной  живут в том же доме, но с другой стороны. Почему-то бабушка не пускала Таню в госпиталь. Таня с нетерпением ждала, когда я приду домой, чтобы чем-то заняться.

Бабушка Тани по профессии учительница. Её внучке давно пора в школу, которой нет. Она решила обучать нас грамоте и арифметике. В каком-то бывшем классе лежала груда не сожжённых при растопке книг. Сестра-хозяйка принесла несколько из них, не очень разорванных и грязных. Учиться чтению можно. Бумаги, конечно, нет. Перья и огрызки химических карандашей, выброшенные за негодностью из канцелярии, нам приносит мама. Перья мы прикручиваем ниткой к прутикам – получается ручка. Из кусочков грифеля разводим чернила. На чём писать? Используем поля в книгах и выбеленные стены избы. В сарае осталась побелка, и мы время от времени приводим стенку в первозданную белизну. С русским языком, литературой и арифметикой у нас всё в порядке. Но почерк! Это останется навсегда. В школе урок чистописания будет потом для меня и моих учителей самым мучительным предметом.

Наступило лето. Весь двор покрылся высокой, густой травой. Во двор на солнышко стали выходить раненые. Мы с Таней носились по зарослям травы, которая почти скрывала нас, бежали к маленькому прудику в дальнем конце огороженного бывшего сада. На прудик нам категорически запретили ходить. Но около него в особенно высокой траве стояла маленькая скамеечка. Я очень полюбила сидеть там, невидимая, не слыша никого и ничего. Иногда я долго сидела там, дремала, вдыхая дурманящий запах разогревшихся на солнце трав, слушая нескончаемый стрекот кузнечиков и птичьи песенки. Единственный недостаток этого уединения – множество комаров. Но это были мелочи, я приучила себя не обращать на них внимания и находить приятное в их жужжании.

Кончилось это тем, что у меня начался сильный озноб, высокая температура. Меня знобило так, что не помогали сваленные не меня одеяла и пальто, тёплые платки. Галина Михайловна и Петр Исаакович определили: малярия. Хорошо, что в госпитале были препараты на разные случаи жизни, точнее, болезни. Их было не так много, но малярией солдаты не болели.

В сумерки озноба и бреда иногда врывались светлые пятна. Галина Михайловна выкраивает время в своей непомерной нагрузке хирурга, забегает ко мне, даёт жутко горькую таблетку (хинин) и, чтобы порадовать меня, развевает надо мной и опускает в руки широкую, тончайшего шёлка, ярко-малиновую ленту. Какой же это прекрасный подарок! Много лет мне сначала завязывали из неё красивый бант, а потом я вплетала эту ленту в косу. Или вот посредине рабочего дня приходит тётя Феня, споро затапливает русскую печь. Берёт огромную сковороду и на сливочном масле жарит полную сковороду лука. Масло и лук ей выдают на складе для меня, и для меня же, чтобы накормить чем-то питательным, её отпускают на время с работы. Днём мне немного полегче. Я сквозь сон чувствую чудесный аппетитный запах. Открываю глаза и вижу высокую статную фигуру тёти Фени, склонённую к печному проёму. Её круглая голова с иссиня-чёрными, гладко собранными в аккуратный пучок волосами, выныривает из печи, затем появляются руки с вкусно шипящей золотистым луком огромной сковородой. Это тоже светлым пятнышком памяти осталось с того времени.

– Ланочка, сейчас будем кушать. Посмотри, какая красота! На кухне хлеб дали,  целых три куска! Вот я ещё чайник поставлю, Анна Григорьевна морковного чаю дала. Будем пировать!

Мама приходит вечером, когда я уже ничего почти не вижу от бешеного озноба, только слышу её ласковый голос. Кто-то, кажется, все та же сестра-хозяйка, подарила мне толстую книгу русских народных сказок. (Я и сейчас помню эту потрёпанную книгу в сером коленкоровом переплете. Мы потом её взяли с собой в Москву, и она долго была у нас. Во время переезда, почти через 30 лет, я обнаружила, что её нет. Наверное, кто-то не вернул.) Мама пытается отвлечь меня от бредового забытья, рассказывает и читает мне сказки, рассказывает о знакомых мне раненых; вдруг в моё сознание яркой вспышкой врезается слово "папа". Я пытаюсь сосредоточиться, мама поняла это, повторяет: "От папы пришло письмо".

Болезнь отступила, но на всю оставшуюся жизнь у меня иногда возникают ознобы, без температуры, чаще по ночам, в первой половине сна. Связано ли это с перенесённой малярией? Не знаю.

Когда госпиталь ещё был в Искитиме, в обозе раненых поступил совсем молодой, лет 16-ти, мальчишечка, Алёша. Ранен он был очень тяжело, от долгой дороги развился сильный воспалительный процесс в истощённом организме. Принимала его тётя Феня. Отмыв от грязи и присохших бинтов, отнесла его на руках на срочную операцию. Операцию ему сделали, но сказали, что шансов у него практически нет. С этим тётя Феня не хотела согласиться ни за что! Взяла его под персональную опёку, дежурила, не отходя от него много дней и ночей, получая выговоры за то, что всё её внимание и забота отданы этому мальчику (персонала было мало, а раненых, наоборот, много). Она не могла допустить, чтобы этот совсем ещё ребенок ушёл из жизни. Её беззаветный уход дал результат! Во-первых, он не умер вскоре после операции, как предполагалось. Это уже было достижение. Потом, очень нескоро, но он начал поправляться. Тётя Феня терпеливо учила его подносить ложку ко рту, садиться и потом вставать, учила делать первые шаги. Это было чудо, сотворенное тётиными руками. Оказалось, что он из-под Смоленска, родители погибли, а он примкнул к военной части и остался там. Его брат был призван в армию незадолго до войны, связь с ним он потерял, знает лишь, что перед войной Николай был в Москве.

В середине лета он готов был к выписке, но куда его выписывать – неизвестно. Назад в военную часть и на фронт он не годился ни по возрасту, ни по ещё не окрепшему здоровью. Дома у него нет, где брат – неизвестно. Госпитальная военная служба (политрук или ещё кто-то, не знаю) запросила военкомат Москвы в поисках его старшего брата Николая. Тётя Феня, дядя и мама, пообсуждав, решили пока взять мальчика к себе. Алёша поселился у нас и стал тётю Феню звать мамой. Мы вместе, оба после тяжёлой болезни, выходили сначала на завалинку у дома, потом прогуляться по саду. К концу лета нашёлся его брат, оказалось, что он служит в комендатуре Кремля. Алёша уехал. Вскоре мы получили письмо от его брата. Он писал, что бесконечно благодарен тёте Фене за жизнь братишки, что и для него она теперь – мама, и если ей нужна любая помощь, он сделает всё, что может и что не может.

Единственное, что хотела тётя Феня, это вернуться домой. Им с дядей был нужен вызов. От их сыновей уже больше года не было никаких известий.

В начале декабря для тёти и дяди пришёл заветный вызов. Николай оформил его как для своих родителей. Мы остались одни.

В начале октября мы получили письмо из госпиталя, где лежал папа, раненый и контуженый. Подробностей я, конечно, не знаю, так как была слишком мала, чтобы понять и запомнить то, что объясняла мама. Госпиталь находился не очень далеко от нас, где-то на Волге. Мама хотела поехать к папе, но не знала, как быть со мной. Оставить меня – не с кем. И тут сотрудники госпиталя, несколько человек, пришли к нам. Галина Михайловна сказала их общее решение:

– Поезжай, Ира. Я, Пётр Исаакович, Галина Петровна и Елизавета Ивановна – мы все будем смотреть за Светкой.

– А в столовой я её всегда накормлю. Что, не найдется для ребёнка лишняя  порция? Да и приведу её в столовую, чтобы голодная не ходила. Поезжай, – вставила своё окончательное решение повар Анна Григорьевна.

Мама решилась ехать. Начальник госпиталя выдал ей предписание для поездки по служебным делам в госпиталь, где был папа (иначе её не пропустят, завернут обратно или ещё хуже – арестуют). Общими усилиями собрали её в дорогу. Купили в деревне картошку, какие-то яблоки, яйца, хлеб. Мама уехала. Я не помню своей жизни без мамы. И уж точно не было никаких отрицательных ощущений. Значит, действительно меня окружили такой заботой и вниманием, что я не горевала в мамино почти двухнедельное отсутствие.

В начале 1944 года тот же Николай оформил вызов и нам.

Галина Михайловна и Пётр Исаакович собрали в теперь уже только их комнатках многих сотрудников госпиталя, с кем проработали уже несколько трудных лет. Расставаться было жаль. Но их сообщество образовалось в общей беде войны и не могло быть постоянным. Все были из разных концов страны, и с окончанием войны все должны были разъехаться по своим домам. Многие обменялись, как водится, своими домашними адресами, не представляя, что можно просто расстаться, как будто и не встречались. Впоследствии, после войны, многие продолжали переписываться, но постепенно связь угасла. У каждого был свой путь. Общим его сделала война.

Вскоре  после  нашего  отъезда  госпиталь  снова   отправился   догонять   линию  фронта, работал уже на передовой. В самом конце войны в Москву проездом во Львов приехали демобилизовавшиеся Галина Михайловна и Пётр Исаакович. Он в самом конце войны был ранен и прихрамывал, опираясь на тросточку. Но это всё ещё только будет. А сейчас мы уезжали в Москву.

В трудовой книжке мамы появилась запись: "от 10.02 1944г.: Уволена в связи с переездом на постоянное место жительство в г. Москву".

Возвращение домой

В середине февраля 1944 года мы возвратились в Москву.

Мы снова дома. Наш дом на Восточной улице. Точнее, это адрес у него такой: Восточная улица, корпус 4. На самом деле дом расположен на углу Ослябинского и 1-го Восточного переулков.

На другой стороне Восточной улицы находится дворец культуры ЗиС. Адрес его – Восточная, дом 4. Вплотную к ДК примыкала бывшая трапезная Симонова монастыря, в которую во время войны заселили множество семей из разрушенных домов и беженцев. Там был настоящий муравейник, по несколько семей в узких пеналах-комнатушках, с одним узким окном. Этот дом тоже имел адрес ДК. Такая адресная система не могла не создавать некоторой путаницы. Но наши почтальоны в этом хорошо разбирались. Хотя это было не просто. Почту в жилой дом и ДК различить не сложно, а как разобраться с жилыми домами? Но почтальоны умудрялись разбираться, почти не ошибаясь. То ли помнили имена жильцов, то ли знали, откуда и куда приходили письма. Потом нашему дому присвоили № 1/7, корп. 4. Но мы упорно придерживались привычного адреса.

По Ослябинскому и 2, 3-м Восточным переулкам – деревянные домики с палисадниками, садиками и верандами. Наша сторона – тоже деревянные, но двухэтажные городские дома. За ними, на углу – пожарная часть и наш кирпичный дом, объединённые общим двором. Дом наш в то время имел форму буквы Г. В Ослябинский переулок выходит торец длинной ножки Г, которая тянется вдоль 1-го Восточного переулка, и вместе с ним поворачивает короткой полочкой в один подъезд.

В доме 5 этажей и 5 подъездов, по 10 квартир в каждом. Квартиры почти все коммунальные, по 3 комнаты, то есть семьи. Только в угловом 2-м подъезде квартиры 2-х комнатные. Мы живём в этом подъезде на 4-м этаже в квартире 17. Угол дома изломанной формы: два короба здания состыкованы не полностью, образуют внутренний угол, куда поместили выступающий, тоже углом, подъезд с застеклённой лестничной клеткой. В подъезде двери во двор и на улицу. Мне нравилось, когда можно было входить с улицы, но уличную дверь часто закрывали, и мы входили через двор. Окно нашей комнаты на торце короткой секции, смотрит на Восточный переулок, а слева углом выступают стеклянные переплёты лестницы. Комната, расположенная на стыке углов, имеет форму прямоугольника с прилепленным к нему гипотенузой треугольником, что оказалось удобным. Светлая, с большим окном (хотя и на север), почти 17-ти метровая комната на 4-м этаже в 2-х комнатной коммунальной квартире с весьма ограниченными удобствами (только туалет и водопровод) кажется нам раем. После всех скитаний и лишений.

Кончается зима, пригревает солнышко. Выхожу во двор, тихо привыкаю к старому – новому месту. И тут из соседнего 1-го подъезда выбегает моя подружка Эля, с ней у нас разница в возрасте всего три месяца. Наши семьи дружат, и мы с первых месяцев жизни проводили время вместе, сначала в колясках, а потом и в совместных играх и драках. Эля замирает, что-то прокручивается в наших головках, мы бросаемся друг к другу. Ведь столько всего произошло в наших маленьких жизнях! Мы почти уже не помним друг друга, нам надо заново привыкать, учиться понимать и даже играть. И столько надо всего рассказать! Мы неохотно расстаемся на ночь и утром снова спешим друг к другу. Иногда родители оставляют нас ночевать вместе в одном или другом доме. Вот тогда совсем праздник! Настроение приподнятое, ожидание чуда, радости.

Чудо и радость на грешной земле! Ещё идет война. Снова нет известий от папы. Мама переживает, плачет, а для меня слово "папа" стало совершенно отвлечённым. Тем более что ни у кого из ребят во дворе это слово никак не материализуется: папы все на фронте. Мама пока не может найти работу. Нет карточек, без которых не купить даже хлеба. Карточки дают только при наличии работы. Есть, правда, рынок, где можно купить еду и одежду, но это только теоретически. Цены там сумасшедшие, а денег нет никаких. Как мы жили и что ели? Мама относила на рынок вещи, оставшиеся с довоенных времён. А осталось только то, что мама успела второпях засунуть в комод. Комод старинный, отделанный красным деревом и карельской березой, с резными узорами, обрамляющими высокое зеркало и украшающие передние панели ящиков вокруг запоров. Вот эти-то запоры и не смогли открыть. Хотя пытались, и не один раз, но только повредили резные узоры.

Во время бомбёжек были уничтожены некоторые деревянные домишки в районе окружной железной дороги, использовавшейся ЗиС-ом (позже переименованным в ЗиЛ) для завоза материалов и вывоза готовой продукции. Людей, оставшихся без жилья,  заселяли в пустующие комнаты, вскрывая замки. Конечно, они не прочь были поживиться, чем ни попадя, главное, задаром. Всё, что было в комнате, исчезло. Только с огромным комодом ничего не могли поделать, ни вынести, ни открыть.

Мама идёт здороваться с соседями по подъезду, по дому, добрыми друзьями, знакомыми, узнавать, кто приехал, кто оставался.

Первым делом поднимается наверх, где прямо над нами жила её старшая подруга, почти сестра, Виктория Ивановна. Её нет. Виктория Ивановна – немка, из давно обрусевшей немецкой семьи. Её сын – офицер Красной Армии. Он был призван в армию за несколько месяцев до войны, служил переводчиком. 22-го июня Александр забежал ненадолго проститься с матерью и ушёл на фронт. Когда мы уезжали, уже ходили упорные слухи, что всех немцев из Москвы вышлют. Соседка по квартире рассказала, что в самом конце августа 41-го года Викторию Ивановну выслали. Ей было уже за 50, почти никаких вещей взять с собой не позволили, куда отправляют – не сообщили. Так что она даже для сына не смогла оставить никаких координат, да и его адрес был засекречен. Через некоторое время ей удалось переслать с кем-то на свой московский адрес короткое письмо для Иры, то есть моей мамы, где она просит, когда появится её сын, Александр, сообщить её местонахождение.

Их поселение находилось в горном районе Киргизии. Она коротко сообщала, что её посылают на очень тяжёлые работы в каменоломнях, там сыро и холодно, очень холодные ночи. Она простудилась, сильный кашель, болят все суставы, работать нет сил. И жить – тоже. Записка пришла весной 42-го года.

Соседка сберегла письмо и сейчас отдала маме. Она передала и несколько писем от Александра, тоже от 42-го года, которые мать так и не получила. Заодно у этой соседки оказался наш шкаф и ножная швейная машинка ″Зингер″. Соседка сказала, что забрала к себе, что могла, для сохранности, когда вскрыли нашу комнату. Она посоветовала маме походить по всем соседям, которые, кто в добрых, кто в своих целях, разбирали наши вещи.

Мама написала по указанному номеру полевой почты в слабой надежде, что адрес сохранился, или ему перешлют. Александр приехал в конце сентября 45-го года. Мамино письмо до него не дошло, и он ничего не знал о судьбе своей матери. Он только теперь смог приехать, чтобы узнать о ней. Пришёл он к нам, так как знал, что его мама дружила с нашей семьей, и надеялся, что, если кто и может ему что-то сказать, то это будет тётя Ира. Саша был в шоке, узнав о случившемся и прочитав письмо матери. Он, офицер Красной Армии, выполнял специальные секретные задания, значит, ему доверяли! А его мать в это время оказалась виноватой в том, что родилась немкой. Их семья уже много поколений назад поселилась в России! И он не защитил свою мать! Саша уехал в полном отчаянии, отправился в Киргизию её разыскивать. Он вернулся через месяц, совершенно почерневший, удручённый. Долго сидел у нас, опустив голову на руки. Его спина глухо постанывала. Меня выслали погулять. В тот же день он уехал. Мама сказала, что Виктория Ивановна умерла в конце 41-го года, наверное, от воспаления легких. Больше об Александре и его семье мы ничего не слышали.

 Заходя поздороваться с соседями, мама обнаруживала то тумбочку, то стол, а то и диван. Кто-то, увидев соседку, сразу говорил, что вот решили сохранить до её приезда, а кое-кто говорил, что не знает, чья вещь и как попала к ним. Самым сложным, как ни смешно, оказалось, вернуть диван. Его забрала наша соседка по площадке, дружившая с нашей семьей, тётя Оля. Она утверждала, что этот диван она купила, он просто похож. Маме было очень обидно за такой обман. Потом она вдруг вспомнила, что когда приходили к нам с обыском, то грубо ножом отковыривали внутренние обивки, там остались зарубки, порезы. Переборов свою щепетильность, мама пришла к Ольге и попросила показать ей диван внутри. Зарубки оказались на месте, отрицать принадлежность злополучного дивана было бессмысленно. Диван вернулся, а многолетняя дружба разрушилась. Только вернувшийся с фронта муж Ольги, дядя Миша, сначала просто здоровался с нами, потом пришёл к Ире с Семёном и извинился за свою жену. Постепенно отношения наладились.

В конце концов, почти вся мебель вернулась. Хотя на голых пружинах кровати спать не очень удобно, но это было делом будущего. Кстати, в комоде оказалась пара ковров, которые вместо матрацев постелили на кровати, чайный сервиз. Были в комоде папин костюм и отрезы на платья. Повесила мама в шкаф костюм дожидаться владельца, остальное понесла на рынок.

Оставалось найти работу. И работа, наконец, нашлась. Учётчица в столовой при ЗиСе. Сразу выдали карточки, меня устроили в детский сад. Учётчица должна была учитывать талоны, сданные за обед (выдавались рабочим завода), и отпущенное количество порций еды. Завод работал в три смены. Состав служащих бухгалтерии – минимальный. Так что раньше 10 – 11 часов вечера мама работу не заканчивала. Да и потом помню маму ночью, склонившуюся над кучей талонов-карточек, расклеивая их по дням, часам, номерам цехов и ещё не знаю, по каким признакам.

Детский сад заканчивал работу в 6 часов. Сторожиха караулила не ″разобранных″ 2-х – 3-х детей часов до семи. Потом она всё запирала, уходила пить чай, спать. Что делала я?  Детский сад находился где-то на задах Подшипникового завода (он принадлежал ему, но "ЗиС"у там предоставляли несколько мест). От нашего дома я, будучи взрослой, проходила это расстояние минут за 20. К тому же – ключи. Доверить их ребёнку? Потом вопрос – как приготовит ребёнок поесть? Разожжет керосинку? Ведь бутерброды делать было не из чего. О чём будет думать в это время мама… На каком этапе ребёнок ошибётся? Поэтому все вопросы решались одним действием: из детского садика я отправлялась к маме на работу.

Столовая находилась у самой реки, у заднего забора, окружавшего завод. От станции метро "Автозаводская" сейчас можно пройти минут за 15. А тогда там была площадка, на которой собирались аэростаты, на ночь их развозили по городу. Там же была стоянка огромных автомашин – "студебеккеров",  каждое колесо которых было выше меня. Проходить там было интересно, но и опасно. Любопытство увлекало меня под самые колёса, и водитель с высоты своего места меня просто не видел. Помню одного красивого русоволосого парня с ямочками на широких скулах приветливого лица. Он заприметил девчушку, проходящую мимо каждый день, её любопытный нос, который она пыталась засунуть под колёса. Парень весело приветствовал девочку, иногда подсаживал в высокую кабину, показывал какие-то рычаги и рукоятки, рассказывал, как управлять этой огромной машиной. Вид с высоты водительского сидения открывался удивительный, это было парение над землёй, над головами людей, которые сразу становились очень маленькими. А однажды я немного задержалась и, едва завидев меня, другие парни стали, махая руками, зазывать меня: "Светланка, иди скорей, дядя Серёжа уже думал, не дождется тебя, его переводят на другой участок!" Это был грустный день. На прощанье дядя Серёжа прокатил меня вокруг стоянки на своём "студебеккере". Это была военная машина, и катать детей было нельзя, но он хотел напоследок порадовать свою маленькую подружку. Это у него получилось. Теперь, проходя мимо стоянки, я уже никуда не заглядывала, старалась проскочить незамеченной.

Дорога от садика занимала минут 40 – 50. Если я за это время не появлялась, мама отпрашивалась, бежала по моему пути и бросалась к каждому милиционеру с вопросом: "Не было ли несчастного случая?" Но обычно я приходила в срок. Меня приветливо встречал главный бухгалтер Иван Романович. Он был ранен в ногу, хромал, ходил с палочкой. Говорили, что он был суров, малоразговорчив. Но я про это не знала. Он усаживал меня к себе за стол, давал цветные карандаши, бумагу и, урывая минутки от работы, рассказывал короткие сказочки, про что и просил нарисовать. Но главное и первое, что он делал, это кормил меня, то супчиком, то котлеткой, то голубеньким картофельным пюре, но это было горячее и удивительно вкусное!

Послевоенное детство. На откосе у Москва-реки, за заводом "Динамо" мы собирали с какой-то травы зелёные "лепёшечки" – маленькие, с ноготок, сплющенные, то ли заготовки соцветий, то ли плоды, и ели. Что за трава и насколько съедобна? Не знаю, но никто и ничем не пострадал, а ели мы их ещё долго.

Детский сад. Одним из занятий в саду была лепка. Глину нам давали в изобилии, обычную, жёлтую. Но вот на одной из прогулок с детским садом по откосу вдоль окружной железной дороги за Подшипниковым заводом мы нашли голубую глину. Глина – голубая!  Она более упругая, красивая, прочная. Потом, уже учась в школе, бегали мы добывать эту глину и никому постороннему не выдавали, где мы её берем. Наши изделия были самые красивые, не рассыпались и долго стояли в витрине на школьной выставке.

Читать никто, кроме меня, не умел. И часто воспитательница, утомившись с нами, шумными непоседами, усаживала всех на ковёр, давала мне книгу и просила почитать вслух. Все были довольны. Воспитательница подрёмывала в кресле, вполглаза послеживая за детьми. Дети были довольны, потому что я была одна из них, и это совсем не одно и то же, что чтение воспитательницы. Я была довольна вниманием детей ко мне и самим процессом чтения вслух, поскольку большую часть читаемых сказок и рассказов я уже знала и слушать их мне было скучно. Через несколько лет, в школе, произошло нечто похожее. Учительница математики, заметив, что я, на лету схватывая задачу или новую тему, потом весь урок скучаю, вызывала меня к доске, называла новую тему или задавала нестандартную задачу, предлагая самой найти доказательство или решение. Ученицам в классе объявлялось, что вот Светлана у доски вместо неё, Екатерины Васильевны, и все вопросы – к ней.

Дворец Культуры, "ЗиС", потом "ЗиЛ", детский сектор. В библиотеку в детском секторе я пришла, ещё будучи в детском саду. В ней работали две сестры, которые жили у нас в подъезде на 2-м этаже – армянки, Любовь и Мария.  К сожалению, ни отчество, ни фамилию их я не помню. Стыжусь. Они были самоотверженными библиотекарями – просветителями, знатоками литературы. Сёстры не просто выдавали книги, а открывали мир чтения, прививали культуру чтения нам, детям окраины, у которых, в условиях коммуналок, не только книжного шкафа, кровати не у всех были. А покупка книг никак не вписывалась в скудный рацион зарплат. Так что даже при большом желании родители немного могли сделать для развития своих детей. В большинстве же своём полуграмотные родители и сами трёх книжек за свою жизнь не прочитали. Понимая это, библиотекарши были терпеливы, внимательны к каждому маленькому человечку, стремились разгадать наклонности и способности каждого ребёнка, помочь найти и понять свой интерес, научиться плавать в море книг! Мне лично они дали много. Родители, при всем желании, не имели ни времени, ни возможности планомерно направлять меня в путешествии по миру литературы.

Здесь же, во Дворце культуры, работал кинотеатр. До 8-ми часов вечера в кино пускали детей. Билеты стоили 20 коп. Какой был праздник, когда нам удавалось посмотреть какой-нибудь фильм! Здесь мы посмотрели ″Жди меня″, ″Два бойца″. Война только недавно закончилась. Мы все ещё жили рядом с войной. Песня ″Тёмная ночь″ дошла до самых глубин наших детских сердец. Много, много лет, когда я слышу: ″Тёмная ночь, только пули свистят по степи . . .″, что-то замирает во мне, глаза наполняются слезами. А вот песня на мои любимые стихи  ″Жди меня″  не понравилась, музыка убивает выразительность слов.

В начале лета мы получили похоронку, извещавшую, что мой папа погиб в Белоруссии.

 "ЗиС" имел чудесную и огромную территорию для летнего отдыха детей всех возрастов и взрослых – Мячково. Огромный лесной массив, где, не мешая друг другу, располагаются детские сады, ясли, пионерский лагерь, дом отдыха для взрослых. Детский сад выезжает туда на всё лето. Ясли, наверное, тоже. Лагерь, чтобы обеспечить всех детей, делится на три смены. Но он такой большой, что чаще всего дети остаются там на 2-е или даже 3-и смены. Выезжаем мы в начале июня. Головы обриты всем наголо, во избежание завшивления, поскольку с мылом проблемы, а дети из семей с самыми разными уровнями бытия. Девочкам потом, уже в 1946 г, стали оставлять чёлки.

Распорядок дня включает обязательные завтрак, обед, послеобеденный сон, полдник, ужин. В остальное время – прогулки, организованные, когда нас вели в определённое место, и свободные. Свободные прогулки – свободное перемещение внутри территории детской зоны отдыха. А территория эта для нас безгранична. Кроме детского сада и яслей, пионерский лагерь состоит из 14 –16 отрядов, каждый из которых размещается в своём домике, свободно расположившемся в лесном массиве. Одной из границ участка служит маленькая речушка, она течёт вблизи от нашего домика, и в ней невозможно утонуть даже малышам. Нам не возбраняется свободно гулять здесь. Кто-либо из воспитателей младших групп периодически навещает речной берег, таким образом обеспечивая надзор за детьми. Мы целые дни плещемся в воде, копаемся в песке, лазаем по деревьям и кручам.

Организованный отдых заключается в нашем участии в различных "кружках" по интересам. Я занимаюсь в кружке "Умелые руки" и в танцевальном. В "Умелых руках" мы мастерим из подручных материалов: лепим из глины, вырезаем из дерева, мастерим разные поделки из бересты. Бересту и деревяшки собираем сами, уходя для этого в походы по окрестностям за пределами территории. Это самое интересное. Несколько человек с руководителем кружка (а не всей группой) переходят за речку, идут по дремучему лесу, переходят через змеиное болото, что таинственно и страшно. Ведь моё знакомство со змеями уже состоялось, и страх остался на всю жизнь, даже просто вид змеи на картинке повергает меня в ужас. У меня осталось впечатление, что под мостками, по которым мы пересекали болото, копошилось множество змей. Понимаю, что страх мог сделать свое чёрное дело. Вряд ли воспитатели повели бы маленьких детей по столь опасному месту.

В танцевальном кружке разучивают различные, в основном, народные танцы. У меня хорошо получается двигаться, я не забываю фигуры и рисунок движения. Меня всегда ставят первой в группе танцующих. Это вызывает жуткую зависть у одной из девочек, Люды Гуменюк. Она сильно старается перетанцевать меня, выполняя все движения с чрезмерным старанием и излишеством, что приводит к обратному результату. Люда ещё больше злится и старается сделать мне исподтишка какую-нибудь гадость. Она хитрит и, несмотря на сделанные гадости, старается подружиться со мной, изображая доброе отношение.

В конце августа я вернулась домой. К этому времени уже приехали многие дети нашего двора. Приехали два брата – Игорь (наш ровесник) и Олег (года на полтора постарше) Павловы. Они жили в соседнем, 3-м подъезде на 2-м этаже. Их мама, тётя Нюра, дружила с моей мамой, а Игорь родился так же, как и я, в сентябре, но на неделю раньше (поэтому в безнадёжных спорах последний аргумент был: ″я старше!″). Он переболел полиомиелитом, одна нога у него осталась чуть короче другой, требовала специального ботинка. Игорь немного хромает, чуть заметно, что не мешает ему участвовать во всех наших подвижных играх. Вернулась из Средней Азии Нонна,  где была в эвакуации с мамой и бабушкой. Тамара Голиченко, Ада, Юля Белякова, Светлана Тюрина, Галя Кузнецова, Нина Потапова, Инна Эпштейн, Юрка Лемешев (Лемеш), Володя Окороков (Кореец), Витя Смирнов (Телок) – все уже здесь. Дом был большой, в каждой квартире по три – четыре семьи, кроме нашего подъезда, где всего по две. Всего несколько лет, но мы из детей при мамах стали детьми самостоятельными. В большой дворовой команде каждый должен был занять своё место. Лидерство утверждается кулаками. Становление моего сознания происходило до этой поры среди взрослых людей, почти всегда доброжелательных к маленькой девочке. Драться мне было не с кем и незачем. Однажды я прихожу домой в слезах:

– Мама! Меня Юрка Лемеш ударил!.. Мама! А Витька Телок скрутил руки и надавал щелчков!

– Не можешь дать сдачи – жаловаться не приходи.

Таков был ответ моей мамы. Жеёткий, с хорошей долей презрения к дочке-плаксе. Мама не оставила мне выбора. И я начала драться. Девчоночьи драки с царапаньем и кусанием я презирала, драться – так драться по-мальчишечьи!

Во дворе я стала отчаянной драчуньей. Задирать меня перестали. Жалоб от меня больше не было. Зато на меня приходили жаловаться мамы Витьки, Володи. Однажды пришла даже Юркина мама (я разбила ему в кровь губу), что было невероятно: Юрка Лемеш во дворе самый отчаянный забияка и драчун, держит в страхе почти всех мальчишек. Эля дерется немного слабее и не стесняется вцепиться ногтями. Мы с ней приспособились драться вместе. Я хватаю обидчика руками, расцепить мои пальцы, вырваться, почти невозможно. Эля в это время колотит по обидчику кулаками, пока он не взмолится о пощаде. Сладить с нами стало трудно даже совсем хулиганистым мальчишкам. С нами лучше было дружить. Мы в это время больше дружим с братьями Олегом и Игорем. Мы даже стали решать, кто чей будет жених. Я часто играю с Игорем, Эля решила, что её женихом будет старший, более серьёзный Олег.

Ада и Светлана пошли 1-го сентября в школу. Теоретически и я могла бы пойти в первый класс, мне ведь скоро исполнялось 7 лет. Но мама не спешит: в детском саду я под присмотром, накормлена, а если в школу – сама себе целый день хозяйка.

Я снова отправляюсь по знакомой дорожке в детский сад. Я в старшей группе, нам предоставлено больше свободы, но появилась обязанность помогать воспитателям с младшей группой. Другая моя обязанность: до выхода в детский сад ″отоваривать″ продуктовые карточки. К концу рабочего дня продукты исчезают, поэтому обязанность ложится на детей, как только они начинают что-то соображать. Ранним утром, ещё до ухода родителей на работу (а это до семи час.), мы, дети, дружной группой бежим ко входу в магазин, где нам на ладошках чернильным карандашом пишут номера. Оставив кого-нибудь дежурить, бежим домой завтракать. Возвращаемся в очередь, двигаемся, обсуждаем, какой продукт сегодня чем заменяют, хватит ли белого хлеба, какая крупа останется. Отдельным пунктом стоит мука. Это самый серьёзный дефицит, за ней отдельные очереди, часто в другой день. В этот день в детский сад я попадаю хорошо, если к обеду. А позднее идти уже не имеет смысла, и я сразу иду к маме на работу.

На мой день рождения тетя Рая  ведёт нас с Фимой в кинотеатр при стадионе "Динамо". Зал узкий, как коридор, где-то вдали сцена с белым экраном. Мы сидим примерно посередине этого коридора на крайних слева местах. Показывают фильм-оперу "Паяцы". Сначала на экране какие-то чеёные скачущие линии и треск. Но вот звучат первые аккорды: "Итак, мы начинаем". Всё. Нет шума, лузгающих семечек, запахов сырой одежды и крепкого табака. Есть музыка, пение, действие оперы. То, что актеры вместо разговора поют, не вызывает никаких вопросов, то, что поют не по-русски и тётя Рая шепотом читает текст бегущего перевода – тоже не мешает. Это было прекрасно, чудесно, сказочно. Мы с Фимкой запомнили это кино на всю жизнь, и, выйдя на улицу вместе пели запомнившиеся речитативы и арии, воспроизводя непонятные, но запомнившиеся по слуху буквенные сочетания.

 Наступила зима. В детском саду для старшей группы стали проводить занятия  на лыжах. В пальтишках, лыжи прикручены палками к валенкам, но зато на улице, по скрипучему снегу, вдоль всё того же железнодорожного откоса, потом по скверику у ГПЗ, по заснеженным улицам Машиностроения. И опять: почти всем детям лыжи были не известны, а я в заснеженном Искитиме уже находила не один километр в тот, совсем уже далёкий детский садик. Значит, я опять веду группу, а воспитательница, сама не умеющая ходить на лыжах, бежит рядом, показывая, куда идти.

Той же зимой произошел ужасный случай. У меня украли пальто. Мама перешила его из своих старых, но чистошерстяных платьев. Скомбинированное из двух цветов, коричневого и бежевого, оно вызывало зависть у многих, ходивших в грязных рваных обносках, детей. И вот в течение дня оно исчезло. Идти на улицу в 20-ти градусный мороз не в чём. Сдали меня сторожихе и оставили. Сторожиха завернулась вместе со мной в тулуп и села на пороге. А мама, не дождавшись меня в столовой, едва дожив до конца рабочего дня (уход с рабочего места – суд!), побежала по дороге в садик, опрашивая всех постовых милиционеров, благо их в то время было много на улицах города. В конце концов, добежала до нас, завёрнутых в тулуп и спящих сидя на пороге. А дальше? Как добраться до дома? Мамино куцее пальтишко нас двоих не укроет. Значит, мама разделась, укутала дочку, а сама в одном платье, только платок на голове. А путь до дома не близкий. О-хо-хо! Добрались. А что делать завтра? У ребёнка нет ни пальто, ни шапки, ни варежек. Утром надо на работу. Куда девать ребёнка? Мама откопала какие-то старые тряпки и давай из них пальто ночью ладить. Хорошо, что есть швейная машинка. Распотрошила подушку, утеплила пальто. К утру всё было готово. Как ей это удалось? Не знаю. Таких случаев в жизни было немало, когда, оглядываясь назад, не понимаешь: как же она это смогла? Конечно, это пальто не было таким красивым, но от холода укрывало. И то ладно.

Из тех лет, да и более поздних, запомнились ещё походы в баню. В наших коммунальных квартирах нет ни ванн, ни горячей воды. Моемся мы в корыте на кухне, согревая горячую воду в ведре и баке. Раз в 2 или 3 недели мы отправляемся в баню. Баня далеко, у самых ворот Автозавода. Мы едем на трамвае или идём пешком по переулкам и скверам, 20 – 25  минут. Собирались обычно небольшими компаниями: или с семьей моей подружки Эли, или с семьей Павловых, с моими друзьями Игорем и Олегом. Когда чьи-то родители не могли пойти, другие забирали их детей.

На первом этаже расположен большой вестибюль с раздевалкой и буфет. В буфете продают газированную воду с разными ягодными и фруктовыми сиропами, пиво, бутерброды, булочки, позднее появились пирожные. Широкая лестница ведёт на верхние этажи. На всех трёх этажах по левую сторону располагались женские отделения, по правую – мужские. Были там и парильные отделения. На первом этаже было грязновато, уж не знаю почему. Мы поднимались на второй. Сначала мы, разделившись на "девочек" и "мальчиков", входим в просторную раздевалку с длинными скамейками и рядами шкафчиков, которые, кстати, не запирались. Одежду часто оставляем прямо на скамейках – шкафов мало. Ничего не пропадает. Однажды был большой скандал – украли шапку, не сданную в гардероб. Но потом оказалось, что её просто перепутали, вернули через полчаса, когда это обнаружилось. Потом, стыдливо поеживаясь, входим в "помывочную". Большой, затуманенный паром зал, заставленный мраморными широкими скамьями, двигаются расплывчатые от клубящегося пара женские фигуры, гулко раздаются голоса. У входа на скамье или около кранов с водой горкой лежат шайки. Набираем: одну для ног, одну для мыльной воды, одну для споласкивания. Это, если мало народу. А иногда приходится довольствоваться и одной шайкой. Ну да ничего, мы ко всему привычные. Отыскиваем место на скамье, чтобы все свои уместились. И тут – раздолье, разлив воды, можно плескаться и радостно перекликаться! Это не в корыте на кухне, где каждая капля воды – не потрать, не расплескай, не намочи. Но самое приятное ждёт нас, уже чистых и довольных, впереди.

Мы спускаемся в вестибюль, встречаемся с мужским составом нашей группы. Подходим к буфету. Для нас покупают пирожок, а позднее пирожные по выбору и газировку, можно даже два стакана с сиропом тоже по выбору. А в этом банном буфете (под покровительством завода) сиропы очень вкусные: клубничный, грушевый, яблочный, малиновый, вишневый, брусничный, смородинный чёрный и красный и ещё какие-то. Даже сейчас ощущаю вкус той газировки. Взрослые берут пиво и бутерброды. Расходимся к стойкам, дети – сами по себе, взрослые – отдельно. Никто никому не мешает. Получаем каждый своё удовольствие. Потом домой, блаженно усталые, расслабленные.

Походы в баню продолжались до конца 1964-го года, когда я впервые забралась в свою ванную.

Папа вернулся в начале 1945-го года. Поздно вечером, когда я уже спала.

Я проснулась от маминого вскрика. Вижу, как мама и какой-то мужчина бросились друг к другу и долго так стоят. Я поняла, что это папа. Он подходит к моей кроватке, протягивает мне руки:

– Ланка моя!

Я тоже протягиваю к нему руки и говорю:

– Здравствуй, дядя папа Сеня.

А он растерялся. Он сразу не понял, что я уже не знаю, что такое – папа. Ведь столько всего пришлось пережить маленькому человечку! За это мгновение тишины только можно представить, сколько мыслей и боли промелькнуло у него в голове!

Папа подхватывает меня на руки, прижимает к себе. И тут что-то сработало в моём подсознании, я осознаю – папа! Прижимаюсь к его колючей, бородатой щеке и ни за что не хочу отпускать.

Потом он долго рассказывает свою историю. Но полностью я смогла (надеюсь) её понять много позже. К этому времени мы получили уже 2 похоронки – извещения о его гибели.

Солдаты шли по минному полю. Одна из мин взорвалась, но, к счастью, не у него под ногами, а достаточно далеко. Его контузило. Он остался на поле. Его сочли погибшим. На его счастье, поле оказалось картофельным. Наступление покатилось вперёд. А местные жители стали выходить из лесов и землянок, голод погнал их на картофельное поле то ли за остатками уцелевшего с зимы картофеля, то ли чтобы успеть посадить для следующей зимы, благо, что поле разминировано. Вот тут какая-то крестьянка и наткнулась на вроде бы живого солдата. Притащили его в землянку. Стали выхаживать. Много месяцев оставался Семён между жизнью и смертью. Но выходили его. Да и он выдюжил. Поклонился спасителям до земли и пошёл домой.

Шёл пешком, скрывался от прохожих и, тем более, патрулей и вообще военных: у него, ведь, документов никаких не осталось, забрали, когда списали как мёртвого. Так и пришёл он к нам ночью, в начале 1945 года. Жёлтая кожа обтягивает скелет, седые космы волос и седая борода. Ребёнку не трудно было испугаться. Отлежался папа несколько дней и отправился в военкомат – правду доказывать, документы восстанавливать. Военная часть их давно уже не существовала, ничего от неё не осталось. Пока всё выяснялось, подтверждалось, прослеживалось – прошёл месяц. Всё это время числился Семён Осипов дезертиром. На улицу выходить нельзя, война ещё продолжалась. Да и после войны дезертиру на воле не ходить. Карточек  нет. Денег – тоже.

Семён дошёл и держался на одной лишь воле, а как дошёл – расслабился, слёг. Он лежал от полной дистрофии. Врач районной поликлиники сказал, что ему нужно усиленное питание, мясо, овощи, фрукты. А в семье даже теоретически была только одна рабочая карточка – Ирина. Теоретически – потому, что её у мамы вытащили вместе с сумочкой, а потом подбросили сумочку с паспортом, пропуском, записной книжкой, но без денег и карточек. На крошечную зарплату и деньги, вырученные от продажи остатков вещей, Ира покупала на рынке три картофелины. Сваренные картофелины клались на тарелку, за стол сажали дочку, меня, а сами выходили на кухню. Через некоторое время родители входили и доедали то, что осталось, если осталось. Дочка-то сначала не понимала. Потом как-то вдруг поняла, что не видит, как родители едят. Что-то повернулось в её рано взрослеющем мозгу, и она отказалась есть одна, потребовала делить на всех.

Потом, наконец, папе оформили все необходимые документы, он смог устроиться на работу, получил продуктовые карточки.

А потом  КОНЧИЛАСЬ ВОЙНА.

А потом был ПАРАД ПОБЕДЫ!

Праздник, салют. Все устремились на Красную площадь. И мы, конечно, тоже. Море людей, радостных лиц, слёз. Люди всё прибывают, масса стала уплотняться, распорядиться собой стало невозможно. Папа посадил меня на плечи, взял маму за руку и стал прожиматься в сторону моста. Долго ли это длилось, я не знаю. Страх, ужас от чего-то неотвратимого, неуправляемого сковал всё моё существо. Салют мы встретили на мосту. Вид на Красную площадь был прекрасен и ужасен. Толпа прижала папу к перилам моста, и я на его плечах оказалась над зловеще-тёмной водой. Я кричу от ужаса. Мама пытается дотянуться до меня, кричит, чтобы я не смотрела вниз, посмотрела в небо, на рассыпающиеся разноцветные звездочки…. Как и когда всё это закончилось – я не помню. С тех пор ужасно боюсь толпы. Этот страх так прочно засел внутри меня, что также прочно передался моей дочке, хотя не припомню, когда я могла ей это внушить.

А ещё через некоторое время папа получил медаль ″За Победу над Германией″.

1-го сентября я пошла в школу № 501. Школа совсем рядом с домом. Мы иногда, заспавшись, выбегаем за 3 минуты до звонка. Она находится на улице Ленинская Слобода. Нам надо пробежать по нашему недлинному Ослябинскому переулку, повернуть в скверик вдоль Ленинской Слободы, пройти по нему, пересечь улицу, и мы в школе. Можно и сразу из переулка пересечь улицу и пройти к школе по ней, но по скверу – приятнее.

Эля с Нонной попали в класс "Б". Меня мама очень долго не могла записать, так как не могла отпроситься с работы, и я оказалась в классе "Г". Юля тоже попала в класс "Г".

Школа была из-за войны не достроена, таковой она и осталась. Но часть зданий школ были разрушены при бомбежках, а детей после войны набралось много. Много детей-переростков, то есть тех, кого война отторгла от учёбы. Здание школы в виде растянутой буквой "П", 4-х этажное, но боковины имеют только 3 этажа, а 4-ый сияет пустотой: есть каркас, а стен нет.

Но это уже началась мирная жизнь! Ещё мы покупали продукты по карточкам, ещё наши платьишки были в заплатах, ещё мы не всегда были сыты, и лучшим пирожным был кусок хлеба с маслом и сахаром. Но больше не падали бомбы, не погибали наши отцы и старшие братья.

Снова ярко светило солнце, высоко синело небо, зеленела трава, и тихо шелестели деревья.

19-го июля 1957-го года эшелон № 34630 отъезжает в Кустанайскую область.

Весна. Солнечные светлые дни, говорливые ручейки бегут по улице. Всё поёт и радуется жизни. ″Полночный троллейбус″, закружил, заполонил нас. Это к нам пришёл Булат Окуджава. ″Барабанщик″, ″Гори, огонь, гори″, … на смену декабрям приходят январи . . ., ″Песенка о голубом шарике″. Мы утонули в их теплоте, в их простой нежности. Песни приходят к нам, как старые друзья, и остаются с нами.

Заканчиваю 2-й курс. Солнечное утро воскресенья. Иду в Театральную Студию Детского Сектора ДК ЗиЛ. В Москве летом будет проходить VI Всемирный Фестиваль Молодёжи и Студентов. Наша студия готовит несколько спектаклей для выступлений на фестивале: ″Друзья из Питтсбурга″ – приключения Тома Сойера; наш давнишний, очень известный спектакль ″Аттестат зрелости″; инсценировка по рассказу С.Антонова ″Лена″; сценическую повесть по произведению В.Катаева ″Белеет парус одинокий″ и ″Ромео и Джульетта″, В.Шекспира.

Я живу на Восточной улице, напротив ДК ЗиЛ, примыкающего к бывшей трапезной старого Симонова монастыря. Сегодня в Студии репетиция. Я вышла немного пораньше, чтобы пройтись по весёлому весеннему солнышку. Репетиция продлится целый день, потом – бегом домой пообедать, и вечером снова в Студию на спектакль. А сейчас, с утра, самое время насладиться весенним теплом, задиристыми лучами ласкового солнышка. Захожу на оставшийся островок зелёного парка у Симонова монастыря, иду по старой липовой аллее. Потом поворачиваю налево, к остаткам большого монастырского пруда, теперь представленного как детский. Здесь уже гуляют и щебечут вместе с воробьями и трясогузками такие же взъерошенные своими детскими заботами дети. Останавливаюсь у прудика, поворачиваю лицо к солнышку, ловлю его ласковые, слепящие лучики, замираю от наслаждения. Какая-то девочка дёргает меня за руку:

– Тётя, тётя! Ты улыбаешься солнышку? Правда, оно весёлое? Можно я буду улыбаться вместе с тобой?

Я беру её тёплую ручку, молча киваю ей, и мы замираем на несколько мгновений, подставив лицо солнцу. Потом эта девочка, сама как лучик, весело смеётся, выдёргивает ладошку и бежит к группе ребятишек, прыгающих в классики. На ходу она оборачивается и кричит:

– Тётя, приходи ещё! Мы опять поулыбаемся солнышку!

Ну что ж, пора идти в студию. Так я и иду, продолжая улыбаться, всё ещё ощущая тепло солнечных лучей и маленькой детской ладошки.

В преддверии Фестиваля в руководстве страны решили максимально сократить количество свободно перемещающихся студентов Московских, Ленинградских, и прочих крупных городов, которые могут свободно общаться со своими сверстниками на иностранных языках. Мы, конечно, про их опасения ничего не знали, но вдруг слышим "Обращение ЦК ВЛКСМ", в котором выражена твёрдая уверенность в том, что юноши и девушки Москвы, Ленинграда, и других городов с горячим желанием поедут на уборку целинного урожая, не пожалеют своих сил в борьбе за хлеб. И это принесёт радость им и славу Отечеству. Срочно организуется массовый выезд студентов на целину, обязательно до начала Фестиваля!

Заведующая Детским Сектором Анна Ивановна стала писать множество писем с просьбами об отсрочке выезда для тех участников спектаклей, которые попадают в разряд целинников, чтобы не сорвалось запланированное (также по указанию ЦК ВЛКСМ) мероприятие на Фестивале. Одна из таких бумаг, касающихся меня, была направлена в Комитет Комсомола СТАНКИНа, где я училась. Анна Ивановна добилась, чтобы профком ЗиЛ-а согласился оплатить дорогу до места пребывания целинного отряда тем, кто отложит свой отъезд до конца выступлений (благо, таких было не много). Меня вызвали в Комитет Комсомола. Со мной разговаривали коротко: комсомольский билет на стол, и ты свободна. Свободна от всего, включая учёбу. Со мной не разговаривали, меня, как будто, и не было в комнате. Быть исключённой из комсомола означало значительные "неудобства" на всю оставшуюся жизнь. Так что я тихо удалилась.

Дня через два мне торжественно вручают комсомольскую путёвку от Октябрьского райкома, в которой сказано, что я, в ответ на призыв ЦК ВЛКСМ, изъявила добровольное (!) желание и направляюсь на уборку урожая. Вместе с нами вполне добровольно выразили желание помочь Великой Советской Стране, принявшей их на учёбу, наши китайские студенты.

В Москве сейчас душно и жарко. Погода какая-то ненормальная: то идут тропические ливни, то жара. Правда, пыли стало значительно меньше: к фестивалю всё помыли, покрасили.

19-го июля 1957-го года отъезжаем эшелоном № 34630 в Кустанайскую область. Нас грузят в товарные вагоны, теплушки. Двухэтажные нары в торцах и центре вагона. Посредине ставят ведро для отправления естественных надобностей. В вагоне – вместе мальчики и девочки. Ведро мы сразу с возмущением выбрасываем: нас что ж, совсем за скотину считают!

Поезд идёт медленно, с частыми продолжительными остановками. На станциях выстраиваются бесконечные очереди в туалеты. Но потом становится легче. Поезд останавливается где-то в лесу или степи, конечно без всякого объявления длительности остановки. Поэтому всякие руководители, сопровождающие наш эшелон, громко в рупоры кричат: ″Мальчики – направо, девочки – налево″, что мы и делаем, быстро ссыпаясь в проём сдвинутого створа вагона. Иногда поезд также внезапно, после короткой остановки, трогается. Пока поезд набирает ход, ребята посильнее впрыгивают в вагон и втягивают за руки девочек, другие подсаживают тех, кто мал ростом и не может достать до протянутых рук. Потом втягивают всех остальных ребят, поскольку ход уже слишком быстрый, чтобы они могли сами впрыгнуть.

Нам объявили, что в пути нас будут кормить обедом. Но один день пути попал на воскресение, поэтому за 4 дня дали 3-и обеда. Однако все бытовые проблемы нас не сильно удручают.

Главное, что нас удручает, это неприсутствие на Фестивале. Но уныние не наша стихия, мы весело шутим, сочиняем всякие рассказы, поём песни. Поём мы много. Двое ребят взяли с собой гитары. Популярные песни нам скоро надоедают, из закоулков памяти начинают вытягиваться где-то слышанные запрещённые песни, например, ″Гори, гори, моя звезда″, ″Белой акации гроздья душистые″ и другие песни Белой гвардии. Всплывают и некоторые блатные песни. В последнее время в институт пришла серия Киплинговых песен времён военных тропических походов. Они легко запоминаются, не требовательны к голосам и слуху. В них звучит нечто таинственное для нас, суровое, полное ожидания неизвестных опасностей. Это нам очень подходит, и мы подхватываем их, одну за другой. Невольно выстраиваются наши собственные слова на эти мелодии. Первой становится песня на мотив и стиль: ″Мы идём по Уругваю, Ночь хоть выколи глаза, И никто из нас не знает, Скоро ль кончится гроза″. Возникает наш, пока ещё первый куплет:

Позабыв уют и блага,

Ванну, газ и телефон,

Фестиваля канонаду,

Мы уселись в эшелон.

Утром 23-го июля, на 5-й день, мы высаживаемся в Кустанае.

Наш пункт назначения: Урицкий район, совхоз им. Лермонтова. Посёлок Урицкий примерно в 150 км от Кустаная. До совхоза отсюда километров 80 – 90.

Весь наш курс в составе 320 человек прибывает в совхоз. А совхозу больше 200 и не нужно, и девать некуда. Наш факультет как раз составляет эти лишние 120 человек. Мы снова грузимся в кузова полуторок и едем назад, в Урицкий. Срочно начинают созваниваться с соседними совхозами. Находится зерносовхоз им. Докучаева, который может нас принять. Это около 90 км., немного в другую сторону.

Приехали на центральную усадьбу. Сразу бежим на почту, отправлять телеграммы нашим родителям. И что доехали, и наш адрес.

Поскольку наш приезд не был запланирован, селить нас негде. Совхозное руководство извлекло на свет старые солдатские палатки, одна из которых оказалась, более иле менее, целой. Нам предложили выбор: поставить палатку (она огромная, на все 120 человек) прямо на центральной усадьбе, за последним домом, или, на берегу большого озера, примерно в 1,5 километрах отсюда. Конечно, мы выбрали озеро.

День уже клонился к закату, мы устали от всех переездов, ничего целый день не ели. Нам быстро вскипятили воды, в столовой от обеда оставался какой-то суп, достали банки тушёнки, хлеб, и отвезли на берег озера. Там мы быстро похватали еду и рухнули на песок спать. Благо, ночь была тёплой и сухой.

Наутро ребята занялись установкой палатки, что было непросто: с такими огромными палатками никто дела не имел.

Пришёл представитель совхоза, представился просто: Виктор, начальник совхозстроя. Виктор помог установить палатку, позвал нас на завтрак. После завтрака нас собрали у нашего нового жилища для взаимного знакомства. Пришли уже знакомый нам Виктор и председатель. Картина такая: в целом, урожай на целинных землях хороший, примерно по 100 пудов с гектара. Однако, в нескольких совхозах, в том числе в Лермонтовском и Докучаевском, была засуха. Хлеба низкие, 30 – 40 – 50 см от земли. Зерно наливается плохо. Да ещё прогноз обещает дожди, которые теперь только навредят. Думают собрать по 4 – 5 центнеров с гектара. Они пока не знают, чем нас загружать и, тем более, оплачивать. Но в ближайшее время решат. Нас разобьют по бригадам, некоторым придётся работать далеко от центральной усадьбы. Километров за 25 (потом мы поймём, что 25 – 30 км здесь обычное расстояние). Питаться мы можем в столовой. Обед стоит 3 – 4 рубля, завтрак и ужин немного меньше. В сумме в день получается примерно по 10 рублей. Нам будут записывать в долг, потом вычитать из заработанных нами денег. Скоро будут арбузы и дыни, очень много и совсем недорого. В прошлом году они были даром, но в этом, наверное, не получится из-за основного неурожая. Всё, что можно, будут продавать и сдавать государству.

Пока нам предложили отдыхать ″на море″. Так местные с любовью называют озеро. Говорят, лучшее в районе. Оно, действительно, большое и чистое, наполняется чистыми ключами. Ключи бьют и на берегу, неподалеку, так что питьевая вода близко.

Жителей на центральной усадьбе совсем мало. Есть ещё несколько отдалённых ″бригад″, но там постоянных жителей почти нет. Поля огромные, около 30000 гектаров. Это пока вся информация. На том собрание закончилось.

Мы начинаем благоустраиваться. На просторах вокруг озера много сухой травы, ковыля. Нарезали, натаскали, настелили в палатке вместо матрасов. Постельное белье мы взяли с собой, нас об этом предупредили. Наволочки тоже набили сухой травой. Девочки разместились справа от входа. Прямо у стены заняли место 3 девочки из другой ″станочной″ группы, потом мы. Нас 5 человек. Сначала Люся Беленькая. На самом деле она чёрненькая, с синими глазами на смугловатом лице с румянцем спелого персика.

Из приехавших сюда девочек нашей группы, я с Люсей в наиболее дружеских отношениях. Она умная, очень начитанная, знает и любит поэзию, понимает красоту художественного слова. Это она обратила моё внимание на прекрасную яркую лирику Маяковского (по школе и в издаваемых в это время его книгах присутствовали только его революционно-агитационные стихи, не очень мной принимаемые), на некоторых неиздаваемых в это время поэтов. Уж где она умудрилась узнать, найти и прочитать всё это – не знаю.

Живёт она с мамой и сестрой за городом, в Баковке, в малюсенькой комнатёнке (летом помогает веранда), где кровати для них всех не умещаются, что уж говорить о книгах! Только с ней мы зачитываемся, наслаждаясь поэтикой прозы Паустовского. Обсуждаем художественные средства и мастерство многих писателей. Это мало с кем можно обсуждать.

Её мама тоже очень светлый, хотя вполне земной человек с нелёгкой долей вдовы (с самого начала войны), на руках у которой осталось две дочери. Несмотря ни на что, обе они получили высшее образование. Её младшая сестрёнка Соня ещё учится в школе, полная противоположность Люси: живая, энергичная, крепко стоящая на своих красивых ножках, с яркими математическими способностями. Они всегда рады моему приезду, хотя проблемой становится простое перемещение по их комнатушке.

Как только выпадает снег, я еду к ней в Баковку. Мы с Люсей уходим на лыжах (прикрученных верёвкой с палочкой к старым ботинкам) в сторону Немчиновки, пересекая огромный овраг, поворачиваем направо, выходим к Переделкино, к городку писателей. Огибаем его, идём к глубоким Переделкинским оврагам, где Люся уверенно, а я, преодолевая холодок страха, спускаемся по крутым склонам. Устав на горках, идём по красивому спокойному лесу, к платформе Солнечная. (Баковка и Немчиновка – станции по Белорусской ж/д, а Переделкино и Солнечная – по Киевской ж/д). Возвращаемся уже в темноте, полуживые от усталости и голода. Мама ждёт нас с обедом, встречая почти всегда одними и теми же словами: ″А я уж собиралась идти вас искать.″ После такой прогулки и сытного обеда ох, как не хочется мне выходить из тепла дома, ехать в электричке, потом на метро к дому. Но даже, когда мы ненадолго падаем на кровать, мама тихо сидит на табуреточке у печки. О ночлеге говорить не приходится. Таких лыжных прогулок никогда и ни с кем больше не будет.

Но пора вернуться в палатку совхоза им. Докучаева. Я расположилась рядом с Люсей. Потом Лида Орлова. Невысокая, коренастая, немного деревенского вида, хотя коренная москвичка. У неё светло русые косы, серо-зеленоватые глаза светятся ясным умом и добротой. Она легко берётся за любую работу, легко со всем справляется. За ней расположилась Дина Соловьева. Светлое, светловолосое и светлоглазое, хрупкое и нежное создание. На целинных работах ей приходится, пожалуй, трудней всех, но она не стонет и не жалуется. Потом Алла Кочеткова, приехала учиться из Брянска. Небольшого роста, крепко сбитая, перворазрядница по спортивной гимнастике. У неё задорная улыбка, весёлый нрав и ловкие на всё руки. Её недостаток: она любит чувствовать себя королевой, принимать поклонение, за что её недолюбливает моя близкая подруга, Нинка, имеющая ту же склонность. Но мы относимся к этому спокойно, с юмором, нам это не мешает.

Нины Бабашкиной здесь нет. Нина – мастер спорта по волейболу в юношеской команде ″Спартак″, осталась на сборах. Команда участвует в фестивальных соревнованиях, потом их сборы продолжатся в Тбилиси и Сухуми. Наше общение сейчас составляют длинные, подробные письма-отчёты.

Остальные девочки, а в группах инструментальщиц они – основной состав, тоже заняли правую часть палатки, посередине и у противоположной стены. Ребята разместились на левой, большей, половине. В эту ночь спим, как убитые, пьянея от запаха свежего сена.

Дня 2 наслаждаемся отдыхом, купаемся, поём, играем в разные игры.

В конце второго дня, часов в 7 вечера приехал на машине Виктор. Ему нужно 2 человека для разгрузки угля. Уголь мокрый, его надо скидывать с открытого кузова на землю. Работа не тяжёлая, могут девочки. Он предлагает мне и ещё одной девочке, Наташе, из инструментальщиц (она очень аристократично красивая, сразу выделяется из всех: высокая, смуглая, с длинными тёмными косами, которые кончаются там, где начинаются ноги).

Сначала было трудно, поднимать на лопате тяжело, мешали друг другу. Потом приспособились: стали ставить машину прямо под навес для хранения, подгребать пластами (уголь-то мелкий и мокрый, специально, чтобы не пылил) к краю кузова при открытом борте и сбрасывать на землю. Сгрузили 14 тонн, заработали по 12 рублей. На следующий день Виктор приехал уже сразу за нами. Но Наташа поранила днём ногу, напоровшись в песке на осколок стекла. Со мной едет Алла. Показываю Алле как удобнее работать. Сладились. За 2 часа сгрузили 21 тонну угля. Заработали по 18 рублей. Неплохо.

На следующий день после работы пошла к заведующему угольным складом (это отец Виктора) выписывать наряды за разгрузку угля. На счету у нас уже тонн 35 угля. Уже поздно, поэтому иду к нему домой. Заведующий, довольно пожилой человек, они с женой ужинали. Стали звать поесть с ними, но было неудобно. А вот от молока отказаться не смогла, выпила целые пол-литра. Молоко очень густое, вкусное. Они приехали из Донбасса. ″Дед″ приехал сюда первый. Зимовал посреди степи с двумя тоже приехавшими девушками. Его жена и сын приехали весной. Виктор получил медаль ″За освоение целины″. Сначала они жили в палатке, строили дом из самана.

Саман – это кирпичи, полученные из смеси навоза, песка, соломы, которую заливают в деревянные крупные решётки. Смесь засыхает, вытряхивается из решётки – кирпич готов. Это очень прочный и хорошо сохраняющий тепло строительный материал. В этом мы вскоре убедились сами, когда пришлось разбирать старый недостроенный дом, чтобы освободить место для застройки.

В доме очень чистенько и уютно. Везде белые кружевные салфеточки. Есть радиоприемник. Приглашают приходить по вечерам, послушать радио, поболтать.

Уборка ещё не началась. Да и когда начнётся, из-за неурожая столько рабочих рук им не нужно. В совхозе так пока и не определились, чем нас занять, и как при этом платить, чтобы самим не оказаться в накладе.

Наших ребят отправили куда-то далеко, рыть канаву для какого-то трубопровода. По 14 рублей за кубометр. Земля глинистая ссохшаяся, копать трудно. Если для размягчения заливают водой, то потом копают стоя по колено в грязи. Но с водой у них очень плохо: привозят бочку, выдают по кружке на день, остальное – хочешь, умывайся, хочешь, траншею размывай.

Нас рассылают по работам, которые местные делать не будут: или расценки низкие, или труд тяжёлый (как рытье траншей), или вообще не нужно делать.

В совхозе два основных заместителя директора: один по зерну, Алексей, другой Виктор. Кроме строительства в его ведении ещё огородное хозяйство, что включает и бахчи. Строительство здесь важно, но оно для внутреннего потребления. Бахчи и, тем более, огороды – это не основная продукция совхоза, тоже в основном для внутреннего потребления. Хотя, арбузы и картофель при хорошем урожае тоже сдаются государству. Виктор симпатичный, прилично образованный и начитанный парень, лет на 5 постарше нас. Он нам рад, часто приходит вечерами пообщаться.

Но, конечно, основное – это зерно. В зерносовхозе им. Докучаева ведутся селекционные работы по созданию засухоустойчивых сортов. Они вывели сорт черноостой твёрдой пшеницы, которая обещает стать здесь основным сортом.

Алексей приехал с Украины. Длинный, тощий с маленькой (с его высоты, наверное, метра 2) головкой в вечной кепке. Всё время покрикивает, подгоняет: ″Дэ-эвочки! А дэвочки! Дэ ж ви сидаэте! Подь сюды, до мэнэ!″ С Алексеем у нас контакт не налаживается. Он к тому же часто при нас и на нас матерится (даже местные шофёры при нас этого себе не позволяют, относятся уважительно). Мы начали с ним войну, требуем прекратить мат. Он, как ни странно, понимает, и клянётся-божится, что ни за что больше не будет. Но, всё напрасно. Это его лексика, совершенно без всякой злости или раздражения.

Пока мы занимались разгрузкой угля, остальных девочек и несколько ребят послали на удивительно ″интересную″ работу: подметать ток под будущее зерно. Сколько можно мести землю – непонятно. Амбары, хранилища тоже убирают, но эта работа хотя бы имеет конечный результат. Зарабатывают они на этом не больше 6 – 8 рублей в день, значит, даже еду не окупят.

Уголь мы весь сгрузили, и нас присоединили к общему труду: подметать ток.

Сейчас наша главная проблема – наша еда. Питаемся мы в столовой, которая находится в ведении какого-то треста столовых, к совхозу не относящемуся. Столовая располагается в низком, грязном и тесном сарае, с протекающей крышей, построенном на скорую руку первыми поселенцами. Котлы, вмазанные в плиту, заросли грязью и пригорелым жиром. Отмыть уже невозможно. Да и некому. Местных и так всё устраивает, они, в основном, питаются дома. А у нас других вариантов нет. Разве что, чай вскипятить на костре. Ведро для этих целей мы купили, но проблема с дровами, их просто нет. В столовой – на первое, второе и третье, в завтрак, обед и ужин – рис, рис, рис, пополам с мухами. Мухи кружат густой тучей, ложку до рта донести без их участия невозможно. Один длинный деревянный стол со сплошными скамейками по его сторонам врыты в землю, и значительно превосходят её (землю) по интенсивности грязи. Мы уже не можем так питаться, у всех проблемы и с желудком, и с желанием что-то съесть в этой столовой. Несколько человек слегли в больницу с дизентерией. Говорили несколько раз с председателем. Обещал для нас соорудить отдельную столовую с нашим собственным обслуживанием. Но ему всё недосуг.

Мы не выдержали и взбунтовались, отказались выходить на работу. День сидим, никуда не ходим (у кого-то оставались из дома конфеты, печенье и сгущёнка; раньше купили общее ведро, кипятим воду, делаем чай). Приходит Алексей. Мы требуем директора.

Вечером приходит директор. С Алексеем и Виктором. Они стоят. Мы сидим на земле. Директор заводит уже наскучившую пластинку о нашем долге, комсомольской ответственности и пр. Мы молчим, говорить надоело. Нет такого долга мухами питаться! И дизентерия, тоже, не наш долг перед Родиной.

Кто-то начинает, мы подхватываем недавно сочинённый, очередной куплет целинно – Киплинговой серии (тема и мотив: ″Мы идём по Африке, Всё по той же Африке, Только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог, Отдыха нет на войне солдату″):

Есть, есть, есть, есть, не осталось ни гроша.

Мух, мух, мух, мух – в супе целый рой кишат.

Только грязь, грязь, грязь на неубранном столе,

Каша сухая застряла в горле!

Рис! Рис! Рис!

Директор замер. Лица Алексея, на его 2-х метровой высоте нам с земли не разглядеть. Зато в глазах Виктора прыгают бесенята, он явно еле сдерживается от смеха. Молчание длится и длится. Наконец, наш комсомольский руководитель (он с нашего курса, но ″литейщик″), Ваня Бицуков, встаёт и заявляет:

– Пока не наладится с едой, работать не будем.

Директор долго молчит, потом предлагает:

– Завтра с утра вы выходите все на разборку кухни. Затем всё нужно вычистить, перестроить, в первую очередь, печь. Деньги на новые котлы, кастрюли, сковородки мы выделим. Как переложить печь – обсудите с Виктором. Два дня на основные работы оплачиваем всем. Потом останется несколько человек достраивать. Вы пока решите, кто будет работать на кухне: по дежурствам, или кто-то захочет работать в столовой постоянно. Заказ продуктов будет с нами обсуждаться за несколько, и на несколько дней, за выполнением заказа будете следить сами. Перестройка кухни будет оплачиваться по студенческим нарядам, как и вся остальная работа. Надеюсь, нам удастся перевести столовую в ведение совхоза. Тогда наймём поварих, вас от этой работы освободим. У нас тут есть хорошие хозяйки, но мы не можем пока им эту работу оплачивать.

Утром выходим на работу по перестройке. Разрушили стены, часть плиты, выдрали и выбросили котлы. Убираем мусор, перекладываем плиту, чтобы были обычные конфорки. В магазине купили посуду, включая нормальные (а не алюминиевые) тарелки. Сделали временный навес. Ребята складывают новые стены, делают постоянную крышу. Оказалось, совхозникам это небезразлично, они приходят, хвалят нас, радуются, что будет новая, чистая столовая. Женщины приносят всякую мелкую утварь, занавесочки, полотенца.

Зной и пыль внезапно сменились нудным и сплошным дождём. Сегодня должны были поехать на очередной ток за 12 км от усадьбы. Но под дождём мести его невозможно. Ждём у моря погоды, а затем, машины. Сидим в палатке, подставляем вёдра, тазы и прочие, найденные на свалке ёмкости под струи воды из протекающей палатки. Кто пишет письма, кто читает, кто умудряется спать.

Из письма родителям:

″Здравствуйте мама и папа. Привет из далекой степи.

Получила от вас письмо. Это было первое письмо в нашем отряде, и ребята радостно принесли его прямо на ток.

Мы живём на берегу большого озера. Это примерно, в 1,5 км от центральной усадьбы. Вокруг озера степь, поросшая ковылём и травяным кустарником ″перекати-поле″. Степь простирается далеко, пока не сливается с пшеничными полями. И только два деревца на берегу: одно – высокая, раскидистая, старая берёза, а рядом хрупкая берёзка-подросток. Вот около них мы и выбрали место для нашего жилья. ″Степь да степь кругом″! Вы даже не представляете, какая здесь степь! Какой это простор! Весь горизонт просматривается ровно по кругу. Если только не растворяется в жёлтой пыли. Особенно, когда поднимается ветер. Пыль, неуловимая, безжалостная пыль забивает глаза, нос, лезет сквозь одежду. Солнца в это время почти не видно. Хорошо, что у нас есть озеро. Мыться можно каждые полчаса, и всё равно не бываешь чистой. Но лишь ветер стихает, и снова яркое, жаркое солнце. По вечерам комары и мухи также неутомимы и безжалостны, как пыль. В один из дней нас порадовал короткий дождь. Но вот вчера дождь зарядил с 6-и часов утра и льёт, льёт. Это уже не радостно, потому что палатка протекает, мы едва успеваем оттаскивать тюфяки, на которых спим, из-под очередной протечки, находить посудины под льющиеся струи, чтобы не оказаться в сплошной луже.

А ведь сегодня 31-е, 28-го открылся Фестиваль. Как это было? Хоть бы одним глазком посмотреть! Все просто бредят Москвой и Фестивалем.

Живём мы неплохо. Договорились, что вечером в совхоз никто без уведомления дежурного не уходит, девочки только в сопровождении мальчиков. Днём, конечно, никаких ограничений нет. Местные – люди городские. Из Москвы, из городов Украины, и Поволжья. А на бригадах много работает бывших уголовников, которые зарабатывают ″чистый″ паспорт.

По приезде все почти переболели. Ещё в дороге были отравления, а потом начался вирусный грипп. Мама, ″камфара рубини″ – спасение. Все принимают тут по моему рецепту в самых крайних случаях, но она быстро тает. Меня Бог миловал. Если сможете, вышлите какие-нибудь тапочки, мои уже разваливаются. А из еды – пока обойдёмся. Конфеты ещё остались, и сгущёнки 6 банок. Хлеб берём в столовой, подкармливаемся. Девчонкам еды хватает. Но вот ребятам . . . Но, думаю, на много лет вперёд смотреть на рис не смогу. Договорились с председателем перейти на наше собственное управление и готовку еды. Вызвались 3-и девочки и два мальчика на подсобных работах, типа разгрузки продуктов, обеспечении дров, воды, поднятие котлов и т.п. Уже заказали мясные продукты, картофель. Сегодня был даже борщ и гуляш с картошкой.

Несколько человек заболели дизентерией. И у нас, и в совхозе. Все колодцы, туалеты, общие помещения: правление, столовая, контора – засыпаны хлоркой. Особенно это тяжело с водой.

Бабушке и всем остальным – напишу в очередной дождливый день. Привет от меня им обязательно передайте. В обед домой даже не заходим, а вечером быстро темнеет. Пишем при свечах, в местном магазинчике мы всё, что было, забрали. И хорошо, что я взяла много батареек к фонарику.

Вечером после работы плаваем в озере. Я побиваю рекорды среди девочек, а часто обгоняю и мальчишек. Но вечерами бывает холодно. Тогда только быстро делаю круг, чтобы снять усталость и пыль, и выскакиваю на берег.

Были в бане, вчера. Баня великолепная! Просторная, чистая, удобная.

Простите за сумбурное письмо. Всё сразу хочется сообщить. А меня всё время куда-то зовут спасаться от воды.″

Дождь всё продолжается. Похолодало ещё больше.

По ночам стали объединяться по двое, чтобы и одеял было два. У меня и Люси по тоненькому байковому одеялу. Люся скомпоновалась с Нелей, из инструментальщиц, а я – с Лидой. У них одеяла ватные. Теперь нам хорошо. В поезде над владельцами ватных одеял посмеивались. В первые дни жары – тоже. Теперь все завидуют.

В палатку стали забираться лягушки. Откуда они вдруг взялись и зачем им нужна палатка – они не сказали. Просто квакают, и всё. Наверное, им здесь теплее. Их концерт длится до поздней ночи. Мы уже совсем сморились, хотим спать, а они так оголтело квакают!

Привезли наших ребят, роющих траншею. Привезли в баню, а то они совсем заросли (либо бриться, либо пить), чумазые, похудевшие. Еду им, конечно, привозят, но они так устают, что даже есть не могут.

Появились они ближе к вечеру, после работы. Вечером дождь перестал. Мы пособирали по окрестности и не очень далекой свалке всё, что может гореть, и развели костёр. У нас было в запасе немного картошки, хлеб. Приехавшие ребята как заново родились. Помылись, побрились, кое-кто постригся. Надели чистые рубашки.

Оказалось, что их бригадир тоже приехал на целину давно, жил в землянке в отдалении от центральной усадьбы, здесь недалеко, вдоль берега озера минут 15, за родником. Потом дом ему построили, но он всё равно часто живёт в своей землянке, подальше от глаз. С одной стороны, не очень любит общаться, с другой, вполне весомая причина: он варит самогон. Здесь ведь со спиртным туго, так что все его любят. Он бобыль. Хозяйство его нехитрое ведёт сам. Поэтому носит рубашку несколько дней, а когда она загрязнится, переворачивает на изнанку и носит ещё один срок. Потом стирает в озере. Цвет её можно представить.

Сидим у костра. Обмениваемся своим песенным творчеством. Наша – на тот же мотив ″по Африке″, а ребята продолжают серию ″по Уругваю″, начатую в поезде.

Их:

Целина: работы много,

Пищи нету никакой,

Проклиная мать и Бога,

Землю долбим мы киркой.

Шеф в рубашке наизнанку

За спиной стоит как тень.

Просыпаясь спозаранку,

Мы клянем грядущий день.

Помираем мы от скуки,

Нам бы счас в Москву, домой,

Где лабает буги-вуги

Негритянский джаз лихой.

Наша:

Кап, кап, кап, кап – слышно днём и по ночам,

Кап, кап, кап, кап, не хватает вёдер нам,

Всё текут ручьи меж матрацев и вещей,

Места спать не найти в палатке.

Кап! Кап, Кап!

День, ночь, день, ночь, всё работа на току,

День, ночь, день, ночь, ни присесть, ни отдохнуть.

Только пыль, пыль, пыль от летящего зерна

Отдыха нет на току студенту,

Пыль! Пыль! Пыль!

Спать, спать, спать, спать, но нельзя глаза сомкнуть,

Только уснул, а лягушки тут как тут,

Только ква, ква, ква, из-за каждого угла

Отдыха нет и в палатке тоже

Ква! Ква! Ква!

Пока мы поём, приходит Виктор. Едим печёную картошку, пьём чай. Снова говорим о Фестивале. Виктор предлагает пойти к нему послушать по приёмнику Москву. Несколько человек (и я) пошли с ним. Но поймали довольно скучный концерт. Зато опять напились молока. Поймали какую-то иностранную радиостанцию, послушали хорошую музыку. Вернулись уже далеко заполночь.

Утром снова пришёл Виктор. Предложил мне (бригадиру) создать строительно-огородную бригаду, человек 7. В нашей группе 5 девочек, и 3-х девочек (они подружки, не разбивать же их) позвала из 14-й, инструментальной, группы. Для начала нашу строительную бригаду (я – бригадир) послали разбирать недостроенный кем-то саманный дом. Фундамент тоже из самана в 3 – 4 слоя. А сверху гора разрушенных стен. Взяли из инструментальной группы (наши, ведь, в полном составе на траншеях!), 2-х ребят, Толю и Юру. Высокие, тонкие, городские интеллигентные мальчики. Работа землекопами им явно не по плечу. Их и не взяли. Толя темноволосый, с карими глазами, ямочкой на подбородке и мягкой улыбкой. Юрка – средней окраски, с голубыми озорными глазами и подвижными, как бы ломкими, конечностями. Ребята очень хорошие, дружелюбные, весёлые, работящие. Разбивают совершенно окаменевшую кладку. Задыхаемся от летящей пыли. Появилось у нас самое страшное ругательство: идите на саман.

Потом, как вознаграждение, нас посылают на несколько дней на ближний огород собирать огурцы, окучивать свёклу и репу, дёргать редиску. Огурцы заросли и сильно пострадали от засухи. Для совхоза это совсем мало. Поэтому нам сказали, что всё, что соберём – наше. Наелись ″от пуза″ и вечером притащили в палатку три ведра! Организовали картошку (у нас уже есть запас). Вот пир!

На ток стало поступать первое зерно. Его очень мало. Правда, это пока не основная уборка. Хлеба низкие, комбайн часто не может подрезать. Одна машина обслуживает 5 комбайнов (при хорошем урожае – всё наоборот). Свозят пока всё на центральный ток, остальные пустуют, и многие местные люди сидят без работы. Другие выходят косить вручную, чтобы зерно не пропало.

Снова дождь. Зерно на току ″горит″. Нас, ″огородников″, предупредили, что, если будет аврал на току, мы тоже в эту работу включаемся.

Как только дождь затих, Виктор пришёл и вызвал меня из палатки. Он предложил нам очередную работу и очень стал расписывать её прелести. По-видимому, это был его метод: увлечь работой. Работу по разгрузке угля он тоже нам представил в романтических красках. Преимущества: 18 км от центральной усадьбы. Начальство далеко, дёргать вылазками на ток не будут. Каждое утро за нами приезжает персональный самосвал и отвозит туда (мы уже полюбили, стоя в кузове, мчаться по овражистым, бесконечным степным дорогам). Чистый воздух, телята и молоко, которое мы будем делить с телятами на обед. В общем, надо подготовить телятники к зиме – обмазать стены глиной, побелить.

Привозить будут вечером, когда шофёр освободится с уборочных работ. Нужно 7 человек, из которых 2-е ребят для тяжёлой работы: разводить, подносить и подавать раствор. В помощь нам дадут вола, он будет месить в яме раствор и подвозить его к телятникам. Вол, как нас уверил Виктор, очень спокойное, трудолюбивое и послушное животное, мы с ним справимся.

Бригада: наши 5 девочек и те же Толя и Юра.

Утром грузовик подвозит нас к нескольким длинным телятникам. Местное руководство представило нам вола и указало место его постоянного пребывания. Показали большую и глубокую яму, метрах в 100 от телятников предназначенную для замешивания раствора, и рядом жидкий ручеёк – источник воды для технических нужд. Питьевую воду привозят по утрам в баках. Инструмента нам никакого не дали. Сказали, что вообще-то нужны такие лопаточки, ″мастерки″, но их нет, можно обмазывать руками. Нам, городским белоручкам, это полезно. После этого главный телятник отъехал на том же грузовике, что привез нас. Мы остались одни.

Мы распределили рабочие места вдоль стены телятника. До крыши с земли не достанешь, значит, кому-то надо работать на каких-то мостках. Нечто шаткое и жидкое мы отыскали в глубине одного из телятников. Влезать на эту дрожащую конструкцию никто не решался. Значит, это делаю я по своей бригадирской обязанности. Нашли несколько вёдер, кривых и ржавых, ну да не молоко в них носить будем. Но вёдер на всех нехватало, а из одного ведра двоим работать неудобно. Да и ребятам нужно несколько запасных вёдер, чтобы грузить пока мы работаем. Вокруг была только степь, степь, степь и ничего больше до самого горизонта. Обратиться было не к кому, как и невозможно вернуться на усадьбу.

Замесив глину в яме по собственному разумению – разумению городских ребят и девчонок, ребята приступили к работе по доставке раствора с помощью вола из ямы к нашему рабочему месту. А мы, девочки, в ожидании раствора уселись на лужайке и стали сочинять очередные куплеты нашей целинной песни.

Работа началась. Наша, по обмазыванию. Правда, мы сильно друг другу мешаем, захватывая смесь из вёдер, поочерёдно пригоршнями (та ещё работка!).

Жара. Слепни и мухи окружают нас плотным покровом, прилепляясь ко всем частям тела, даже закрытым. Тонкие рубашки, носки, сатиновые шаровары они прокусывают, не замечая преграды. Мы дрыгаем осаждаемыми конечностями, плечами, головами, но это редко на них действует. Прихлопывать руками не получается, руки заняты глиной. Но иногда не выдерживаем, шлёпаем по особо прилипшему слепню. Через некоторое время мы обмазаны наравне со стенами. До прихода машины кое-как ″дотянули″. Конечно, никакого молока нам не дали – просто некому было давать. Питьевой воды тоже нет.

Только к вечеру, перед самым прибытием машины, телятницы пригнали стадо и, наконец, напоили нас молоком. Вкусное, густое молоко, ещё более вкусное после целого дня без воды и еды.

Вернувшись на усадьбу, потребовали у Виктора вёдер и мастерков. Вёдра он нам выдал в изобилии. А мастерков – ну нет в совхозе! В столовой взяли запас хлеба. Из своих запасов взяли сахар. В общем, подготовились.

На следующее утро мы приехали пораньше. Телятницы только закончили дойку, запах парного молока заглушает основной, присущий телятникам. Телятницы, оставляют нам в одной фляге молоко, а в другой – воды.

Для работы у каждого из нас теперь по ведру с раствором и водой (для сглаживания обмазки). Я забираюсь на подобие мостков. Они покачались, но не рухнули. Мне даже понравилось на мостках, я парю, оглядывая сверху степные просторы. Работа пошла споро, мы смеёмся, перекликаемся, шутим. Жизнь была бы прекрасна, если бы не слепни и не менее кусачие мухи.

Но следующий день нас снова сбил с трудового ритма. Приехав, мы не нашли вола в его ″кабинете″. Телятницы, смеются: вол, наверное, решил побродить по степи. Предлагают его подождать, погреться на солнышке.

Раствора нет, вол где-то бродит. Оглядев просторы, где одинокий куст, а тем более вол, должен быть виден за версту, ничего не увидели. Ждать было бессмысленно. Решили искать. Но где? Толя с Юрой встали спиной друг к другу, повертелись и пошли, куда глаза глядят, искать вола.

Итоги проделанной работы были грустные. Ладони наши были стёрты о шершавые стены. Обмазанная день назад и подсохшая стена растрескалась, и достаточно было слегка постучать по стене, как глина отваливалась. Решили, что надо больше связующего вещества – соломы. Немного нашли в телятниках, но явно мало. Всё что нашли, забросили в яму с глиной. Сидим, ждём.

Часа через два показались ребята, и (Ура!) с волом. Оказалось, что углубившись в степь, они с разных сторон увидели вдалеке нечто похожее на стога сена. Вола скрывать могли только эти возвышения, и они, каждый по своей сообразительности, с разных сторон направились к стогам. Действительно, беглец был там. Он лениво бродил между 3-мя стогами сена, сыто приостанавливаясь у каждого из них, выбирая и пощипывая клочки поаппетитнее. Это было в нескольких километрах он телятников.

Наконец, все были на месте и готовы к работе. Вол послушно перемешивал глину с соломой. Ребята стали подвозить нам раствор. Ладошки болели, но залепленные глиной ссадины успокоились. Сделали мы совсем мало. Вернувшиеся телятницы устроили нам разнос: реквизированная нами солома предназначалась для подстилки телятам. А мы должны обратиться к их бригадиру, чтобы привез машину соломы. В чём совершенно был прав Виктор, так это в том, что до начальства здесь было далеко. Даже телятницы не смогли сказать нам, где его искать.

На следующее утро всё повторилось: вола не было, замазка, проигнорировав добавленную солому, отваливались. Раствора не было, соломы нам не нашли, начинать работу было не с чем. Мы, теперь уже все, встав в кружок, разошлись по семи направлениям. Через некоторое время я увидела спасительные стога и поспешила к ним. Однако, вол не повторился, он избрал другой маршрут для прогулки. Часа через полтора мне надоело бродить по голой степи, сжигаемой беспощадным солнцем. Около телятников я увидела всю свою бригаду. Лица их омрачились с моим появлением: меня долго не было и они решили, что я веду вола.

Пока мы искали вола, телятницы увели телят на прогулку и заперли каморку, где стоят фляги с водой и молоком. Пекло солнце, мы хотели пить и есть, нас ели слепни. В отчаянии поём сочиненный накануне куплет:

Пить, пить, пить, пить, не осталось ни глотка.

Зной, зной, зной, зной, а работа не легка.

Только пыль, пыль, пыль от любого ветерка,

Так ведь работать нельзя студентам,

Пить, пить, пить.

Во время нашего концерта к телятникам подъехал начальский газик с неизвестным нам начальством. Он, покосившись на нас, пошёл к заветной каморке с молоком. На него, очевидно, тоже подействовало солнце и отсутствие молока. Да ещё мы всё это видим и поём явно не лирические песни. Он подошёл, стал ругать московских белоручек, которые развалились и прохлаждаются . . . Тут мы совсем обозлились и высказали ему все наши проблемы и с волом, и с раствором, который никто не сказал как составлять, и с несчастной соломой, и, ладно еды, воды целый день нет (мы, конечно, могли привезти, но ведь здесь она есть, кто ж знал, что телятницы её запрут вместе с молоком!). Мы нечаянно напомнили ему о его собственной неудаче с молоком. Он сменил тон.

– Да, навозом надо мазать, немного глины добавить, и никакой соломы не понадобится. Сами могли догадаться! (?) Вот претензии предъявлять всякий может, а сели бы на моё место! . . .

Но мы его места не знали, поэтому сочувствия не выразили. С тем неизвестный начальник и удалился.

За день этого вынужденного простоя ребята укрепили ворота загона, чтобы вол не мог слишком свободно пользоваться своим временем и пространством.

Не без внутреннего протеста, но мы поняли, что выбора у нас нет, надо обмазывать навозом. Этого добра в телятниках было с избытком. Приехав на центральную усадьбу, мы снова затребовали мастерки: мазать навоз руками нам хотелось ещё меньше. Но инструмента просто не было. Нам ответили: сказали бы спасибо, что месить раствор будет вол. Ещё раз уверили в его мирном характере:

– Да, что вы! Вы не бойтесь, он смирный, берите его за рога и тащите в яму.

Но мы уже кое-что про вола знали сами.

На следующий день вол вернулся. Он был умиротворён и спокоен. Безропотно подвёз навоз к яме. А вот лезть в яму мягко, но настойчиво отказался. Мы пытаемся заманить его куском хлеба, угрозами, просьбами, лёгкими физическими воздействиями. Наконец, он нас послушался, неторопливо вошёл в яму и зачавкал по раствору. Проделав один круг, вол задумался. Пошёл снова, не оставив, однако, своих раздумий. Сделав второй круг, он, очевидно, успел всё обдумать, и спокойно стал выбираться из ямы. Мы убеждаем его, что в жизни бывают трудности, нельзя выбирать лёгкий путь. Но у него были другие представления о жизни. Преодолевать наши трудности он предоставил нам самим.

Тут мы вспомнили данное нам напутствие, что он смирный, что его нужно смело брать за рога, и он будет послушен. Юра смело хватает вола за рога, пытается повернуть назад, в сторону ямы. Вол внимательно обвел нас глазами, решительно, с чувством собственного достоинства качнул крутыми рогами, отчего Юрка отлетел куда-то в сторону. Ещё раз, качнув рогами из стороны в сторону, с высоты своего могущества выразительно обводит нас глазами, останавливая взгляд на каждом, кто стоит у него на пути. Мы невольно расступаемся, и вол величественно удаляется в степь. Несколько мгновений мы осмысливаем происшедшее. И наше ближайшее будущее. Приняв неизбежное, засучиваем шаровары, влезаем по колено в будущий раствор, и начинаем преодолевать трудности. Самым трудным оказалась борьба со слепнями и мухами: шлепать навозными руками по всем частям тела очень не хочется. Мы пытаемся согнать злодеев подергиваниями, помахиваниями и подрыгиваниями. Но кровопийцы безжалостны.

В конце трудового дня мы старательно вымыли руки в ручейке. Но запах навоза не пропал и, когда мы подъезжаем к палатке, все дружно от нас отступают. Из всех запасов собираем самые ядовитые и пахучие сорта мыла. Воды в озере – в избытке. Смешиваясь с земляничным, дегтярным и цветочным мылом, запах навоза создаёт неповторимый аромат.

В качестве то ли подарка, то ли компенсации за навозные страдания, мне вручили толстенный пакет Нинкиного письма.

Коротенькое письмо для всех:

″Разрешите мне, дорогие товарищи, от имени и по поручению оторвавшейся части группы, от имени ″лентяев и белоручек″ приветствовать в вашем лице передовых комсомольцев, юных патриотов, погубителей целинного урожая!

Девчонки, дорогие, чёрт вас возьми, никогда не думала, что могу так соскучиться по группе! . . .

Я знаю, что вам очень хочется узнать про Фестиваль. Я об этом пишу Светке, она вам прочтёт то, что относится к фестивалю из своего письма.

Надеюсь, что вы мне через Светку хоть привет передадите, а на пару слов, по правде говоря, не надеюсь, вы ведь так заняты.

Ну, желаю вам побольше денег заработать, чтобы возместить себе трудовое лето. Вы там только живите подружнее, не ругайтесь, будьте умниками.

Вы знаете, у меня как-то нехорошо на сердце – вы на целине. А я здесь, в Москве. . . . Ну как-нибудь постараюсь искупить свою вину в ваших глазах.

Ещё раз всех вас целую, обнимаю (если вы, конечно, не возражаете, поскольку теперь вы стали сильными, стройными, загорелыми).″

Огромное, на 12 страницах послание мне, включающее личные наши дела и описание фестивальных будней.

Из письма Нины:

″Светуха! Очень обрадовалась твоему посланию. Мне кажется, что ты от меня где-то далеко, далеко, за тридевять земель и теплится самоуверенная надежда, что ты без меня немного скучаешь. Теперь о Фестивале.

Накануне пошёл дождь. Но в день открытия погода была люкс! Шествие началось у нас, у ВСХВ. На стадион билеты, разумеется, именные. Т.к. не знали, что будет хорошая погода, шествие по Пироговской улице отменили, весь маршрут был на открытых грузовиках. По всему следованию машин стояли тысячи и ″мульёны″ людей. Старухи и младенцы, люди в шляпах и кепках, ожиревшие дяденьки и стройные юноши. Женского полу, как всегда, вагон и маленькая тележка. Трамваи у нас перестали ходить с 10 часов. Люди поехали раньше и стояли до 12! Народу было очень много. Люди сидели на крышах, на высоте 8 – 10 этажей, на водосточных трубах (где они есть), на карнизах и пр. Лезли на деревья, приставляли лестницы к фонарным столбам и лезли, невзирая на треск! Да, Славка (Славка Казаринов, тоже спортсмен, мастер спорта по штанге, тоже оставлен защищать чью-то честь) рассказывал, что очень много народу сидело на крыше Щербаковского универмага. Так много, что крыша провалилась совсем рядом со Славкой. Его товарищи неожиданно очутились в обществе дамской галантереи и продавщиц, лежащих от испуга без сознания. А также, нескольких покупателей, лежащих, но уже без целых рук и ног. Ребята остались целы, вызвали скорую помощь.

Ну, вот. Сначала от выставки тронулись мотоциклы с фанфаристами. Это было такое потрясающее зрелище, что у меня мороз по спине прошёл, и в горле подозрительно защекотало! Потом поехали делегации. Все махали руками и кричали: ″Мир! Дружба!″ Делегации были хорошо и красочно оформлены. Египет встретили с диким восторгом. Светка! До чего хороши египтянки! Китай вёз с собой драконов из материи, пускали шары. У меня на следующий день болели руки: отмахала! Остальное видела по телевизору.

Открытие фестиваля задержалось на 2 часа. Ворошилов произнес речь. Выпустили 25 тысяч голубей, было очень красиво. На восточной трибуне, на самом карнизе выстроились 100 фанфаристов и открыли фестиваль. Потом были физкультурные выступления, их описать нельзя, но они были потрясающе красивы! Очень интересно было выступление с применением молниеносного переодевания с помощью разноцветных накидок. По мере произносимой речи создавались и менялись живые картины, комментирующие её. Стадион стонал и плакал, ревел! Диктор телевидения не мог протолкнуть в эфир ни одно слово. Даже у нас, сидящих у телевизора, перехватило дыхание, мы захлопали, как будто нас могли слышать! Потом была танцевальная сюита ″Дружба народов″, танцы 15-ти народов СССР. На этом праздник кончился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.