Сергей Ермаков
Перевернутая страница

Мы с тобой давно уже не те,

Мы не живем делами грешными…

Юрий Аделунг

Глава 1. Печальный размышлизм

Прокрастинация. Узнал я о существовании такого феномена совершенно случайно. Удивился, поскольку на тот момент он мне был совершенно несвойственен и незнаком.

Прокрастинация. Систематическое откладывание дел под надуманными предлогами. Нет, и мне доводилось откладывать уже начатые дела. Но при этом поиск способов их продолжения в моем сознании не прекращался ни на минуту. Иногда это состояние непрекращающегося поиска тяготило и раздражало отсутствием приемлемого решения, но никогда не приводило к апатии. Но, как говорится, всему свое время. Стоит подробнее ознакомиться с симптомами болезни, как обнаруживаешь их у себя. Утешение, что не один ты подвержен заболеванию, довольно зыбкое и слабое и не приносит облегчения. Усилием воли назначаешь сроки выздоровления. Например: «Все! Со следующего понедельника окунусь в это с головой». Начинаешь считать дни до окончания этой заразы. В означенную дату все остается по-старому. Первым делом находишь для себя приемлемое оправдание: понедельник – день тяжелый. Назначаешь следующий срок окончания хандры. Одновременно с этим подспудно накатывает огорчение. Начинаешь сокрушаться, что не вошел в колею. Упрекаешь себя в слабохарактерности и безволии, в неумении взять себя в руки. Не откладывая в долгий ящик, принимаешься за оставленное дело. А оно ни с места. Как говорится, ни тпру ни ну. Самый неудобный для нас неприятель – это мы сами. Капитуляции перед самим собой всегда найдется достойное оправдание. Обвинить во всех грехах можно кого угодно, а также внешние обстоятельства, погоду с пониженным атмосферным давлением, только не себя. Именно в такие моменты прокрастинация наращивает свои силы и совершенствует свой арсенал. Особое место в нем занимает перфекционизм – стойкое убеждение, что полученный результат далек от совершенства и требует доработки. Одно дело, когда злосчастный перфекционизм проповедует начальник при оценке твоей деятельности как подчиненного. Он облекает эту идеологему в веские словесные одежды и формулировки. В зависимости от справедливости его мнения и эмоциональной окраски выносимого им вердикта у подчиненных формируется широкий спектр рефлексии. Изредка это проявляется в подъеме рабочего энтузиазма, но чаще вызывает уныние и скрытое озлобление. Все зависит от жесткости предъявления начальником претензий. Самое жесткое по форме:

– И что это такое, я вас спрашиваю? Вы хотите, чтобы эту галиматью я представил руководству?

Самое мягкое:

– Работа проделана большая, но дальше так дело не пойдет.

Резюме этих словесных тирад одно и то же:

– Все необходимо переделать.

Как правило, что необходимо переделать и как, начальник не уточняет.

Подчиненные удаляются, скрипя зубами, проклиная начальника и тихо бормоча:

– Лучшее – враг хорошего.

Причем подчиненным по собственному опыту хорошо известно, что после множества переделок будет принят именно первоначальный вариант. Для этого необходим пустяк – чтобы начальник просто забыл, как этот первоначальный вариант выглядел. Принят он будет на ура со словами:

– Ну это же другое дело! Именно так и надо было все сделать с самого начала.

Совершенно иная ситуация, когда инициатором перфекционистских настроений являешься ты сам. Коварная антитеза вырастает и формируется внутри тебя самого. Тут категоричный и непримиримый начальник неотделим от безропотного подчиненного.

Правда, в этом случае подчиненный может оказаться и не таким уж безропотным. Но подчиненный прекрасно осведомлен, что начальник в ипостаси альтер эго точно ничего не забудет. Воспитывается перфекционизм при повторной читке своей же рукописи с целью корректировки и редактирования. Самое непоправимое происходит, когда внутренний начальник и внутренний подчиненный не могут прийти к консенсусу относительно приемлемого варианта замены непонравившегося отрывка текста. Просто выбросить жалко. Варианты замены кажутся слабее того, что сейчас в наличии. Решение откладывается до следующей повторной читки. Капкан захлопнулся. Эту добычу перфекционизм торжественно вручает прокрастинации. Перенос на потом окончательного решения становится сначала вредной привычкой, а потом традицией. Стоит только восторгаться неутомимостью Сизифа, раз за разом катившего один и тот же камень в гору. Нормальный человек на такие подвиги точно забьет болт.

Но это еще не последний рубеж обороны прокрастинации. Основная опасность кроется в ощущении отсутствия хорошо выстроенного сюжета. Хотя мне доводилось читать книги с открытым финалом. Казалось, автор то ли забыл о развязке сюжета, то ли намеренно ее проигнорировал. При этом текст совершенно не терял своей литературной привлекательности. А ведь, действительно, лично мне до тошноты противны все эти хеппи-энды в стиле «жили они счастливо и умерли в один день». Пипец, приехали. Жизнь расцвела прекрасными цветами. Но в реальности все происходит ведь совсем не так. Если разобраться, то удача – это только временная передышка, предоставленная судьбой перед следующей атакой невзгод. Тем не менее похерить эту литературную традицию как-то не поднимается рука.

Следующий тяжелый боеприпас в арсенале прокрастинации – ощущение, что в твоем литературном вареве отсутствует изюминка. Да что там изюминка, отсутствует самое главное – смысловая нагрузка. Отсутствует то, без чего весь этот труд становится банальной графоманией. При такой постановке вопроса отпадает необходимость редактирования произведения. Все растворяется в тумане, из которого слышится жалобное посвистывание резинового ежика. Где и почему, в какой момент твоя история лишилась смысла, остается только гадать. Правда, значительное количество авторов этим совершенно не заморачивается.

Оттопыренная губа и пренебрежительный взгляд сверху вниз:

– Не улавливаете смысла моего гениального произведения? Это, извините, ваши проблемы. Расти надо над собой, дорогой товарищ. Я, да будет вам известно, лауреат многочисленных конкурсов и премий и член писательских союзов. И не вам меня судить. У меня признание таких людей, которые вам не чета.

Но неизбежное когда-нибудь обязательно наступает. Тут-то прокрастинация реализуется в полной своей красе и силе в виде вещего камня на распутье с надписью «куда ни кинь, всюду клин».

Чаще всего прокрастинация пускала в ход изощренные приемы из арсенала чисто бытовых проблем. Жена смотрела на мое задумчивое лицо и задавала риторический вопрос:

– Чего сидишь с умной рожей? Заняться нечем?

Естественно, занятие тут же находилось. Самое противное, что я с радостью воспринимал такой выход из положения. Злило как раз другое. В какой-то момент чувство ответственности хмуро начинало ворчать:

– Когда ты наконец соберешься? Нужно писать, а ты сутками не вылазишь из интернета, в преферанс режешься как чумовой.

Прокрастинация с обиженным лицом подавала голос:

– Но я так подыскиваю материал, я размышляю.

Со стороны это звучало неубедительно и как-то по-детски. Совесть уверенно возражала:

– Ну врешь же! Нагло врешь! Сидишь в соцсетях, не вылезая.

Прокрастинация сокрушенно и обиженно поджимала губы.

Глава 2. Делай же хоть что-нибудь!

Но однажды прокрастинация материализовалась в виде кота, заскочившего ко мне на стол. Он уселся напротив меня с беззаботным и независимым видом. Посмотрел на меня и грациозно прошелся по столу с задранным трубой хвостом. Его беспечность и апломб провоцировали: «Прогуляться не хочешь? Какой смысл задом стул давить?» Он победно глянул на меня, соскочил со стола и призывно мяукнул у двери.

Соблазн победил. Возможно, кот был совсем ни при чем. Скорее всего, он звал меня к своей миске, чтобы я подсыпал туда корма. Но кот в моем сознании остался единственной причиной, заставившей меня сорваться с места и двинуться навстречу неизвестности.

Вот так я и оказался на уличном книжном развале. Нет, специально я туда совершенно не собирался. Как-то ноги сами принесли. Мысли в голове текли вязкими сумбурными потоками, не давая сосредоточиться на том, куда я иду и зачем. Книжный развал возник передо мной, как отголосок прошлого, как осколок зеркала, в котором отражалось то, что мы окончательно и безвозвратно потеряли. Нет, еще не совсем окончательно. Прошлое упорно сопротивлялось. Первыми в этой веренице были столы с недавно изданными книгами. Бульварные бестселлеры и яркие детские книжки. Продавали их совсем еще нестарые люди. На этих потерявшихся в водовороте событий людях лежала тяжелая печать нового времени. Это были не те продавцы книжных магазинов, с которыми доводилось сталкиваться раньше. Продавцы старых книжных магазинов всегда вызывали у меня уважение. Эти были не такие. В выражениях их лиц стояла неприкаянность. Первая же пара продавцов, с которыми я столкнулся, вызывала впечатление людей, взявшихся за продажу книг на улице не по призванию, а по жестокой жизненной необходимости. Они ухватились за эту работу, как хватаются за последнюю спасительную соломинку. По их лицам было видно, что они прошли довольно тернистый путь, чтобы остаться на плаву. Взгляды их излучали привычное недоверие: «Опять ничего не купят».

Очевидно было, что задавать им любые вопросы о книгах, которыми они торгуют, бесполезно и бессмысленно. Книги для них были просто товаром.

Но я все же не удержался, взял одну книжку и раскрыл наугад. Запах свежей типографской краски обдал ностальгией, как обдает ресторанный запах после рабочей столовки. В глазах продавца мелькнула надежда на покупку и медленно гасла, пока я возвращал книгу на место. Следом за этим привилегированным сословием книжного развала, имеющим выход на книжные склады, располагались хлипкие алюминиевые столики и тележки продавцов, давно шагнувших в пенсионный возраст. Тут и ассортимент книг наличествовал совершенно иной. У них в основном присутствовали раритеты прошедшего столетия, к которым эти продавцы были когда-то причастны. Кроме старых книг, на их прилавках лежали всевозможные значки, перочинные ножички, зажигалки, пленочные фотоаппараты, другие бытовые безделушки и предметы. Все они честно отслужили свой срок – и продавцы, и их незатейливый товар. Изначально у нового режима отпала потребность в людях. Их списали со счетов и поместили на пенсионный склад с минимальной расценкой за хранение. Веревочка ностальгии потянулась в прошлое. И на свет выплыла вся подноготная былых времен. Были здесь различные книги, украшавшие этажерки, книжные полки и шкафы советских лет, – от школьных учебников до подписных многотомных изданий, литературных антологий и подшивок различных журналов. Это была своеобразная кунсткамера оставшейся за бортом эпохи. Из этих продавцов редко кто поднимал глаза на потенциальных покупателей. Наличествовали скорбно опущенные головы и смущенные взоры на лицах. Впрочем, и потенциальные приобретатели раритетов себя не проявляли. Прохожих было мало, все они спешили по своим делам, не задерживаясь у этой тоскливой и печальной галереи. Мои неторопливые шаги изредка привлекали внимание продавцов, они поднимали на меня тусклые взгляды и тут же опускали глаза долу. Это были взгляды оставшихся без хозяина собак. Но стоило только с ними заговорить, и престарелые продавцы, польщенные вниманием, радостно отзывались на него, как бездомная собака начинает вилять хвостом при виде потенциального хозяина. Мне достаточно было приветливо сообщить: «Какое редкое издание!» или сказать: «Это была одна из моих любимых книг в юности», и пожилые люди сразу становились словоохотливы. Они раскрывались, как бутон орхидеи под лучами солнца. Они начинали фонтанировать рассказами о книгах, писателях и случаями из своей жизни.

В конце концов из их слов следовало, что все они надеются пристроить свое богатство в хорошие руки. Переживали, что все эти книги канут макулатурными связками на помойках. Но еще они тщательно и смущенно скрывали, что деньги, вырученные от продажи, существенно пополнят их скромный пенсионный бюджет. Отнекиваясь от покупки, я, виновато бормоча, пихал некоторым из них под книги денежные купюры. Они смущенно возражали, но потом благодарили. Господь, внимая их словам, отмеривал мне здоровье совковой лопатой.

Глава 3. Оступиться можно и на ровном месте

Однако один столик все же привлек мое внимание особенно. На нем лежали предметы явно на порядок старше тех, что были на соседних прилавках. Хозяин этого антиквариата, человек неопределенного возраста, сидел на складном стульчике с независимым видом и значительным лицом. В отличие от его сотоварищей, в его облике не было и тени смущения. Внешне он выглядел довольно странно. Одет он был как представитель респектабельного общества времен предметов, которые демонстрировал. Темный двубортный сюртук с высоким воротником, жилетка в тон сюртука, белая сорочка, перехваченная у горла шейным платком. Ему не хватало только цилиндра на пышную шевелюру, побитую сединой. Довершал его наряд наброшенный на плечи пуховый платок. Платок, как театральный занавес, скрывал несоответствие времен нынешних и прошлых. Отсутствие смущения у продавца резко контрастировало со всеобщим унынием здешних обитателей и вызывало если не удивление, то интерес. Собственно, предлагаемый им товар и должен был располагать хозяина скорее к гордости, чем к унынию. По виду продавца можно было причислить к одному из успешных антикваров, который случайно оказался на периферийных гастролях. Причислить его к обанкротившимся неудачникам, лишившимся магазина не поворачивался язык. Замысловатые подсвечники, антикварные письменные принадлежности от чернильниц с настоящими гусиными перьями до походных шкатулок-бюро. На столе стояла пара колокольчиков с деревянными ручками для вызова слуг, лежал костяной нож для вскрытия писем, карманные часы «Павел Буре», россыпь прекрасно сохранившихся бронзовых пуговиц с двуглавыми орлами от мундиров, перочинный ножик с перламутровыми накладками. Предназначение всех предметов, выставленных на продажу, не вызывало у меня сомнений, кроме одного. Удивление вызвал цилиндр, состоящий из нескольких дисков. Диски были выполнены из янтаря, яшмы, малахита, нефрита и других дорогих поделочных камней. К ним в хаотическом порядке крепились бронзовые накладки. Эклектичность цилиндра вызывала одновременно чувства несуразности, любопытства и растерянности. Я перевел взгляд на хозяина этого мини-музея. Он с отрешенным и независимым видом взирал мимо меня. Казалось, меня для него не существовало. Я, приободренный предыдущими контактами с местными обитателями, попытался привлечь его внимание:

– Можно посмотреть эту вещицу?

Антиквар устремил на меня орлиный взор. Наряду с нарочитой важностью в его взгляде присутствовало если не любопытство, то интерес. Пару секунд он меня молча изучал, а потом сделал величественный жест рукой, означавший: «Смотрите, все к вашим услугам».

Я взял цилиндр в руки, пытаясь понять его назначение. Я крутил его в руках и так и сяк, рассматривая со всех сторон. То, что в этом предмете присутствовал какой-то скрытый замысел, было несомненно. Но угадать этот замысел мне было не под силу. Я прикинул в уме, что изготавливать скуки ради такую уникальную вещь никто не станет. Во-первых, тут чувствовалась рука мастера, во-вторых, дороговизна материалов этого предмета не вязалась с тем, что это просто несуразная безделушка. А вот смысл и назначение предмета от меня ускользали, ставили в тупик и оставались загадкой. Я снова взглянул на антиквара и чуть не поперхнулся. Он изучающе смотрел на меня, со скептицизмом и насмешкой. Казалось, он заключил сам с собой пари, соображу ли я, что здесь к чему, или нет. Сделав над собой усилие, я решился на вопрос:

– А для чего это вещица служит?

Антиквар продолжил меня разглядывать с видом, мол, догадайся сам с трех раз. После этого он устало вздохнул и выдвинул из-под своего стульчика два деревянных футляра. Из одного он достал секстант, из другого – астролябию. Приложил к глазу окуляр секстанта и покрутил его регулировочный верньер. Затем он принялся за астролябию. Пока он манипулировал с приборами, у меня складывалось ощущение, что странный продавец избрал такой оригинальный способ от меня отделаться. Решил продемонстрировать свое пренебрежение и презрение к никчемному посетителю. Во всяком случае, я воспринял его поведение именно так. Я уже собрался тихо ретироваться, когда раздался скрипучий голос антиквара:

– Дата рождения.

Произнес он это совершенно бесстрастным и бесцветным голосом. Я от неожиданности опешил и инстинктивно решил уточнить, к кому обращены его слова:

– Моя?

Он поднял на меня холодный взгляд и устало вздохнул:

– Свою дату рождения, молодой человек, я прекрасно знаю. Ваша, ваша дата рождения, сударь.

Я был ошеломлен таким поворотом дела. В моей голове роились непонимание, удивление и любопытство. Его поведением я был просто выбит из колеи. Это не позволяло ни сосредоточиться, ни вступить в осмысленную дискуссию с антикваром. Инстинктивно, на автомате я назвал ему свою дату рождения. Он посмотрел на лимб астролябии, поморщился и проскрипел:

– Сто рублей.

Я окончательно выпал в осадок от удивления:

– Сто рублей? За что?

Антиквар уставился на меня недовольным взглядом:

– Вы интересовались назначением этой вещи? – он указал на цилиндр, который я вернул на его прилавок. Я обескураженно промямлил:

– Ну интересовался.

У меня появилось ощущение, что он надо мною просто решил подурачиться. Ожидая взрывов хохота, я с опаской скользнул взглядом по другим продавцам. Я был уверен, что по своей наивной рассеянности угодил в дурацкую переделку. Но любопытство подталкивало к выяснению развязки, пусть и позорной для меня. Однако откровенных признаков розыгрыша у окружающих не наблюдалось. Кто-то из них смущенно отводил взгляды, другие отрешенно смотрели на происходящее. Это меня не слишком успокоило. В голове мелькнуло: «Понятно, ждут, когда станет совсем смешно и можно будет смеяться. Похоже, я не первый, кого здесь так разводят».

Моя самонадеянность запоздало попыталась вернуть мне самообладание: «Спокойно! Все можно разрулить. Ситуация банальная. Главное, держать себя в руках и реагировать на все уверенно и с юмором. Это хорошее оружие против наглецов». Я приветливо улыбнулся. Возможно, моя улыбка со стороны выглядела жалкой, но мне в тот момент казалось, что я взял ситуацию под контроль. Мой голос действительно был мягок:

– Я просто вас спросил, что это за вещь и каково ее предназначение.

Ответ антиквара был неожиданным, он скривил губы и изучающе посмотрел мне в глаза:

– Эта вещь, сударь, изменяет судьбу.

Мое удивление непроизвольно рванулось наружу:

– Каким образом?

Антиквар повторно продемонстрировал свое недовольство скрипучим голосом:

– Это уже второй вопрос. Его всегда задают. Сто рублей, и я вам это продемонстрирую.

В моей голове пронеслось: «Он даже не скрывает, что так пошло разводит людей на деньги. Цирк шапито, тараканьи бега». Я понимающе кивнул головой и двинулся дальше.

На протяжении нескольких дальнейших шагов я делал вид, что рассматриваю содержимое следующих импровизированных прилавков с книгами. Но сосредоточиться на рассматриваемом совершенно не мог. Моя голова превратилась в японское татами, на котором мысли состязались за истину:

– Ну ясно же, что банальное рыночное разводилово.

– Но все же интересно. Довольно необычный аттракцион для книжного развала.

– Непонятная штуковина. Ясно, что ею будут интересоваться.

– Любопытство – тот самый крючок, на который попадаются девять из десяти людей. Почему бы на этом не зарабатывать?

– А вот я проявил смекалку и не дал себя развести.

– Хочешь сказать, что все вокруг дураки, один ты умный? Тогда скажи, что это за вещица и зачем нужна?

– Да ни за чем она не нужна! Господи, ну мне по крайней мере понятно, что это разводилово.

– Уверен?

– Уверен!

– Ну понятно тебе, и прекрасно. Пусть ты умный, остальные дураки.

– Знаешь, зачем люди в цирк ходят? Все ходят, и дураки, и умные. И все прекрасно понимают, что их будут дурачить. За удовольствием они ходят. И готовы за это платить.

– Господи, сто рублей не такие уж большие деньги. Ты здесь оставил уже значительно больше и ничего не приобрел. Отдай еще сотню, не убудет.

– Как это не приобрел?! Я помог людям в трудную минуту. Я приобрел самоуважение за незначительную плату.

– Ладно, ладно, тешь себя этими глупостями на здоровье.

– Потом ведь будешь мучиться, что не узнал, в чем тут хитрость заключена.

– А все-таки интересно, что он собирался мне показать?

– Секстант, астролябию достал. Делал вид, что умеет ими пользоваться. Смешно. Такими фокусами только детишек развлекать.

– А почему, собственно, смешно?

– Потому, что это не так уж и сложно. Практически все моряки этим раньше владели, пока электроника все не заполонила.

– Скажи еще, что все моряки таблицы Брадиса знали наизусть.

– Сейчас про эти таблицы вообще никто не помнит. А, да что там говорить, народ не знает, как выглядит логарифмическая линейка, у всех теперь компьютеры имеются.

– Стоп, погоди, но он же что-то для меня проделал, а не просто хотел слупить деньги на ровном месте. Любая работа должна быть оплачена.

Самолюбие обиженно взвилось:

– Нашел отмазку! Вот именно, что должна! Тебе много заплатили за твою писанину? Шиш с маслом тебе заплатили.

– Ладно, ладно, угомонились, эмоции в сторону. Собственно говоря, действительно, сто рублей – смешные деньги за интересное зрелище.

Я развернулся назад и двинулся к антиквару, на ходу роясь в кошельке.

Сторублевая купюра легла на столик антиквара:

– Показывайте.

Антиквар взглянул на свои ручные часы и перевел на меня невозмутимый взгляд:

– Двести рублей.

Я скептически хмыкнул:

– Хотите отыграться и наказать меня за упрямство?

Антиквар выразительно скривил рот, посмотрел мне в глаза:

– Цена зависит от вероятности успеха. Видите ли, сударь, это не всегда успешно срабатывает.

Я усмехнулся:

– Я об этом сразу догадался.

Антиквар сложил руки на груди и слега поморщился:

– Ну если догадались, то подходите через десять минут. Цена будет снова сто рублей.

Я достал еще одну купюру и раздраженно буркнул:

– Все понятно. Вот двести рублей.

На этот раз антиквар скептически и ехидно улыбнулся:

– Да ни черта вам не понятно, сударь.

Он еще раз взглянул на свои часы:

– Тысяча рублей!

От такой наглости у меня отвалилась челюсть:

– А через минуту вы скажете: «Две тысячи»? Так, что ли?

Антиквар недовольно скривил лицо:

– Тысячу сейчас или приходите позже. Минут через десять, со своими ста рублями, я вам еще и скидку сделаю на пятьдесят рублей.

В голове пронеслось: «Да что я торгуюсь, как баба на базаре? Тысяча так тысяча. Плевать».

Но судьба распорядилась иначе. В моем кошельке оставалось только пятьсот пятьдесят рублей, о чем я и сообщил моему визави.

Тот отреагировал быстро:

– Должны будете, сударь. Потом занесете.

Он схватил цилиндр и стал вращать его диски относительно друг друга, как заводят детские игрушки. И тут же поспешно выкрикнул:

– Руку, сударь.

Я озадаченно вытаращил глаза. Антиквар настойчиво повысил голос:

– Подставьте ладонь! Ну же! Быстрей!

Глава 4. Вы хочите песен? Их есть у меня

Цилиндр лег в мою ладонь приятной тяжестью. В нем что-то щелкнуло, диски плавно стали вращаться относительно друг друга и наполнили все вокруг звуками. Это была странная механическая мелодия. Торжественность в ней перемежалась с каким-то варварским боевым маршем и легкими музыкальными фразами опереточного фарса. Бронзовые и серебряные накладки на внешних поверхностях дисков цилиндра после манипуляций антиквара сложились в целостную картинку. Теперь моему взору предстала не эклектика, а изящное изображение. Оно представляло собой дракона и птицу, гонящихся друг за другом по кругу. При вращении дисков это изображение перемещалось и изменялось гармонично с производимыми диском звуками. Дракон при перемещении дисков извивался, а птица плавно взмахивала крыльями. В голове пронеслось: «Так вон в чем, оказывается, все дело. Повращать надо было диски относительно друг друга. Ларчик просто открывался. А я не допер».

Тут я почувствовал и еще кое-что необычное. Цилиндр при вращении дисков легко вибрировал и покалывал мою ладонь. Пальцы руки от покалывания рефлекторно сжались и еще плотнее прижали цилиндр к ладони. Но движения дисков сжатие моей ладони не остановило. При этом вибрирующие покалывания перешли в запястье. Они, как тонкие корни растения, стали плавно прорастать через мою руку в предплечье. Дойдя до каких-то точек в моих мышцах, они превращали их в новые очаги ощущений. Казалось, в этих точках вспыхивало резкое, но приятное покалывание, которое рождало новые пучки вибрирующих корешков, бешено устремляющихся в мою плоть. Эти пучки плавно и между тем довольно быстро проросли в моем теле и оккупировали его полностью. Самое интересное заключалось в том, что это не вызывало во мне ни малейшей тревоги. В какой-то момент появилось ощущение, что гибкие вибрирующие корешки затвердели и образовали внутри меня армирующий каркас. Из меня как будто извлекли мой родной скелет и заменили его этим проросшим во мне вибрирующим растительным каркасом. Странная мелодия оборвалась. Покалывания в ладони прекратились. А вот мое тело все продолжало оставаться пленником вибрирующего каркаса. Я погрузился в сонную прострацию. Все мои органы чувств оказались оторваны, отрезаны, устранены от восприятия внешнего мира. Зрение теперь было обращено внутрь меня. Я видел в подробностях эту то ли водоросль, то ли лиану – короче, это странное растение, проросшее внутри меня и соприкасавшееся с моей оболочкой из кожи. Обоняние ощущало не обычный, терпкий, пряный аромат. Слух напрягала звенящая тишина. И в этой тишине раздался бой курантов. Он взорвал меня изнутри и заполнил разнообразием звуков. Удары курантов размеренно следовали один за другим с большими паузами. Каждый очередной удар дополнялся отголосками эха и перемежался с ними. Эхо металось, перекатывалось внутри меня, как в огромной каменной пещере, разделенной на залы. А стенками этих залов служили стебли и корни проросшего во мне странного растения.

И этими ощущениями все ограничивалось, они оставались единственным, что я на тот момент способен был воспринимать. На каком именно ударе бой курантов смолк, точно не могу сказать. Но то, что их было не меньше пяти, не сомневаюсь.

Странный растительный каркас внутри меня стал набухать и заполнять мою бренную оболочку до отказа. Заполнившая меня консистенция стала побулькивать и пениться, как созревающая бражка. Все это я наблюдал своим внутренним зрением. Пряный аромат сменился затхлостью и плесневым запахом. В этом момент я стал напоминать сам себе кокон куколки гигантского насекомого.

Достигнув апогея брожения, заполнявшая меня субстанция стала с легким шипением рассасываться и исчезать. Запах тлена сменился ощущением свежести. Во мне стало возникать освобождение от нагрянувшей в меня напасти. Мое направленное внутрь меня зрение стало затухать и слабеть, превращаясь в полумрак. Одновременно с этим у меня стало пробуждаться зрение, к которому я привык. В моих широко открытых глазах появилось сначала мутное изображение окружающей действительности. Это изображение с каждым мгновением обретало четкость, яркость и краски. В конце концов мой взгляд с трудом сфокусировался на лице антиквара. Тот не мигая, изучающе смотрел на меня с некоторым соболезнованием. Я устало фыркнул и потряс головой. С моих бровей сорвалось несколько капелек пота. Я положил цилиндр на стол. Моя рука дрожала. Антиквар пошевелил бровями и прокомментировал произошедшее:

– Кажется, получилось.

Только тут я заметил, что дышу тяжело и напряженно. Антиквар с хитринкой прищурил один глаз:

– Ну как? Стоило оно этих денег?

Я с трудом узнал свой охрипший голос:

– Да уж, кажется, стоило.

Я сделал попытку улыбнуться. То, что я посчитал свою улыбку беззаботной и жизнерадостной, скорее всего, было моей ошибкой.

Антиквар стал смотреть на меня сочувственно и как-то странно притих. Меня же в отличие от него, наоборот, прорвало. Это было похоже на неконтролируемый словесный понос. Я говорил и не мог остановиться. Через некоторое время я поймал себя на том, что несу какую-то несусветную ахинею и околесицу. Мой словесный поток касался всего на свете и ничего в частности. Но в нем, как ни странно, я находил успокоение. Осознав несуразность своего поведения, я смущенно замолчал.

Глава 5. Не спешите уходить, это только антракт. Спектакль еще не закончился

Именно в этот момент и возник около нас человек с небритым лицом, изборожденным крупными морщинами. Седая щетина, как соль, покрывала его подбородок и щеки. На нем был коричневый, видавший виды пиджак, надетый поверх тельняшки далеко не первой свежести. Под мышкой у него была картонная папка с завязанными тесемками. Без предварительных церемоний он обратился ко мне, отчаянно жестикулируя свободной рукой, которую время от времени прижимал к сердцу:

– Слушай, мужик, исключительно для тебя берег. Ты мне веришь? Только для тебя! Кто у меня только не выпрашивал! Но я кремень. Я знал, что я тебя дождусь. Я, как тебя увидел, сразу все понял. Это он. В смысле, это ты. Ну ты понимаешь? Вот смотри.

Небритыш протянул мне папку, держа ее обеими руками. Он слегка потряс ею передо мной, как бы демонстрируя ее великую значимость и свое перед ней благоговение. Перенесенное мною только что потрясение давало себя знать. У меня хватило сил ровно на то, чтобы быть отчужденным свидетелем происходившего. Только в одном я был уверен твердо: впечатлений мне на сегодня более чем предостаточно и новых не требуется. Короче говоря, я был совершенно деморализован аттракционом антиквара и не готов к еще одному спектаклю, имевшему цель опустошение моего кошелька. И хотя недавнее приключение произвело на меня сильное впечатление, но не нарушило адекватного восприятия действительности. А поведение незнакомца не оставляло ни малейших сомнений в том, что он имеет намерение пополнить свой бюджет за счет моих сбережений. Тем паче что мой кошелек был не отяжелен наличностью. Вернее сказать, мой кошелек в настоящий момент качался на волнах этой жизни порожняком. Но и на активное противодействие напору небритыша я был не способен тоже. Я прекрасно осознавал, что мое сообщение об отсутствии наличности не умерит пыл незнакомца. Это, скорее всего, подстегнет его решимость и напористость и приведет в раж. А это точно осложнит мне жизнь. Поэтому я стал размышлять над более весомыми причинами отказа. Но в голову ничего толкового не приходило. Я флегматично взял из рук небритыша папку. Она была старинного образца. Твердые, изрядно потертые толстые картонки папки соединялись между собой тряпичными перемычками. На лицевой стороне папки красовалась грязноватая, но когда-то наверняка белоснежная наклейка. Надпись на ней разобрать не представлялось возможным. Единственное, что бросалось в глаза, – это каллиграфические вензеля почерка, которыми была сделана надпись. Я бросил усталый взгляд на антиквара, в котором укор перемежался с мольбой. В моем взгляде стояла откровенная просьба. Дескать, может быть, стоит отменить второй акт спектакля, я вполне удовлетворен первым. Он ответил мне пожатием плеч, удивленно приподнятыми бровями и скривленным ртом, в которых без труда угадывалась фраза: «Знать ничего не знаю, в первый раз вижу этого обормота».

Я перевел взгляд на небритыша и устало вздохнул:

– Что это?

Небритыш загадочно улыбнулся, многозначительно дернул головой к плечу и стал смотреть на меня слегка скошенным взглядом:

– Мужик, ну чего ты спрашиваешь? Ты посмотри! Загляни внутрь, не пожалеешь.

Апатия накрывала меня с головой, не оставляя сил к сопротивлению судьбе. Я потянул за тесемки и приоткрыл папку. Внутри лежали пожелтевшие листы на вид довольно плотной бумаги, покрытые рукописными строками. Бросались в глаза жирные пятна в тех местах, куда чаще всего попадает указательный палец для перелистывания и большой палец для удержания листов. Надписи были сделаны чернилами и, судя по меняющемуся нажиму в почерке, не металлическим, а гусиным пером.

Небритыш не унимался. Он развел руки в стороны и с доморощенным сарказмом посмотрел на меня:

– Мужик, ты что, не врубаешься? Я тебе рукописи самого Пушкина притаранил. Двадцать тысяч, и они твои. Радуйся!

Он осклабился, демонстрируя свои довольно непривлекательного вида желтоватые зубы.

Антиквар встал со своего стульчика и протянул ко мне руку:

– Позвольте взглянуть?

Мой мозг сделал стойку: «Против кого в этом акте спектакля играет антиквар? Если против меня, то дело плохо. Если против небритыша, то это может существенно облегчить мое положение, и этим стоит воспользоваться».

Небритыш повернулся к нему и оттолкнул его руку:

– Не вам предлагают, нечего ручонки зря тянуть. Я этому товарищу желаю продать. Он мне симпатичен. А ты отзынь в сторонку, прикинься ветошью и не размахивай тут своими граблями.

Щека антиквара нервно дернулась, но он промолчал и испепеляюще посмотрел на небритыша. Правда, небритыш в этот момент уже с подобострастием взирал на меня и был не в состоянии оценить эмоциональную реакцию антиквара. Небритыш покровительственно и одновременно угодливо мне улыбнулся. Улыбка была какой-то гаденькой. Я непроизвольно поморщился. Небритыш тут же отреагировал, в его голосе послышалась жалостность и обиженность:

– Мужик, ну ты чего? Недорого ведь прошу. Это же рукопись Пушкина. А Пушкин – это наше все.

Я хрипло кашлянул. Небритыш расплылся в улыбке:

– Ну что, по рукам?

Мне ничего не оставалось, как корчить из себя серьезного человека. Для приличия я перевернул несколько листов в папке и стал завязывать ее тесемки. В голове проползла мысль: «Да пошло все лесом. Отдаю эту дурацкую папку и уношу отсюда ноги».

Наблюдая, как я завязываю тесемки, небритыш радостно потер руки:

– Давай бабки, и мы это дело обмоем.

Я устало выдохнул ртом воздух и протянул ему папку:

– Премного благодарен, я обойдусь.

Глаза небритыша суматошно забегали, он растопырил ладони веером:

– Мужик, ты чо, не врубаешься? Смотри, это я только сегодня такой добрый. Завтра цена будет другая.

Я хмуро смотрел на небритыша, протягивая ему папку. Папку он оттолкнул мне назад. Уйти, как я предполагал, не получилось. Небритыш прижал ладони к груди и с наигранным трагизмом прорычал:

– Мужик, ну ты меня удивляешь. Обойдется он. Ты тут горбатого-то не лепи. Я калач тертый.

Небритыш, чуть согнувшись, метнулся ко мне и приобнял меня за плечи:

– Поторговаться хочешь? Это понятно. Только совесть имей. Меня на мякине не проведешь.

Я движением плеча стряхнул его руку, немного отодвинулся и твердо повторил:

– Я обойдусь.

Я снова попытался вернуть папку. Но небритыш, видимо, осознал, что пока папка у меня в руках, разговор не закончен и для него еще не все потеряно. Он вихляющей походкой отошел на пару шагов и резко обернулся ко мне. Некоторое время он заглядывал в мои глаза, надеясь найти в них сочувствие и понимание. Наконец он обиженно забормотал:

– Вот и делай после этого людям добро. Думал, вот возьму и помогу хорошему человеку. Сохраню раритет исключительно для него. А ему, этому хорошему человеку, без разницы. Плевать он хотел и на тебя, и на твои душевные порывы, и на твое доброе дело. Так, что ли?

Глаза небритыша уже смотрели сурово и жестко. В уголке его обиженного рта повисла капелька слюны.

Я уже облегчено вздохнул, надеясь на легкую развязку. Казалось, все, сейчас обиженный небритыш заберет свою папку, и я свободен. Но не тут-то было. Лицо его озарила радость.

Обиду, как тряпкой, стерли с его лица, в глазах сверкнул азарт и добродушие. Он развязано хлопнул себя руками по ляжкам:

– Ну ладно, хорошо. Так и быть, давай скину цену. Восемнадцать тысяч и баста, рукопись твоя.

Он резко рубанул рукой по воздуху и быстро стал мотать головой:

– И баста, баста, баста.

Он поднял глаза и с надеждой воззрился на меня. Я оставался непреклонен. Вернее сказать, моя непреклонность была результатом моего катастрофического безденежья. Наличности у меня был абсолютный ноль. А точнее, легкий минус, я же еще был должен антиквару двести пятьдесят рублей. Да и потребности в рукописях Пушкина я в себе не ощущал ни в малейшей степени, ни на йоту. Зачем они мне и что мне с ними делать, я не представлял, хоть убей. Побаловать свое самолюбие дорогим раритетом? Как-нибудь обойдусь. Похвастаться знакомым? Боже упаси, мои приятели и близкие и так были не в восторге от моей жизненной сметки и практичности. А тут еще и это. Не стоит их травмировать моими новыми заскоками. Иначе они окончательно утвердятся во мнении, что я точно не самый умный персонаж известной пьесы господина Мольера.

Перепродать? Это точно не для меня. Из меня ни коллекционера, ни бизнесмена уже никогда не получится. Если нет коммерческой жилки, то ее не вошьешь, как молнию на джинсах. Я с надеждой посмотрел на антиквара. Для него, если он не ломает сейчас передо мной комедию, появление небритыша, несомненно, должно быть редкой удачей. Антиквар уловил в мой взгляде мысленный посыл и снова протянул ко мне руку. В ответ я направил ему папку. Небритыш заполошно засуетился, стал беспорядочно размахивать руками, пытаясь не допустить передачи папки:

– Э нет, так дело не пойдет. Я тут от чистого сердца. А меня же хотят облапошить. Нет, нет и еще раз нет, господа-товарищи. Ищите дураков в другом месте.

В моей голове созрела замечательная отмазка. Она была логически безупречна. Я протянул папку небритышу со словами:

– Без экспертизы я такие сделки не совершаю.

Небритыш подался ко мне, вытаращил бессмысленные глаза и от удивления открыл рот. Спустя несколько секунд до него дошел смысл возникшего осложнения. Он слегка обескураженно надул щеки. И почти мгновенно нашелся:

– Экспертиза? Ну экспертиза так экспертиза. Куда едем?

Он с воодушевлением воззрился на меня. Теперь уже меня не устраивал такой оборот дела, и я глубокомысленно замолчал. Мое молчание небритыш воспринял по-своему. Он поднял ладони вверх:

– Понял. Все понял. Объяснять не надо. Буду ждать тебя здесь с твоей экспертизой.

Небритыш жалобно поморщился:

– Только это, мужик, ты на пиво мне подкинь. В счет будущей сделки. А то мне тут вас ждать. Сам понимаешь, то да се. Типа моральные издержки, а?..

Я был в растерянности. Антиквар, насупившись, наблюдал за происходящим, брезгливо поджав губы. Ничего подходящего мне в голову не приходило. В голове лениво ползали мысли:

– Если небритыш согласен на экспертизу, выходит, что это действительно рукопись Пушкина.

– Хотя с этого охламона станется. Он не постесняется и экспертам туфту втюхивать. А чем он, собственно, рискует? Да ничем. Пошлют – плевать он на это хотел.

– Стоп! А чего это я озаботился подлинностью рукописи? Я ее ни при каких условиях покупать не собираюсь. Тогда чего суечусь?

– Да у меня даже нечего ему на пиво дать, чтобы отвязался.

– Блин! Не было печали, черти накачали.

Я бы еще долго решал, как мне быть. Небритыш весело мне улыбнулся щербатым ртом:

– Ну чо, мужик? На пиво-то подкинешь? А я тут тебя буду ждать, как штык.

Напряженность снял антиквар, выплеснув на небритыша все накопленное презрение. Он тихо пробормотал:

– Вот чучело, думает, из-за него серьезные люди, как подорванные, все бросят, сорвутся и понесутся смотреть его школьные сочинения.

Антиквар раздраженно и презрительно покрутил головой из стороны в сторону. Небритыша как будто подбросило, он с вытаращенными глазами попер на антиквара:

– Ты на кого пасть разинул, сявка? Это кого ты чучелом обозвал? Да я тебя, козлину, сейчас здесь по асфальту размажу.

Реакция антиквара была молниеносной. Дуэльный пистолет в его руке уставился хищным глазом на небритыша. Тот отступил назад, но форса не растерял и продолжил вопить:

– Ты, барыга, кончай волыной размахивать. Думаешь, если при маслинах, так и король. Нужно будет, я тебе при любом раскладе глотку перегрызу.

Антиквар на эту тираду отозвался сдержанно и спокойно. Его хрипловатый голос был полон уверенности:

– Сбавь обороты, фраер. Не баси, не поднимай шухер. Накличешь контору, у людей неприятности будут. Им и без ментовского шмона не сладко живется.

Упоминание правоохранительных органов произвело на небритыша впечатление значительно большее, чем пистолет. Он оторопело замолчал и стал опасливо оглядываться по сторонам. Пистолет исчез из руки антиквара.

Небритыш покорно буркнул, глядя на меня:

– Ну, банкуй, мужик. Какой будет расклад?

Антиквар с сочувствием посмотрел на меня. Я принял его взгляд как сигнал к действию и твердым голосом сообщил:

– Сначала разберемся с подлинностью рукописи силами местных экспертов.

Я понимал, что сам себя затянул в ловушку, заикнувшись про экспертизу. Слишком безупречным казался предлог для отказа. Не сработало. Делать нечего, придется продолжать этот спектакль. Кривая куда-нибудь да вывезет.

Небритыш снова возбудился. В его глазах загорелись злые огоньки:

– Это кто тут эксперт, скажи мне на милость? Этот, что ли, эксперт будет, мать его за ногу? Ну ты даешь, мужик! Думаешь, если он нацепил сюртук, то дело в шляпе? Шалишь!

Он погрозил мне своим заскорузлым и узловатым указательным пальцем. Мой мозг снова оживился: «А этот небритыш не так прост, как кажется. Знает, что такое сюртук. Да и его интеллектуальный словарный запас ненароком прорывается через джунгли кабацкого и блатного жаргона. Что-то тут явно не так».

Небритыш ткнул рукой в сторону антиквара, чуть не попав тому пальцем в глаз:

– Это эксперт? Ну ты даешь, мужик. Не ожидал, не ожидал от тебя такого. Да ладно, насильно мил не будешь. Ты не волнуйся, я еще найду хорошего человека, который ерепениться не станет, а за счастье почтет быть хозяином этой папочки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.