Коллектив авторов
Традиции & Авангард

Проза, поэзия

Денис Гуцко, Дарья Зверева

Денис Гуцко родился в 1969 году в Тбилиси. Окончил геолого-географический факультет Ростовского университета. Публиковался в журналах «Знамя», «Новый мир», «Дружба народов», «Юность» и других изданиях. Автор книг прозы «Русскоговорящий», «Покемонов день», «Бета-самец», «Большие и маленькие». Роман «Бета-самец» входил в короткий список премии «Русский Букер» в 2013 году. Живет в Ростове-на-Дону.

Дарья Зверева родилась в 1989 году в Ростове-на-Дону. В 2011 окончила химический факультет Ростовского университета. Книжный блогер, главный библиотекарь Донской государственной публичной библиотеки. Публикации в соавторстве с Денисом Гуцко выходили в журналах «Знамя», «Юность», «Дружба народов».

Дама с собачками
Рассказ

Правило номер один: Колю с Ингой не обсуждаем. Точка. Правило номер два: что бы Инга ни делала – не удивляемся. Принимаем стоически, сохраняем кислотно-щелочной баланс. Поудивлялись, скажем прямо, сначала – и ведь было с чего. В августе отгуляли Колину свадьбу с Аней. Аня, кстати, всем понравилась. Фигура шикарная. Держится просто. Года не прошло, в июле собираемся тут же, на Косе. Приезжает Коля, выходит из машины с левой бабой. И сразу видно – не сестра.

– Погоди, погоди. Это с кем это он?

– Я надеялся, мне померещилось.

– Это же… она, нет? Которая свадьбу вела?

– Охренеть. Что происходит вообще?

Спустя восемь месяцев после свадьбы Коля сошелся с Ингой. С той самой Ингой, агентство «Инга – это праздник», которая была тамадой на его свадьбе. С Аней развелся, с Ингой съехался – все по-взрослому.

Как у них там сложилось, выяснить не удалось.

Колю расспрашивали, конечно. Без особой пользы.

– Позвонила мне, представилась. Думаю: «Наверное, какие-то вопросы по ресторану остались». «Алло, алло. Вы, – говорит, – мне так понравились, что я не удержалась и вот звоню. Нам, – говорит, – обязательно нужно встретиться, а там как пойдет».

– И что?

– И все. Встретились. И пошло-поехало.

А сам улыбается, и никаких подробностей.

Всякое у нас бывало. Одно время Димку носило налево – прикрывали его от Таньки в круглосуточном режиме. Что только не придумывали. Как-то раз пришлось всем экстренно собраться, стащить Диму с его зазнобы и привезти, предъявить законной супруге – дескать, вот же ты подозрительная, Таня, сказали же, на рыбалке мы, у Димыча телефон сел, а сам он вырубился на жаре от шампанского, никогда больше не будем на рыбалку шампанское брать. В Димку влили предварительно стакан для запаха. И полведра плотвы прикупили на трассе для художественной достоверности. Поверила. А у самой уже чемодан был собран и сын одетый во дворе играл, к маме собиралась съезжать. Отпустило Димку через год примерно – и как отрезало, стал такой правильный, матюкнуться при нем лишний раз стремно. А просто перебесился человек – перебесился и зажил. Сонька родилась. Дом достроил.

С Серёгой было еще круче. Серёга в разгар девяностых умудрился переспать с бабой Тиграна Богатяновского. По незнанию, она только утром сообщила, после того как Тигран ей позвонил: «Свари мне, принцесса, кофе, подъезжаю». Подставила – а зачем, спросить уже не у кого. Тигран ее с порога вальнул, Серёга в окно успел уйти. Прятали его потом на Колиной даче, и каждый ждал: придут и спросят. Ходили как под прицелом. А потом Тиграна самого грохнули в очередной разборке. Только тогда выдохнули.

В общем, бывало всякое. Давно дружим. На Косу начали выезжать еще при Ельцине, скоро юбилей, четверть века.

А все-таки чтобы так – уйти от жены к свадебной ведущей… Как-то оно чересчур.

Но не обсуждаем. Табу.

Коля наш друг. А баба – единица непостоянная.

С тем, что Инга – дама, так сказать, с собачками, в общем и целом свыклись. Собаки при ней как дети. Вместо детей. С ложки паштетом кормит, по утрам умывает. Чистой водой из бутылки.

– Будем чистенькие, свеженькие. Да?

Ровно в полдень уходит в палатку, закутывает всю троицу в пледы, поплотней, чтобы не вырвались, и убаюкивает. Тихий час. Мы как-то и сами свыклись. Устраиваемся под тентом: кто ленту скролит, кто на море глазеет. Бывает, свинтим всей компанией в гости к соседям, на «Приют» или в бывший Рыбсовхоз. Но иногда забываем – в нарды заиграемся или кто-нибудь заржет.

– Вы можете не орать?! Я вообще-то тут собак укладываю!

Драма в голосе, надрыв. Как будто речь и в самом деле о детях малых.

Берем нарды и отходим подальше.

– Ну все, Маша, все, девочка, глупые дяди ушли.

Бивер, корги, шпиц.

Маша, Антоша, Семён.

И не приведи господь отнестись к ним как к биверу, корги и шпицу.

Сами собачки тихие, очень дисциплинированные. По пляжу не носятся, не лают почти.

По утрам любит посидеть с ними у воды, почитать им новости с телефона.

– Нет, вы послушайте! Джиган с Самойловой снова разводятся. Тоша, слышишь, что говорю? Тебе ни капельки не интересно?

И Тоша замирает заинтересованно: интересно, что ты.

А мы смотрим, и нас не кроет.

Пока бесновался шторм, и мы по нескольку раз на дню: завтрак, обед, ужин, нарды, покер, потрындеть – сходились в Колином трейлере – Колин самый просторный, – бывало сложновато, скажем прямо. Загадали, что если к пятнице не распогодится, снимаемся и уезжаем. Не из-за Инги, отнюдь. А в целом. Но пришла пятница, и на рассвете шторм отступил. Наконец-то утро начиналось красиво. Расставили шезлонги у самой воды, прямо посреди лохмотьев ламинарии. Разлили по кружкам кофе. Запах моря, запах кофе. Свежезаваренный «малабарский муссон» из мятых алюминиевых кружек. Димка травит армейскую байку, его Танька перед палаткой варит картошку. А в небе чайки. А на горизонте танкер. Длинный, белый. Похоже, отпуск все-таки состоится.

Море хоть и успокоилось, решили не спешить. Рыба все равно ушла на дно. Максимум пробный выход – не столько порыбачить, сколько подышать, настроиться.

Ждали, когда Таня позовет завтракать. А дождались Ингу. Пришла, вздохнула трагически, вклиниваясь в Димкин рассказ:

– Коля, Антоша не ест.

Димка как раз добрался до того момента, когда патруль вывернул из-за угла и старший позвал его: «Иди-ка сюда, воин». И пришлось перекидывать резиновый чулок ОЗК, наполненный самогонкой от бабы Томы, через забор в/ч 44980 на совершенно неприспособленном для этого участке.

– А там же колючка поверху, как положено. Смотрю, зацепился чулочек. И потекло.

– У тебя потекло?

– По стенке потекло.

– Так и говори.

– По кирпичной стеночке. И запах. До сих пор помню. Чистейший грушёвый, грушёвый, понимаете вы, самогон. Стоим вдыхаем, я и патруль. И старший такой: «Ну ты муфло-о-он, солдат».

– Антоша не ест. Совсем.

Коля погладил ее по ноге – все хорошо, сейчас, подожди немного.

Но посмеяться нормально уже не получилось.

– А я предупреждала! – Инга стоит над Колей, ресницами хлоп, хлоп, хлоп-хлоп. – Не будет он это есть. Он с кроликом с детства не любит.

Мы, как обычно, не заостряем – глотаем кофе, вдыхаем оздоровительный йод.

– Да, милая. Что там у вас?

– Издеваешься? Я тебе уже два раза сказала. – Она выкинула руку в сторону травянистого склона, по которому уныло, как крошечные овцы по пастбищу, бродили собаки. – Антоша. Отказывается. Есть.

– Так.

– Что «так»? Ну что «так»? Ты о ком-нибудь кроме себя можешь подумать? О себе не забыл. И сырокопченую, и сервелат, и сарделек три кило. А малышам? Говорила же! Ты всегда от нас отмахиваешься. С кроликом только Маша ест! Я же говорила. Мальчики едят с индейкой, с курицей и паштет. Все.

Коля посмотрел, как морская пена тает на застланной водорослями гальке, и сказал:

– Проголодается, съест. Так бабушка всегда говорила. Про меня.

Мы все пожалели о сказанном.

Коля, видимо, рассчитывал прикрыться бабушкой, но бабушка ему не помогла.

Инга расправила плечи – так, что под натянувшейся футболкой проклюнулись соски, – и, процедив ледяным тоном: «Хорошо», стала подниматься в глубь берега. Сланцы ее шлепали хлестко, размеренно, с явной угрозой.

– Как много медуз прибило, – сказал Дима.

– Что говоришь?

– Медузы. – Дима мотнул головой. – Видите, нет?

Метрах в тридцати от берега – будто комковатое изодранное кружево.

– В новостях писали, ядовитые.

– Было такое нашествие лет восемь назад. Помните?

– Да больше. Лет десять точно.

Тихая азовская волна докатывала почти до самых шезлонгов. Ветер был соленый и мягкий. Допивали кофе, молчали. И каждый, наверное, думал сейчас о том, удастся ли сохранить настрой, уберечь отпуск от провала, и каждый хотел верить: удастся, еще немного, и все уляжется, как за ночь улегся шторм. В прошлом году Инга тоже бузила и нагнетала, требовала у Коли перенести палатку подальше от центра лагеря – чтобы собак не будили ночные посиделки. Когда он наконец переставил палатку, все ждали новых закидонов, но нет, Инга утихомирилась и даже влилась в коллектив – отпускала собак ходить по берегу и сидела вместе со всеми под тентом, смеялась вместе со всеми, разглядывала в Колин бинокль танкеры и пограничные катера.

– Мальчики! К столу! – позвала Таня.

Подорвались как по команде. Нужно переключиться, все понимали. Да и есть хотелось, встали поздновато.

Мы рассаживались за накрытым Татьяной столом, когда увидели, как Инга с собачками в охапку решительным шагом подходит к Колиной CR-V. Присела, нащупала вслепую ручку, открыла заднюю дверь и высыпала на сиденье одного за другим: Машу, Антошу, Семёна.

– Солнце! – позвал Коля. – Ты куда?

– За кормом, который ты не купил, – бросила она и прыгнула на водительское сиденье.

Завелся двигатель, и, сыпанув из-под колес камнями и песком, машина рванула к дороге.

Коля вскинул палец, словно призвал к тишине:

– О! Слышали, как ровно завелась? Поменял высоковольтные провода, совсем другая тачка.

Сели, Таня разлила чай.

Со стороны дороги послышался характерный надсадный рев: буксовала машина. На мгновение замерли. Было понятно, что Инга взяла слишком близко к камышам, прихватила край болотца – и встряла.

– Давайте завтракать, – предложил Коля. – Потом разберусь.

Чай дымился в походном чайнике без крышки. С огромной, в полметра диаметром, чугунной сковороды пялилась в летнее небо смачная, из десяти яиц, глазунья. Прекрасно. Ради таких моментов и приезжаем.

Серёга с Димкой шутливо пикировались, кто из них лучше водит, – и тот и другой в этом году попадали в нешуточные ДТП, – когда «хонда» громко хлопнула дверью – и через некоторое время еще раз. В сторону берега прошла Инга. Три собачки в охапку: лапы торчат, в глазах полный дзен.

– Ингуша, иди завтракать, – позвала Таня.

Та не ответила.

– Иди, у нас тут вкусно.

– Спасибо, Танюша, что-то аппетита нету.

Инга дошла до дальнего мыса и уселась там на возвышении: ветер треплет волосы и прозрачный оранжевый платок, повязанный на бедра, бивер под левой рукой, корги и шпиц под правой, море в редких барашках, и белый парус удаляется от Косы на северо-восток.

– Чего вы детей не заведете? – спросила вдруг Таня.

Димка осуждающе цокнул языком. Но Коля ответил без малейшего напряжения:

– Да надо бы.

Помолчал, глядя на силуэт печальной женщины, одиноко сидящей на берегу, добавил:

– Как-то она в собачек своих вцепилась. Оглянуться не успел – одна, вторая, третья. Ну и что-то… как-то…

И плечами пожал.

– Наверное, надо.

На столе был арбуз. Коля отрезал себе ломоть и стал есть не спеша.

Таня собиралась еще что-то сказать, но Димка незаметно для Коли показал ей страшные глаза: не углубляйся. Кому охота на отдыхе – море, воздух, облака – погружаться в эту психоделию? Ясно же, во-первых, что не на пустом месте. И, во-вторых, что у Коли не может быть ответов. Зачем тогда вопросы? Перевели разговор на тему глобального потепления: высохнет ли Азовское море, как Арал, потом вспомнили наводнение две тысячи четырнадцатого. Как вещи в туристических домиках приклеило песочной жижей к потолкам. Как потопило машины. Как Давидик, общий знакомый, отсиживался на чердаке с дорогим вискарем, который принесло водой из разрушенной турбазы – что вода дала, то свято. Тема беспроигрышная: про наводнение – был бы повод – интересно вспоминать. Освежил в памяти ужастик и как с ним справился – и будто от стихии подзарядился. И, наверное, недаром завели мы этот разговор как раз тогда, когда Коля невозмутимо запивает чаем бутерброд с ломтями авокадо, а Инга кинематографично сидит на берегу, провожает взглядом парус. Стихия ведь – вот это все, захватившее Колю. Заигрался, и утащило – и теперь не знает, что дальше, куда. И зачем, наверное, тоже не знает.

– Ну конечно, – хехекнул Коля себе под нос.

Мы и не заметили, как он погрузился в свой смартфон – листает что-то в инсте.

– Что там, Колёчек?

Он передал телефон.

В «Инстаграм» открыта страница Инги – печальное селфи на фоне морской панорамы. Под фотографией: «Когда надежды тонут в пучине». И комментарии.

oli_oli_73: «Не грусти, родная. Лови лучи добра (смайлик «солнце»)».

lunnaya.ya: «Кто тебя обидел? Приезжай ко мне. У меня хинкали (фото хинкали)».

gen_ad66: «Где ты там пучину нашла? Это же Азовское море».

susan.potyakina: «Как же так? Вы же такая позитивная (сердечки)».

ju.ju.na: «Да кто же так хинкали лепит, девочки (три блюющих смайлика)?! Складки как у моей свекрови на животе (смеющийся смайлик)».

irena_cook: «Какие вы злые (грустный смайлик)».

Комментарии вытягивались в длиннющую бороду. Коля забрал телефон и выключил экран.

Еще раз обсудили погоду.

Коля встал, подогрел на спиртовке чай, тщательно размял вилкой заранее отложенную половинку авокадо, сбрызнул получившуюся кашицу лимоном, присыпал солью, черным перцем – и понес.

– Шовмастгоон, – не удержалась Таня.

Мы наблюдали за сценкой на взморье, гадая: примет или нет? Коля остановился в двух шагах, обозначил элегантный поклон. Инга кивнула, он поставил чашку с тарелкой на песок, сказал что-то коротенькое, в несколько слов, и пошел обратно. Подходя, махнул нам рукой:

– Ну что, парни, вытащим машину?

Сколько лет Колёк в нашей компании, сколько сезонов вместе прожито – и все равно остается немножко загадкой. Веселый – но тут другие и не приживаются. Надежный, как советский примус «Шмель-2», обещал – сделает при любом раскладе. С такими хоть в разведку, хоть на дискотеку в чужую деревню. И все-таки до конца не понять. Какие же должны быть нервы, чтобы все это от бабы терпеть? Причем вот так, без единого вздоха. И главное, зачем? Но правило номер один: не обсуждаем.

Вытаскивали долго, пришлось повозиться. Серёга сел за руль, Коля полез в болото. Всего лишь одно колесо застряло, машина только по бампер увязла. Казалось бы, плевое дело – подцепить и дернуть. Но почва на Косе рыхлая, Димкин восьмилитровый «джип», чуть трос натянется, начинает зарываться в песок и глину. Пришлось натаскать коряг под застрявшее колесо, чтобы дать упор. Примерно с пятой попытки – думали уже на базу идти за подмогой – дело пошло: «джип» нащупал твердое основание, пыль перестала валить клубами из-под колес, трос обнадеживающе загудел.

– Серёга, давай!

– Добавляй понемногу!

– Газуй с нами, газуй лучше нас!

– Еще чуть-чуть!

И «хонда», с правого боку по самую крышу в грязи, вылезла на сухое. Победили.

Обмылись у самого берега, как детсадовцы. Глубже заходить не стали: как назло, медуз принесло несметное множество.

Кто-то предложил спустить наконец лодку на воду – сплавать и посмотреть, как там с медузами дальше от берега. Пора бы уже и к рыбалке примериться: есть ли, собственно, рыба или можно откупоривать вискарь и переключаться в режим экстремального ничегонеделания?

Подкатили прицеп к воде, лодка чиркнула по дну и грузно закачалась на мелкой волне. Мотор завелся с первого тычка. Что-что, а техника сегодня не подводила. Умные железки, почищенные и смазанные, подкрученные и подтянутые, вовремя снабженные расходниками, не подводят. Подводит человек. И опять же, чаще всего сам себя.

Как только отплыли от берега, Коля развалился вдоль правого борта, закинув руку за голову, и, пока мы вяло перекидывались стандартными рыбацкими прибаутками – что на безрыбье и рюмка поклевка и что рыбалка не диагноз, – задумчиво смотрел на облака. Обычная его полуулыбочка. Есть в ней – как бы неожиданно ни звучало – что-то джокондовское, такой же еле уловимый напряг. Кажется: слышит Коляша какой-то голос, который рассказывает ему бесконечный анекдот: вроде весело, но никак не дорасскажет.

Все мы тут родом из девяностых. Бывшие – кто челночник бывший, кто брокер. И только у Коли в девяностые была своя собственная всамделишная фирма. Два КамАЗа, секретарша с красивым голосом. Торговля стройматериалами. А потом он решил, что рынок стройматериалов – очень скучно и он займется поставками «мерседесов» из Польши. На третьей ходке перегонщиков подкараулили перед заправкой на трассе из Лодзи. Оба выжили, но Колин автомобильный бизнес на этом закончился. Вернулся Коля к щебню и клинкерному кирпичу.

– Вы только гляньте. Ни хрена себе.

Посмотрели за борт: моря как будто не стало. Мутный белесый кисель. Солнце успело выйти из-за облаков, вода под его лучами просматривалась не то чтобы глубоко, но насколько хватало глаз – всюду эти мясистые сопли. Качаются, болтают щупальцами.

– Вот тебе и рыбалка.

– Нужно дальше отплыть.

– Куда? К Украине?

– Метров двести еще. Их к берегу прибивает.

– Шторм не вернется? Что там в прогнозе было?

– Кто б его смотрел.

– Не ссыте, мужики. Лодка четкая. Помните, на праздник Нептуна дискотеку в ней устроили? И ничего, не опрокинули.

Скоро выбрались на чистую воду. Выключили движок, поработали немного веслами. Все удочки расчехлять не стали, закинули две на пробу. В хороший день бычок клюет моментально, как только грузик коснется дна. Сегодня поклевка была вялая – закинешь и сидишь ждешь, пока дернет.

Сидели молча. Приятно было насладиться морской тишиной, первой в этом сезоне.

Коля рыбалить не стал. Устроился на корме, нога на ногу. Ушел в себя. Даже полуулыбка эта – то ли есть она, то ли нет. Непривычно.

Аню когда-то мы приняли так хорошо неспроста. Не только потому, что фигура и держалась просто. Простотой сыт не будешь. Аня была настоящая, вот что. Как Димкина Татьяна. Вроде бы незаметная – но когда рядом, с ней хочется говорить, смотреть на нее. С такими как у ночного костра: каждый раз что-то внутри отогревается. У Коли, сколько мы его помним, до Анны бабы были – привет, постапокалипсис: «Уборка не мое, давай домработницу, на Косу – сколько можно, надоело». При этом все как одна – буквально вчера из тяжелых офисных будней: понедельник – пятница часов по десять с регулярной нахлобучкой от начальства, но с замашками королевских особ. Взрастили в девичьих мечтах и, старательно подпитывая в переписках с подружками, дожидались Николая – а он тут как тут: зацепится за ту, у которой хотелка позатейливей, и давай исполнять. Пока не надорвется. Или баба с катушек не съедет от собственных капризов. Какая-то из бывших придумала, что им непременно нужно эмигрировать. В Испанию. И чтобы Коля работал там автослесарем. А что? Ты же умеешь. Прогнал после того, как она начала приворовывать с карточки. Появление Ани было, в общем-то, чудом. Никто не ждал, что Коля – вечный потерпевший в дамском деле – вдруг наведет резкость, выберется из адского своего лабиринта на свет и сочетается браком с такой роскошной женщиной. Но чудо ведь на то и чудо: не ждешь, не веришь, а оно случается.

Ему бы в Аню вцепиться.

И жить.

Но пришла Инга.

Что-то привело ее к Коле. Шла уверенно, не сомневаясь в результате. Она, конечно, случай особенный. Но какие бы тараканы ни паслись в ее голове, вот так позвонить человеку, у которого только что отработала тамадой на свадьбе, – нужно было учуять: сюда, здесь получится.

– Ах ты ж!

Димка выдернул руку из воды, будто ошпарило.

– Обожгло прям. Медузки-то ядовитые, журналюги не соврали.

Наловили бычков с полведра. Мелкие, зато чистить не надо. Таня отмахнулась: мол, сами разбирайтесь со своей добычей. Выпотрошили – пять минут, и готово, обжарили в масле. Запах волшебный. Золотистая хрустящая корочка.

Как только вытащили из термосумки крафтовый лагер и расселись под тентом, прибежала Маша. Инги видно не было. Наверное, пошла гулять вдоль берега, отвлеклась, и собачка убежала. Маша обнюхала валун, на котором мы обычно разделываем рыбу покрупней, гавкнула несколько раз куда-то в пространство. Негромко, вроде как шепотом.

Собак ее лучше лишний раз не трогать. У Инги это целая наука: что можно, чего нельзя. Мы и не стали.

Смотрим: бежит. Шпица и корги несет в руках. Кричит издалека:

– Маша! Маша!

Коля поднялся, успокоил ее:

– Здесь она, здесь.

Инга спустила собак на землю, приложила руку под левую грудь – показывает, как переволновалась.

Подошла, встала над Машей – а та лежит, смотрит вдаль. Инга ей:

– Дрянная девчонка! Разве так можно? Убегать!

Маша дернула несколько раз хвостом и заливисто залаяла.

– Ого, – удивился Серёга.

Наверное, в том смысле, что надо же, она умеет лаять. Но вслух не сказал, от греха подальше.

Подбежали Антоша и Семён, уставились на Машу. Инга погрозила ей пальцем:

– Маша! Мария! Ты не права.

Собака залилась еще громче.

– Мар-р-рия!

Внушительно, с нажимом. Так в школе матерые училки обращаются к распоясавшимся троечницам. Не помогло.

– Так. Значит, сейчас я иду за поводком.

И угроза подействовала, бивер умолк.

Результатом этой небольшой встряски стал неожиданный поворот сюжета: Инга передумала предаваться унынию. Весело хрустела жареными бычками и даже попросила налить ей стаканчик. Про неправильный корм ни слова.

Нормально сидели. Серёга рассказал, как сын приятеля уехал со своим стартапом микрозелени в Эмираты, повспоминали, чем сами начинали зарабатывать на пропитание. Димкина история про выращивание грибов на продажу всегда вне конкуренции – про то, как заброшенные ввиду нерентабельности вешенки проросли из подпола в гостиную – и прямиком в бабкино антикварное пианино.

Солнце начинало садиться, подрумянило облака на горизонте, залило золотом весь западный край. Было как-то очень благостно – так часто бывает после окончательно отступившего шторма, когда воздух еле колышется и бакланы с чайками молчат.

Инга начала готовить собак ко сну, укутала в пледы.

– Все, сидим спокойно. Скоро спать.

Всегда так делает: нужно их заранее утихомирить, чтобы не убаюкивать слишком долго в палатке. Антошу и Машу оставила себе, шпиц Семён достался Коле. Завернутый в клетчатый плед по самую морду, Сёма смотрелся отпадно, особенно когда принимался вертеть пушистой головой и принюхиваться к запахам со стола. Обсуждая с Серёгой перспективы зимней вылазки на Ахун, Коля то и дело перекладывал и поправлял сверток со шпицем. Пока Инга не отобрала.

– Ну ему неудобно, ты держишь набекрень, – пояснила она, правда, миролюбиво.

Посидели еще немного.

Вокруг все тлело малиновым и лиловым, яркая закатная дорожка расчертила море от горизонта до берега. Коля вдруг засобирался куда-то.

– Чего не сидится? Смотри, какой закат. Самый кайф.

– Пойду. – Он кивнул в сторону мыса. – Нужно же кружку забрать. Потом хрен найдешь в темноте.

Мы смотрели на море. Вряд ли кто-то проводил Колю взглядом, вряд ли стал бы и караулить его возвращение. Когда такая красота. Шаги еще не стихли, а он уже растворился, мгновенно и целиком, в коварном мареве.

Море есть море. Красное или Азовское. Стихия не бьет вполсилы. Мы часто забываем об этом в самый неподходящий момент. И все могло закончиться очень, очень плохо, если бы Димка спустя некоторое время не встал, чтобы включить лампу от комаров.

– Парни, а что это с Колей?

По голосу поняли: случилось что-то. Повскакивали.

Коля стоял на четвереньках у самой кромки, плечи его подрагивали от судорожного кашля. Резко осел назад, схватился правой рукой за горло.

Сорвались и побежали.

Коля задыхался. Рот открыт, во рту огромный пунцовый язык. Лицо в пятнах и отекло, как у алкаша-доходяги.

– Коля, что с тобой? Что делать?

Он пытается ответить, но вместо слов – надсадный, душу выворачивающий кашель.

– Господи! Что это? Инфаркт?

Серёга метнулся обратно – к телефону, вызвать скорую.

– Лишь бы связь была!

– К базе беги, там всегда ловит.

Инга рванула за рукав футболки Диму, стоявшего над Колей:

– Уйди.

Только что добежала. Димка послушался, шагнул в сторонку.

Она толкнула Колю, укладывая его на бок:

– Так надо.

Колино горло исторгало жуткие чавкающие звуки, будто кто-то орудовал там вантузом.

– Не смотрите, – скомандовала она, но отвернуться никто не успел.

Инга стянула, стоптала с себя купальник и, оставив его, где стояла, присела над Колей. Только сейчас, вместе со всем остальным, мы разглядели огромные волдыри, покрывшие его руку от плеча до локтя.

Зажурчало, забулькало.

Потом Инга стояла лицом к закату и нервно бормотала:

– Аммиак. Я видела по ТНТ. Я видела. Запомнила. Аммиак. Я смотрела на прошлой неделе.

Она никак не могла влезть в купальник, тряслись руки. Тане пришлось ей помочь.

И тут наконец заговорил Коля. Непонятно, размазанно, прикусывая распухший язык.

– Что?

– Что он говорит?

Привстал, опираясь на руку.

– Колёк, что? – Дима присел рядом на корточки.

Коля повторил медленней, расчленяя бубнеж по слогам.

– Что? Не пойму, Колёчек. Что?

– Сраная медуза? – предположила Таня, и Коля закивал.

Собаки лаяли, сновали туда-сюда по берегу. Мы выловили их и держали на руках – мало ли.

Минут через двадцать, по-рыбьи хватая воздух распухшими губами, – наутро мы будем соревноваться в том, кто смешней изобразит эти монструозные, как у трендовой телочки, губы, – Коля сидел в любимом шезлонге и более-менее разборчиво материл скорую, хотя для скорой было еще рановато: не ближний свет. Добираться своим ходом он наотрез отказался: мол, вдруг, пока доедут, пройдет.

– Железная логика, – заметила Таня, но спорить с Колей не стали, держался он стойко.

Серёга на всякий случай сфотографировал опухоль. Дима зачитал вслух статью из «Википедии» про ядовитых корнеротов, которые питаются не только морскими червями, но и мелкой рыбой. Таня заперла собак в трейлере и отпоила Ингу корвалолом.

Всех потряхивало.

И когда Коля, потеряв терпение, все-таки сорвался с места и метнулся к своей CR-V, вдалеке, от развилки на «Приют» и Рыбсовхоз, послышалась сирена скорой помощи. Коля сменил траекторию и двинулся навстречу. Следом бросилась Инга. Этой ночью им предстояли долгие медицинские хлопоты.

Наталья Рубанова

Родилась в 1974 году в Рязани. Автор четырех книг прозы и публикаций в журналах «Знамя», «Новый мир», «Урал», «Волга», «Новый Свет», LiteraruS, «Крещатик» и других изданиях. Лауреат премий «Нонконформизм», журнала «Юность», имени Тургенева, финалист премии им. Бориса Соколова и др. Лауреат конкурса «Литодрама». Финалист фестиваля монопьес SOLO (Art-Vic Theatre, Лондон). Живет в Москве.

В санкт-петербургском издательстве «Лимбус Пресс» готовится к выходу второй том авторской серии Натальи Рубановой «Темные аллеи. XXI век» под названием «Хулигангел, или Далеко и Навсегда». Первая книга, «Карлсон, танцующий фламенко», издана в 2021-м. Публикуем одну из самых необычных новелл, вошедших в новую книгу «Вспышка».

Нетленка первая: сюр

А вы что же, знаете разницу между сумасшедшими и нормальными?

Паустовский

Тик-так. Тик-так. Вспышка. Темнота. Вспышка. Темнота.

Тимоти Лири

Душеед Пал Палыч Рыков, он же анимаатр, он же – в свободное от больнички время – душепевт, он же анималитик – иначе говоря, специалист более чем широкий, – проснулся от вспышки сиреневого цвета, засветившей ему аккурат меж бровей, – и засветившей, прямо скажем, крайне болезненно. Вместо привычного потягивания, вместо того чтобы осторожно, не потревожив Риту-1 и Риту-2 (собаку звали Рита и жену Рита), встать, как обычно, с кровати и пойти в ванную, он, приняв позу эмбриона, зажмурился, а когда – делать нечего! – открыл махонькие свои глазенки и привстал, чуть было не взвыл. Все – Рыков огляделся – будто такое же, и вместе с тем, вместе с тем… да что говорить! Впору только рукой махнуть, что мы – вот так – и сделаем.

* * *

Почуяв неладное, Рита-2 зарычала, а Рита-1, перевернувшись на другой бок, пасторальненько – чистый эфдур – засопела. Отодвинув подушку, Пал Палыч грешным делом подумал, что вот ежли, к примеру, хотя б понарошку поцеловать (да-да, представьте себе) благоверную, боль непонятного происхождения стихнет, а если уж и не растворится бесследно, то непременно уйдет хотя бы на время. Однако склонившись было над Ритой-1, душеед наш в ужасе отшатнулся: на оголившемся ее плечике примостилось существо неизвестной породы – нечто среднее между паучком и стрекозкой, с блестящими фасетчатыми глазами и длинными, загнутыми вверх, ресницами – ну точно носы туфель Хоттабыча! Чертыхнувшись, Пал Палыч перевел взгляд на собаку (Рите-2 повезло больше: никаких существ на ней не водилось), а потом снова на вторую 0,5 – ни-ко-то: «Едр-р-рить!..»

Он потер глаза, поморгал, вновь глянул на благоверную и вновь отшатнулся: проснувшись, Рита-1 инстинктивно потянулась к нему, а вместе с нею и существо. «tоктор, – так называла его Рита-1 с институтских времен, – tоктор, ты в оффе?» Сославшись на тошноту, он побежал в ванную и быстро включил воду, а посмотревшись в зеркало, заорал благим матом – существа, в самом прямом смысле сидевшие у него на шее, болтали длинными, словно ножки слоников «великого и ужасного», как называл наш душеед г-на Дали, лапками… Одно из них оказалось на редкость вертлявым – истеричная гиперактивность, промелькнуло у Пал Палыча, тут же, впрочем, цыкнувшего на самого себя за профболтовню; другое же, крепко вцепившееся в загривок (вот почему болит!), недовольно заерзало.

«Чур меня, – только и смог прошептать он, присев на краешек ванны. – Чертовщина, ну чер-тов-щи-на же, едр-р-рить… Или все-таки снится?» Вопрос, впрочем, может стоять и так: в своем ли он уме – впрочем, что такое ум, как не одна из поллюзий?.. Неужто анимашонки хоминидов и впрямь настолько токсичны? Долечил, tок, мои поздравленьица-с!.. Вспомнив о потенциально возможной воспитализации (а воспитализация всегда потенциально возможна, услышал он Голос с антресолей, на которых пылилась многолетняя подборка «Анимарического журнала»), Рыков помрачнел еще больше – нет-нет, увольте! Пока можно скрывать существование, как окрестил он существ, картинок, никто ничего не узнает – в чем в чем, а уж в методах загона хоминидов к простому хоминидному счастью разбирался Пал Палыч блестяще: хороший, грамотный душеатр в состоянии сделать из двуногого овощ недели за две (кар-р-рательная анимария преуспела в сем поболе других), а посему…

«Ты еще в оффе? Говорила – не жуй мозги вчерашние…» – стучалась Рита-1 в ванную, а Рита-2 скреблась и скулила. Проведя рукой по лицу, дабы натянуть ту самую маску, без которой он не появлялся перед благоверной зим эдак десять, Пал Палыч отворил дверь и, стараясь не смотреть на существо, присосавшееся к Рите-1, осторожно, словно она была из муранского стекла, а не из бетона, приобнял ее. «Так ты, значит, в оффе… Говорила ведь…» Пал Палыч кивнул и, сделав жалкую попытку улыбнуться, снова едва не разрыдался. Если разрыв между внешней и внутренней войной достигнет критической запятой, думал Рыков, ну, то есть если пуповина с тем, что принято называть февральностью, по каким-то причинам оборвется, а голоса и существа станут обычным делом, то болезнь цветущего возраста, пожалуй, и сыграет с ним злую шутку… С другой стороны, он, Рыков, не страдает монотизмом – во всяком случае, в ярко выраженной его бесформенности, а уж о чем о чем, а о синдроме Дурминского-Дурамбо речь и подавно не велась: какой, едрр-рить, «анимарический автоматизм»! Нет-нет… Не-ет! Рыков тряхнул лысиной и, сглотнув слюну, даже топнул ножкой. Итак, нет, нет и еще раз нет. Никто не «вставляет» в его мозг чужие мысли, никто не заставляет их «звучать», делая доступными для других двуногих, а значит, чувство внутренней раскрытости – пресловутое «характерное проявление болезни» – ему незнакомо… Расстройств речи и инстинктивной сферы не наблюдается, эмоции – ну да, притуплены (а у кого не?..), впрочем, отсутствие стремлений едва ли можно назвать фабулией… Да что это он, в самом деле? Показалось – и показалось. Enter!

* * *

Выйдя на улицу, – какой мягкий, нежный снег, подумал наш tоктор, целую вечность, кажется, не обращавший внимания на подобные глупости, – Пал Палыч повел носом и вдруг замер. Его сосед, эндокринный дедок с клюкой, выгуливавший эндокринного таксика (завидев Рыкова, тот всегда истошно лаял), с ног до головы был увешан какими-то шевелящимися предметами. Со спины не разобрать – да чего там, не очень-то и хотелось, однако профлюбопытство одержало верх – приглядевшись, Пал Палыч даже присвистнул: черви. Ну и картинки ему показывают… По-ка-зы-ва-ют?.. Ущипнув себя за руку – так больно, насколько это возможно, – он, будто самка гоминида, ахнул и кинулся в другую сторону.

Стараясь не смотреть по сторонам, он зашагал сначала по шумному, бестолковому Виленинскому, затем свернул на столь же малопригодную для прогулок, нескладную Бэкиманку, а дойдя до огламуренной дымчато-серой Потлянки, где Пал Палыча всегда охватывало чувство, называемое его пациентами хрустьyou, постоял с минуту в нерешительности (будешь, пожалуй, решительным, коли тебе все-все про симптоматику, течение да формы с исходами известно!) и, замерев на миг у поребрика («Привет, vedmed! Твоя Литейная вьюность…», delete), направился к расписной храмине.

Сквозь лококольный взвон, пронизавший Пал Палыча до самых кишок, явственно различался все тот же Голос: «Хлуховые поллюцинации, Рыков, как и вред бреследования, не что иное, как особая форма отпада мыслительных аберрвраций: тебе ли знать?» – «Сквотче наш, иже еси – не донеси!..» – прошептал побелевшими губами Рыков и кинулся в Староцентный. Схватившись за головку, он повернул спешно налево, юркнул в переулок, вернулся назад, а потом еще долго курсировал – туда-сюда, туда-сюда – по Чижиковскому. Пришел в себя Пал Палыч лишь на Мордынке, у офиса «Стрём», на вывеске которого вальяжно растянулось полупрозрачное медузообразное существо. Резко развернувшись, Рыков плюнул и, неловко перекрестившись, – чем вызвал удивление и рыбоглазой мамец с толстой уродливой, как она ее называла, дочей, и девиантных вьюнцов, – направился к Плятниццкой: центр войны! Его затерянной войны… Надо же, а ведь когда-то он был здесь счастлив, да, счастлив, представьте себе… До свадьбы… «Крабля», – подняв глаза, прочитал Пал Палыч и, затравленно озираясь, вошел в синеворотничковую ресторацию.

* * *

Взяв поднос, Рыков шлепнул его о «рельсы», по которым, как по конвейеру, двигался к кассе корм оголодавших застоличей и гостей застольной, – ах, лучше б их всех не было вовсе!.. Втянув голову в плечи, Пал Палыч прищурился, чтобы рассмотреть цену, а потянувшись за супом, забылся и, бросив взгляд на стоящую рядом гоминидку – точная копия модильяневской «Маргариты», блеснул машинально интеллектом наш tоктор, – вздрогнул. На плечах у темношерстной особи сидело ядовито-зеленое существо и без зазрения совести (да есть разве у них совесть, сморщился Рыков) строило ей самые невообразимые рожи; за талию другой гоминидки, похожей на молодую Саманту Фокс, держалась едва ли не дюжина существ, а вокруг высоченного гоминида, никого Рыкову не напомнившего, сгрудились существа совсем уж неприятные… Чтобы не сойти с мозга – так это, кажется, называлось у них в больничке, – Рыков ущипнул себя и с трудом удержался от всхлипа: о, это ведь так «не по-мужски»! С другой стороны, если Мужчина как вид исчез при Гарри Цорохе (Женщина как вид мутировала и того раньше), стесняться решительно нечего, а коли так… В двенадцать раз, вспомнил Рыков отчет НОС, увеличилось в Хоминляндии количество анимарических восполеваний; четыреста пятьдесят милльонов хоминидов болтается в бесцельном томленье по шарику… шесть милльонов «официальных» больных – листочки: кусточки же таковы, что треть великой его Бляндии, так скажем, того, а значит, пятьдесят милльонов хоминидов подлежит потенциальной воспитализации… Неужто и он – один из?.. Ну да, ну да, анимаатры не разграничивают процесс личностной трансформации и анимарические восполевания; вопрос лишь в том, что за процесс происходит с ним, Рыковым, – на трансформацию явно не тянет… Или он чего-то не понимает?..

Осознавая, что если хоть одной живой тушке – уточним: тушке родственной – рассказать о случившемся, больнички не миновать, Пал Палыч совсем пригорюнился. Во-первых, не должна ничего знать, конечно же, благоверная – tокторская по транскультуральному исследованию расщепленной анимы (она же «разорванная душевность»), которую защитила некогда Рита-1, вернее, кожаная папка, в коей хранилась бесценная распечатка, грозно – $chizophrenia: не дебютец ли, часом?.. – замаячила перед рыковским носом; пытаясь увернуться от зловечка, он изменился в лице и, так и не найдя в себе сил дойти до кассы, кинулся прочь из чертовой ресторации.

А вот взять, к примеру, его палатку, судорожно соображал Пал Палыч, в которой каждый второй твердил опять же то о голосах, то о существах… Классика жанра, любой кончалый срыгнет – параноидная: стабильный бред (бред? Теперь Рыков ни в чем не был уверен), картинки в 3D-формате… Но речь-то с моторикой – о-го-го! Полный, так сказать, ажур! А то, что гон цимональный cдулся, так это, знаете ли, и к лучшему – да-да, к лучшему: именно он-то, гон, о его, Рыкова, нормальности и говорит! Да что «говорит»: кричи-ит! Свидетельствуе-эт!.. И все б ничего, ко всему – зачем только? Пал Палыч не знал – привыкаешь, но… как же теперь? Теперь как будет он терпеть-вертеть?.. Дышать-гнать?.. И прочая, прочая?.. Рыков совсем приглаголился, тем более что вспышка – та самая, засветившая ему утром аккурат меж бровей, – не просто отравляла существование, то и дело напоминая о себе холодноватым сиреневым свечением, но еще и вызывала гаденькую дрожь в членах: ту самую, да-да… О, если б мог вернуть он вчерашний день, когда все было так хорошо!.. Если б мог избавиться от жалящего анимашонку страха!.. Он не хочет, не хочет, не хочет этого! Он не обязан! Он, из end’a в end, вовсе не сумасшедший хоминид! Впрочем, если «не», то и видеть этого он не должен… Тронув кончик носа, Рыков покосился сначала на Зажёвачную «МакКоллапс», а потом поднял черепушку и едва не зарыдал: желтый дом обвивали похожие на лианы существа – они цеплялись за окна и карнизы, свешивались с балконов, висли на фантомах бельевых веревок… Не зная, что делать, Пал Палыч решил сделать хоть что-нибудь, а именно: купил сначала один шкалик коньяка, потом другой, третий и – худосочные ангелы на Дурском разводят на херес крыльями, а тучный зоил, не первую югу путающий телегу с рецензией, нелепо машет биг-букнутыми ручонками – немедленно выпил.

Здесь следует сделать небольшое отступление и сказать о том, что ни в Б., ни в Ч. Пал Палыч Рыков не верил: твердо стоя на позициях ортодоксальной анимарии, которую, приди сие название в шлемик иному райтеру – или, что хуже, волоокой райтерше, что вяжет нетленки крючком да спицами, а потом занимается их «раскруткой», – следовало б перелицевать скорей в клинический случай законопослушного душеедства, ибо лазерные, инсулиновые да электросудорожные способы кодирования хоминидов на простое хоминидное щастье, снискавшие в больничке славу, где трудился на благо Хоми проф. Рыков (табличка на двери кабинета), едва ли можно назвать хоть сколько-нибудь, ex.me, гуманными. Виной всему была, разумеется, ее Величество Парадигма (уж сколько tокторов с tокторицами отдали ей честь – и не sosчитать!), в зубастом лоне которой никак не умещалась даже самая обыкновенная, с точки зрения анимарии феноменологической, диссоциация, а по-простому – раздвоение личности. Рыков, конечно, понимал, что, скажем, где-нибудь в далекой Хомининдии подобное «нарушение личностной индентичности» названо будет трансом и полчища хомипологов накинутся на него, посмей он поставить под сомнение факт овладения духами «и прочие медитации», как называл Пал Палыч все, что нельзя было измерить или взвесить, – тогда как в родной Хоминляндии, а также в «загнивающих» Бляндиях, где переход особи из активного состояния в пассивное не только не приравнивает ее к отработанному материалу, но, наоборот, позволяет ей, особи, немного порадоваться, все та же диссоциация будет названа mental disorders… Вот Пал Палыч и нарушал, тем более что ортодоксальная анимария, на которую он хоть и не молился, но ставить под сомнение чью Главную Парадигму никогда не решался, критериев степени нормальности (взять, ex.me, количественные заценки выраженности воли или эмоций: а что?..) выработать так и не сумела: а значит, коли фрицу в кайф – хоминиду-то не жить… что один душеед «эмоционально-волевым снижением» посчитает, другой – р-раз! – и за «норму» выдаст, и никому ничего за это не бу.

Ну да, ну да, он, Рыков, все про «исчезающие» диагнозы-то знает – много чего из пострельного списка исключили: а попробуй-ка, старче, объективируй, ежли такой умный и небогатый, клиническую поллюцинацию! Не сгноишь ли кого, часом, покуда про дисбаланс мифический – химический? биологичесикий? кто ж его разберет в палатке! – буковками своими снулыми в карте не настучишь?.. Пройдемте, впрочем, – пройдемте-ка – пройдемте-ка! – за персонажем.

* * *

Едва добравшись до квартиры, Пал Палыч, не сняв пальто и шляпы, кинулся на кухню. Приподняв крышку сковородки и увидев холодную курью ногу да, как называла Рита-1 крыло, руку, Рыков шмякнул их – шлеп-с, шлеп-с – на блюдо, бросил одежду на спинку стула и, присев, шумно сглотнул, после чего, собравшись было вгрызться в поднесенный к пасти кусок живой некогда плоти, у которой, равно как и у живой плоти Рыкова, имелись болевые рецепторы, неожиданно замер да и – так знай себе, настукивает по клавке грезящий о лаврах нововьюный писец – «упэрил зенки в тарэль». Курья нога, дернувшись, напряглась, затем приподнялась и, поскользнувшись на лужице масла, пошла-шла-шла по тарелке, после чего, ловко подтянув к себе крыло, сложилась на удивление быстро, превратившись в розовато-оранжевую самку породы фавероль, а именно в видавшую виды куру с пятью пальцами на лапах, кремовым хохолком и дурацкой бородкой, которую душеед наш, глянув на висевший у окна каирский вирус с изображением надменной фараонши, назвал, не имея на то особых причин (теперь, впрочем, его вера в то, будто причина возникает раньше следствия, была поколеблена), «церемониальной подвесной»… Перекрестившись, чего с ним обычно не случалось, Рыков перевел взгляд на тарелку и похолодел: куриная фараонша, закручиваясь по спирали в воронку (нагнувшись, Пал Палыч заглянул под стол, но никаких приспособлений – впрочем, для чего?.. – не обнаружил), проваливалась в буквальном смысле сквозь пол, но словно бы не до конца: это-то и обескураживало… Когда голова, казалось, уже должна была исчезнуть, неведомая Рыкову сила выталкивала ее обратно, и все повторялось по новой, с той лишь разницей, что заморская дичь раз от раза уменьшалась в размерах, превращаясь из перекормленной самки сначала в невинную цыпу-гриль (на миг Рыкову показались, будто глаза у твари этой – простим доктору грубость – занебеснутые: в точности как у Риты-1… но только на миг), а потом в яйцо, имеющее, как уверяют экстра- и прочие сенсы, форму ауры, в существование которой Пал Палыч с упорством хоминёнка не верил, и иже с ним, потому как в то самое время, когда смиренный автор грызет сии строки, персонаж его совершает один из скачков в то самое Далёко, которое можно назвать просмотровой февральностью, или demo-версией. И что же – ну-ка, ну-ка, – он просматривает?

* * *

А просматривает он клетку из витой проволоки – ту самую клетку-батарею, где свет горит почти круглосуточно, а существо, расположившееся аккурат под лампами, уточняет, что «эти твари» несутся каждые тридцать два часа – каждые тридцать два часа четырнадцать месяцев кряду, после чего забиваются, и… «ЗАбиваются?» – выдыхает Рыков, впервые полюбопытствовавший, почему ЗА-, а не У-, и замечает хоминида с раскаленным ножом, спешащего ptichku – во избежание внутривидового каннибализма, поясняет существо – обес – что-что? – клювить. «Рита-а-а, ко мне…» – только и смог крикнуть Пал Палыч, подбежавшая Рита-2 лизнула его руку и, поджав уши, завыла.

Стоит ли говорить, что аппетит пропал напрочь? Мало того, что секунду назад Рыков побывал в аду – все это цветочки: десятки – сотни? он не ведал! – голов заполнили дом, тут же впитавший в себя запахи крови и экскрементов, – так и смердит, верно, смерть, догадался Рыков, на ум которому приходила меж тем всякая чушь: крестоматийное, скажем, «Хоминляндия есть игра природы, а не игра ума» или эстетское «Случай, который мог бы произойти, заканчивается фигой», что, впрочем, не избавляло Пал Палыча от, как называл он картинки, поллюцинаций. Шеренги кур и гусей, свиней и кроликов, овец и лошадей тянулись, казалось, до горизонта. Приглядевшись, Пал Палыч различил и быков, и молочных коров, и телят с ягнятами… Были тут и индейки, и перепелки, и поросята-сосуны, и поросята-отъемыши – всех разве перечислишь!.. Космический его секундомер застыл – не в силах справиться со страхом (главное, как не преминуло напомнить одно из следящих за нитью повествования существ, средство приручения хоминида), Рыков кинулся в хальюн, где его – и хотелось бы сказать «благополучно», но это, увы, не так: отмывать пришлось не только пол, но и стены – вырвало. Вытерев губы и вмиг посеревшее лицо туалетной бумагой «Жасмин», пошатывающийся Рыков выбрался в коридор и застонал: обрывки фраз куздроглокой хрипторши – «корейка из тайца с кровью…», «маринованное сырое филе голубя…» – парализовали вконец, и в тот самый момент, когда Пал Палыч совсем скис, до него наконец дошло, что всю эту живность он, стало быть, и пожрал… Tastes differ!.. Услышав, как поворачивается в замочной скважине ключ, Рыков схватился за сердце: Рита-1… ох, не к timени!.. Когда, впрочем, жена – к timени? И эта ее Мигрень с ней, под ручку… скука, тоска: мыстамаройходимпарой, тьфу!.. «Верста есть пятьсот саженей, или полторы тыщщи аршин, или три с полтиной тыщщи футов, или тыщща шестьдесят шесть и восемь десятых метра, – зашептал быстро-быстро Рыков, силясь поставить черепушку на место. – В одной морской миле тыщща восемьсот пятьдесят два и две десятых метра, один фунт равен…» – «Ты все еще в оффе?» – сухо поинтересовалась Рита-1; сделав усилие, он выдавил улыбку, похожую на гримасу, развел руками и внезапно насторожился. Да, все в его благоверной осталось будто б прежним – и вместе с тем что-то чужое, чуждое, агрессивное появилось в облике. Подойдя ближе, Рыков заметил маячивший над ее париком прозрачный bubble: в пузыре – вполне отчетливо, несмотря на причудливый шрифт, – различались буквы, складывающиеся в слоги, слоги – в слова, а слова – в предложения, смысл коих казался Рыкову поначалу более чем странным (взять, к примеру, одно лишь «только бы этот не понял») и все же сомневаться в коих было по меньшей мере глупо: баббл за бабблом, баббл за бабблом – вот тебе «и да любите друг друга», вот тебе и мигрень… «Куй-железо!» – маяк для жертв нестоячки (так безыскусно называли бабки, к которым упорно не ходил Рыков, скучный профессорский диагноз): «Хрен-новация – мерцалка, увиденная в аптеке, – необходимая для дыррэкции твердость и хрузка на ваш многочлен!..»

* * *

О да, размышлял Рыков, закрывшись в кабинете, адюльтер, в сущности, не самая скверная штука: хоминид по природе слаб и эгоистичен – но что с того? Главное, не подать виду, никоим образом не выдать страх… А может, уйти в работу? Теперь-то ему наверняка будет проще понять пациентов – во всяком случае, некоторых… Откинувшись на спинку стула, Пал Палыч подвинул двумя пальцами крохотное существо, примостившееся на полуоткрытом ящике письменного стола (он – а что делать! – почти уже привык к ним), достал ежедневник и, погрузившись в чтение, раскраснелся от злости: мало того, что его записи изменились до неузнаваемости, – дробный анамнез с описанием анимарического скватуса и sosтояния как ветром сдуло! Судите, впрочем, сами.

* * *

«Больной П., 31 год, архитектор. Замкнут, напряжен, чаще всего рассеян; принимает химию для мышц. Страдает фитнес- и интернетзависимостью, панически боится “конца света”. Питается пять раз в день, преимущественно гречкой с мясом. Ревнует жену – скорее всего, безосновательно. В обеденный перерыв сбегает из архбюро в “Текстоед” и читает с середины книги в среднем минут тридцать. Коллег ненавидит, считая их “бездарными быдлом”. Мечтает о любовнице, которая сделала бы ему массаж ступней. Уверен, что в Гоминляндии таких нет – подумывает о сексуальном туризме. Глубоко несчастным чувствует себя чаще всего в воскресенье вечером, когда гуляет с догом по кличке Муся».

«Больная Л., 34 года, ресторатор. Не различает сон и явь: часто увиденные во сне события расценивает как реальные. Чтобы не попасть впросак, записывает все, что произошло за день, в специальную тетрадь. Боится, что ту найдут “чужие”: хранит ее под матрасом. Увлекается фотографией. Прикуривает от спички. Обожает фильмы с Ричардом Гиром, бальные танцы, велосипедные прогулки. Очень любит спать: лучшая фаза с восьми утра до полудня. Подчиненных называет “недоразвитым быдлом”, клиентов – “свиньями”. Искренне удивляется тому, “как люди вообще могут есть в ресторане”: сама питается в одиночестве, считая процесс принятия пищи столь же интимным, что и совокупление. Имеет любовника двадцати восьми лет и семилетнюю дочь. С бывшим мужем отношения дружеские; считает его, впрочем, неудачником и называет не иначе как Хоботов».

«Больной С., 26 лет, дизайнер. Фобия – “испортить себе карму”. Чрезмерно увлекается эзотерикой. По субботам выпивает две бутылки крепкого пива; имеет дома люстры в виде шаров, которые его успокаивают. Любит котов, но все время говорит о своем, которого якобы отдаст, так как тот его “извел”. Сожалеет о своем участии в некоем маркетинговом исследовании, которое и довело его “до жизни такой”: уточняет, что сидел долгое время за стеклом, глядя на группы людей, “генерирующих идеи на предмет того, как должна выглядеть упаковка”. В задачу больного входило превращение высказываний респондентов в художественную метафору, а именно – моментальное изображение вариантов того, что только что было сказано. Упаковка должна была “символически отразить харизматичность и глубину рекламируемого вкуса, радость наслаждения” – после отражения неделю не мог прийти в себя “по причине тоски”. Женщин избегает, считая их “циничными созданиями”. Мечтает стать отшельником – “уйти в какую-нибудь пещеру”. С трудом представляет, как будет обходиться без горячей воды и кофе».

«Больной Н., 40 лет, менеджер по продажам, нос “капелькой”, антисемит. Страдает неврозом на бытовой почве и психосексуальным инфантилизмом. Соседей ненавидит, секса с женой не имеет. С дочерью отношения натянутые (“она меня ни во что не ставит”). Женщин называет “эти шимпанзе/макаки/гориллы”. Мечтает переспать с собственной директрисой (“если б вы только видели эту горячую штучку!”); понимает, что “не светит”. Обожает яичницу с помидорами, перцовку, свежий воздух (открытые форточки – одна из причин конфликтов с женой, панически боящейся сквозняков). Разводит кактусы и суккуленты: когда никто не видит, разговаривает с ними и плачет, понимая, что мечты о нюрсери, как и о памперсах, сосках и пинетках, останутся мечтами».

«Больная И., 40 лет, переводчик. Имеет собственный дом, машину, собаку, girlfriend. К месту и не к месту напоминает, что в 90-м году ее так называемый диагноз был исключен из Международной классификации болезней гоминидов. Говорит о нем как о “разновидности нетипичной анимагендерной ориентации, отличающейся от стандартных связей лишь направленностью влечения”. Любит рассуждать о гендерной идентичности. Мания – рассматривать в местах скопления самцов-гоминидов их лингамы, однако самих самцов побаивается. Планирует жить вечно: хочет заморозить свое тело, объясняя это тем, будто “кристаллы льда не разрушают, а лишь режут клетку пополам”. Поясняет, что клетку можно оживить – “то есть склеить” – в будущем. Рассказывает о нанотехнологиях, ультранизких температурах, жидком азоте и сетует на дороговизну крионики, что и вызывает снижение моцинального гона. Искренне сокрушается из-за того, что крионирование головного мозга обойдется ей в девять тысяч, а тела – в двадцать пять тысяч у. е.».

«Больной Ю., 50 лет, вдовец, живет с сыном, преподает начертательную геометрию. Панически боится конца света, постоянно возвращается к пророчествам майя.

Настаивает на том, что “в декабре 2012-го Солнце, оказавшись в зоне Млечного Пути, извергнет на Землю громадный заряд плазмы, который парализует все, что работает от электричества”. Больше всего боится за трансформаторы, так как из строя выйдут все энергосистемы. Иногда страшится этого настолько сильно, что лежит целый день под одеялом, и “только чувство ответственности перед студентами” не дает ему умереть. Тяжелейшая депрессия отягощена информацией об изменах погибшей год назад жены».

«Больная А., 33 года, копирайтер, разведена, полгода не имеет секса. Подробно рассказывает о специфике своей работы, зачитывает наизусть куски некоторых текстов. Особенно ненавидит брошюру о пылесосах фирмы Ssung: нервно смеется, вспоминая, как креативный директор вынудил ее “сравнить пылесос и homo в разделе «Эволюция пылесосов Ssung»: когда-то человек был примитивным существом, вынужденным день за днем бороться за выживание. Теперь он – самый могущественный вид на планете. Эволюция пылесосов прошла такой же путь: от первых примитивных устройств до самых совершенных моделей компании Ssung” – и др. и пр. Плачет, когда вспоминает о некоей автоматически открывающейся передней задвижке щетки: “Она открывается, собирая пыль, а затем закрывается, не позволяя попасть ей обратно на пол…” Говоря об улучшенной “интеллектуальной задвижке”, агрессивно смеется и называет свои тексты “информационным империализмом”. Мечтает найти гормоны человечности. Любит попугаев, аквариумных рыбок (разводит), а также красное кружевное белье. Страдает “от непонимания и одиночества”. Напивается примерно раз в месяц; потребности в компании при этом не испытывает. Профессиональная аллергия на любые виды текста».

«Больная С., 36 лет, домохозяйка. Считает себя одним из воплощений Нефертити – носит в кошельке фотографию бюста царицы и, сравнивая со своим изображением, постоянно находит все новые “общие черты”; “Нефер-Неферу-Атон-Нефертити” произносит с улыбочкой. Эгоцентрична, настаивает на собственной исключительности. Называет себя “актрисой и художницей”, хотя с искусством не связана. Изменяет мужу с периодичностью раз в квартал, детей не имеет; часто испытывает страх перед действием. Постоянно говорит о сексуальном контакте с неким “пришельцем”; жаждет повторения, потому как “на земле такого просто не может быть”. Наставляет при случае “на путь истинный”. Любить неспособна. Решение пройти курс лечения объясняет тем, что ей “скучно жить”».

«Больной Р., 47 лет, душеед. Женат, имеет склонную к адюльтерам супругу Риту и собаку Риту; обеим сукам присвоил порядковые номера. С Ритой-1 отношения скорее партнерские, нежели супружеские, – об интимных “обязанностях”, во всяком случае, речь давно не идет по причине половой слабости профессора. Риту-2 ценит за искренность и бескорыстие, природу коих до конца понять не в состоянии. В больничке работает двадцатый год. Как и Гиппократ, склоняется к тому, что в основе возникновения анимарических восполеваний лежит некая физическая причина, однако, как всякий матерьялист, считает пребывание так называемой разумной анимы в мозге “мракобесием”. В лечении анимарических восполеваний активно применяет разнообразные комбинации нейролептиков и других анимафармакологических средств, в большинстве случаев превращающих его пациентов в живых трупов. Столкнувшись впервые с голосами и существами, испытал жгучее чувство страха: понимая, что ни те ни другие не являются поллюцинациями, но лишь открывают гипотетическую дверь в иные, пока недоступные хоминидам (в массе своей) измерения, осознал, пусть и на бессознательном уровне, всю иллюзорность такого понятия, как “нормальность”, а также собственную профессиональную и хоминидную никчемность, которую Милан Кундера назвал непереводимым на язык больного Р. словечком “литость”».

* * *

Захлопнув ежедневник, Рыков злобно покосился на существо, мирно сидящее на ящике письменного стола, и, тяжело вздохнув, решил «искать ответа у книг», благо было их у него пруд пруди. Ну да, ну да, восприятие без объекта… присовокупим сюда пресловутый когнитивный диссонанс, размышлял он, подвигая стремянку к высоченному стеллажу: классика жанра, как учили-с, да только что ему делать со злосчастными установками?.. Как их, взаимоисключающие, изменишь, коли существа – вовсе, как кажется, не плод больного воображения, но реальность, данная ему, Рыкову, в ощущениях, только иная, нематериальная?.. Эх, Ильич, Ильич – что твой Бруевич!.. А ведь, пожалуй, даже если и подлечить восточногоминдляндский его взгляд на мирок, подшлифовать, превратив тот, скажем, в англосаксонский, американский, ну или западноевропейский, все равно ничего в существах не изменится – ни-че-го-шень-ки, в том-то и ужас!.. Схватившись за гульфик, Пал Палыч сглотнул слюну, поставил ножку на ступеньку стремянки, потом на другую, третью и через несколько секунд оказался под натяжным (новая “умная” модель) потолком: там, на верхотуре, пылились труды Киллеровского, Слюничевского, Хербикова, Жлообса да прочих мужей не менее ученых, с патологией чувственной части познания знакомых не совсем чтоб уж понаслышке. «Мнимое восприятие с характером действительности», – перечитал наш поллюцинант хрестоматийное определение своих картинок, а увидев, что на ослиповском «Курсе общего учения об анимарических восполеваниях» сидит, свесив прозрачные лапки-ниточки, розово-сиреневое существо с небесно-голубыми фасетчатыми глазами, неожиданно расчувствовался: «А ведь она – она? – пожалуй, красива… Да-да! Что-то в ней – в ней? – определенно есть…» – и, потеряв внезапно равновесие (опять, опять эта чертова вспышка!), полетел со всей дури на пол.

* * *

«Мечтаешь о горячей пыли далекого континента, tоктор? Устал от серого асфальта городских улиц? Слышишь звяканье шпор на сапогах и звон браслетов на запястье босоногой прынцессы? Видишь меч, пронзающий шелк?..» – больная мозоль! О, Рыков мечтал, Рыков видел, потому как серый асфальт и впрямь достал, ну а что касается босоногой прынцессы – я скромной девушкой была, – то черная латексная маска с ярко-розовым резиновым ртом уже склонялась над ним, и Пал Палыч – вирго дум флоребам – не боялся, совсем почему-то не боялся того, что сейчас, к примеру, войдет Рита-1… КУЙ-ЖЕЛЕЗО, рекламка того самого ва-а-алшебного препарата, который «грех не попробовать», – нежна, приветлива, мила, омнибус плацеба – и в самом деле сотворила чудо, но главное диво дивное таилось, конечно, в Голосе, вибрации которого вводили Рыкова в иное, совсем иное пространство! Он видел – пошла я как-то на лужок – в глазах прынцессы торсионные поля, не подозревая, впрочем, что это – флорес адунаре – именно они, видел – да захотел меня дружок – информацию, которую те несли, чувствуя, что именно content, как выражался один из безнадежных пациентов Пал Палыча, и есть способ существования самой жизни – иби дефлораре, – таинственное ее проявление; видел матрицу, вмещавшую в себя опыт каждой – он взял меня под локоток, – абсолютно каждой – сед нон индецентер – анимашонки, причем в разных фазах развития: так до Рыкова наконец-то дошло, что настоящее, прошлое и будущее – и прямо в рощу уволок – и впрямь слиты, и если раньше – валъде фраудулентер – он мог воспринять лишь крошечный эпизод из этого невероятного фильма ужасов – он платье стал с меня срывать, – то теперь воображал себя едва ли не Криэйтором, разглядывающим со стороны – валъде индецентер – собственную конспиративную оболочку: итак, он, Рыков, выполняет задание – мне ручки белые ломать, – да-да, к мозгу его подключено энное количество датчиков… в общем, служит он – мультум виолентер – Высокой Науке, и нечего тут со свиным своим рылом.

* * *

Гул голосов меж тем усиливался – сначала Рыков слышал одну лишь прынцессу, но потом различил вторую, третью, пятую (меццо), уловил как минимум семь баритонов, девять басов, шестнадцать тенорков и даже одного контратенора, ну а когда окончательно потерял им счет и попытался «проснуться» (впрочем, ко сну, как и к анимарическому восполеванию, это не имело, разумеется, никакого отношения), на головку его обрушился тот самый шквал content’а, от ужаса которого Пал Палыч и пытался избавить – стоит ли говорить, что безуспешно? – страдающего seo-копирайтинговым микробом папца семейства… «Остановись, tоктор! Остановись и задумайся о Плане… Хоть ты и выложил на “Однохлевточных. ru” все что мог, данных для эксперимента недостаточно, а потому бутьготоф: скоро у тебя, как и у всякого хоминида, – радуйся! – появится модная IP-цацка: ни один разговор, ни одно твое действие не оставят – гордись! – без Высочайшего Внимания! Оно – благодари, да благодари же… – выправит анимарические позывы, декодирует каждую мысль, обнулит эмоции, повлияет на глубинные чувства, зачистит контент долговременной памяти… Великая НаноЭра ждет тебя!» – «Группа Разработчиков ожидает, что применение данного Стандарта окажет существенное воздействие на формирование вашей личной отчетности. Группа предупреждает, что уполномочена применить к вам в случае Непонимания Разъяснение № 10986352 Комитета по Стандартам Протоколов и в случае Неподчинения или Помех, которые вы можете создать намеренно или случайно, подвергнуть вас насилию как моральному, так физическому…» – «И имей в виду: анима несвободной лишь в момент вспышки – вы это “оплодотворением” называете – делается, ну а потом – тьма тьмущая до Ходки новой… Ты вот почему, думаешь, весь уроддом двадцать пятый на уши тогда поднял? Сны о будущем не ушли, вот и маялся – в матке жизнь целую прожил: что было, что будет – все видел, все наперед знал… А как вылупился – ну рыдать! Кабы анима ведала, никогда б сюда не спустилась – вот хоминидов и того… “выключают”: рабсилу-то где брать?.. боЖЕСТЪвенные, знаешь ли, хитрости…» – «Хоминиды, Рыков, – обыкновенный сбой программы. Что же Тушки касается, то не Его это рук дело… Он мир создал, ну а Тушку туда вдохнул только: Тушка-то всегда была, всегда-а, слышь?.. Со-Творение у Них. На равных, фифти-фифти, балом правят! 50 × 50: это ж как два байта…» – «Не веришь в магию, Рыков? Кишка тонка энергии больше набрать, чем враз “слить” можешь? Но коли сможешь, тогда и портал откроешь, и в сновидение войдешь… Двойника своего полевого опять же увидишь… Чего дрожишь?.. И не такой стоп-кадр из трехмерки вырезали… Да не дергайся, шустрый… Сознанку кодернём – и куй, tоктор, железо!» – «Это невроз, ну пусть это будет невроз, ну пожалуйста-а, – хныкал Пал Палыч, – пусть ловушка, только не из воспоминаний, а…» – на «а» его окончательно обнулили, после чего перед зрительным аппаратом Существа с невероятной быстротой завертелись разноцветные огненные шары. Никогда в жизни не видело оно таких ярких красок, никогда не ощущало такого бешеного – и вместе с тем мягкого – тепла. И когда – текучее, пластичное, состоящее из одного только воздушного и светового эфира, – оно попало в похожее на кишку коммунального аппендикса пространство с мутноватым пятном, маячившим над дверью сортира (это ли пресловутая «хуманистическая лампада» в конце известно чего?), то почувствовало себя обманутым – обманутым несмотря даже на то, что представлений о переживаниях своих составить уже не могло, как не могло их запомнить или сохранить… Страшного, впрочем, ничего не было, а если что и пугало новоприбывшего, так это непроницаемые блоки, с маниакальной дотошностью – паззл в паззл – расставленные над хрустной его планеткой: благодаря им небесный «контент» и оказывался для большинства из тех, на чьих клетках красовалась классификационная табличка «Хордовый Позвоночный Млекопитающий Примат», недоступным… И все же окольные пути неисповедимы: если взять производные от случайных событий, строгой зависимости в итоге, понятное дело, не избежать – кое-что в бессознанку все же просачивалось, и переживший upgrade Рыков понимал, что лишь благодаря утечке информации – давным-давно, в прошлой, как говорили особо продвинутые хоминиды, жизни – он признался Марго, не названной еще Ритой-1, в любви, да-да, и нечего кривить щель, а спустя десять лет, весной девяносто восьмого, существование Криэйтора было наконец официально признано, enter.

* * *

Очнувшись, Пал Палыч увидел обнюхивающую его Риту-2, чихнул и осторожно – головка кружилась – приподнялся и огляделся: ни существа… Странно, он будто б свыкся уже с их присутствием… Неужто и впрямь привиделись? Да, но в таком, знаете ли, ракурсе… С такими, знаете ли, деталями… Нет-нет, не то, все – не то… в том смысле, что быть не может, чтоб не было!.. Он видел, он помнит… помнит их… «Рита! – позвал Рыков Риту-1, и та хоть и не сразу, хоть и без удовольствия, но все же отозвалась. – Можешь представить, где я сейчас был? Только не подумай чего…» Не помня себя, Пал Палыч, потерявший вдруг, будто очарованный прелестницей вьюноша, всякую бдительность, с жаром принялся описывать благоверной все то, что называлось на ее языке симптомами и обсуждению с пациентом не подлежало. «Существа? Голоса?» – покачала она головой и, отвернувшись, прокусила до крови сначала нижнюю губку, а затем, для ровного счета, верхнюю – прокусила, заметим, не столь от отчаяния, охватывающего по обыкновению хоминида, когда тот отчетливо видит в ближнем своем клиента анимарических услуг, сколь от виртуального щелчка по носу, вызванного, как казалось теперь Рите-1, исключительно ее профнепригодностью.

* * *

Что тут скажешь! Воздух был чист и свеж, а Виленинский проспект, по которому шагал наш галлюцинант, как-то по-особому светел. «В Хоми-юге лишь Хоми дарует все желаемое, в Хоми-юге лишь Хоми – единственная, кто должен быть почитаем!» – услышал Рыков голос существа, махнувшего ему лапкой с крыши троллейбусной остановки, и улыбнулся: чего, в сущности, страшиться? Неведомая февральность, оголившая плечико, куда как совершеннее февральности привычной: да ему теперь море по колено, да он теперь… «Тра-та-та-та», – в висках (контент-передоз, подсказало существо, но Рыков не расслышал), тра-та-та-та», – информация, экскрементируемая снулыми гоминидами, навеяла-таки на Пал Палыча меланхолию. «Конвейер, с которого никто не сойдет», – так примерно рассуждал он, то и дело дотрагиваясь до зоны «третьего глаза», в которую и было, ежли кто забыл, намедни засвечено, и изо всех сил старался не вслушиваться, не всматриваться, не вчитываться в то, что: главные враги Хоминляндии – казнокрады, шпионы и террористы – наконец-то названы, погибших в ДТП в Пыталово похоронят за счет средств бюджета, сурок Фил предсказал, будто зима продлится еще шесть недель, альтернативы доллару пока нет, автомобилисты страдают повышенным нарциссизмом, эксперты рассуждают, как – V-, U-, L- или W-образно – будет развиваться кризис, хоминидка может хранить тайну не более сорока семи часов пятнадцати минут, около четырехсот священников приступят к работе в хоминляндских воинских частях, сперму можно вырабатывать и без самца-хоминида, если жить для себя, жизнь будет короткая, но если жить для ислама, она будет вечной, секси-киски из Варьино – к вам, к нам!.. «Тпр-р-р-р-ру! С Ма-а-асквы, с Па-асада, с Ка-алашного ряда!.. – какой-то господин в пенсне подмигнул Рыкову и, отпустив извозчика, заметил: – Долгое произношение первого предударного гласного и впрямь забавно, не находите?.. Но еще забавней мой сценарий для собаки Ольки… У вашей суки тоже ведь, коли не ошибаюсь, дамская кличка? Впрочем… вообразите-ка, дружище: актриска падает ниц, обнимает мои колени, а засим целует руки: и это только начало!.. – Пал Палыч занервничал: лицо господина в пенсне казалось знакомым, но вспомнить, где и когда они встречались, было невозможно. – Эх, все пустое, дружище, верьте на слово… – Словно читая мысли Рыкова, господин в пенсне хлопнул его по плечу и зашелся кашлем. – Главное, ничего не бойтесь! Я бы на вашем месте завернул, знаете ли, в Соболев… Вы мещанскую сторонушку-то все по “Больному Головину”, верно, знаете – знатный был винный, да-с!.. В восьмидесятом – тысяча девятьсот, сами понимаете: я уж на Стародевичьем прописался – сказывал один совпис, будто познакомился он там с некой особой, ну а особа та, не будь ду… – Стараясь не потерять нить разговора, Пал Палыч судорожно соображал, при каких обстоятельствах мог видеть господина в пенсне, но ничего путного из этого не выходило. – Сто “запретных” домов на четыре переулка коротких! – продолжал меж тем неизвестный. – Неужто не знаете? Есть, осмелюсь доложить, барышни весьма прехорошенькие… Постойте-ка, да вы, сдается мне, нездоровы… Анимарическое восполевание? Отчасти – дышите-с! – мы с вами коллеги… Хотите ли охладить то, что болит, – не дышите-с! – по обыкновению, от тоски? Впрочем, – дышите-с! – на пустое сердце льда не кладут. – Покачав головой, господин в пенсне убрал фонендоскоп в саквояж и продолжил: – Когда твое тело возвращают домой в вагоне для перевозки устриц, на такие штуки, как жизнь и смерть, начинаешь смотреть в некотором роде со стороны – как, впрочем, и на то, что вы, Пал Палыч, в силу ряда причин называете поллюцинациями. Тимоти Лири на вас нет… какие законы физики! Вздор. Вы, как и все эти хоминиды, – господин в пенсне указал на прохожих, – принимаете сию февральность за единственную. Оно, конечно, так-то так, все это прекрасно, да как бы чего с вами после подобного заблуждения не вышло! Хоминиды, конечно, и к речи – по большей части членораздельной – способны, и мыслить абстрактно (пусть самую малость) худо-бедно умеют… Особенно хорошо то, что шиньон из кости у них вконец отвалился, черепушка – обратите внимание на основание, коллега! – вогнулась, клетка, в которой томится сердце, уплощилась, ну а мозги, ежли сравнить те с мозгами других приматов, в целом заметно потяжелели; с другой стороны, мозг, скажем, самки гоминида весит меньше, нежели мозг самца, однако деградация мужских особей, как выражаются ваши СМИ, “достигла общепланетарного масштаба”… Но мы-то с вами, Пал Палыч, знаем: граммы ни при чем… Простите, не представился: Че, зовите меня Доктор Че…» – «А что, что при чем?! – взорвался вдруг, бросив футляр на мостовую, Рыков. – Существа окружили, голоса на каждом шагу… Я, знаете ли, всю жизнь – слышите? – всю жы-ызнь тем только и занимался, что лечил… от этого самого лечил… и потому скажу со всей откровенностью: дело дрянь…» – «Ну-ну, не горячитесь! – усмехнулся Доктор Че. – Бессчетное множество февральностей ждет вас! Смиритесь, дружище, и простите себя: в конце концов, быть безумным не так уж скверно – если, конечно, расценивать вспышку как безумие… Ваши-то лекари простейшую медитацию “сенсорной депривацией” обзывают… да если б они только позволили себе в февральность иную выйти! Если б хоть раз тем самым “органом”, от которого вы, Пал Палыч, хоминидов полжизни избавить хотели, ее ощутили!.. О, тогда б вы поняли, почему Тимоти говорил, что никакой “метаболической комы” не существует, а шестая раса… – Не завершив фразу, Доктор Че достал вдруг флягу и, сделав большой глоток, хитро подмигнул Пал Палычу: – Но кому нужна бесстрашная паства? Сrus Medicorum! Присоединяйтесь, дружище: знатное питье!..» Запахло жареным, а потом спорыньей. Рыков сам не заметил, как очутился в Наташкином саду; прислонившись к Хмелёвской стене, он приник к горлышку и немедленно выпил, а крякнув, выдал, что в Сиэтле сейчас плюс девятнадцать, в Оттаве и Цюрихе – шестнадцать, в Бостоне – двадцать один, в Лос-Анджелесе – двадцать семь, на Ибице – двадцать шесть, в Салониках – двадцать пять, в Стокгольме и Бергене – тринадцать, в Дамаске и на Кипре – тридцать, ну а в Калькутте – тридцать один градус, la-la, а значит, на хоминидов надо реагировать как на снег, осенило Рыкова, ну или как на дождь, одно слово – осадки: идут себе и идут – ему-то что? Он не имеет права их судить – точнее, не хочет больше… и Риту-1 вот тоже: Рита-1 не более чем снег… не более чем дождь… Рита-1 тоже не виновата, что идет, не виновата, что не видит: общее чувственное недоразвитие, эмпатийная недостаточность, анимаристическая отсталость средней степени тяжести… Поэтому так: вот снег, вот дождь – а больше и нет ничего… никого… Да что такое, в сущности, wichige leute?.. Смех в зале – и далее по тексту: хоминид есть червь; что же касается «генетически заложенной» потребности играть, то все это, как сообщает Вестник объединенных февральностей, фуета и гнобление Пуха – так примерно размышлял Пал Палыч, шагавший в направлении Дурского: он никогда не бывал в Цыплаках и потому торопился на электричку. По дороге он купил газету, зашел в «Тинно-Такки» и, заказав темное пиво, загрустил ну совсем как какой-нибудь человек. Как и существа, Рыков, разумеется, знал, что приему в больничку подлежат хоминиды, нуждающиеся по анимаристическому своему состоянию в лечебно-воспитательных мероприятиях в условиях анимаристического стокционара, – но не знал, что за ним уже выехали.

Андрей Попов

Родился в 1959 году в Воркуте. Окончил Сыктывкарский государственный университет, филологический факультет. Публиковался в журналах «Наш современник», «Север», «Молодая гвардия», «Родная Ладога», «Аврора», «Подъем», «Плавучий мост» и других изданиях. Автор нескольких сборников стихотворений. Лауреат Премии правительства Республики Коми в области литературы имени И. А. Куратова (2013, 2020), Южно-Уральской литературной премии (2015), Международной премии имени Сергея Есенина «О Русь, взмахни крылами» (2015), Премии имени Николая Тряпкина «Неизбывный вертоград» (2018). Стихи переводились на венгерский, болгарский, немецкий языки. Член Союза писателей России. Живет в Сыктывкаре.

Как будет жить мой тихий кабинет?.

«И еще одно утро… Медлительно, как облака…»

И еще одно утро… Медлительно, как облака,
Мои мысли плывут по-над городом, с детства знакомым.
И гадают: душа еще спит? Не проснулась пока?
Или видит рассвет через сумерки грусти и дремы?

Или вдруг понимает, что участь ее высока,
Или вдруг сознает, что в квартире панельного дома
Ей, наверное, только приснились любовь и тоска
И строка о волнении из стихотворного тома?

Снова мысли летят, исчезая, как время, вдали,
Чтоб с тревогой смотрел человек на небесные дали.
И еще одно утро понять, что же мы потеряли.

И еще одно утро понять, что же мы сберегли.
И плывут облака. И касается утро земли,
Чтоб душа не разбилась от сна о любви и печали.

«Поэт не спит. В окне луна…»

Поэт не спит. В окне луна.
А на деревьях галок стая.
Ни вдохновения, ни сна,
Ни сахара в стакане чая.

Поэт простой, как детский вздох.
Ни шляпы модного покроя,
Ни галстука в цветной горох,
Ни строчки новой, ни покоя.

Ни дачи за городом, ни
Народного апофеоза
И ни влиятельной родни.
И спать не спит. Какая проза!

«Хоть грущу – но я счастливый…»

Хоть грущу – но я счастливый,
Может, в этом мой талант?
Я не ездил на Мальдивы,
На Канары, в Таиланд,
Не нашел в кладовке клада,
Не купил кирпичный дом,
А со мною счастье рядом,
Вместе с ним баклуши бьем.

Нет ни банковского счета,
Ни квартиры в США,
Нет ни ордена Почета,
Ни медали. Ни шиша.

К службе воинской не годен,
В грязь могу упасть лицом,
А за мною счастье ходит,
Как сынишка за отцом.

Наступление пустыни

Слишком много наивности ныне!
Слишком много открыто дорог!
И по ним наступает пустыня,
Равнодушия желтый песок.

Замечают пока старожилы,
Что песок засыпает очаг,
Засыпает алтарь и могилы,
Что вода высыхает в ручьях,

Что в слезах только соль остается,
Разъедая тревогу и сон.
Как арба, уже катится солнце
На пустынный земной небосклон.

Слишком много нездешнего юга,
Слишком мало надежды и рек!
Что ж… Пустыня мне станет подругой
И разделит со мной этот век.

Что ж, подруга, пора бы стать ближе
Хоть на пару признательных строк.
Как торопит, с тобою я вижу,
Ветер времени вечный песок.

Смысл истории

Перелистаешь летопись времен,
Направо поглядишь или налево:
Убили принца,
Царь с семьей казнен,
И головы лишилась королева.

Столетия безмолвствует народ.
За это русский воздух на майдане
Толпа разноголосая клянет –
Простор и воздух вековых молчаний.

И снова холод казни и туман.
Свободе не хватает человека.
Кругом измена, трусость и обман,
Кругом
ночь, улица, фонарь, аптека.

История?! –
От музыки «мобил»
Заснуть не могут звезды и моллюски.
А смысл в чем?
Чтоб ближних возлюбил,
Как самого себя…
И воздух русский.

«Как будет жить мой тихий кабинет…»

Как будет жить мой тихий кабинет,
Когда пройдет лет сто, а то и двести? –
Пойду взгляну – все сны мои на месте?
А может, кабинета даже нет?

Увижу, может, только паука,
На книгах пыль, на книгах паутина,
Слова остались – не осталось сына.
И смысл уносит времени река.

Стихи, которым скоро двести лет,
Читают равнодушно чьи-то дети,
Им все равно, что нет меня на свете.
И сына нет. И значит, внука нет.

Я новый мир не предаю суду,
У нас и не такое раньше было.
Пойду и посмотрю свою могилу.
А может, и могилу не найду.

И если не пойму я этот свет,
То что с того? Став неземною тенью,
Не стоит долго думать о забвенье.
А может, и могилы даже нет.

И к лучшему. Кому следить за ней?
Кому следить, чтоб было справедливо,
Чтобы всплакнули незабудки с ивой
Над жизнью промелькнувшею моей.

Прощай, мой кабинет. Ты стал чужой.
Я сына пережил. И мы с ним вместе
В небесном доме лет, наверно, двести
Живем – не плачем. Я пойду домой.

«И земля, и все дела сгорят…»

И земля, и все дела сгорят,
Все пойдет в огонь – усилит пламя.
Почему мы верим: говорят
Души неизбежными словами?

Почему невольникам греха
Кажется, что мы коснулись сути
Неустанным зрением стиха
О прошедшей навсегда минуте?

Алиса Ганиева

Родилась в 1985 году в Москве. Детство и юность провела в Дагестане. Окончила Литературный институт имени Горького. Публиковалась в «Московском вестнике», «Литературной России», «Новом мире», «Вопросах литературы», «Знамени», «Литературной учебе» и многих других изданиях. Автор книг «Салам тебе, Далгат!», «Полет археоптерикса», «Праздничная гора», «Оскорбленные чувства», «Ее Лиличество Брик на фоне Люциферова века». Лауреат премии «Дебют», «Триумф», Горьковской премии. Живет в Москве.

В трубу
Рассказ

Бывший делец Исаев и фотограф Конюшин за долгую дорогу превратились в почти неразлучных друзей. В вагоне было просторно. Кто-то читал, кто-то пялился на мелькавшие в окнах картинки полей под грозовым сиреневым небом, другие, как обычно, шлялись по поезду или дрыхли в спальных купе.

– Вот когда я ездил на обычных поездах, а не в вакуумных, как этот, то обратный путь всегда шел быстрее, – говорил Исаев, прихлебывая сладкий чай из стакана. – А тут как-то все размыто. Непонятно, в какую сторону мы несемся, то ли на запад, то ли на восток.

– Как это непонятно, а пейзажи? – возразил Конюшин, кивая на поля в окне. Его куцый хвостик, прихваченный черной резинкой, дернулся, словно вспугнутый воробей.

– Ну, тут что справа, что слева – одно и то же. Тайга, избенки. А могло бы быть разнообразнее. Программист сдешевил.

Исаев стукнул по голографическому стеклу окошка и громко икнул. Конюшин собрался ответить, что мозг наш недооценивает длительность новой дороги и переоценивает длительность старой, отсюда и сбой, но вместо этого покосился на стакан Исаева и буркнул:

– Ты бы осторожнее держал стаканчик. А то ведь все перебьешь. Не хватит нам на дорогу.

– Да ты знаешь, сколько у проводницы этих стаканов! – воскликнул Исаев. – Чем чаще колотишь, тем их больше становится.

– Ничего не может увеличиваться бесконечно, – заметил Конюшин.

– Может! – по-детски запальчиво заспорил Исаев. – Хочешь сказать, и бесконечности нет?

– Думаю, нет, – подумав, ответил Конюшин. – Наверняка есть какое-то самое большое число, которое мы просто не можем представить.

– А что будет, если прибавить к нему единицу? – хитро прищурился Исаев.

– Все обнулится. Ноль получится.

Исаев хрюкнул от смеха и громко закашлялся. Пузатые щечки его налились, зарозовели. Чай заплясал в стакане и капнул на хлопковую рубашку, под которой круглился мягкий тугой живот.

– Это почти как у нас на фирме, – наконец просипел он. – На страницах бухгалтерского баланса.

Первое время Исаев часто рассказывал, как фирму у него отжала большая сырьевая монополия. И послала его восвояси на копеечных отступных.

– Я умный, я не рыпался, – долдонил он товарищам-пассажирам. – Тех, кто рыпался и нюнил в Интернете, давно закрыли по экономическим статьям. А я вот жив-здоров, путешествую. – И бывший бизнесмен победно прищелкивал пальцами.

Мимо них, покачиваясь, прошла девушка с брюзгливой и как будто опухшей после сна физиономией. Девушка была совсем тонкой, так что казалось, джинсы ее еле держатся на одних лишь бедренных костяшках.

– Не здоровается, – заметил Исаев грустно, когда она исчезла из виду.

– А ты бы побольше шары подкатывал! Скоро всех женщин здесь против нас настроишь, – хмыкнул Конюшин.

– Так ты сам ее в купе приглашал на фотосессию, – обиделся Исаев. – Небось, особо не целибатствовал.

– Так я разведен хотя бы, – заметил Конюшин.

– А моя жена осталась в Москве. Так что я тоже, считай, вдовец, – парировал Исаев. И, помолчав, добавил: – Неделю уговаривал вместе поехать, всей семьей. А она говорит, мол, у детей учеба. Дети без связи в дороге не выдержат. А я ей говорю: «Ну так браузеры все равно работают, в режиме офлайн. Да, не початишься, не почитаешь новости, зато можно фильмы смотреть, читать сколько влезет». Всю жизнь мы чего-то не успеваем, бегаем, а тут – времени выше крыши. Эх…

Исаев махнул рукой. Он часто поминал взбунтовавшуюся семью и каждый раз кончал одинаковой отмашкой.

– Времени? – задумался Конюшин. – Ну, мы движемся по трубе, над землей, почти без трения. Значит, времени у нас, по идее, больше, чем у тех, кто остался. Ты прав. Оно у нас течет медленнее.

– Это как в анекдоте про космонавтов, что ли? – хмыкнул Исаев. – Так мы не в космосе. Мы по Сибири фигачим. И скорость у нас – так себе скорость. Восемьсот километров в час. Вот если бы восемьсот тысяч в секунду…

– Тогда бы, – мечтательно произнес Конюшин, – мы бы двигались быстрее света. И время бы у нас шло не вперед, а назад. Выходим во Владивостоке, а там – Российская империя. Или и того раньше.

– А что там и того раньше-то было? Страшно подумать. Китайцы?

На окнах-экранах теперь расстилалась зеленая хвоя, и Конюшину даже чудилось неправдоподобное: мелькавший далеко внизу пушистый хвостик лисы, качающая ствол медвежья лапа.

– Как ты думаешь? – спросил он Исаева. – Почему поездка у нас такая, скажем, элитная, а билеты были такие дешевые? И пассажиров при этом всего ничего.

– Ну смотри, – охотно начал объяснение Исаев, допивая чай и отставляя стакан в специальную ячейку в подлокотнике, – инвесторы были японские, экспериментальный проект, так? Но потом их начали давить наши в Москве, вот они перед уходом и устроили акцию. Единственный поезд. Пятьдесят мест. Тридцать вагонов: бар-ресторан, спальни, кинозал, кухня, склад, медпункт, душевые, спортивный отсек, холодильник… – Исаев замялся, – другой холодильник… В общем, кто успел, тот пострел. А дешево – ну, это потому, что никто не брал вначале. Помнишь? Боялись. А я вот – хоп! – и рванул. – И Исаев радостно подпрыгнул в кресле.

Конюшин думал о не поздоровавшейся с ними девушке. В начале пути она ехала с мамой. Почти еще школьница, растрепанная, с выдающейся, будто раздвоенной, нижней губой. Мать страшно боялась за нее, переживала, не отпускала от себя ни на шаг. Оказывается, в Москве девушку втянули в какое-то сомнительное подполье. Завели дело за участие в экстремистских молодежных собраниях. Но мать утверждала, что это все наветы, все клевета и девушка ни в чем не виновата. Конюшин тогда почему-то страшно разозлился. Устроил скандал в вагоне-ресторане.

– Вам не должны были продавать билеты! – орал он. – Вы под следствием! Вы не имеете права разъезжать куда вздумается. Тут дети, тут мирные граждане, а вы кого привели? Террористку! Как нам теперь здесь расслабиться, как?

Мать озверела, напала на него, навалилась перезрелыми, болтавшимися под трикотажем грудями. Девушка плакала. Посыпались на пол чипсы, полилось пиво. С Конюшиным потом никто не разговаривал, и он, остыв, просил у обеих прощения, каялся, всхлипывал, бормотал:

– Я сам, сам преступник, поэтому на вас и набросился. У меня долги. Просроченные кредиты, ипотека. Задолжал кругом. Жена бросила, а договор оформлен на меня. Ну и покатился.

Исаев потянулся, зевая, посмотрел на часы и, привстав, оглянулся на сидящих в вагоне. В дальнем углу бородатый старичок играл сам с собой в дорожные шахматы. А в центре у прохода качался, нахлобучив наушники, угреватый подросток. Старичок в прошлом был каким-то большим сейсмологом, и о жизни его никто ничего не знал. Он только и делал, что жевал бороду, чах над шахматами и иногда, после рюмочки, пускался в отвлеченные рассуждения с обильным цитированием стихов.

При нем ехала не то жена, не то сиделка. За обедом она повязывала ему огромный фартук, будто ребенку. И жаловалась, что еда становится как будто бы все дряннее и дряннее на вкус.

– Сын Андреева снова музыку слушает, – сообщил Исаев Конюшину, возвращаясь на место.

– Ох уж этот Андреев, – скривился Конюшин. – Уж сколько едем, а он все носится со своей ядерной войной.

– Да уж, ссыкун еще тот, – согласился Исаев, – паникер. Сколько я ему говорил: «Если там, за пределами нашей трубы, уже повзрывалось, то мы бы это почувствовали».

– А он что?

– Да ты и сам знаешь, что он. «Труба, – говорит, – у нас свинцовая. С включением вольфрама. Защищает от гамма-лучей».

– Ха-ха, – развеселился Конюшин. – А от альфа-лучей его что защищает? Полиэтилен?

– А при чем здесь полиэтилен?

– Так он под трусы подкладывает. Чтобы радиация к причинному месту не подобралась.

– Может, не зря. Его жена, говорят, беременна, – с некоторой завистью заметил Исаев.

– Ну и правильно. Надо же нам здесь как-то продолжать человеческий род, – кивнул Конюшин.

– Между прочим, у Ноя в ковчеге вообще не было детей.

– Скажу тебе больше, дружище. Ноева ковчега тоже не было.

– Ну как же, – снова обиделся Исаев. – А глинистый слой в культурных пластах? У Евфрата. А кости животных высоко в горах? Причем самых разных. Львы, козы, ящерицы. Их находят на всех континентах. Они прятались от потопа, карабкались по скалам как могли. А китайский язык?

– Что «китайский язык»? – не понял Конюшин.

– Ты знаешь, как у них строится слово «корабль»? Из трех иероглифов. «Лодка», «восемь» и «рот». То есть восемь ртов, восемь пассажиров, переживших потоп. Ной, его супруга и три сына с женами. Так и получается – восемь.

– Ну и что? – пожал плечами Конюшин. – Пойдем лучше выпьем.

Они отстегнули ремни и, покачиваясь, направились к ресторану. Поезд подпрыгивал на вакуумной подушке и, левитируя, несся внутри трубы, обгоняя звук, вспарывая остроносым беспилотным концом разреженный воздух.

Исаев и Конюшин прошли через спальный вагон. Одно купе было переделано в часовню, и на двери его был наклеен вырезанный из картонки крест. Кажется, часовня завелась вскоре после того, как один из пассажиров сошел с ума, а следом захотел сойти еще и с поезда. Это был популярный в прошлом журналист, вылетевший в трубу после внезапного сокращения.

– Мы перерезали пуповину, – причитал он, блуждая по вагонам. – Россия, она рядом, в паре метров от нас! Но мы не видим ее! Мы не слышим ее! Мы добровольно изгнали себя из жизни. Мы внутренние эмигранты.

Его слушал только старик с шахматами, остальные старались не замечать, словно пьянчужку, справляющего нужду на улице. Кончилось тем, что журналист удавился в своем купе. Впрочем, ходили слухи, что ему помог сосед – Андреев. Потому что до самого инцидента Андреев бесился и шипел по углам, что спятивший журналист в своем стремлении вырваться из поезда разгерметизирует состав и всех угробит. Тело тем не менее отмолили своими силами и отправили в морозильный вагон-усыпальницу.

Спустя несколько лет усопла и мать девушки-подпольщицы. Никто так и не понял, отчего она умерла, но грешили на лимон, расцветший в зимнем саду в углу вагона-ресторана. Несчастная отекла и раздулась. Медсестра-проводница вынесла приговор: сезонная аллергия. Но антигистаминные не спасли. Потом скончался молчаливый повар. Помехи в кардиостимуляторе. Не вынес сильного магнитного поля.

Впрочем, что в точности означало «потом», «давно» и «недавно», никто не знал. За датами следили сначала по электронным календарям, но в какой-то момент приборы и телефоны начали разниться в показаниях. Андреев тогда предложил считать время по количеству остановок. Пулей долетев до Владивостока, поезд замирал на полминуты и вдруг кидался в обратную сторону. Через несколько часов примчавшись в Москву, он во весь опор удирал обратно. Но попробуй отследи все такие остановки. О долготе путешествия судили по детям Андреева. В момент посадки на рейс его сын-подросток умещался на правой отцовской руке. Сейчас он вымахал до потолка и жалко сутулился, как будто стесняясь своего роста.

– Я давно твержу, что мы внутри вечного маятника, – сказал Конюшин, когда они с Исаевым уселись за стол у цифрового окна, в котором сквозь струи ненастоящего дождя светило невсамделишное солнце. – Перпетум мобиле.

– А я бы сказал, что мы на том свете. Ну какая разница, живы мы или нет, если не знаем, что там, за пределом трубы?

– Возможно, Андреев прав и, наоборот, только мы как раз и живы. А все, что снаружи, быльем поросло.

– Нет-нет. Мне кажется, что там все наладилось. 2024-й по всем нашим подсчетам давно миновал, все образумилось. Другие люди, другая страна, другие законы. Может, и нас спасут. Остановят, выведут…

Конюшин посмотрел на размечтавшегося Исаева и расхохотался. Распустил волосы и завязал их узелком на макушке, как японец.

– Ты же знаешь, что наш поезд движется вечно. Его остановит только мощный подрыв эстакады. И тогда нам хана.

– А если холодильник заполнится до отказа? Лет через сорок? Куда нас дети Андреева денут? – спросил Исаев, хмурясь упрямо.

Но тут в вагон вошла худая девушка и подсела к ним за столик.

– Все по купешкам сидят, – сказала она. – Скучно очень. Можно я с вами побуду?

Исаев вдруг расцвел, обмяк и протянул ей пухлую ладошку:

– Значит, не обижаешься? Не обижаешься? А мы решили, ты нас испугалась. А мы ж плохого не сделаем.

Прихромавшая проводница шмякнула на стол три стакана в железных подстаканниках.

– Я коньяком заправила, – хвастливо сообщила она.

– Спасибо, Танюша, – похвалил ее Конюшин. – Ну что, давайте за путешествие?

Они чокнулись. Таежный пейзаж за окном сменился на ослепительно сиявшую реку. Левый берег удалялся. Воды становилось все больше, и наконец она покрыла все.

Сергей Миронов

Родился в 1970 году в Калининграде. В 1993 году окончил факультет журналистики Санкт-Петербургского государственного университета. Работал в газете «Вечерний Петербург». Автор ряда интервью с художниками и коллекционерами ленинградского андеграунда.

Публиковался в журналах «Нижний Новгород», «Волга», «Дальний Восток», «Южная Звезда», «Белая скала», «Перископ», «Традиции&Авангард» и других изданиях. Лауреат премии имени А. Куприна (2020). Живет в Калининграде.

Эльза и Эрик
Повесть

1

Погожим сентябрьским вечером Борис Францевич Бауман – активный деятель культурной автономии российских немцев Калининграда – заблаговременно выехал в аэропорт встречать давнего друга по Ленинградскому политеху. Карла Гофмана он не видел с конца незабвенных 90-х. К старосте курса, летевшему на Балтику из Алма-Аты, у Бориса Францевича имелось важное дело. С недавних пор он задался целью женить непутевого сына.

Семья Гофманов засиделась вдали от исторической родины. Несколько миграционных волн омыли немецкую брусчатку Калининграда и растворились в плодородных землях фатерланда, а Карл Гофман продолжал безвылазно сидеть в шахтерской Караганде. И только Виктор, его младший брат, пустивший прочные корни в Нижней Саксонии, усилием воли вытащил из гиблого места инертного родственника, разбитого к шестидесяти годам ревматизмом.

«Как знать, – размышлял Борис Францевич, прогуливаясь с цветами в зале прибытия, – возможно, и Карл со временем уедет в Германию. И молодых с собой заберет. Здесь ему делать нечего. У нас ревматика не вылечат, скорее залечат».

Эльза оказалась неприметной маленькой девушкой, застенчивой и немногословной. В фойе аэропорта испуганно озиралась по сторонам, разглядывая сувенирные киоски и пестрые вывески. На парковке изучала рекламные щиты. Будь Борис Францевич моложе лет на тридцать, на такую он бы внимания не обратил: обычное бледное лицо, испещренное розовыми угрями, глаза грустные, взгляд внимательный, но какой-то потерянный, крупный рот, сутулая, волосы небрежно стянуты в пучок на затылке. Одета неряшливо.

«Ничего, – успокоился Борис Францевич, – отдохнет с дороги, поездит на море. Кожа оживет, подтянется. Шутка ли, всю жизнь провести в промышленном районе. Хорошо, отец выжил. И мать жива, но явно больна чем-то. Нет, Виктор точно перетянет их в Ганновер».

Эрик с волнением ожидал появления Эльзы. Полагал, на первых порах переселенцам понадобится гид и надежный друг семьи. На этом можно будет сыграть. С девушками он никогда тесно не общался, вообще не очень понимал, как это делается.

Накануне прилета Гофманов Эрик впал в щемящее душу нервное возбуждение. Он засыпал, представляя в горячих объятиях загадочную красавицу. Все в ее пока что бесплотном облике нравилось Эрику, нравилось потому, что он сам на свой лад и риск материализовал тайное чудо природы в бурном калейдоскопическом воображении. Эрик готов был даже тысячу раз ошибиться, признать ночные полеты фантазии опрометчивым вздором, лишь бы зацепиться за реальную возможность приблизиться к женскому существу в любом его проявлении, преодолеть барьер собственной трусости или задержки развития – этого он пока понять не мог.

Эрик много еще не знал, но все чаще задумывался и пока не находил ответа, маясь в неведении, что же так сильно потянуло его к долгожданной переселенке: закономерный интерес к неизведанному или рвущаяся наружу, давно созревшая тяга к женскому полу?

Высокие, упитанные сокурсницы Эрика не привлекали. Не было в них женского шарма и очарования. Эрик скрытно косился на факультетских девиц в коридорах и упирался в безразличные взгляды знакомых студенток. Некоторых он узнавал издалека по походке, осанке, объемам, сочетанию плавных и расплывающихся линий и черт, обилию косметики на восковых лицах.

На третьем курсе Бауман закрепился в крепких хорошистах. Учился вдумчиво, исправно посещал лекции, выступал на семинарах, но интереса к наукам не проявлял. Преподаватели юрфака, с которыми Эрик лишний раз не спорил и предпочитал не ссориться, констатировали, что он чересчур тих и скромен, а будущему правоведу не подобает мямлить, отвечая на вопрос об актуальности древнеримской юриспруденции для современной правовой системы.

Поверхностным увлечением Эрика было коллекционирование открыток с видами довоенного Кенигсберга. Внимая совету отца помимо учебы заняться чем-нибудь путным, он долго изобретал непыльное хобби, но так ничего и не придумал, пока однажды не спустился в антикварный подвальчик вместе с Гальпериным – однокурсником и нумизматом. В тесном кирпичном помещении, которое его близорукий гид посещал каждую неделю, Эрика поразили седовласые бородатые старцы, толпившиеся у прилавков. Сквозь лупы они рассматривали марки в потрепанных альбомах, доставали из кляйстеров монеты и вертели над головой, ловя едкие потоки галогенного света из-под сводчатых потолков. Некоторые из коллекционеров сидели за круглыми столиками, пили крепкий кофе, дымили в пол и интеллигентно торговались. Обстановка в туманном цоколе была музейно-коммерческой. Наибольшее впечатление на Эрика произвел потертый, в паутине заломов и ветвистых царапинах гестаповский плащ. Он угрожающе висел на покосившемся манекене и казался безразмерным.

Гальперин подвел Эрика к прилавку с открытками. Тема старого города, прекрасно знакомая Борису Францевичу, воодушевила аморфного студента на личностный подвиг, и он сделал первое приобретение. Две открытки с видами Монетной площади и Южного вокзала, адресованные неким Фрицем Рихтером родителям в Мюнстер, Эрик купил по дешевке у Гальперина. Нумизмат и филокартист возрадовался:

– Запомни мои слова: сначала две открытки, потом пять – и поехало! Через полгода не остановишься. Этот процесс затягивает и вдохновляет. Я начинал с одного экземпляра – обожженная рождественская карточка.

Однако пророчество Гальперина не сбылось. Эрик познакомил приятеля с отцом, увлеченным историей немецкого оружия, обошел лавки старьевщиков, покопался в вязкой землице интернет-ресурсов и притормозил покупки на двадцать третьей открытке. Собирательство, может, и было полезным занятием, но на фоне гендерного одиночества грозило умственным помешательством, к которому постепенно приближался Гальперин. Эрик сбавил темп и выцеживал по открытке в месяц, складывая фотографические слепки с архитектурных шедевров ганзейского города в семейный альбом. Гальперин же воевал с приятелем, желая вывести на следующий виток коллекционирования – нумизматику. Эрик не поддался.

Как-то Борис Францевич сказал сыну:

– Ты бы попробовал перевести хоть один текст с открытки. – Отец чувствовал: увлечение Эрика затухает. – Интересно, наверное, знать, что писали жители нашего города на большую родину. Да и поупражняться в немецком тебе не помешает. Впереди экзамен по языку.

После занятий Эрик погрузился в текст Фрица Рихтера, который, как выяснилось из его витиеватого, малопонятного почерка, учился в Кенигсбергской академии художеств и делился с сестрой и родителями скромными успехами в учебе, подчеркивая, что с особым рвением постигает анатомию человека, ибо в этом вопросе пока отстает от асов натуралистического рисунка.

На большее Эрика не хватило. Послания других кенигсбержцев, за исключением приветственной и заключительной частей, он переводить не стал. Даже по мягкому требованию отца копошиться в эпистолярном мире исчезнувших людей, их радостях и бедах Эрик не посмел. Его волновало другое – личная жизнь. К третьему курсу дальше призрачных успехов в амурных делах он не продвинулся.

«Какой-то пассивный, потухший сынок у нас вымахал, – распекал про себя Эрика Борис Францевич. – Тепличный. Не из нашего времени».

Посовещавшись с женой, предприимчивый отец решил свести Эрика с Эльзой. Он не сомневался, что близкие отношения с девушкой пойдут сыну на пользу.

«Во всяком случае, не навредят, – считал Борис Францевич. – Долгосрочные контакты с женщиной облагораживают мужчину».

О своем намерении познакомить детей Бауман проинформировал друга заблаговременно. Будучи человеком консервативным и замкнутым, Карл Гофман ответил на смелую инициативу сокурсника уклончиво:

– По-моему, они слишком разные. На пару не вытянут. Но ничего плохого в этом не вижу. Пусть повстречаются.

– А мне кажется, похожи, – тактично возразил Борис Францевич, понятия не имея, как выглядит Эльза, и доложил жене, что согласие карагандинцев получено.

Эрику он дал отмашку: за девушкой можно ухаживать. Посоветовал вывезти Эльзу на море, сводить в кино, обязательно показать город. Наказал сыну быть пунктуальным и инициативным. Дал деньги на одежду и обувь.

Эрик обладал такой внешностью, что любому парикмахеру пришлось бы изрядно поломать голову, прежде чем из невыразительного юнца изваять привлекательного молодого человека. А уж сам Эрик был не в состоянии стильно преобразить себя даже при помощи отцовских денег.

Сначала по совету Гальперина он сходил к Эльшану. Мастер долго возился с колкими, жесткими волосами неудобного клиента, но все же привел рассыпчатую копну к определенному порядку, после чего на голове Эрика воцарилась модельная прическа с торчащими, как у ежа, иголками и челкой, нависшей над высоким лбом крутым волнообразным завитком. Человеку, глянувшему на Эрика со стороны, вряд ли запомнились бы его обихоженные колючки, скорее, случайный наблюдатель отметил бы его крадущуюся походку на полусогнутых ногах, руки, спрятанные в безразмерных карманах, и пытливый, рыскающий взгляд, направленный в гущу женского пола.

Осенью Эрик ходил в драповом приталенном пальто, подчеркивающем его худобу. С неизменно поднятым воротником, замотанный до подбородка шарфом, он разрезал водяные потоки острыми носками разношенных кроссовок и подумывал о зимней одежде. Выгодный случай пополнить гардероб ему предоставился.

Пальто Эрик сменил на синтепоновую куртку с бахромчатым капюшоном. Купил две пары джинсов в обтяжку, обзавелся утепленными кроссовками на липучках. После кратких сомнений разорился на дорогие кожаные ботинки на мощном протекторе – абсолютный хит его зимней коллекции. После экскурсий по модным точкам Эрик походил на чистого нескладного хлопца, который потратился на недешевые вещи, надеясь, что шмотки с известными лейблами облагородят его с головы до ног.

Накануне визита к Гофманам Эрик перерыл безбрежные кладовые интернета, но фотографий Эльзы не обнаружил. В родительском архиве он нашел только студенческие черно-белые снимки отца и Карла Гофмана, сделанные на фоне Казанского собора и в Петропавловской крепости.

Тем не менее в предвкушении знакового события Эрик трепетал всем беспокойным отглаженным существом. Его подведут к ней, представят. Он проявит интерес к положительной девушке и не выразит разочарования, если Эльза ему не понравится.

В основу их знакомства заложен солидный фундамент, разглагольствовал Эрик: многолетняя дружба отцов, гостеприимство принимающей стороны, хороший отзыв родителя о сыне. Стоит учесть и намерение самой Эльзы завести верного друга в незнакомом городе.

«Эта встреча будет запоминающейся, весомее спонтанных столкновений на улицах с заносчивыми незнакомками», – рассуждал Эрик по пути к Гофманам, пока Борис Францевич с невозмутимым видом вел машину. Перед выездом он осмотрел одежду сына. Из покупок одобрил пуловер в выпуклую коричнево-бежевую полоску и эффектные ботинки. Комкастые, пожеванные на коленях джинсы повергли отца в ужас. Он снял с вешалки темно-синие брюки от выпускного костюма Эрика и отправил его за гладильной доской.

2

Если из наших фантазий на волю выпустить затаившегося живописца, его грандиозными полотнами можно затмить все шедевры мирового искусства. Эрик сам взрастил, выпестовал в неуемном воображении возвышенный образ карагандинской девочки, и когда мастер женского портрета выпорхнул из взбудораженного студенческого сознания и из угла коридора хрущевки прошептал, что вопреки ожиданиям его свели отнюдь не с идеалом женской красоты, Эрик улыбнулся и сдержанно поздоровался с переселенцами. Все в незатейливом облике Эльзы было банальным и повседневным. Не тот овал лица, не те волосы (Эрику хотелось вьющихся, обязательно распущенных), не та стать (он мечтал о в меру гордой подруге, как бы парящей над землей изящной снежинкой), не те руки… Не тот взгляд… Почему она уставилась исподлобья на молчаливого гостя, рассматривает его долго и надменно?

Эрик повесил пальто в шкаф, снял неразношенные ботинки и, сглотнув слюну, произнес свое имя.

– Вот, полюбуйтесь, студент-правовед! Ростом почти с отца, а мышечная масса отсутствует! – торжественно заявил Борис Францевич. – Учится на стипендию, отзывчивый. Помогает родителям. Одним словом, жених!

– А у нас – невеста, – сдуру ляпнул Гофман и весело уставился на дочь.

– Ты предсказатель со стажем, – слегка ущипнула отца Эльза. И, обратившись к Эрику, продолжила: – Десять лет назад папа напророчил нам переезд из промзоны в лоно цивилизации. – Она села на диван и рукой указала Эрику на кресло. – Благодаря Виктору Адамовичу это предсказание сбылось. Теперь мы здесь.

– Ну, чтобы выйти замуж, десяти лет тебе не понадобится. Не волнуйся! – рассмеялся Карл Гофман, явно подыгрывая университетскому другу.

Эльза пропустила мимо ушей голословное утверждение отца и вслед за матерью вышла на кухню.

На столе в зале гостей ждал торт, купленный в супермаркете у дома. В глубокой тарелке лежали фрукты. Посуда не блистала белизной и оригинальностью. Столовые приборы перебрались на клеенчатую скатерть из буфета хозяев квартиры, подавшихся на заработки в Сибирь. Чувствовалось, что Гофманы совсем недавно распаковали багаж и еще не обжились в двухкомнатном жилище.

Пока Борис Францевич и Карл курили на балконе, о чем-то живо дискутируя, Эрик, заточенный в комнате наедине с несбывшимися мечтами, листал мелованные страницы женского журнала, пялясь на пышногрудых, мясистых девиц. Пропущенные сквозь фильтры графических программ, они выглядели привлекательнее его томных полнеющих сокурсниц. Одной из фотомоделей, помещенных на развороте популярного ежемесячника, непременно пошло бы имя Эльза. Волевое, сочное, импульсивное. Есть в нем сила женской притягательности, ритмичный почерк грациозных телодвижений, властолюбие, расчет и отблеск холодной чувствительности. Так может, ему повезло, что этим именем обладала не лихая карагандинская принцесса, а робкая, игрушечная девушка? Как и его отец, Эрик не заметил бы Эльзу в толпе на автобусной остановке, не вычленил бы ее мини-фигурку в толпе студентов, хлынувших в буфет на большой перемене.

Поймав на себе настойчивый взгляд Эльзы, Эрик не шелохнулся в душе и не содрогнулся телом, как это однажды стряслось с ним в очереди за кофе и эклерами, когда его спину задела тугим большим бюстом пятикурсница с исторического факультета. Тогда его словно пронзило током. Повторный разряд прошелся по чреслам после того, как прожорливая девица вновь рассредоточила очередь в попытке дотянуться до подноса со сладостями и тиранулась сзади об Эрика студенистыми ягодицами, затянутыми до состояния риска в ветхие джинсы.

«С этой у меня есть шанс», – набрасывал Эрик оптимистические эскизы, стараясь сжиться с невзрачным подарком судьбы, вместе с матерью хлопотавшим на кухне. Но и за скромный презент без подарочной упаковки и глянцевых лент ему предстояло побороться.

Эрик был не дурак. В старшей школе, когда его одноклассники разобрались по парам, он, томящийся в застенках одиночества, пришел к выводу, что богиню ему не найти. Смазливым нужны рельефные удалые парни или денежные мешки – лысые и толстые, для которых женщина служит подвижной опцией в кожаном салоне запредельно дорогого автомобиля.

«Зацепить кавалера по желанию у нее не выйдет, как и мне не судьба приударить за длинноногой, – бросил на диван журнал Эрик. – Мы обречены на взаимный успех. Смиримся с тем, что имеем на сегодняшний день».

Теперь уже Эрик взялся разглядывать Эльзу. Он не стеснялся в открытую шарить по ее интимным местам. Как молодой бычок, не вкусивший пока прелестей противоположного пола, Эрик яростным взглядом прожег ярко-красную кофту Эльзы и под ажурной синтетикой различил крохотные округлые выпуклости. Он детально исследовал узкие бедра потенциальной пассии, впалый живот, извилистые ножки-палочки в клетчатых тапках с помпонами. Он добрался до ее рябоватого лица и несомненной изюминкой признал большие бесцветные губы. Кукольный, слегка вздернутый нос, которым Эльза периодически шмыгала, Эрик счел наиболее уязвимым и неправдоподобным во всей ее строгой внешности, а узковатый разрез карих глаз под выщипанными бровями не вызвал у него противоречивых эмоций.

«Над прической надо будет поработать», – заключил Эрик и, приглашенный к столу, отвлекся от насущных мыслей.

За обедом он в основном молчал, нажимал на густой жирноватый лагман и слушал разговоры отцов. Эльзу застольные беседы не трогали. Она суетливо орудовала приборами, утирала салфеткой заложенный нос и изредка перхала.

– На прошлой неделе приземлились в ваших краях, а эта уже гнусавит, – отвлекся от студенческих воспоминаний Карл Гофман. Он неодобрительно скосился на дочь.

– А то ты не знаешь, какой тут климат, – подула Эльза на пышную горячую самсу. – Вроде тепло, умеренно сыро, а ветер прошибает насквозь. Злой тут ветер какой-то.

– Зимой у вас морозы за тридцать, сайгаки в степи коченеют, – деликатно вмешался в диспут Борис Францевич и открыл бутылку кедровой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.