Максим Багдасаров
В краю несметного блаженства

Часть I.

Глава 1. Научные хлопоты.

Вех торопился изо всех сил, перебирая ногами по большим ступеням, которые вели прямиком ко входу в Научно-исследовательский Центр Изучения Послесмертия. Это огромное здание, разделённое, к тому же, на три одинаковых прямоугольных корпуса, было чуть ли не в два раза больше Института Исследований Физиологических Процессов, в котором Вех провёл пять томительных, однообразных лет, но не учёбы, а, вернее будет сказать, дешёвой её имитации.

Бесконечные прогулы, пропуски важных зачётных и экзаменационных работ, халатное отношение к лекциям – Вех скакал из крайности в крайность, находясь на грани вылета и едва успевая погасить накапливавшиеся целой горой долги. Но по-настоящему выручало его зад гордое звание покойного отца, охотно обсуждаемое в преподавательской среде. Ролгад Молди убился бы от стыда, если бы узнал, что его родной сын, вместо изучения таких до боли знакомых ему тем, отсутствует на большинстве лекций и становится объектом насмешек не только преподавателей, но и своих же одногруппников. Ведь это мистер Молди, некогда ректор Биологического Инженерного Института, превратил его из хлипкого, незаметного учебного заведения в настоящий эталон обучения, создав предпосылки к реформам высшего образования по всей стране. Ведь это под его руководительством Институт полностью сменил свою направленность, перейдя с неоднозначной и непопулярной биологической инженерии к совершенно новой, широконаправленной сфере физиологии. Ведь это по его проекту десять лет назад началось строительство Центра Изучения Послесмертия (к сожалению, он не застал этот момент в живых), по ступеням которого сейчас ступает, поторапливаясь, его любимый, его единственный Вех!

Исходя из короткой биографии Молди-младшего, можно сделать неправильный вывод, что он один из типичных представителей обеспеченной молодёжи, золотой ребёнок, эксплуатирующий заработанные отцом привилегии и в свою очередь не приносящий никакой пользы, но нет: привилегии ограничивались обучением в Институте Исследований Физиологических Процессов и ничем не подкреплённой невозможностью, либо же просто нежеланием выгнать Веха из него. Дальше Института начиналась такая же жизнь, как и у всех, со своими житейскими и более серьёзными проблемами. А что насчёт пользы, то какая-никакая польза от молодого человека была, и именно ради неё он заходил в Научно-исследовательский Центр.

Продемонстрировав круглому сканеру сетчатку глаза и затем миновав турникеты, Вех по давно запомненному пути прошёл мимо никогда не работавшего фонтана, являвшегося негласной точкой сбора и потому постоянно собиравшего вокруг себя массу людей, которую невозможно было обойти. Обычно он тоже останавливался вокруг него минут на десять, выискивая своих знакомых, но сегодня он и без того опаздывал на пятнадцать минут, поэтому быстрым шагом протиснулся сквозь людей и пошёл к лифту. Лифт словно играл свою незамысловатую роль в этой нервной игре под названием «опоздание» и никак не хотел спускаться на первый этаж, но всё-таки спустился, наполненный людьми, которые начали сочиться из него наружу, как кровь из свежей раны. Вех, с трудом зайдя внутрь, нажал на третий этаж, а также, никого не дожидаясь, и на закрытие дверей.

Кабина плавно поднималась вверх. Вех кое-как успел осмотреть себя в большое, во весь рост, покрытое отпечатками пальцев зеркало. У него был миниатюрный череп, казавшийся на лбу слегка приплюснутым, будто однажды его деформировало случайное попадание баскетбольного мяча.

Вех терпеть не мог длинных волос ещё с Раннего Центра Социализации, когда группа мальчиков постоянно называла его пуделем из-за тёмных вьющихся кудрей на голове, и поэтому с четырнадцати лет он начал стричься наголо. Так и сейчас он был лысым, но всё-таки на макушке уже появился едва различимый слой коротких волосиков. На нижней части лица, возле губ и на щеках – ни щетинки: Вех побрился вчерашним вечером. Он хотел пройтись ладонью по лицу, но ладонь словно впилась в едва бледную кожу щёк и дальше продвигаться не захотела, оставив после себя розоватый след.

В одежде Молди тоже был неприхотлив. Тело его покрывал серый спортивный костюм, похожий на гоночный. Состоял он из жилетки с длинными рукавами, концы которых были подвёрнуты, и тёплых, просторных, из искусственной кожи брюк. На ногах – полуботинки с пиксельным арктическим камуфляжем, испачканные чем-то на носке. Такой внешний вид создавал в головах многих людей образ типичного военного, но подобный стиль не был чем-то инновационным и пользовался достаточной популярностью, да и телосложение Веха язык не поворачивался назвать военным. Он был вовсе не хилым, но в то же время намного худощавее, чем среднестатистический мужчина, а невысокий рост нивелировал эту худобу, превращая его в самого что ни на есть стандартного по физическим характеристикам человека в обществе.

Лифт остановился на нужном этаже, стандартным звуком колокольчика уведомив о том, что пора выходить. Вех очутился в знакомом небольшом зале с высокими потолками, от которого ответвлялись длинные коридоры, с двух сторон усеянные разнообразными кабинетами. Его ждали в 314-м кабинете, находившемся в левом корпусе, и туда он и направился. Двери во многие кабинеты были открыты, и оттуда доносились как мужские, так и женские голоса, которые беспорядочно сливались в единый рабочий шум. На полпути к заветному кабинету коридор значительно расширился; появились кабинеты с двойными дверями или без дверей вовсе, ограждённые свисавшими с потолка липкими лентами. Слева от Веха, в углу, была припаркована каталка с одним сломанным колесом, а возле неё, на колёсиках поменьше, стояла никому в данный момент не нужная капельница. Создавалось впечатление, что из офисного помещения Вех попал в больничное и что сейчас из кабинетов начнут выходить, с трудом переставляя ноги, больные в халатах.

Вот он, долгожданный 314-й кабинет, с деревянными толстыми дверями, украшенными стеклянными узорами. Вех выпрямился, поправил жилетку, сдавливавшую шею, дёрнул за ручку и толкнул двери (они открывались внутрь).

В кабинете царила неживая тишина, и только звук захлопнувшихся за Вехом дверей на мгновение нарушил её. От тёмно-голубого освещения становилось неприятно и даже как бы прохладно, и любой человек, входивший в эти двери, будто действительно попадал на какой-то арктический ледник.

Был виден только стол со встроенным в него большим дисплеем и беспроводной клавиатурой, а также несколько стеклянных ящиков, судя по всему, наполненных лекарствами. Остальное пространство кабинета, то бишь бо́льшая его часть, оставалось загороженным двумя голубыми ширмами, между которыми был виден узенький проход. Вех не поторопился идти туда, потому что хозяин кабинета строжайше запретил ему самовольничать, поэтому он устроился на едва видимом диванчике прямо возле ширмы и стал ждать.

Да, тот, кто был нужен Веху, находился за ширмами и с чем-то возился, злобно ворча. Минуты через три послышался металлический звук, похожий на случайное падение вилки или ножа на пол, затем противный резиновый треск (скорее всего, снимались с рук медицинские перчатки), и к Веху вышла громоздкая фигура в белом халате, застёгнутом на одну верхнюю пуговицу. На самом деле громоздко она выглядела только с ракурса Веха, в остальном же это была фигура среднего телосложения. Трудно различимое в голубом свете лицо не поддавалось описанию.

– Привет, Вех, – непринуждённо, лёгким тенором поздоровалась фигура и протянула парню свою шершавую ладонь.

– Доброе утро, доктор Брайан…

Честно говоря, смущённый Вех ожидал какого-либо порицания, которыми Брайан Хемельсон так любил злоупотреблять, особенно за опоздание, но сегодня что-то пошло не по плану. «Или он совсем не в настроении, – задумался парень, – или, наоборот, в шикарном расположении духа».

Протянутая ладонь была неловко пожата.

– Не бойся, ты ничего важного не пропустил, – продолжал доктор Брайан. – Я даже завидую твоему опозданию.

«Ну и хитрец! – с восхищением думал Вех. – Напрямую об опоздании не сказал, но отметил косвенно, и от этого на душе ещё тяжелее. Такое умение надо практиковать годами!»

Доктор Брайан подошёл к дверям, схватился за выключатель, и всё помещение наполнилось живым тёплым светом, смыв с себя мрачную голубую окраску. Вех прищурился, постепенно привыкая к яркости.

Брайану Хемельсону на вид было не больше шестидесяти, и, с учётом средней продолжительности жизни в сто один год, это означало, что Брайан достаточно молод и находится на этапе своего максимального жизненного потенциала. Густые шоколадные волосы с небольшой проседью хорошо сочетались с тёмными, хранящими какую-то загадку глазами. Нос вытянутый, со слабой горбинкой. Щёки припухлые и неровные.

– Так вот, на чём я остановился… – Хемельсон сделал круговое движение возле Веха и, вспомнив, о чём собирался рассказывать, дёрнул головой, словно кто-то невидимый нашептал ему тайну вселенной. – Привезли мне, значит, за всё утро три тела, и ни одно из них не подошло мне! Я же написал отправил Кейт подробную инструкцию, состоящую всего из нескольких пунктов, а она, видимо, не сочла необходимым взять и прочесть её! Я написал: возраст до восьмидесяти лет, причины смерти – естественные, с момента смерти – не более двух суток, и чтобы все конечности и органы были на месте. И представляешь, кого мне сегодня вытащили из морга? Старуху, которой не менее ста двадцати лет, затем наркомана, найденного хрен знает когда в куче сметённых листьев и начавшего заметно подгнивать, и напоследок – идиота, сумевшего попасть под рельсы начинённого до зубов защитными механизмами рельсобуса!

Вех не сдержался и рассмеялся, стараясь не слишком широко разевать рот и прикрывая его ладонью. Нервный смешок прошёлся и по лицу Брайана Хемельсона, но он решительно подавил его, стараясь сохранить серьёзность своего рассказа.

– Это кто же работает в нашем Научном центре, если они не могут следовать четырём простым указаниям? – продолжал негодовать доктор.

– Такие, как я, – улыбнулся Вех. Он уже прекратил смеяться, и его покрасневшее лицо начало принимать привычный бледно-бежевый цвет.

– Вот именно! Такие, как ты! Но тебе должно быть стыдно за свои слова, ай, как стыдно! Сын гениального Ролгада Молди, создателя этого места, человека, которого мы все боготворим, с трудом сдаёт простейшие зачёты и получает даже не докторскую степень, а жалкий диплом сотрудника младшего учёного состава! Стыдно! Боги, как стыдно!

Такое ярое недовольство Брайана Хемельсона переходило все границы даже по мнению весёлого Веха, и парень принялся успокаивать его:

– Всё-всё, успокойтесь, доктор Брайан. Повозмущались и хватит. Взгляните на свои волосы: вам только шестой десяток лет пошёл, а макушка вся седая! Вы сами часто говорите: раздражённые нервы – прямой путь ко всем заболеваниям…

Хемельсон вздохнул, но не с облегчением, а с какой-то скрытой внутренней тяжестью. Он протянул правую руку, обвил ей тоненькую шею Веха и притянул к себе. На лице его появилось подобие улыбки, на лбу выскочила дугообразная морщинка.

– Пойдём со мной, – сказал он ласково, отпустив Веха. – Зайдём к Кейт на стойку администрации, мягко намекнём ей о нашем с тобой недовольстве, получим партию новых тел и продолжим работу. Говорить будешь ты, иначе я не сдержусь и обязательно выкину какое-нибудь гадкое словечко.

– Идём, док.

Они шли по всё тому же коридору. Каталка продолжала стоять в углу, только капельницу куда-то забрали. Брайан тихо поздоровался с двумя вышедшими из какого-то кабинета людьми, тепло улыбнулся проходящей мимо девушке с миловидным румяным лицом, подошёл к совсем молодому парню, наверное, практиканту, посланному сюда из Института Исследований Физиологических Процессов, и затеял с ним короткий диалог, пока Вех кружился вокруг него, как какая-то неспокойная муха.

– Помните, – говорил ему напоследок Хемельсон, – что я состоял в той комиссии и непосредственно повлиял на ваш итоговый результат. Поэтому, для обсуждения дальнейшего вашего продвижения по всей этой иерархии, зайдите ко мне по окончании рабочего дня. Мой кабинет – 314.

Не дождавшись ответа от студента, доктор с Вехом под рукой зашагал дальше.

Слова о какой-то комиссии заинтересовали Веха, и он спросил о ней.

– А-а, не бери в голову, – лениво отвечал доктор Брайан. – Ты должен помнить, что последняя серия зачётов в Институте Физиологических Процессов проводится при специальной комиссии. В прошлом году меня выдвинули членом той самой комиссии. Так вот, этот парень весь зачётный год продыху мне не давал, подлизывался, как только мог, чтобы заручиться моей поддержкой. Не выдержал я и составил ему список требований, при выполнении которых он мог быть уверен, что получит от меня хороший балл.

– Но… это же, выходит, какой-то блат! – ужаснувшись, зашипел Вех.

– Я тебя умоляю, какой тут блат! – Доктор перешёл на короткий смех. – Думаешь, от одного меня зависела его судьба? В комиссии, помимо меня, ещё четыре человека. Допустим, он завалил письменную часть, которая, в принципе, и является основной. Четыре человека ставят ему 3 балла из 10, а я, как единственный дурак, не замечаю банальных ошибок в его работе и ставлю максимальный балл, за который, к тому же, мне придётся отвечать, в том числе и своей репутацией. По итогам: средний балл за зачёт – 4.4, он не получает докторскую степень, прямо как ты, цель его не выполнена, но с моей стороны всё сделано, как и было оговорено.

– То есть, – засомневался парень, – ему в любом случае придётся хорошо готовиться, несмотря на вашу поддержку?

– Разумеется. По сути, таким образом он просто успокаивает себя, находя себе друга из комиссии в этой «враждебной» комиссионной среде, а я получаю себе некоторые… бонусы. Иногда я могу попросить его посидеть с документами, раз в месяц он приносит мне из Института дефицитные в нашем Центре медикаменты… В общем, работа моя заметно облегчается и улучшается. Кстати, – после небольшой паузы добавил Брайан Хемельсон, – зачёт он сдал хорошо и без моего завышения. Получил, если не изменяет память, 6.9 баллов. Сейчас последние месяцы доучивается в Институте, а потом будет ходить по этим коридорам со своими подчинёнными, прямо как я хожу с тобой.

К тому моменту они уже миновали лифт, на котором Вех поднимался сюда, и немного прошлись по противоположному коридору, где и располагалась стойка администрации. За ней стояла Кейт и нервно перебирала пальцами по проекционной клавиатуре, постоянно поднимая взгляд на дисплей стоящего на подставке планшета. Вех был знаком с ней ранее. Пару раз он, по приказу доктора Брайана, ходил сюда же, к стойке, и забирал у неё необходимые карты памяти с данными об умерших и прибывших в морг, находившийся на нулевом этаже Научно-исследовательского Центра. Кейт была то ли на год, то ли на два старше его, и внешне очень привлекательна. Она носила декоративные сапфировые линзы, коротенький тёмно-синий пиджак и такого же цвета просторную юбку до колен. Даже планшет её стоял в узорчатом синем чехле, и в этом выражалось настоящее пристрастие Кейт к цвету, схожему с предвечерним чистым небом. Оставалось только догадываться, не выкрашены ли все поверхности в её квартире в синий.

Доктор Брайан отстранился от Веха. Неизвестно, действительно ли он был настолько зол на Кейт, что аж боялся подойти к ней, чтобы не наговорить гадостей, или же его охватывали другие, более приземлённые чувства к этой молодой, годившейся ему в дочери голубичке.

– Я… я схожу в столовую и захвачу нам витаминизина, – замялся Хемельсон, – а ты передай ей всё, что я сказал тебе ранее. И не забудь попросить её заглянуть в электронную почту и посмотреть список моих требований. Может, она просто не увидела моё сообщение? – И, унося последние слова вслед за собой, он развернулся и удалился к лифту.

Размышляя о чём-то своём, Вех приблизился к стойке и вежливо, на «вы», поздоровался с Кейт. Она отвлеклась от печатания, посмотрела Веху в глаза и протянула ему милую улыбку.

– Чем вы занимаетесь? – начал, ради развития непринуждённого диалога, интересоваться Вех.

Кейт не любила, когда к ней обращались на «вы», особенно близкие по возрасту люди. Её и так задаривал комплиментами каждый, кто проходил мимо, и потому ей хотелось позволить допустить в своём общении немного развязности. Но теперь, когда Вех настолько уважительно вопрошал о всяких мелочах, приходилось отвечать столь же официально.

– Пока я ничем не занята, – сказала она певчим своим голоском. – Так, удаляю ненужные файлы и документы с планшета. Их немало накопилось. А вы с какой целью пожаловали? Я краем глаза видела, что вы шли с мистером Хемельсоном и о чём-то разговаривали.

– Да-а, – протянул Вех, – он проголодался и пошёл в столовую, а меня послал сообщить вам кое-что.

– Я вся во внимании.

– В общем, это касается требований по поводу умерших, которые он отправлял вам на электронную почту. Вы или просто не заметили его письмо, или так получилось по ошибке, но сегодня утром доктор Брайан получил три тела, не соответствующие ни одному из его пунктов, и эта ситуация сильно его возмутила.

– Письмо? – нахмурилась Кейт. Она довольно часто заходила на почту и не думала, что могла что-то пропустить. – А когда оно было отправлено?

– Понятия не имею. Он не сказал.

– Сейчас, я зайду на почту. – Она вытянула указательный палец левой руки, показывая, что надо подождать, а правой рукой клацала по неощутимым клавишам проекции. Спустя минуту Вех услышал весёлое звуковое уведомление.

– Что там? – нетерпеливо поинтересовался он.

– Да, – мямлила про себя Кейт, – действительно… вот оно, новое письмо. Всё, – повысила она резко голос, – нашлось, нашлось! Понятия не имею, как так получилось, но письмо почему-то оказалось в какой-то заброшенной папке. До восьмидесяти лет, естественные, так-так… Хорошо, без проблем, мистер Молди, можете сообщить доктору Брайану, что всё будет в полном порядке. Вам к какому времени нужно тело?

– Через двадцать-тридцать минут.

– Хорошо-хорошо. Сейчас позвоню в морг и спрошу о наличии тел, соответствующих этим четырём критериям. Можете идти. Если нужных вам тел не окажется, я приду в кабинет доктора Брайана и лично доложу об этом. Кстати, вот и доктор Брайан! – Она переключила взгляд на лифт, из которого только что вышел, с двумя бутылками витаминизина, доктор Хемельсон.

Не успел Вех попрощаться, как Кейт схватила висевшую на стене трубку телефона и начала набирать цифры. Ради приличия он махнул ей рукой, она заметила этот жест и приятно ему улыбнулась, как и в начале разговора.

Доктор Брайан дождался Веха возле лифта и протянул ему стеклянную пол-литровую бутылку повсеместно известного напитка. Вех открутил крышку и, сделав несколько больших глотков, сморщился.

– Ну и кислятина! – пробормотал он сквозь зубы.

– Зато очень полезная, – пояснил Хемельсон. – Настоящая сила природы, выжатая в эту маленькую бутылочку.

Парень не стал ждать расспросов со стороны доктора, а сам начал рассказывать:

– С вашим письмом произошла какая-то проблема, вот почему Кейт не увидела его и, следовательно, не выполнила ваших требований. Сейчас она прочла его и сказала, что позвонит в морг и через полчаса пришлёт новое тело, а если такого, какое вы запросили, не будет, то сама явится в ваш кабинет и сообщит об этом.

– Отлично! – Хемельсон, казалось, расцвёл, когда всё стало на свои места. Он очень любил порядок и слаженную организованность. – Как раз будет время для небольшого отдыха, а то я замотался ходить по всему Центру.

Глава 2. Послесмертие.

– Я, доктор Брайан Хемельсон, при содействии Веха Молди, моего помощника, сотрудника младшего учёного состава, продолжаю исследование, направленное на получение данных о послесмертии, а также на их конкретизацию и систематизацию. С каждым днём наш научный персонал, благодаря непрерывно ведущейся работе над изучением этого доселе неизвестного процесса, узнаёт всё новые и новые подробности о некой альтернативной реальности, в которую перемещается сознание спустя несколько часов после биологической смерти организма. Благодаря новейшим разработкам у нас появилась возможность временно восстановить функционирование мозга и отследить возникающие образы этой реальности. Остановить запись.

Красный огонёк, сигнализировавший о том, что фронтальная камера большого экрана, прикреплённого к стене, работает, постепенно погас. Работа вновь велась при синем освещении, всё в том же 314-м кабинете, за ширмами. Завершив свой длительный монолог, доктор Брайан грубо прокашлялся, как следует, и отдышался.

– Не дай бог, – произнёс он, с трудом выжимая из себя каждое слово, – не дай бог снова не записалось.

После этого он схватился за передвижную стойку, взял с неё свою открытую бутылку витаминизина и опустошил её, даже не пощурившись.

– Обязательно записывать это перед началом работы? – вмешался Вех, стоя поодаль, чтобы не попасть в объектив, хотя, казалось бы, при упоминании о себе в видео он должен был находиться рядом с Брайаном и демонстрировать себя во всей красе.

– Недавний приказ начальства, – выпустив воздух, сказал Хемельсон. – Всё им надо знать: у кого дело продвигается, кто стоит на месте, а кто и вовсе отлынивает. Погоди, – добавил он резко, – это ещё не всё. Когда снимем ткань, придётся зачитывать характеристики умершего. Мне из морга целую биографию прислали.

Перед ними, на белоснежной каталке, прикрытое болотного цвета тканью, на ощупь похожей на кожу, лежало чьё-то тело. Видна была только отцветшая бледная лысая мужская голова. На лбу трещиной расположился кривой шрам, но он не являлся причиной гибели. Возраст тоже колебался в большом радиусе, и о нём можно было только догадываться, но доктор Брайан, ни минуты не медля, скомандовал громким голосом: «Включить камеру! Режим видеосъёмки! Таймер десять секунд!», взял с передвижной стойки свой планшет, что-то в нём пролистал и приготовился читать.

Писк уведомил о начале записи видео.

– На данный момент возле меня, на каталке, находится тело сорокадевятилетнего Альберта Деффочини. С детства страдал слабоумием, которое к двадцати пяти годам переросло в параноидную шизофрению с ярко выраженным персекуторным бредом. Отделение Психической Реабилитации помогло пациенту вернуться к нормальной жизни, но ненадолго, и спустя полгода мания преследования вернулась к нему с большей силой. Деффочини на протяжении десяти лет ещё несколько раз возвращался в Отделение Психической Реабилитации, пока его мать не пожелала прекратить это. Она заперла его в квартире и жила с ним последние четыре года. Состояние Альберта ухудшалось. Вчера, в восемь часов вечера, когда мать вернулась с работы, он принял её за убийцу, который пришёл за ним, и сильнейший испытанный стресс привёл к остановке сердца. Деффочини, по благоприятному стечению обстоятельств, упал на кровать и потому не получил никаких повреждений.

Запыхавшись, доктор Брайан вернул планшет на стойку и сказал Веху:

– Мистер Молди, прошу вас установить необходимое для исследования оборудование. Остановить запись. Давай, – смягчил он голос, – доставай люминесцентные лампы, хирургический набор и подготовь всё это возле каталки.

Люминесцентные лампы, которые аккуратно были сложены в стоявшей на полу коробке, Вех достал и прикрутил к специальным отверстиям каталки. Толстый длинный провод был вставлен в розетку, и лампы озарили тело Альберта Деффочини болезненно-жёлтым светом. За набором с хирургическими инструментами парень сходил к стеклянному ящику возле стола доктора Брайана, и принёс он небольшой голубой чехольчик, в котором всё и находилось.

– Включить камеру! Режим видеосъёмки! Таймер десять секунд! – точь-в-точь повторил Хемельсон свой предыдущий приказ. Он продолжил говорить заранее, ещё до начала записи: – Нам предстоит вскрытие черепа, временное восстановление мозговой активности путём нескольких инъекций и установка четырёх электрических пластин, выводящих сигналы мозга на экран. Мистер Молди, начинаем операцию через две минуты.

Две минуты были потрачены на то, чтобы найти два колпака и натянуть их на головы, а также обеспечить Веха медицинским халатом.

– Всё будет хорошо, мальчик мой, – любезно произнёс доктор Брайан, ощущая в поведении своего подчинённого нотки волнения. – Не переживай. Сделаем как обычно, и будет нам счастье. Ну-с, хватит пустой болтовни, надевай перчатки, маску – и вперёд.

Вех не заправлял операцией и даже не прикасался к металлическим штуковинам, которыми так ловко орудовал Брайан. Его задача состояла в краткосрочной помощи и прочих делах по типу «принеси-подай», но назвать эту работу бесполезной мог только человек, не имеющий представления о проведении операций, ведь многое зависело от скорости попадания в руки Хемельсона того или иного инструмента. Он довольно сильно переживал, в отличие от доктора Брайана, но на суету на первых порах не находилось причин. Всё было очень просто, и Брайан мог с закрытыми глазами распиливать лобную кость, после которой он переходил на боковые стороны и завершал вскрытие затылком. Пилил он грубой хирургической пилой.

Зрелище было крайне неприятным, особенно когда зубчатое полотно пилы окрасилось в вишнёвый цвет, и гнетущую эту неприязнь усиливал стойкий сырой мясной запах, свойственный, например, какому-нибудь морозильному цеху, где, насаженные на крючки, висят огромные мясные туши. Дальнейшие махинации над черепом в подробностях не нуждаются, так как могут вызвать крайне неоднозначные впечатления. Но какое могло получиться исследование без этих, на первый взгляд, жестоких и мерзких действий? Существует всё-таки в каждом человеческом организме скрытая система, позволяющая различать неприятное от приятного, хорошее от плохого, система, основанная на человеческой мере. Но научный прогресс не терпит таких систем, он вырывается за рамки человечности и в то же время (при удачных обстоятельствах и при правильном использовании продуктов научной деятельности) делает наш мир лучше. И всё выражается в готовности человека или общества перейти эту природой данную грань. Стоит ли? Тяжело дать точный ответ, когда настоящее неумолимо плывёт по бесконечной реке времени, и человеку, вместо размышлений и прогнозов на будущее, приходится грести влево-вправо, опасаясь столкновения с сушей, ведь остановка времени – это остановка всего, что есть на этом свете… Отказаться от человечности, доверяясь будущему потенциалу, или отказаться от развития, доверяясь природной суперсистеме, появившейся задолго до появления человека? Тем не менее, в истории имеются случаи следования как за первым, так и за вторым вариантом развития событий.

Отпиленная, окровавленная часть черепа какое-то время мелькала в руках доктора Брайана, но вскоре он сунул её под каталку и устремил своё внимание на извилистый мозг, оставшийся без всякой защиты.

Так как камера уже и так записывала происходящее, Брайан не стал в очередной раз произносить порядком надоевшую команду, а медленно повернулся лицом к экрану и сообщил деловитым голосом:

– Первый, подготовительный этап успешно завершён. Вскрытие произведено, и теперь мы можем воздействовать непосредственно на сам мозг. Сейчас мой помощник Вех посредством инъекций введёт 40 миллилитров экситантина в правое полушарие мозга Альберта, а затем установит специальные пластины и провода, которые будут присоединены к экрану. Мистер Молди, достаньте из медицинского ящика под моим столом новый шприц, а также две ампулы экситантина, и введите Альберту препарат.

Вех хорошо выполнил свою задачу, предварительно протерев длинную иглу шприца спиртовой салфеткой. Игла вошла с каким-то мерзким чавканьем, и поначалу парень чуть не испугался от ложного осознания, что что-то пошло не так. Когда мутная жидкость лекарства была введена и поршень шприца был вдавлен до предела, Вех провернул эту же операцию ещё раз: вскрыл ампулу, наполнил шприц, брызнул в потолок для проверки и аккуратно воткнул иглу в правое полушарие, но уже в другое место, немного подальше от прежнего.

– Молодец! – подбодрил парня Хемельсон, держа в руках четыре заранее подготовленные пластины. Они были небольшими, квадратными, с закруглёнными углами и соединялись одним тоненьким проводком. На их лицевой стороне виднелись совсем малюсенькие микросхемки. – Я подсоединю пластины, а ты их установи.

Чавкающий звук повторился, когда Вех с дрожью положил первую пластину на правое полушарие и немного придавил её. Он ещё не привык к этим отвратительным последствиям работы с телами, некогда бывшими живыми людьми, а последствия как раз выражались в этих постоянных и странных звуках. Вторая, третья и четвёртая пластина были также установлены. «Быть может, это скрипят перчатки на моих руках?» – размышлял, не унимаясь, Вех.

Вдруг наступила мрачная тишина, и только тоненький неживой писк, сообщивший о подключении пластин к экрану, на секунду вывел доктора и его помощника из заторможенного состояния. Даже отчётливо слышимые шаги людей из коридора остановились. Будто бы остановилась вся жизнь этого огромного Научно-исследовательского Центра. Тишину прервал колеблющийся шёпот доктора Брайана:

– Если всё сделано правильно, экран должен загореться! Давай ждать! Мои коллеги по этажу говорили, что экситантин способен пробуждать мозг до десяти минут. Боже, как я надеюсь, что всё получится!

– До сих пор понятия не имею, как такое вообще возможно, – с удивлением, но тоже тихо, протянул Вех. – Оживить умерший мозг, да так, чтобы он начал передавать на экран какие-то картинки? Уму непостижимо!

Вех работал с доктором Брайаном не больше полутора месяцев. До этого он проходил трёхмесячное летнее обучение, где умные дяди и тёти объясняли ему (и ещё десятку людей вместе с ним; это было групповое обучение), где что в Центре находится, рассказывали о видах деятельности, которые им предстоит познать, а ещё водили их на лекции и встречи с докторами (и Вех уже на них успел познакомиться с Брайаном), где каждый студент приглядывался к будущим своим наставникам и «учителям».

Брайан Хемельсон приметил сына великого Ролгада Молди из толпы сразу же, как только увидел его на одной из лекций. И вовсе не в известной фамилии было дело. Внимательным, по-своему оригинальным и причудливым казался ему Вех, и поэтому в кругу докторов-коллег, покидая двери Центра после рабочего дня, он смело заявлял:

– Молди-младший будет моим! И не смейте спорить! Несмотря на то что в Институте он демонстрировал ужасные результаты и выказывал полное неуважение к образовательному процессу, я увидел огонь в его глазах, и это действительно было так! Он отличный паренёк, хоть и лентяй. Ну ничего, я обязательно вытяну его из этой страшной паутины лени! Только бы он попал под моё крыло!

– Забирай, маразматик, – смеялась ему в ответ противная рыжая женщина в очках, которая сама была той ещё маразматичкой, а вместе с ней смеялись остальные. – Решил, небось, потешить своё самолюбие, взяв себе сына Ролгада, упокой Господь его бедную душу, а?

– Не самый лучший выбор, Брайан, – вдобавок отвечал ему, намного спокойнее рыжей бестии, Эдвин, вроде как приятель, а вроде и нет, одинакового с Брайаном возраста мужчина с крошечным подбородком. – Я не верю, что ты хочешь взять его из-за фамилии мистера Молди, но при этом не могу найти другой, более ясной причины. Огонь в глазах… очень странно. Подумай ещё, вот мой совет. Кстати, коллеги, мой выбор пал на Алекса, – хвастливо добавил он. – Очень способный, серия зачётов – идеальная, а какие манеры, какое воспитание! Глаз не оторвать!

– Эй, это я Алекса приметил! – возник третий доктор, шедший сзади коллектива, как тень, с довольно грубым голосом. – Настоящий образец, пример для подражания! Я с ним тоже разговаривал, и он, оказывается, тоже склонен ко мне, Эд!

– Мистер Кладди. – Эдвин специально понизил голос и стал говорить так спокойно и нежно, что хотелось влепить ему затрещину и заставить вернуться к прежнему своему голосу. Он где-то слыхал, что такой приём очень хорошо работает и заведомо принижает уверенность оппонента. – Боюсь, что окончательный выбор Алекса всё-таки остановится на мне. На лекциях он смотрит только в мою сторону и ловит каждое моё слово, а после них сразу же бежит ко мне и требует от меня дополнительных разъяснений по той или иной теме. Между нами сложилась прочная связь.

– Мальчики, перестаньте ссориться! – Рыжая бестия вдруг перестала быть бестией, словно вселившийся в неё минуту назад бес покинул её тело. Голос её тоже переменился и стал звучать нежно, по-девичьи.

– Рассудите нас, – не унимался Эдвин, и их искусственно-противный разговор растянулся надолго. А Брайан всё шёл между ними и уже никого не слушал. Он всё размышлял, подвергая свой выбор сомнениям, навязанным бестией и Эдвином: «Действительно ли Вех – плохое решение? Что же тогда значил тот огонь в его глазах, который я сумел разглядеть? Нет, быть этого не может, я не мог так ошибиться в своём выборе! Он плохо учился, это факт, но какой он человек вне Института? Этого я пока не могу выяснить. К чёрту возражения моих коллег! Они лишь отвлекают меня! Если я зацепился за Веха, значит, тому была причина, мне неизвестная, но причина. Я всё равно возьму его, а он всё равно от меня не откажется. Не думаю, что ему принципиален выбор доктора. Если не выйдет – значит, не срослось, значит, я недоглядел, и сомнения этих ворчунов окажутся правильными, но плевать я хотел на их насмешки! Нужно попробовать… Свой выбор важнее чужого!»

Таким образом, через две недели Вех, как и предполагалось, попал к Брайану и стал его верным помощником. Хемельсон не прогадал: с первых дней между ними наладились хорошие отношения, и Молди-младший стал проявлять искреннее желание быть полезным и помогать доктору. Да, Вех не всегда был сахаром: иногда (как сегодня) он позволял себе опаздывать, а когда уставал, то нарочно начинал громко зевать с широко открытым ртом, и заразительная эта зевота и усталость передавалась Брайану. Зачастую так и завершали они свой день: Брайан, зевая ещё громче Веха, удалял со своего планшета файлы и создавал отдельные папки для новых, а Вех, зевая в ответ, относил грязные халаты в прачечную и занимался мелкой уборкой кабинета, и, когда всё было сделано, они с тягостной усталостью расходились по домам, едва находя в себе силы, чтобы попрощаться.

Смеялся Хемельсон, возвращаясь домой, но не открыто, а осторожно, непроизвольно раздвигая губы и дьявольски ухмыляясь. Смеялся, потому что узнал судьбу Алекса: Мистер Кладди и Эдвин, пытаясь переманить беднягу-студента каждый на свою сторону, настолько осточертели ему, что он не выбрал ни одного из них и вообще перешёл в другой корпус. В итоге достались двум горе-докторам студенты, ещё более апатичные и ленивые, нежели Вех.

За два месяца работы парень видел послесмертие около десятка раз, но так и не мог осознать и принять это удивительное явление. Доктор Брайан мало что говорил ему о послесмертии, на вопросы его почти не отвечал или отмахивался следующей фразой:

– Пойми меня, Вех. Несмотря на то что этот процесс был обнаружен более десяти лет назад, мы до сих пор практически ничего о нём не знаем. Научно-исследовательский Центр Изучения Послесмертия из девяти лет работы семь провёл не за настоящими исследованиями, как сейчас, а за бумажной работой, постепенно выявляя все детали. Мне сложно что-либо тебе объяснить, когда о послесмертии каждый день появляется новая информация. Однажды ты сам всё узнаешь, если будешь трудиться и помогать мне с исследованиями, обязательно узнаешь!

И приходилось с этим мириться.

Вех вернулся в привычное состояние. Какой-то промежуток времени он провёл в своих мыслях, и только сейчас ему удалось вырваться обратно в реальность. Навязчивый громкий шёпот доктора Брайана – первое, что он услышал.

– Вех, Вех, Вех! – повторял Хемельсон не унимаясь. На лице его зависла жуткая безумная гримаса. – Да посмотри же на экран, Вех! Скорее!

Парень поднял голову и увидел то, чего достаточно долго он не видел и чего жаждал увидеть. На экране мерцала и переливалась какая-то красочная картина, цвета переливались один за другим.

– Вот оно, послесмертие! – с трепетом произнёс Брайан, выпрямившись и не отрывая глаз от экрана. – Ну же, Вех, подойди, посмотри поближе!

Вместе с парнем к экрану приблизился и доктор. Теперь всё было чётко видно. Плавное изображение было похоже на реалистичную игру от первого лица.

– Мы сейчас видим то, – продрожал голос доктора, – что видит его умершее сознание. Смотри, мир, в котором он сейчас находится, необычайно схож с нашим миром. Вот это растение, – он указал пальцем на толстый тёмно-бордовый ствол, который находился всего в нескольких метрах от сущности, смотревшей на него, – это растение похоже на дуб, только цветовая гамма здесь полностью нарушена.

Изображение вдруг дёрнулось, зашаталось, и взгляд упал в другую сторону, где располагался невероятных размеров луг. Трава (или что-то очень её напоминающее) была ярко-фиолетовой и бросалась в глаза, небо розоватым оттенком распласталось по горизонту, а солнце сияло аквамариновыми лучами и распространяло их по всей окрестности этого странного виртуального мира.

– А двигается кто? – незатейливо спросил Вех. – Альберт? Он видит всё это или нет?

– Тс-с, – остановил поток его вопросов Брайан, – ещё не выяснено. Так-с, все характеристики совпадают с прошлыми исследованиями вплоть до цветов. Значит, определённый процент умерших (или вообще все умершие, но исследования проводятся неправильно, и потому мы не можем увидеть их картину этого мира) попадает в одинаковую альтернативную реальность. К сожалению, на данный момент не было зафиксировано ни одного случая «встречи» двух или более сущностей в этой реальности, что могло бы дополнительно подтвердить эту гипотезу…

Экран дёргался ещё пять минут, – сущность куда-то двигалась, – но внезапно изображение оборвалось и оставило после себя чёрный прямоугольник с помехами. Вех взгрустнул: настолько захватывающим был тот неизведанный мир, в который попадали умершие люди, что неумышленно появлялось маниакальное желание переместиться на эту красочную и беззаботную планету. Разумеется, за короткое время желание это пропадало, и даже малейшая мысль о смерти заставляла трястись всё тело. Не красота и не загадочность манили парня, а просто сам факт (научно доказанный) существования подобного места.

Доктор Брайан, не без доли сожаления, которое было отражено на его лице, уже вовсю распинался перед камерой, сообщая, что эксперимент получился вполне удачным и что результатами его он вполне доволен.

– Конечно, для полноты исследований не хватает тех нескольких минут, что «выделяются» нам сигналами мозга, – заключал он. – Стоит заметить: экситантин – первое, экспериментальное лекарство, и его нельзя упрекать в столь коротком эффекте воздействия на мозг, но необходимо двигаться дальше и развивать эту область фармацевтики, дабы заметно повысить качество как отдельно взятого исследования, так и изучения послесмертия в целом.

По окончании записи Брайан снял перчатки и колпак, оставшись в халате, покрытом несколькими впитавшимися кровавыми пятнами, подошёл к своему столу, открыл почту и напечатал Кейт просьбу прислать к нему в кабинет работников морга, чтобы они отвезли тело Альберта. Письмо было моментально прочитано, и совсем немного пришлось подождать, прежде чем двое атлетически сложенных парней в серых запачканных костюмах ворвались к Брайану и Веху, накрыли деформированную голову Альберта тканью и увезли каталку с телом.

– На славу потрудились, – обрадовался Хемельсон, усаживаясь на диванчик возле ширмы. – Снимай эту дрянь с себя, отдохнём. Интересно, как дальше работа пойдёт. Первое подходящее тело за утро – и сразу удачный результат? Видимо, судьба сегодня в хорошем расположении духа!

Но ленивый и поверхностный разговор принял серьёзную окраску, когда Вех, освободившись от халата, начал говорить о своём отце:

– Я знаю, что вы были лично с ним знакомы. Расскажите мне о нём. Как он был связан с послесмертием? Неужто он – один из первопроходцев послесмертия?

– Да-а, – нерешительно отвечал Брайан, никак не ожидав подобного вопроса, – один из, но не самый первый. Вообще это очень запутанная история, о которой я и сам немного знаю. Всё началось, когда два студента последнего курса Биологического Инженерного Института, – тогда он имел такое направление и так назывался, – втайне ото всех взяли из морга тело, пробрались (тогда была неделя каникул) в лабораторию института и начали экспериментировать. Дошли до того, что они распилили череп, начали присоединять к мозгу разную технику и колоть в него различные препараты. Как-то чрезвычайно удачно сложились обстоятельства, и сочетание введённого аналептика (названия не вспомню) с электрическими пластинами позволило впервые увидеть послесмертие. Студентики перепугались до смерти, подумали, что снизошла на них благодать божья, и с криками бросились наутёк, но охрана увидела их выбегающими из дверей Института, поймала, а дальше – огромное разбирательство.

Ролгад Молди, тогдашний ректор БИИ, прибыл на место конфликта и не на шутку удивился словам юнцов, несмотря на то что все остальные считали их враньём и бредом. Он приказал на время отпустить студентов, после каникул провести эксперимент, описанный ими, и в случае удачного повторения похвалить их, забыв про плохой поступок. Так и поступили. По итогу всё оказалось правдой, студентов оправдали и возвели на пьедестал, Ролгад безо всяких экзаменов и зачётов вручил им по докторской степени и велел продолжать изучать эту область.

А тогда БИИ считался местом дурным, и государство подумывало либо о сносе, либо о полном его преобразовании. Ролгад сумел заинтересовать Правительство своим собственным проектом, основанным на недавнем открытии послесмертия, и оно беспрепятственно выделило ресурсы на его реализацию.

– То есть, – озадачился Вех, – мой отец вообще был мало связан с послесмертием, а только реконструировал на его основе Институт и начал планировать Научно-исследовательский Центр?

– Можно сказать – да. Но ты посуди, к каким результатам привело одно его решение! Он поверил студентам, повторно провёл эксперимент, убедил себя и всех в новом научном прорыве! Всего одно решение! А что случилось бы, если бы он согласился с мнением большинства и приказал увести этих малолетних преступников? Их отправляют в Центр Реабилитации, идея послесмертия погибает без шансов на возрождение, БИИ гниёт дальше, в один день закрывается навсегда и твой отец лишается престижной должности. Дальше, думаю, перечислять нет смысла, ты всё сам понимаешь.

– В какие, однако, невероятные и неожиданные повороты судьба затягивает людей, – вырвалось из Веха, и он сам удивился такой глубокой философской мысли, что стала детищем его юного разума. – Всего несколько слов – и твоё имя надолго откладывается в одну из миллионов ячеек истории. Подождите, – вспомнил Вех неожиданно, – а вы какое отношение имеете к моему отцу и ко всей этой ситуации?

– Самое простое, – отвечал ему Хемельсон. – Я был преподавателем биологии в БИИ и хорошо знал мистера Молди. Человек-утопия, человек-идея – так бы я охарактеризовал его за все те годы, что мы провели вместе. Бесконечный поток мыслей, очень глупых и очень умных, самых фантастических и вполне себе реальных. Увы, жизнь и таких людей способна сломить… – Слова его начали растекаться, как разлитые на бумаге чернила. – Никогда не поверю, что он мог так плохо кончить…

– Это безумие, – всхлипнул парень, нечаянно задев рукой готовую упасть с длинной ресницы слезу. – Почему он так с собой поступил? Он ведь был на самой вершине! У него была слава, уважение, сотрудничество с государством! Все его проекты были исполнены! Что стало причиной?

– Многие популярные люди довольно часто становились заложниками своих идей. Здесь полным-полно подводных камней. Психология – вещь непростая. Я с ходу могу назвать тебе десяток причин такого поступка. Устал от славы, понял, что сделал всё, что планировал в своей жизни, стал бояться потерять нажитое, претерпел ссору с близкими людьми, претерпел конфликт на почве своей деятельности, а может, оказался убит… – На слове «убит» доктор Брайан акцентировал особое внимание, задумался и дальше перечислять не стал.

– Нет! – отстранился от страшной мысли Вех. – Не могли его убить!

– Так или иначе, официальная версия – самоубийство, смерть вызвана тяжёлым отравлением цианистым калием.

На этой тяжкой ноте разговор их прервался. Оставалось минут десять на перерыв, и Вех отлучился в туалет с неприятным чувством, будто он что-то недосказал и мысли, оставшиеся на душе, теперь окажутся безвозвратно утерянными. Но день только начинался, предстояла длительная возня ещё с несколькими бледными телами и их мозгами, а посему он упокоился, оставил разговор об отце позади и вдохнул в лёгкие спёртый тёплый воздух рабочей атмосферы.

Глава 3. Донован.

Рабочий день, без учёта перерывов между исследованиями, составлял шесть с чем-то часов, что, при сравнении с продолжительностью рабочего дня множества других профессий, было весьма ощутимо. Почти вся страна перешла на уверенный пятичасовой режим работы, но нигде это не было законодательно закреплено и как-то постепенно произошло само по себе.

Проведение исследования занимало от получаса до сорока пяти минут, следовательно, Вех с доктором Брайаном за шесть часов успели провести девять таких исследований, каждое из которых, за исключением одного, провалилось с треском и не привело к нужному результату – выводу на экран процесса послесмертия. Предпоследнее исследование оказалось вполне удачным, но не удачнее самого первого. Молди снова увидел разноцветный мир, снова успел помечтать о нём, а затем, спустя две минуты, всё снова прервалось.

Обычно доктор Брайан не забивал свой день одними исследованиями, а оставлял себе часик-другой на работу с документами, но сегодня он поступил иначе и оставил сидеть за клавиатурой как раз подоспевшего практиканта, предварительно всё ему объяснив.

– После документов зайди к Кейт или напиши ей на почту, попроси прислать людей, пускай отвезут тело в морг, – напоследок добавил он. – Будешь уходить – закрой кабинет, ключи отдай на стойку администрации. До скорой встречи.

Вех дожидался доктора в коридоре, прислонившись к стене. Хемельсон начал выходить, но вспомнил, что забыл сообщить практиканту ещё кое-что, и вернулся в кабинет.

– Да, и отнеси контейнер с халатами в прачечную, пожалуйста, – сумел услышать Вех, продолжая стоять в нелепой своей позе со скрещёнными ногами и руками и усталой гримасой на лице.

Наконец Брайан полноценно покинул 314-й. Вех отлип от стены и пошёл вместе с ним по коридору. Была пятница, а это означало абсолютное опустение Центра Изучения Послесмертия. Молди и Хемельсон шли, как герои какого-нибудь фильма про зомби-апокалипсис, как единственные оставшиеся в живых люди на планете, и их громоздкие шаги отдавались в ушах ритмичными постукиваниями.

Они молчали: все темы были по нескольку раз переговорены за весь день, им обоим хотелось отдохнуть от бессмысленных мыслей и слышать один лишь равномерный стук их собственных шагов. Дойдя до лифта, Вех нажал кнопку, и уже через минуту они находились у фонтана, где даже в конец пятничного рабочего дня нашлась компания из пяти молодых людей, громко о чём-то беседовавших. Просочившись сквозь них, парень через турникеты вышел на улицу, а за ним и доктор Брайан.

– Хороший день, Вех. – Доктор протянул ему руку. – у нас два замечательных результата. Такое редко случается.

– За это вам, в первую очередь, большое спасибо! – Вех приложил немалые усилия, чтобы улыбнуться, и пожал протянутую руку.

– Встречаемся тогда… в понедельник? Точно, в понедельник, ровно к восьми утра. И чтобы без опозданий, Молди! Повезло тебе сегодня, что я был в хорошем настроении и в Центр пришёл на два часа раньше начала рабочего дня.

– А в чём причина, док?

– Экстренное совещание с министром науки. Он, видите ли, не в состоянии был приехать по окончании нашего рабочего дня, а потому устроил совещание в шесть с половиной утра!

– Хорошо, что тогда я не получил докторскую степень, а то пришлось бы, как вы, мотаться по разным совещаниям, что-то там выслушивать…

– Даже не затевай со мной этот разговор, бесстыжий! – шутливо пригрозил Брайан. – Ролгада на тебя нет!

– Ладно, до скорой встречи!

Брайан Хемельсон, живенько спустившись по ступеням, свернул направо и пошёл, огибая Центр, к заднему выходу: примерно в той стороне он проживал. Вех же встал возле дверей как вкопанный и начал думать, куда же ему направиться. Несмотря на усталость, домой совсем не хотелось: парень знал, что по приходе домой он моментально рухнет на кровать и продрыхнет до самого вечера, а тратить драгоценную пятницу на один-единственный сон, он считал, решение глупое.

И тут он вспомнил о своём недавно появившемся желании загрузить себе новых книг и фильмов, так как все имевшиеся у него книги были давненько перечитаны, а фильмы – пересмотрены. Для этих целей служила библиотека. Это было древнее здание, находившееся в историческом центре города и пережившее время, когда на полках пылились книги всех сортов и размеров. Сейчас же в библиотеках, в том числе и современных, стояли не полки с книгами, а массивные сервера, да и сами залы библиотек напоминали скорее серверные комнаты, нежели места для чтения.

Предвкушая посещение желаемого места, Вех слетел с лестницы и вприпрыжку, словно совсем позабыв об усталости, направился к широким узорчатым воротам, но на полпути почувствовал за спиной холодное прерывистое дыхание. Он и обернуться не успел, как хлипкая ручонка схватила его за плечо.

– Что за хе…? – начал Молди, бросив назад грозный взгляд, однако узнал в лице негодяя знакомого человека и быстро остыл.

– Ты, я смотрю, окончательно ослеп от своей работы, – ехидничал нарушитель личного пространства. На вид и в действительности он был моложе Веха: ему шёл двадцать третий год. Голос его был крайне отвратителен и сопровождался хрипотой, кряхтением и резкими прерываниями, как будто он только вчера ораторствовал во всё горло на каком-нибудь особом мероприятии планетарного масштаба и сорвал свой голос. – Вплотную не заметил меня. Как дела, друган?

– Донован, чёрт тебя побери, привет! Я уж подумал, что какой-то баран дёргает меня и напрашивается на хорошую взбучку. Конечно, ты тоже баран, но, пожалуй, оставим твою хитрую мордашку в порядке.

Речь Веха резко изменилась и стала намного более развязанной. Он совсем забыл про манеры общения и начал прибегать к самым изощрённым формам говорения вплоть до выдумывания несуществующих, но очень грубо звучащих слов. И, разумеется, это существенно портило образ умеренно-наивного паренька, который был заметен в компании доктора Брайана. Скорее всего, влиял на его речь именно Донован, так как он тоже пренебрегал манерами и извергал из себя грязные словечки.

– Сколько трупов раскромсал? – не прекращал шутить Донован.

– Девять. Десятый, к величайшему сожалению, сбежал прямиком из морга, но вот, наконец, попался мне на глаза. На самом деле, их кромсает мой начальник – доктор Брайан, а я так, по мелочам: в мозг уколы сделать, пластины установить…

– Скукотища, – зевнул парень. – Теперь я понял, почему ты на всех скоростях выбегаешь из дверей этого Центра. Чтобы от скуки ласты не склеить.

– Ответ неправильный. Чтобы не попасться на глаза дармоеду Доновану, но его зрение настолько острое, что я каждый раз терплю неудачу.

– Э-э, – пригрозил Донован пальцем, – я не дармоед, дружище! С этого понедельника, по крайней мере, точно не дармоед!

– Интересно будет услышать, какой род деятельности ты избрал.

– Буду следить за работой роботов в Субботнюю Уборку. В Перспективном районе. Чтобы с курса не сбивались, друг с другом не сталкивались и всё такое.

Субботней Уборкой называлось еженедельное пятичасовое мероприятие по очистке белыми роботами разных типов засорившихся улиц города. Сначала по всему городу разъезжались роботы-пылесосы с очень широкими трубками, всасывающими в себя пыль, грязь и прочие остатки. Затем городское пространство начинали бороздить роботы-мойщики с двумя большими крутящимися щётками, которые были покрыты специальным чистящим гелем. Когда дороги были орошены густой сверкающей субстанцией, в дело вступали роботы-поливальщики и избавлялись от геля мощными струями воды, стекавшей затем в канализацию. Завершали Уборку роботы-увлажнители, избавлявшиеся от неприятного запаха геля и в целом пропитывавшие воздух приятной влагой. Субботняя Уборка осуществлялась с пяти до десяти часов утра, во время её проведения никому, за исключением наблюдателей вроде Донована, а также важных сотрудников общественных служб, не разрешалось покидать своих домов.

После ответа друга Вех рассмеялся нарочито громко, а когда успокоился, протёр наполненные слезами смеха глаза и выдохнул весь накопившийся в лёгких воздух.

– И ради этого, – писклявил он, – ты по государственной программе провёл три года на военной базе? Чтобы следить, тщательно ли работают роботы по субботам? Ха-ха, Дон, ты меня до коликов в животе рассмешил! А я-то думал, что ты, как минимум, в Надзор пошёл! Отчего не пошёл? Уверен, дорога туда тебе была открыта, но ты просто не додумался!

– На кой хрен, – воспротивился, покраснев, Донован, – на кой хрен сдался мне этот Надзор? Вех, ты вообще не разбираешься в моей жизненной ситуации и городишь то, что взбредёт в твою тупую башку! Не помнишь, что я говорил тебе по окончании Центра Социальной Адаптации?

– Нет, но у тебя были проблемы с семьёй.

– Да, и ещё какие! Меня вышвырнули под зад собственные родители!

– Здесь нечему удивляться. Ты оказался виноват, как только затеял то подлое злодеяние. Какие родители захотят держать у себя преступника? Если ты смеешь распускать руки на взрослых людей, то будь добр ответить по всей ответственности, в том числе за своё настоящее и за будущее.

– Я виноват и не капельки не сожалею о произошедшем, – величественно признался Донован, и длинная чёлка его рыжих волос поднялась от сильного порыва ветра. – Попадись этот никчёмный старикашка ещё раз – я бы обработал его ещё сильнее и уж наверняка! Паршивая сволочь! Будет знать, как указывать мне, что делать, и параллельно трясти своей вонючей шляпой! Будет знать!

– Будешь знать, как бить стариков, будешь знать! – снова захохотал Вех, да так что голова его начала пульсировать, и он испугался: не лопнет ли?

– Всё, давай уже закроем эту тему. Я отправлялся на военную базу по государственной программе, выполнение которой гарантировало мне хорошие жизненные условия без попечительства родителей. И не стоит связывать меня с военным делом. То, чем я там занимался, никак не относится к этой сфере. На нас тестировали новое питание, новые распорядки дня, чтобы выявить наиболее эффективные, перемещали нас в новые казармы и снова возвращали в старые. Мы были кем-то вроде чёртовых лабораторных крыс!

Они не заметили, как успели удалиться от Научно-исследовательского Центра на приличное расстояние, и продолжали шагать непринуждённой походкой по узорчатой тротуарной плитке. Донован придерживал Веха за плечо и похлопывал по нему рукой. Вех пытался отстраниться от надоедливой руки, контролировавшей его движения, но всякая попытка оборачивалась неудачей и повторным захватом плеча.

Донован, хотя и казался хлипким, в реальности был очень даже сильным и ловким. Видимо, на военной базе его всё же понатаскали. На его голове с прямоугольным подбородком, придававшим его улыбке маниакальный шарм, росли рыжие, как ранние осенние листья, волосы, и выросли они в таком объёме (этому поспособствовал сам описываемый, ибо не стригся дольше двух месяцев), что больше не могли лежать ровно, вечно комкались и путались.

Будучи страстным поклонником всякого древнего барахла, Донован нацепил на себя длинное дряхлое серое пальто, ранее принадлежавшее его отцу, с тремя огромными пуговицами посередине, и чёрные длинные брюки без ремня. Обут он был в непримечательные тёмно-серые ботинки на шнурках, которые с неприятным скрипом шаркали по дороге. Такой прикид позволял ему выделяться из толпы костюмов, в одном из которых рядом с ним как раз шагал Вех, и изредка ловить взгляды проходивших мимо людей, изредка, поскольку внешний вид человека совсем утерял свою значимость в обществе. Каждый имел представление об определённых рамках, в пределах которых можно было одеваться, и дальше этих рамок не выходил (кроме одного случая, когда группа энтузиастов оделась в самостоятельно изготовленную, полностью прозрачную одежду и прошлась в ней по улицам города).

– Ой, я вообще в другую сторону собирался… – Вех перебил что-то рассказывавшего Донована, заметив, что движется совсем не туда.

– Разве ты куда-то собирался? – удивился Донован. – Я думал, ты к себе домой идёшь, а дом твой как раз в этом направлении.

– По правде говоря, я желал заскочить в библиотеку…

– Никогда не забуду, как, возвращаясь с экскурсии в Центр Социальной Адаптации, мы шли возле библиотеки, а там какой-то чокнутый идиот раздавал журналы с… весьма сомнительным содержанием.

– Всё-всё, не надо! – покраснел от стыда Вех. Он год назад выбросил этот случай из головы, а тут Донован снова о нём напомнил.

– Ребята толкнули тебя прямо на него, – затараторил Донован, – и тебе в качестве извинения пришлось взять парочку его журналов! Ха-ха, что сделалось с нашим учителем, когда он увидел это в твоих руках! Ха-ха!

– Козлы! За такое меня вообще могли выгнать из Центра Социальной Адаптации и поместить в Орган Социальной Реабилитации!

– Забыли, – успокоился рыжеволосый. – Получается, ты в библиотеку хотел? Ну, я могу заскочить с тобой за компанию. Может, мне тоже что-нибудь приглянется. Там же, как я помню, фильмы тоже имеются? Мы с Рокси очень любим кино смотреть.

– Ты очень странно себя ведёшь, Донован. – Вех сузил глаза и внимательно посмотрел на него. – Уж не хочешь ли ты вместе со своей Рокси снова наведаться ко мне в квартиру?

– Ай, дьявол, раскусил! Понимаешь, Вех, дружище, у меня проигрыватель сломался, мне…

– Нет.

– Прошу тебя, Вех, выручай! Я уже договорился с ней!

– Какого хрена, Дон? – взбесился парень. – У тебя есть своя квартира, веди Рокси к себе и занимайся с ней тем, чем тебе только вздумается заниматься!

– Ты не об этом думаешь, приятель. Мы никаким «тем» заниматься не будем, а действительно посидим и посмотрим какой-нибудь фильм. Я тебе позже расскажу, почему, а сейчас предлагаю всё мирно уладить. Обещаю, ничего из того, что было в прошлый раз, не повторится. К тому же мне завтра с утра на работу.

– Точно не повторится? Обещай мне, а иначе я возьму с тебя расписку и в случае чего отправлю её прямо в Надзор! Пойми, моё доверие к тебе не вечное, и прошлая ситуация знатно его подкосила.

– Обещаю! Обещаю!

– Хорошо, давай развернёмся, сядем на рельсобус, доедем до библиотеки, а после неё – ко мне. Рокси не утомится ждать?

– Не утомится. Мы даже по времени не договаривались.

– Повторюсь: никакого хаоса. Вы посмотрите фильм и уйдёте.

– Конечно, Вех! Да, я понимаю, что повёл себя чересчур аморально в тот раз, но сейчас я не могу пренебрегать твоим доверием, ведь на кону – наши многолетние дружественные отношения! Давай забудем тот ужасный день.

Не успело пройти и двадцати минут, как Вех с Донованом сидели на кожаных сиденьях последнего вагончика рельсобуса. К счастью для многих жителей, весь транспорт, кроме общественного, был запрещён несколько десятков лет тому назад. Тогда началась масштабная кампания, направленная на сворачивание предприятий по производству автомобилей. Причин было много: социальная разрозненность, шум, выхлопы (новое поколение с трудом могло представить, чтобы большинство какой-либо техники работало на вонючем топливе), использование огромного городского пространства ради парковок, магистралей и прочего, а также постоянные дорожно-транспортные происшествия. Всё это не могло позволить начать кропотливую работу над построением общества, основным признаком которого должно было стать социальное равенство. Искоренение автомобилей стимулировало людей, во-первых, на отречение от глупых стереотипов, выращиваемых в их умах на протяжении полутора веков, а во-вторых, на создание многофункциональной и удобной системы общественного транспорта. Такая система была возведена в кратчайшие сроки и сочетала в себе как использование новейших разработок, так и развитие старых. Теперь каждый человек, вне зависимости от рода деятельности, пользовался бесшумными рельсобусами и горизонтальными флайтерами (это были большие воздушные трубы, проложенные преимущественно под землёй и позволявшие за несколько минут переместиться от одного конца города к другому, но, к сожалению, только по прямой). Оставались популярными такие средства передвижения, как подъёмники, по всему городу были разбросаны точки взятия во временное пользование велосипедов и самокатов, и, в общем, никаких проблем с передвижением никто не испытывал.

Вагончик был пустым, и только седая старушка на противоположной стороне наполняла его своим крохотным присутствием. Донован снова что-то рассказывал, Вех снова его не слушал, а продолжал рассматривать виды, которые открывались ему из панорамного окна рельсобуса. Центр города казался таким несвойственным, загадочным, а иногда и вовсе пугающим, заставлявшим непроизвольно отворачиваться и забивать голову чем-нибудь другим. Все эти страшные, нагромождённые друг на друга кирпичные дома были усеяны крохотными оконцами. «Возможно ли в них вообще хоть что-то увидеть?» – спрашивал сам у себя Вех, привыкший просыпаться утром в своей просторной квартире, подходить, пошатываясь, к огромному окну, наблюдать людишек-муравьёв и свысока следить за их неторопливыми передвижениями по улице…

До библиотеки оставалось несколько минут пути.

– Не спишь? – Донован помахал перед лицом Веха рукой.

– Не сплю, – лениво ответил Вех, отмахнувшись.

– Куда уставился?

– На старые дома.

– Хе-хе, кирпичная безвкусица. – Быстрый взгляд Донована окинул красные строения и тут же вернулся к разглядыванию собственных ног. – Зачем вообще эти дома сохранили? Я бы понял, если бы вместо них здесь располагалось что-то действительно грандиозное, привлекательное и не такое ветхое.

– Следы ушедшей эпохи…

– Не то что наш родной Перспективный район. Ни одной пары одинаковых зданий, всё уникальное, выстроенное по персональным планам. На крышах – парки, приходи и гуляй, сколько влезет. А многоуровневость какая! Огромный механизм, ни на секунду не останавливающийся!

– Ты хотел что-то рассказать про ваши с Рокси отношения, – вдруг вспомнил Вех. Он прекрасно понимал, на что идёт, когда предлагал Доновану рассказать об этом, но сейчас, находясь в состоянии полудрёмы, он желал хоть как-то расшевелиться и завестись.

– Точняк, дружище! – Рыжий тут же перескочил на нужную тему. – Помнишь экспериментальную партию противозачаточных, выпущенную где-то месяц назад? Её уже сняли с производства, но эти долбанные таблетки за такой короткий промежуток времени знатно подпортили жизнь многим девчонкам. Рокси не стала исключением: от приёма пары штук у неё развилась сильнейшая аллергия, в том числе и на нормальные противозачаточные! Всё, считай, прощайте здоровые половые отношения, но не тут-то было! Старый-добрый Дон не откажется от такого блаженства! Он сходил в библиотеку, скачал себе материалов на соответствующую тему и вычитал о некоем тантрическом контакте между партнёрами.

– Очередной ненормальный фетиш для извращенцев? – хихикнул Молди, одновременно прикрывая от стыда покрасневшее лицо.

– В том-то и дело, что нет, – покачал головой Донован и принялся разъяснять. – Это появилось давным-давно и связано с буддизмом, а также с восстановлением ауры. Здесь огромное внимание уделяется атмосфере и душевному состоянию. Два партнёра пытаются слиться в единое целое, растворяясь в мощнейшем потоке положительной энергии…

– Ты так рассказываешь, словно пытаешься прорекламировать мне этот тантрический контакт.

– Просто меня распирает от этого сеанса, который, на самом деле, намного более сладострастный и возбуждающий, чем классический секс! Я не шучу, я желаю ходить на йогу, лишь бы все удовольствия Тантры стали мне подвластны! Рокси тоже не против. По её словам, от эйфории в кульминационных моментах она прямо-таки в космос улетает! А вообще, всё очень легко. Туда входят массаж, медитация и дыхательные практики. Главное – умиротворение, воплощение как себя в теле партнёра, так и воплощение партнёра в собственном теле.

– Звучит довольно неопределённо, но раз сложилась такая ситуация и другого выхода из неё вы не находите, то я желаю вам одного – духовного процветания!

– Спасибо, Вех, спасибо! – Донован полез обниматься. – А себе ты кого-нибудь подцепил? Лично я не заметил этого, но вдруг ты завёл секретный роман, о котором никто, кроме тебя и твоей возлюбленной, не подозревает? Встречаетесь в уединённых местах? Гуляя, делаете вид, что идёте порознь? Колись!

– Ты знаешь, Дон, у меня всё по старинке. Любовь не входит в круг моих нынешних интересов. Я больше занят работой и каким-никаким самообразованием.

– Вех растёт, а его отговорки всё не меняются. В Центре Социальной Адаптации ты вечно был «занят» уроками, в Институте ты вечно был «занят» биологией и зачётами, сейчас ты вечно «занят» работой… А в старости что? Ты вечно будешь занят сидением в кресле-качалке?

– Отстань. Вечно ты всё преувеличиваешь и искажаешь. Я хоть завтра могу познакомиться со случайной девчонкой и закружиться с ней в очаровательной истории любви.

– И почему же ты не делаешь этого?

– Не хочу! У меня даже причин не находится, чтобы ответить. Давай уже оставим этот вопрос в покое. Смотри! – Вех повернул голову к окну и заметил внушительных размеров здание библиотеки с белыми квадратными колоннами из лепнины. – Нам пора выходить.

Рельсобус постепенно остановился на остановке, и Вех с Донованом выпрыгнули из открывшихся раздвижных дверей на тротуар. Небольшая по размерам площадь, украшенная стриженными кустарниками самых причудливых форм и размеров, окружена была, помимо здания библиотеки, ещё несколькими представителями красивой, но нефункциональной древней архитектуры. П-образный двухэтажный дом с маленькой пристроенной верандой раньше служил рестораном, а в нескольких метрах от него стояла совершенно некрасивая (но отреставрированная) серая коробка с грязными окнами, сотню лет назад принадлежавшая какому-то департаменту. Напротив двух этих домов, за живой прямоугольной кустарной оградой, занимала место та самая библиотека, а слева и справа от неё – два трёхэтажных строения, в которых когда-то проживали люди. Первое строение недавно превратилось в дом-музей. Мемориальная доска над входом гласила, что в своё время здесь родился и умер широко известный поэт. Второе строение было закрыто на внутренний ремонт: планировалось открытие ещё одного музея, предназначенного для демонстрации посетителям быта дальних предков.

Поднявшись по ступеням, напоминавшим вход в Научно-исследовательский Центр Изучения Послесмертия, парни без колебаний вошли в зал библиотеки и в одно мгновение погрузились в темноту. Совершенного мрака здесь не было, просто ребята привыкли к яркому солнечному свету с улицы, и загадочное лёгкое освещение, установленное по всей библиотеке, было непривычным для глаз. К компании Веха и Донована внезапно присоединилась юркая библиотекарша. На вид она была очень даже хороша – этакая серая мышка в шерстяной кофточке с узорами.

– Чем я могу вам помочь? – наивно поинтересовалась она.

– Ну что, зайдём сперва в фильмотеку? – спросил Вех у Донована.

– Чтобы попасть в фильмотеку, идите прямо и поверните направо на отделе патриотической литературы, – опередила их девушка.

– Спасибо!

Слух ребят раздражало лёгкое гудение кондиционеров, установленных в каждом углу библиотеки и создававших приятную прохладу. Сотрудница незаметно куда-то исчезла. Вех и Дон шли по бордовой дорожке, а по обе стороны от них стояли ряды серверов, спрятанных в минималистичные корпуса.

– Чёрт! – воскликнул Вех, держа в руках немаленькую зелёную флешку, на которой уместился даже крохотный дисплей и две миниатюрные круглые кнопочки. Едва различимые цифры на дисплее явно его не радовали.

– Что случилось? – Донован вытянул шею, желая увидеть то, что заставило Веха воскликнуть.

– Забыл почистить её от фильмов и книг, которые я уже просмотрел. На ней осталось совсем мало памяти. Максимум, что я смогу скачать – это два коротеньких фильма и несколько каких-нибудь романов. Эх, уже поздно, всё ненужное будет удаляться больше часа…

Дон проверил свою флешку и обнаружил её совершенно пустой.

– Не переживай, – сказал он, – у меня на своей ничего нет, скачаешь себе, сколько хочешь, а потом, если что, махнёмся.

Вех поблагодарил друга. Они, как подсказала сотрудница, свернули на отделе патриотической литературы направо и вскоре оказались в специально огороженном стеклом отделе фильмов. Дон решил скачать парочку любовных кинофильмов для вечера с Рокси и примкнул к нужному серверу, воткнув флешку в разъём. Загрузка прошла за считанные секунды, серверная машина пошумела, напрягшись, и тут же успокоилась. В качестве бонуса он загрузил для личного просмотра несколько популярных драм. Некоторые жанры (триллеры, ужасы, порнография, фильмы с обилием чёрного юмора и все поджанры к ним) были под запретом, поэтому драма была самым «взрослым» видом кино и имела рейтинг «только для взрослых».

– Бери, – протянул он Веху флешку, когда загрузка интересующих его фильмов была завершена.

Вех быстренько сделал круг по фильмотеке, вставляя и выдёргивая несчастный накопитель из разъёмов, и в итоге взял три старинных комедии, снятых ещё до его рождения.

Вдвоём они вернулись в общий зал библиотеки. Донован предложил посетить отдел публикаций начинающих писателей (любой человек мог выгрузить своё произведение на сервер, а любой посетитель библиотеки мог его скачать и по достоинству оценить. Некоторые особенно популярные среди читателей работы могли из отдела публикаций перекочевать на официальные «полки» библиотеки), аргументируя свой выбор нередким нахождением в электронном хламе очень даже интересных и, что главное, ещё не подвергшихся цензуре произведений, но Вех наотрез отказался. Он почувствовал резкую усталость, проявлявшуюся в потере контроля над своими движениями и помутнении сознания.

– Ты же хотел что-то из книжек взять! – возгласил Дон, когда Вех, не отдавая ему флешку, попятился к выходу.

– Как-нибудь потом, Дон… – промямлил Вех. – Я сейчас с ног свалюсь. Приустал что-то… Стоило, наверное, сразу домой ехать…

– Это совсем на тебя не похоже. Ладно, давай быстрее на рельсобус!

– Не знаю, что со мной, но у меня уже случалось подобное. Неожиданный прилив изнеможения, как будто мне взяли и мозги расплавили. Не нужны сейчас книги, я без тебя сюда ещё раз приеду и обязательно что-нибудь возьму. Пойдём.

Солнце скрылось за крышей кирпичного дома напротив остановки рельсобуса, оставив на небе жёлто-оранжевый градиент и погрузив в прохладную тень всю площадь. Людей прибавилось: все гуляли в этот обыденный пятничный день, наслаждаясь оранжевыми пятнами осени на деревьях и прочей растительности, ведь завтрашним утром – Субботняя Уборка, и всё утро придётся просидеть дома.

Рельсобус прибыл на остановку как раз в тот момент, когда Вех с Донованом переходили рельсы по наземному переходу и приближались к плитчатой платформе. Парни дёрнулись с мест, слетели с лестницы и устремились к дверям. Успели. Заняли, как всегда, последние сиденья последнего вагона. Людей было на порядок больше, нежели при предыдущей поездке. Некоторые вглядывались в покрасневшие лица молодых людей, глотавших сухой воздух, словно воду.

Вех расстегнул жилетку, продолжая дышать, как вдоволь набегавшийся пёс.

– Твоя встреча с Рокси всё ещё в силе? – спросил он у Дона, водя тусклым взглядом по лицам незнакомых ему людей, перепрыгивая глазами с лица на лицо и находя в каждом неповторимые причудливые черты.

– Конечно. Слушай, ты если поспать хочешь, так ложись, как только к тебе приедем. Голову на отсечение даю, мы с Рокси ни шуметь, ни шалить не будем.

– Даже не смей подлизываться. Делайте что хотите, главное – в рамках закона…

– Я не подлизывался! Между прочим, я пытаюсь помочь! Видно же: совсем плохо тебе!

– Всё хорошо… утомился просто. В любом случае, не хуже, чем когда ты нажрался своего дерьма и сутки не приходил в себя. Ха-ха!

Веки Веха захлопнулись, и он заснул, примкнув головой к собственным коленям. Дон пристально смотрел на него и одновременно крутил в своих мыслях предстоящую встречу с Рокси.

Глава 4. Надзор.

…Он плыл в полутьме своего спавшего сознания, и прямо перед ним возникали будоражащие, даже во сне, невозможные для полного осмысления пейзажи. То море всколыхнётся где-то вдали и мрачным гулом разлетится по барабанным перепонкам, распространяясь после этого по всему организму и погружая его в вечную бездонность, то иссохнет разом всё живое в этом таинственном пространстве, превратившись в бескрайнюю знойную пустыню, и замелькают на недостижимой линии горизонта желанные миражи.

Он не был человеком в своём сне, он был третьим лицом, невидимым и ограниченно-всемогущим наблюдателем, как полубог, подчинённый надмирному, созданному против его воли глобальному сценарию. Он вертел головой, которой не существовало, мог подмечать нечто задевавшее его душу, но лишь до определённого времени, пока не менялась сцена и действия не начинали выполняться сами по себе.

На пляже стоял длинный пирс. Создавалось впечатление, что деревянные доски, из которых он сконструирован, уходили на другой берег, в другую страну, за сотни километров отсюда и что можно взять и пересечь это тёмно-голубое, как небо при летнем рассвете, неглубокое море. Ни единой души вокруг. Часть песка с одинаковой частотой омывалась бесконечно подступавшими пенистыми волнами. Видимая суша ограничивалась тремя сверхвысокими пальмами с огромными кокосами, молока из которых с уверенностью хватило бы на то, чтобы напоить сотню людей. Дальше же начиналась сплошная зелень непроходимых джунглей.

Вдруг сцена поменялась, прямо как в театре, но никакого антракта для этой цели не предназначалось, да и произошло всё менее чем за секунду. Волны замедлились, песок окаменел, прохладный ветер перестал покачивать пальмовые листья, а издалека, с недоступной зрению части пирса, начала приближаться пара силуэтов, покрытых оранжевым свечением вечернего неба. Оказывается, это были люди, мужчина и женщина, если сопоставлять их внешние черты, и очень молодые. Их лица переставали быть размытыми, а черты становились всё отчётливее. На ней было надето воздушное розовое платье в крапинку, на ногах – босоножки на невысоком каблуке того же цвета, а голову её покрывала широкополая соломенная шляпа. Он же был одет более строго и явно под холодную погоду – в длинную осеннюю ветровку, под которой едва виднелся воротник светлой рубашки, и просторные бежевые брюки. Они никуда не торопились и скромно о чём-то переговаривались.

Вех-наблюдатель взбудоражился. С первого взгляда он не смог заметить в этих лицах что-то знакомое, что пронзало его сердце любовным теплом, но теперь всё понял: этими молодыми людьми были его родители, родители прошлых лет, запомнившиеся ему по детским воспоминаниям, Ролгад и Элла Молди, и внимание к паре, поначалу слегка рассеянное и неохотное, превратилось в самое старательное наблюдение его жизни во сне. Ему хотелось уловить каждый звук их речи, каждое движение их тел, каждую черту характера, что прослеживалась в их поведении, и понять, почему волшебный сон решил назначить ему встречу именно с ними, но во снах, как было сказано выше, не всё зависит от желания зрителя: родители Веха несли чепуху, логически никак не связанную.

– Прохладительные напитки для литературной компиляции? – спрашивал Ролгад, причём с таким строгим видом, будто бы разговор их шёл о жизни и смерти. Вех слова «компиляция» вообще никогда не слышал и даже догадываться о его значении не мог.

– Завтра серые фургоны с муравьями по скидке, – бесхитростно отвечала Элла, поглаживая крупную спину Ролгада.

Беседа в подобном стиле продолжалась всю дорогу до пляжа. Вех больше не хотел выслушивать этот бред с постепенно повышавшейся громкостью. Никак не мог ожидать он, что родители, вместо рассказа о чём-то важном или, по крайней мере, интересном, будут пустословить, а свою болтовню подкреплять неподходящими жестами или странной мимикой. Ярость охватила его, вторглась в сон, который медленно превращался в самый настоящий кошмар, и вылилась в непреодолимом желании сделать что угодно, лишь бы прекратить эти страдания. Хотелось упасть на колени, провалиться головой в песок и навечно в нём закопаться, хотелось утопиться в море, хотелось вырвать себе и глаза, и уши, но совершить всё это было невозможно. Здесь ничто не находилось под контролем Веха, и он, будучи прикованным к своей неосязаемости, был вынужден продолжать стоять на берегу и следить за развитием событий.

Тем временем Элла и Ролгад сошли с пирса на вымощенную прямоугольными замшелыми камнями дорожку и не спеша удалились в джунгли, миновав невидимую границу пальм. Чудной их разговор подходил к концу, подобно тому как подходил к концу и сон Веха. Небо накрыло чёрным полотном, море затихло навсегда, волны остановились и больше не появлялись. Так и остался Вех стоять в одиночестве, окружённый наступавшей темнотой, с одним лишь вопросом в голове: «Была ли в моём сне какая-то неведомая закономерность?»

В момент раздумий над этим вопросом он почувствовал, что песок, на котором он стоял, начал проваливаться с непостижимой быстротой, и даже на фрагментарное осознание происходящего совсем не хватило времени. Это было последнее испытание, тоннель, в конце которого горел белый свет реальности. Вех летел по широкой трубе с огромной скоростью, но ничего не боялся, а только глубоко вдыхал со свистом пролетавший в лёгкие воздух.

В один миг полёт прервался, и парень очутился в своей комнате. В глазах потемнело, кратковременная слепота одолела его, а сердце билось так, что, казалось, матрас кровати, на которой он лежал, пружинил от этих мощных ударов вверх-вниз.

Комнату наполнял тусклый свет люстры, висевшей над дверью. Окно было наглухо зашторено и вдобавок закрыто жалюзи. Вех был разут, серые полуботинки небрежно валялись возле входа. Он отчётливо помнил свой дикий сон и потому не хотел продолжать спать, но и вставать с постели было делом весьма тяжким. Счёт времени был потерян. Он пролежал, не зная, что делать, достаточно долго, пока всё-таки не решился напрячься и не вскочил на пол.

До этой минуты Вех думал, что навязчивый загадочный шум в его ушах – всего лишь последствие дурного сна, но оказалось, что шумело в реальности и притом довольно громко. Звучала затяжная мелодия, и парень быстро сумел узнать в ней композицию одного из его самых любимых эмбиент-альбомов. Из-за чрезмерной громкости она совершенно исказилась, превратившись в набор гудящих, шипящих, противных слуху звуков. Вех не мог поверить, что кто-то посмел настолько сильно извратить музыку, и сравнил такой поступок с унизительным плевком в лицо.

Но оставалось только догадываться, кто сидит за дверью и злоупотребляет его магнитофоном (несмотря на наличие у Веха компьютера, позволявшего слушать музыку прямо на нём, он отдавал предпочтение погружению в «живой» звук магнитофона, не скачивая свои любимые композиции в Сети, а приобретая физические носители у первоисточников. Увы, но мало кто из его знакомых поддерживал подобные заморочки). Вех помнил, как Донован подобрал его у Научно-исследовательского Центра, как они вдвоём отправились в библиотеку, а дальше шли расплывчатые и практически недоступные воспоминания. То ли они приехали домой на рельсобусе, то ли прокатились на самокатах, и ни единого фрагмента и после этих событий выдавить из мозга не удалось.

Вех, не обуваясь, прошёлся по тёплому полу, сильно дёрнул ручку и надавил на дверь всей массой своего тела. Глаза моментально заслезились от смуглого дыма, в нос проник ядрёный запах горелой бумаги, а грудная клетка самовольно выпятилась, умоляя больше не вдыхать эту вонь. Парень скорчился и приложил ладони к лицу. Он перепугался не на шутку, приняв страшное зрелище за пожар, с буйством разразившийся в квартире, но вернулся в привычное состояние, когда дым начал улетучиваться и вдалеке слабо проявились чьи-то силуэты.

– Ха-ха, Элтон, славно мы с тобой раскумарились! – донёсся крик Донована. Хриплый его голос стал ещё более деформированным, из-за чего могло показаться, что он кричит как обезьяна. – Я нащупал форточку и открыл её. Глаз вообще не чувствую! Это была плохая идея – надымить и дым наружу не выпускать, – но мне так хорошо, что уже плевать на всё!

Вех пытался идти на голос, дабы добраться до Донована, но заблудился в лабиринте из собственной мебели и стукался обо что-то ногами и головой, однако при этом никак не выдавая своего присутствия. К этому моменту он всё прекрасно понял: Дон в очередной раз обманул его и затеял в квартире нелегальную тусовку. Его переполняла злость, он был готов протаранить квартиру по диагонали и врезаться в человека, который долгое время был ему другом, повалить его на пол и долго избивать всеми подручными предметами, затем схватить его, окровавленного, за шкирку и вытолкать на лестничную клетку, но до поры до времени пытался сохранять спокойствие.

– Мы улетаем в небеса-а, нас ждёт небесная страна-а, на ней построим свой покой, на ней я буду лишь с тобой! – весело пропел второй хриплый мужской голос, тоже знакомый Веху, но из-за времени утерянный в недрах ума. – Это песня про вас с Рокси.

– Улетаем в небеса? – подивился Дон. – Чёрт, старина, звучит так, как будто мы с нею умерли, но мотив хороший, простой…

– У тебя есть галлюцинации? У меня – да. Вроде туман дыма улетучивается в окно, а у меня он не только не пропадает, но и по чуть-чуть усиливается. А в тумане этом прыгают белоснежные зайчики и оставляют невидимые следы от лапок. Вот, прямо только что один перед моей ногой прыгнул и скрылся! Ощущение, что я на охоте.

– Ты бы заканчивал курить по пять сигар за раз, Элт.... – Под конец Донован рассмеялся и исковеркал имя друга. – Всегда так: сперва безобидные зайчики, а затем в голову такие обсессии забиваются!.. И друзья тут же становятся скрытыми врагами, желающими вонзить нож в твою спину, и высота в двадцать этажей кажется тебе лёгким препятствием, и люди вокруг превращаются в боксёрские груши… Поосторожнее с этим.

– Не, пять сигар до такого не доведут. Вот если шесть или семь – тогда начнутся проблемы. Я не собираюсь столько выкуривать! От такого количества тошнить начинает! Но я знаю парня, который знает парня, который знает парня, скурившего аж десять штук! Говорят, накрыло так, что пришлось лупить его по башке до потери сознания.

– Охренеть. Мне хватает трёх. Бог троицу любит. Слыхал о таком?

– Слыхал, но какое мне до него дело? Бог не трогает меня, я не трогаю его – и мы в расчёте.

Хлёсткий удар чем-то тяжёлым прошёлся по левой щеке Донована. Из-за дыма, до сих пор продолжавшего царить в квартире, парень не сразу понял, что только что коснулось его лица, и списал всё на галлюцинации.

– Воу, у меня только что такое появилось… – Не успел Дон договорить, как кожа на пострадавшей щеке стала неистово гореть, причиняя ему невыносимую боль. Он припал к полу и начал ёрзать всеми конечностями, наполняя комнату тошным криком.

– Ты что, умом тронулся, друг? Прекрати орать, что произошло? Что только что появилось? – не прекращал спрашивать Элтон, начав, по-видимому, бояться и за себя.

Послышалась серия ударов. Дым начал метаться в разные стороны и раскутал Веха, стоявшего с толстым кожаным ремнём в руках и нещадно избивавшего им Донована. Беззащитный Донован съёжился в клубок и, уже не издавая ни звука, пытался спрятать лицо.

– Подонок конченый! Рожа наркоманская! Это тебе урок от меня! Отныне не смей приближаться ко мне, сукин ты сын! – безумствовал Вех, не успокаиваясь и нанося всё новые удары по различным частям тела Дона. Он уже не видел, куда метит: гораздо важнее для него было высвободить накопившуюся ярость.

Элтон набросился на Веха, но с явной нерешительностью, боясь попасть под горячую руку своего знакомого, и то приближался к нему, то резко отпрыгивал в сторону.

– Вех, Вех, Вех, хватит! – умолял он, схватившись за край ремня и пытаясь вырвать опасное оружие из рук разбушевавшегося парня.

– И тебе наподдать, а? Отпусти ремень, а не то я и тебе задам! Вы что здесь опять устроили, придурки? Прямо в моей квартире! Я тебя сейчас, я тебя!..

Внимание драчунов отвлекло громкое постукивание во входную дверь, настолько громкое, что даже перебивало гудение музыки из магнитофона, до сих пор не прекращавшееся. Вех ослабил хватку, выпустил ремень из рук и, кашляя от дыма и усталости, подошёл к двери.

– Выключи магнитофон, живо! – приказал он Элтону, и тот, отыскав источник звука, дёрнул колесо регулировки громкости влево. Гул прекратился, но в ушах по-прежнему звенело.

– Кто там? – спросил Вех.

– Надзор. Открывайте дверь.

Пара железных щелчков – и дверь открылась. Комнату быстро наполнили люди в светоотражающих куртках и касках на лицах, а в их главе стоял, весь покрытый сединой, лет семидесяти мужчина в пиджаке и гламурных тёмных очках. Он совсем не удивился нахлынувшему на него дыму и сразу приступил к разговору:

– Добрый вечер, мальчики.

Фраза эта не повергла в шок ни Донована, ни Веха, ни Элтона. Они прекрасно знали, кто этот дядя, подобно тому как в свою очередь этот дядя знал, кто они такие, и поэтому такое дружеское обращение было вполне приемлемым.

– Не очень уж он и добрый, Келли, – отшутился в ответ Элтон. Дон, вероятно, тоже хотел сказать что-нибудь колкое, вот только он мирно лежал пузом кверху, вбирая в себя воздух как дракон, готовящийся выпустить огромный заряд пламени, и рассматривая на своей руке красные следы от ударов ремня.

– Почему же? – в насмешку удивился Келли, снял с лица очки и принялся протирать линзы пиджаком. Глаза у него были живые, в некоторой степени весёлые, но если присмотреться, то заметно становилось, что, помимо живости и веселья, хранилось в них также что-то ужасающее, леденящее душу. Неудивительно, ведь родился он в самый разгар Войны и имел возможность цепкой детской памятью запечатлеть нечто ужасное, что теперь отражалось в этом многогранном взгляде. – Погода шикарная, завтра выходной день… но не у тебя, Донован.

– Вы не просто так пожаловали сюда и всё сами прекрасно видите. К чему эти бесполезные диалоги? – помрачнел Дон, пройдясь рукой по горячему следу на щеке. – Забирайте нас уже…

– Куда же забирать? Что за предрассудки по поводу работы Надзора? Эх, это всё тянется с прошлых лет, когда наш государственный орган носил позорное название «полиция». Слышите? Даже звучит недоброжелательно, будто бы «по лицу», хотя мы почти никогда никого не бьём и только при случаях агрессивного сопротивления. Эти ребята, что приехали со мной – для предотвращения подобного. Простите, если их вид пугает вас: Надзор работает над решением этой проблемы. Понимаете, какой посыл я хочу донести до вас?

– Не особо, шеф… у меня все мозги прокурены… А почему в предыдущий раз вы отвезли нас в штаб?

– Первое нарушение. Вас нужно было зарегистрировать. Сегодня вы останетесь на своих местах.

– А я? – встрял Вех. – Я не курил! Это моя квартира, я вообще спал, пока они занимались этим! Донован давал мне обещание!..

– Успокойся. – Келли плавно провёл руками сверху вниз. – Я хорошо тебя знаю, Вех, и из этой шайки курильщиков ты явно выделяешься. Но ты попадаешь под другое нарушение – нанесение увечий. Надеюсь, спорить не будешь. Дон, как самочувствие? – повернулся он к лежавшему парню.

– Ощущения похожи на кипяток, разлитый по всему моему телу.

– Госпитализация?

– Само пройдёт.

– Ну, хорошо.

Келли приказал своим ребятам из Надзора уйти. Протёртые очки снова засверкали на худом его лице. После этого он спросил у Веха разрешение сесть в кресло, парень дал согласие.

– Организм начинает подводить… Ноги не держат, трясутся, как у дохлого осла. Ну-с, начнём искать выход из сложившейся ситуации. Надзор стремится к предупреждению преступлений, а не к устранению их последствий, и именно этого никак не могли понять дикари из по-ли-ции! Они и пальца о палец не ударили, чтобы начать работу над искоренением преступности, над уничтожением её как явления, а для этого нужно выкорчёвывать корни. То, чем они занимались, сравнимо со стрижкой травы: трава, то есть преступность, постоянно растёт, а газонокосилка в лице полиции постоянно её срезает, но при этом оставляет в живых сам корень. Газонокосилку совсем не интересуют причины роста травы. Она, ввиду ограниченности своего мышления, даже представить себе такого не может, а машинально повторяет одни и те же действия, которые в перспективе ни к чему не приводят. Что же предлагает Надзор? Он осознаёт необходимость очищения от преступности, но не стрижёт траву, а сразу подбирается к корню и занимается его удалением. Нет корня – нет травы, да и она больше не вырастет. Для этих целей я к вам и прибыл. Не просто машинально наказать вас, а выяснить мотивы. Каковы были ваши мотивы?

– Хорошо провести время, – ответил Элтон.

– Расслабиться, – ответил Донован и с гримасой ужаса на лице отпрянул в сторону: из соседней комнаты, возле комнаты Веха, вышла полуголая Рокси и сладко зевнула. Она не сразу заметила присутствия в гостиной Келли, а когда заметила, вскрикнула и спряталась за дверью.

– А вот и ещё одна гостья, – умышленно громко воскликнул надзорщик. – Удивительно, но вас я вижу впервые. Как вас зовут?

– Р-рокси! А вы кто? Донни, что происходит?

– Не бойтесь, девушка. Я из Надзора, зовут меня Келли. Курили с этими молодыми людьми? Отвечайте честно.

– Донован предложил мне одну, я подымила слегка и бросила. Не понравилось мне, отвратительно!

– Всё равно попадаете под нарушение. Как раз вас мне не хватало увидеть в штабе! Но для начала присоединяйтесь к нашему кругу нарушителей и послушайте, что я говорю.

– Я могу одеться?

– Разумеется. Одевайтесь и включайтесь в наш разговор.

Теперь возле кресла сидели четверо молодых людей. Рокси села возле Донована и задрожала, ей было и страшно и холодно одновременно.

– Вех, теперь ты. Зачем ты избил своего приятеля?

– От злости, – пропыхтел парень. Он осознавал, что не стоило набрасываться на Донована с ремнём, каким уродом он бы ни был, и потому сидел с чувством жгучего стыда, не оборачивая на пострадавшего своей головы.

– Злость… – отразил Келли, растянув букву «з» настолько, насколько позволяло его старческое дыхание. – Очередное свойство каменного века. Чем угодно могу поклясться, я пытался найти причину такого явления, как злость, в нашем современном мире, я выжимал все соки из своего мозга, но я не смог найти её. Я тоже злой. Я был рождён в злое время, был рождён в мясорубку, но вы!.. Для вас кропотливым трудом были выстроены такие условия жизни, при которых злости фактически нет места, а вы продолжаете находить её там, где это невозможно.

– Но… постойте! Ведь это злость искусственная! Они спровоцировали её во мне, нарушив законы! Разве не этого добивается Надзор, чтобы от одних мыслей о преступлении воротило? Следовательно, это уже проблема вашей деятельности! И как я вообще должен был поступить в такой ситуации? Вернуться в кровать и валяться, будто я не при делах? Тогда это нарушает мои моральные принципы!

– Ты должен был мирно уладить конфликт и вызвать Надзор. И про злость я говорю не только твою, а про общую. Курение сигар – тоже злость, последствие злости. Что-то вынудило их покинуть реальный мир и погрузиться в наркотический, и, говоря по собственному опыту, от хорошей жизни такое редко происходит. Верно говорю, ребята?

– Не-а, – отринул Донован, держа в объятиях Рокси. К этому времени угар окончательно покинул его голову, что позволило ему выстраивать полноценную многогранную защиту своих мыслей. – Не совсем верно. Здесь что-то другое играет роль, но никак не плохая жизнь. У меня хорошая жизнь, несмотря на второе нарушение законов, психологический кризис и недобор рабочих часов. Я ощущаю себя человеком, но время от времени хочется сделать что-нибудь такое… животное, примитивное, не соответствующее положению в обществе! Испытать безграничную степень свободы!..

– Да! – вскричал Келли, пребывая в кратковременной эйфории от ощущения, что ход его мыслей был разгадан. – Вот, что я хотел услышать! Твои слова полностью подтверждают разрабатываемую Надзором теорию социальных циклов! А теперь внимательно про неё послушайте. Сторонники теории социальных циклов считают, что изменение поведения людей в обществе циклично и не имеет видимых причин. Есть одна цитата, но я не помню, кто её озвучил: «Хорошие времена порождают слабых людей. Слабые люди порождают плохие времена. Плохие времена порождают сильных людей. Сильные люди порождают хорошие времена». Вот мы и переживаем момент, когда хорошие времена начали производить на свет людей, не испытывающих ни физических, ни, фактически, психологических проблем, и новое поколение не понимает, почему оно должно продолжать работать, когда уже всё есть. Это тоже издержки прошлого, в котором все работали, потому что их заставляли, работали, не наблюдая результатов своей деятельности, работали для того, чтобы получить отдых… Так не работает! Труд не может быть переменным! Он должен быть постоянным, но не навязчивым, а трудящиеся должны иметь право знать, приносит ли их труд пользу, должны иметь право видеть результат! Ты знаешь, Дон, зачем каждую субботу выходишь на улицу и следишь за работой роботов?

– Чтобы… типа наблюдать, качественно ли они выполняют свою работу?

– Смотри глубже. Задай вопрос вопросу. Зачем наблюдать, качественно ли они работают?

– Ну, чтобы все улицы города были чистыми.

– Зачем это нужно?

– Чтобы жители чувствовали себя комфортно.

– И зачем? – продолжал давить Келли.

– О-о, как много вопросов! – Донован схватился за голову. – Чтобы все добросовестно выполняли свою работу!

– Дальше!

– Ну что может быть ещё дальше? – вскипел парень. – Чтобы построить светлое будущее!

– Ладно-ладно, перестану тебя мучить, а то боюсь, что дальнейшие вопросы уйдут в философию. Видишь? От пяти часов, с пользой проведённых тобой в субботу на улице, действительно зависит судьба всего человечества, зависит будущее! Кстати, на второй вопрос можно дать целых два ответа. Вы все знаете, что раньше улицы очищали не роботы, а люди, и что робототехника недостаточно сильно развита. Ты наблюдаешь за ними, чтобы выявить ошибки их алгоритмов и в случае чего повысить качество уборки!

– И что же нам делать с «хорошими временами»? – поинтересовался Вех.

– Вам – не попасть под их дурное влияние. Впрочем, вы уже попали, так что постарайтесь не влипнуть в подобную ситуацию ещё раз. Третье нарушение не за горами, друзья, и вы хорошенько знаете, что вас ждёт после него… Ну а Надзору и всем остальным государственным учреждениям – скорректировать систему управления, подправить образование, что-нибудь ужесточить, что-нибудь смягчить. Мы поглощены работой. Не бойтесь, вы первыми узнаете, когда что-нибудь будет изобретено.

Келли поднялся, поправил пиджак, стряхнул с него несколько заметных пылинок, потянулся так, что спина его с ужасным треком хрустнула, и приказал Рокси собираться вместе с ним в штаб.

– Я очень надеюсь на ваше понимание, молодые люди. Мне очень не хочется видеть вас в Органе Социальной Реабилитации. Усвойте мои слова и сделайте правильные выводы. Рокси, ты уже готова? Идём со мной.

Келли неторопливо дошёл до выхода, открыл девушке дверь и вместе с ней удалился из квартиры.

Наступила тишина. У Веха, Дона и Элтона глаза замерли на месте и больше не двигались, а губы волнообразно дёргались, но не смели открываться. Освободившись от таинственного гипнотического состояния и уперев свой взгляд в стену, Вех сказал спокойно:

– У вас есть пять минут, чтобы убраться вон из моей квартиры.

– Вех! Давай всё обговорим! – задрожал Донован.

– Нет! – Крик распространился по всей квартире. – Время пошло!

Элтон обнаружил, что его дешёвый кожаный портсигар продолжал валяться на полу, сильно удивился, поднял его с пола и встал в дверном проёме, ожидая своего друга. Донован очутился на ногах, и они, не сказав ни слова, вылетели на лестничную клетку и захлопнули за собой дверь.

Глава 5. Мама.

Прошло четыре дня с того момента, но Вех продолжал существовать в состоянии полного безразличия и никак не мог очухаться от той скверной ситуации, произошедшей у него дома. Он простил Дону в первый раз, во второй, когда их впервые застукали за курением и оформили в штабе Надзора, в третий, закончившийся без последствий, но последний, переломный раз пересёк все невидимые границы дозволенного, которые Вех так долго игнорировал.

Второе нарушение знатно подкосило его состояние. Он стал бояться всего. Случайные прохожие превратились для него в безжалостных доносчиков, готовых при первой же возможности настучать Надзору, причём абсолютно беспричинно. Он пугался случайных взглядов и вечно отводил свой стыдливый взгляд в пол, но в то же время следил за каждым своим движением, стараясь следовать образцу марширующего в колонне солдата.

Тем не менее, основным опасением для него была встреча с Донованом, случайная или намеренная. Он перестал считать его за друга, даже за реально существующего человека, и всей их многолетней дружбе мигом настал крах. Отработав в понедельник свою положенную четверть суток, он не ринулся к воротам, а сперва внимательно, анализируя каждого человека, проследил, нет ли Донована в толпе, и лишь затем спустился по ступеням вниз.

Постепенно страхи стали пропадать, Вех устроил себе полноценную двухчасовую прогулку по Перспективному району, поднялся в парк на крыше своего дома, посидел на лавочке, помечтал, вернулся домой и уселся смотреть фильмы, скачанные уже на его собственную флешку при недавнем повторном посещении библиотеки. Впрочем, он заскучал и спать лёг раньше положенного на полтора часа. Почему это важно? Всё просто: он напрочь сбил себе режим и сейчас активно занимался его восстановлением, стараясь ложиться спать вовремя и так же вовремя просыпаться.

Сейчас Вех находился в столовой Центра Послесмертия и сидел за угловой частью огромного стола, длинной прямоугольной змейкой охватывавшего весь этаж, то хватая со своего красного подноса тарелки, то возвращая их обратно на него. Людей можно было по пальцам посчитать ввиду того, что время было рабочим и что до официального обеда оставалось больше часа. Брайан Хемельсон, не притрагиваясь к еде, ушёл за салфетками, встретил приятеля и вместо обеда с азартом принялся с ним разглагольствовать. Тишина в столовой стояла такая, что их разговор можно было услышать в деталях. Они обсуждали новое оборудование, которое должны были привезти сегодня, а именно – усовершенствованную версию пластин, позволявшую повысить вероятность увидеть послесмертие. Вех с Брайаном успели пропустить через свои руки шесть тел, и только в двух случаях на экране замерцала волшебная фиолетовая трава и засверкало идеально-круглое минеральное солнце.

– За нас плотно взялись, – делился мнением Брайан, пока его собеседник откупоривал крышечку бутылки витаминизина. – Я в кругах руководства слышал, что государство установило максимальный приоритет на изучение послесмертия, следовательно, скоро в Центре нас ждут тотальные перемены.

– В кругах руководства могут такую чушь наплести, что из этой паутины ложной информации вовек не выберешься. Я и весь мой блок больше года просим модернизировать систему доставки тел на верхние этажи, сверху охотно кивают головами, соглашаются, но в итоге всё так и остаётся на своих местах! Какой от этого прок?

– Всё устроят, всё сделают, ты только дай время. Не могут они такие слухи попусту распространять. Ладно, у меня еда стынет, я пошёл за стол. Увидимся!

От Хемельсона, хотя он и пытался выглядеть весело и свежо, тянуло грустью, которая то и дело демонстрировала своё присутствие в мимике, жестах и речи. Сперва доктор не обращал внимания на Веха, плотно взявшись за разложенные по небольшой плоской тарелке дольки варёных яиц, а затем и за основное блюдо – два сэндвича с длинными полосками жареного бекона и салатными листьями, но когда на тарелке ничего, кроме крошек желтка и хлеба, не осталось, он заговорил:

– Полагаю, ты хочешь поинтересоваться, почему я такой никлый?

Вех не мог ответить на вопрос, так как пережёвывал фрикадельку, вытащенную из тарелки с супом вместе с картофельными кубиками, и, поглощённый неприятным молчанием, которое он сравнил с игнорированием, стал жевать активнее и случайно проглотил всё в цельном виде.

– Не очень хочется тревожить вас своими вопросами, – ответил он, вытираясь салфеткой. – Я думал оставить их при себе.

– Ничего. Мне было бы интересно услышать твоё мнение о произошедшем. Я расскажу. В общем, на протяжении четырёх лет я очень близко общался с одной женщиной. Зовут её Ренда. Она разрабатывает маршруты рельсобусов. Не знаю, зачем тебе это знать, может, это поможет твоему воображению создать её образ. Всего на год младше меня, светловолосая. Я звал её «молоко», а она меня – «кофе», это из-за цвета волос, хи-хи… Так вот, недавно Ренда начала потихоньку уклоняться от нашей любовной линии. То «давай сегодня без прогулок», то «в гости не пущу», то «я сегодня занята», а после всего этого я замечаю её на улице в компании другого мужчины. Ты знаешь, Вех, любовную политику нашего государства, то есть упор на практически полностью свободные отношения, за исключением рождения детей, на полиаморию… И изменой такое поведение никак не назовёшь, измен у нас теперь вообще нет, но я, несмотря на законы, придерживаюсь консервативных взглядов в этой области.

– Верите в любовь до гроба?

– Не в любовь до гроба, конечно, но в то, что человеку свойственно делить свою жизнь с одним человеком. Меняться, подстраиваться друг под друга, переживать как взлёты, так и падения… Разве не в этих мелочах скрывается истинная сущность любви, местами беспощадная, но одновременно с этим и такая благородная?

– Вы как никто другой должны знать о губительном влиянии подобной любви на жизнь людей. Это написано даже в учебниках! Это обособляет пару от остального общества, что впоследствии приводит к конфликтам.

– Видишь… существует мнение общее и существую я со своим мнением, противоречащим стандартам и в целом никому не сдавшимся. Ты думаешь, я не пытался донести до Ренды свои мысли? Она посмотрела на меня как на сумасшедшего. Я надоел ей, я истёк в её чувствах, и она нашла себе другого, а через какое-то время, предполагаю, и её новый приятель познает горечь расставания с ней. В этом и дело, что государственная система неправильна и идёт наперекор человеческому существу. Нужно придумать что-то новое, не обязательно связанное с браком, но позволяющее после расставания ощутить не досаду, а облегчение и порыв сил.

– К сожалению, или, быть может, к счастью, мне до сих пор не приходилось испытывать любовных мук, – сознался Вех и засунул за щеку ложку, наполненную жирным бульоном, после чего последовала продолжительная пауза. – Такое ощущение, что я слишком избирателен в выборе партнёра. Я не могу принять того, что человек может интересоваться кругом вещей, не схожих с моими интересами. Это какая-то радикальная форма эгоизма, которая мне не очень нравится. Была у меня в шестнадцать лет подруга из Центра Социальной Адаптации, и я в ней души не чаял, пока не узнал, что она увлекается вышиванием. Все её положительные черты мигом затмились этим чёртовым увлечением. Просто представить не мог, что она, сидя дома, занимается вдеванием нитки в иголку и вышивает маленькие картинки. Это сейчас я осознаю себя идиотом, но тогда… В общем, наши отношения скоропостижно сошли на нет.

– А ты тогда чем занимался?

– Растения коллекционировал. Я начал ещё до того, как мой отец погиб, и благодаря его связям имел возможность получать редчайшие и уникальные образцы. У меня вся комната была заполонена горшками. Когда я съезжал от мамы в новую собственную квартиру, одну половину растений пришлось вернуть по лабораториям, а вторая осталась у неё. Надо бы съездить к ней, посмотреть…

И тут он твёрдо решил по окончании рабочего дня навестить самую родную свою женщину. Жила она достаточно далеко как от Центра Послесмертия, так и от его квартиры, но чего не сделаешь ради счастья близкого человека? «Тем более что она на прошлой неделе приглашала меня, а я так ей и не ответил. Точно поеду! – С приятными чувствами, возникшими в груди, он мысленно перенёсся из столовой к ней в квартиру и представил их встречу. – Как она будет рада!»

– …ел? Идти пора, – закончил фразу Брайан, но её начала Вех не слышал.

– Что?

– Суп доел? Пора, нужно продолжать работу.

– Ах да, идём, но сперва я пошёл убирать поднос.

Остаток рабочего дня прошёл без новшеств: усовершенствованные пластины привезли лишь за пятнадцать минут до окончания работы. Доктор Брайан настаивал, чтобы Вех остался ещё на одно исследование для проверки их работоспособности, но тот отнекивался, всем своим существом ожидая поездки:

– Прошу, давайте сегодня обойдёмся без этого! Вы понимаете, мне нужно мысленно настроиться на работу с новым оборудованием, а сейчас я нечаянно могу что-нибудь запороть. Такие вот дела.

– Ладно, неугомонный. Вижу, второй час ногами ёрзаешь, торопишься куда-то. Всё-таки нашёл себе «ту самую»? Ха-ха-ха!

– Не нашёл. Она всегда была, есть и будет «той самой»! Я собираюсь навестить свою маму.

Брайан впал в десятисекундный ступор и выбрался из него с физиономией суровой и одновременно лучезарной.

– Раз на то пошло, – промолвил он, – то не смею больше тебя задерживать. Я сам всё уберу, можешь идти.

Халат в мгновение ока оказался расстёгнут и брошен на диванчик. Вех испарился из кабинета, как привидение. Только хлопок дверьми, вызвавший пошатывание и звон стеклянных узоров внутри дерева, напомнил о его недавнем присутствии.

«Отсюда на рельсобусе №7 доеду до флайтера, на нём перемещусь на Северную, а оттуда – на велике или том же рельсобусе, как повезёт», – придумал Вех.

Сперва прибыл рельсобус седьмого маршрута, сильно заполненный. На остановке возле Центра Послесмертия выходить никто не собирался, и поэтому тяжёлая голубая махина с двумя параллельными белыми полосами посередине проехала её почти без остановки. Со вторым рельсобусом Веху повезло больше, несмотря на то что он тоже был порядком заполнен. Люди сошли на улицу, парень легонько просунулся через людей, схватился за поручень, и рельсобус поехал дальше. На повороте он не поехал прямо, в сторону центра, а свернул на узкую одностороннюю улочку с широкими тротуарами по обеим сторонам. Здесь располагались многочисленные небольшие филиалы государственных организаций: районное подразделение регистрации, в которое из родильных домов отправлялись данные о недавно появившихся на свет гражданах, отдел планирования и реализации систем городского транспорта (Вех, когда увидел оранжевые слова на бледной вывеске, ненароком вспомнил место работы Ренды, о которой Брайан рассказывал пару часов назад), филиал центра озеленения городской среды и так далее.

Вех от неизменной монотонности и приятного покачивания рельсобуса чуть не вырубился. Он перестал понимать, где находится, сколько ему ехать и самое главное – куда вообще он едет. Но эти неприятные ощущения пропали, когда улочка завершилась и перед его глазами расплылась неизвестных масштабов местность, сплошь наполненная всем спектром осенних красок. Он плыл над ней, звуки рельсов пропали, зато появились аккуратные синхронные постукивания под ногами. «Центральный Городской Парк, – вздохнул Вех с облегчением, мгновенно придя в себя. – Никогда не обращал внимания на его размеры, хотя я всё детство в нём провёл. Летом отсюда ничего не увидишь: кроны деревьев закрывают собой солнечный свет, ввиду чего внутри парка всегда прохладно и сыро. Сейчас же листья опали, можно что-то заметить. Вон там, вдалеке – спиральная тропинка, ведущая к величественному фонтану, а возле неё – миниатюрный лабиринт, в который я и сейчас не осмелился бы пойти…»

Через Центральный Городской Парк проходили две остановки рельсобуса. Подъезжая к первой из них, рельсобус терял набранную высоту, спускался по наклонной и оказывался в природной среде, огороженной малозаметным заборчиком. Много людей вышло на этой остановке: за пределами парка начиналась крупная жилая зона. Вех занял освободившееся место, прикрыл глаза и продолжал ехать, находясь в окружении природы, но недолго ему суждено было находиться в состоянии полудрёмы: спустя две остановки после Центрального Парка пришлось покинуть рельсобус, уже приближавшийся к конечной остановке, и пришла пора спускаться на эскалаторе под землю, к станции флайтера.

«Победная» – поприветствовала Веха болтавшаяся на цепях табличка. Огромный зал станции был круглым, полированные мраморные полы пестрели тёмными завитыми рисунками. Вдоль четырёх сторон, имевших наименования «северная», «южная», «западная» и «восточная», проходили длинные прямоугольные тоннели и исчезали вне поля видимости в мрачную темноту. Людей было много, но недостаточно для того, чтобы заявить о невероятном их скоплении. Флайтер, а именно просторная стеклянная кабина, походившая на грузоподъёмный лифт, прибывал с каждой стороны каждые тридцать секунд и вмещал в себя десять человек.

Несмотря на видное название станции, где сейчас находился Вех, не каждая станция обладала такой особенностью. В основных случаях она называлась направлением движения, и к нему прибавлялось число – количество станций от «Центральной», располагавшейся в самом сердце города. Веху нужна была «Северная-7». Перед ним в своеобразной очереди стояло не более двух десятков человек, и пришлось пропустить два флайтера, прежде чем он смог занять место во вновь прибывшем.

Раздвижные двери с шипением закрылись, механический голос диктора, донёсшийся из динамиков, назвал следующую станцию и сообщил о начале движения. Ремни безопасности автоматически извлеклись из небольших отверстий и плотно обхватили каждого пассажира. Неподвижность флайтера сменилась сначала плавным, а затем – очень резким набором скорости. Свет со станции пропал быстрее, чем успел сообразить мозг, подташнивающее состояние продолжалось менее секунды, и вот флайтер уже очутился на следующей станции – «Северная-3». Кто-то вышел, кто-то зашёл, снова закрылись двери, снова названа следующая станция, у новоприбывших застёгнуты ремни – и вперёд на всей скорости!

Спустя пять минут, которые пролетели за сущие мгновения, Вех прибыл на «Северную-7» и вышел из кабины, прокатился на эскалаторе, прошёлся по лестнице и очутился на улице. До дома матери оставалось меньше половины часа ходьбы (Вех предпочёл велосипеду и рельсобусу прогулку на своих двоих). В этом районе преобладала малоэтажная, приятная для глаз и не загораживавшая небо жилая застройка. Вдоль широких улиц, украшенных разноцветной брусчаткой, пролегали четырёхэтажные бледно-бежевые домики с большими квадратными окнами и едва заметными балкончиками, на многих из которых стояли горшки с цветами. Крыши на домиках были разные: одни – в виде трапеций и очень строгие, другие – полукруглые, походившие своим бурым цветом на грибные шляпки, третьи – треугольные.

Посреди двух таких домиков затесался крошечный медицинский пункт, ограниченный несколькими бетонными столбами. Стоит заметить, что медицинские сотрудники, наряду с сотрудниками Надзора и прочими основными городскими службами, обладали монопольным правом пользоваться электромобилями и то только при особо важных происшествиях, поэтому на парковке перед самим белым зданием стояли удлинённые фургоны с эмблемой красного креста.

Вех продолжал движение по вытянутой улице, а когда повернул с неё, очутился на знакомой набережной. Совсем недавно, примерно пару лет назад, на этом месте был выкопан искусственный овальный пруд. Пространство вокруг него с обеих сторон заполнили бульвары с прекрасными золотистыми клёнами. По бульвару парень и решил пройтись. Наблюдая яркие, как искры, отблески воды, он вдохновился и зашагал активнее, не простым шагом, а чуть вприскочку. Прохожих не было, никто ему не мешал, а если кто-то и прогуливался бы, Вех всё равно бы этого не заметил. В него вселилась радость перемен, ведь в его детстве тут находилась пустая поляна, а сейчас на её месте организовали такую красоту. Ему жить захотелось заново, на втором дыхании, чувствовать лёгкие дуновения жизни на своём лице и полностью отстраниться от всего плохого. Едва заметные движения и всплески воды выливались в идеально сконструированную мелодию, а шелест опавших листьев дополнял её нотками присутствия чего-то внеземного.

Мамин дом возник сам по себе, посреди бульвара, а затем и водная гладь, и деревья растворились в пустоте. Вех понял, что успел дойти до нужного дома в магическом состоянии. Он вошёл во двор через арку, соединявшую два здания, сквозь подъезд прошмыгнул на лестницу, на третьем этаже остановился перед знакомой дверью и позвонил. Его встретило обомлевшее лицо матери, которое выглянуло из квартиры с видимой настороженностью. Обомление пропало, сменившись некоторой робостью, а затем и робость превратилась в нежное смущение.

– Ве-ех! – Дверь распахнулась так сильно, что ударилась о стену и отрикошетила обратно. На Веха бросились одновременно самые сильные, самые тёплые и волнующие душу объятья, объятья, которых никто и никогда повторить бы не смог. Щёки с чередованием стали покрываться горячими поцелуями. – Ну же, заходи, заходи, проходи внутрь!

Свет в коридоре не горел, но он и не понадобился парню, чтобы расшнуровать обувь и пройти в свою старую комнату. Внутри было ярко, как в лаборатории, а на большом подоконнике, в маленьких и больших горшках, продолжали цвести растения (бутоны цветов, стебли трав и даже какие-то корни). Комната ничуть не изменилась. Благодаря стараниям мамы ни пылинки, ни соринки, никакой грязи не наблюдалось. Кровать, просевшая от старости, была заправлена, плакаты с государственными лозунгами, развешанные ещё при отце, спокойно себе висели на стенах и успели выцвести по углам, а полки компьютерного стола (сейчас компьютера здесь не стояло: Вех перевёз его в новую квартиру) были доверху забиты кассетами с музыкой.

– Мам, ты как будто знала, что я приеду! – воскликнул Вех, потому что мама отошла, судя по звукам сильного напора воды, в ванную комнату. Вскоре она вернулась к нему со скомканным полотенцем в руках. На её лице, молодом, свежем и розовом, выделялся единственный дефект – горизонтальная, во всю длину лба морщина, глубоко въевшаяся в кожу. Появилась она давным-давно от сильнейшего стресса, вызванного убийственной новостью о смерти любимого Ролгада, и до сих пор оставалась напоминанием о том чудовищном временном промежутке.

– Прости, ты что-то говорил? – Элла недоумевающе посмотрела на сына, и морщина на лбу извилась, будто бы под слоем кожи находился огромный червяк, стремившийся пробурить себе выход наружу.

– Я говорю, – повторил Вех, – что ты знала о моём приезде, иначе я не могу объяснить такую идеальную чистоту в комнате. При мне здесь всегда царила пыль и затхлость, а сейчас…

– Да, я стараюсь поддерживать порядок по мере собственных сил и возможностей. Кстати, «Натали» и «Крист» совсем засохли. Я выбросила их на прошлой неделе. Не знаю, чего им не хватало: и увлажнитель включала, и на солнце ставила, и в тень – не помогло. Помнишь, ты называл своих зелёных любимчиков людскими именами?

– Конечно. Весёлый был период в моей жизни. «Натали» – это розовый гехлориф, если мне не изменяет память, а «Крист» – жёлтый. Им обоим нужны регулярные дозы ультрафиолета. Так что совсем неудивительно, что им настал каюк.

Договорив, они отправились на кухню. Вех не был голоден, но чисто из уважения к матери он принял её предложение отобедать (хотя для обеда было уже поздновато) приготовленным супом с мясными консервами.

– Ещё тёплый, – проинформировала мама, вычерпывая из большой кастрюли последний половник супа и наполняя им глубокую тарелку. – Кстати, ты какой еженедельный паёк получаешь? Что ты выбирал? У меня обычный, «Домашний». Очень подходит для того, чтобы сварганить самой себе что-нибудь вкусное!

Тарелка, из которой испускался вкусный, густой пар, оказалась у Веха перед носом. Парень зачерпнул полную мяса и мелких макарон ложку, отпробовал, не горячее ли, и в секунду ложка оказалась пустой. «С маминым супчиком ни один суп столовой Центра Послесмертия не сравнится!» – мысленно, но от этого не менее торжественно произнёс он и вдобавок промычал от наслаждения.

– «Побочный», – отвечал сын. – Ну, знаешь, мне туда кладут крекеры, печеньки всякие, пару фруктов, несколько бутылок витаминизина, лимонада, воды… Я обычно сытно обедаю в Центре, а это кушаю так, вечером, например, когда фильмы смотрю или музыку слушаю. М-м, какой вкусный суп… – прибавил он, проглотив ещё одну ложку.

Мама сидела напротив Веха и поглощала каждое сказанное им слово, как рядовой, серьёзно провинившийся и сейчас отчитываемый сержантом в каком-нибудь штабе. Но в её чувствах не было злости или страха, а была искренняя, безвозмездная любовь к последнему оставшемуся в живых родному мужчине. Она то и дело поправляла чёлку, пробором отстранившуюся от остальной массы беспросветных чёрных волос. Этим движением она всегда подавляла свою нервную возбуждённость, которая сейчас возникла по причине неожиданного приезда сына.

У неё созрел вопрос, банальный, но необходимый для поддержания их полуживого диалога. Они оба не любили многословить. Для них гораздо важнее было ощущение близости, нахождение друг возле друга и общение не вербальное, а духовное.

– Кстати, ты не зря вспомнил про свою работу, Вех, я всё хотела спросить. Как там продвигается изучение послегибели? По новостям что десять лет назад, что сейчас крутят почти одно и то же, словно вы все, работники Центра, приходите туда отсидеться, пообедать и уйти.

– Хе-хе, послесмертия, а не послегибели, мам, – поправил Вех. – Во-первых, очень глупо делать новости, связанные с явлением, изученным столь неглубоко. В действительности над послесмертием ведутся фундаментальные исследования, и ещё сегодня я краем уха подслушал слова своего научного руководителя Брайана о том, что послесмертию был отдан главный приоритет. Во всей стране! Из всех отраслей науки! Во-вторых, мы очень часто, чуть ли не каждый день, получаем новую информацию, добытую трудом таких, как я, таких, как доктор Брайан, из филиалов и прочих заведений, переквалифицировавшихся под изучение послесмертия, дополняем и систематизируем наши знания. Поэтому твои мысли, хоть и шутливые, по поводу нашей безработицы никуда не годятся.

– Ролгад, к слову, всегда говорил «послегибель», а не «послесмертие», и место твоей работы хотел назвать Центром Послегибели, но Правительство не дало согласия, так как, по их словам, слово «гибель» ассоциировалось именно с насильственным, неестественным прекращением жизни, – улыбнулась мама.

– Сегодня, например, нам привезли новые пластины, чтобы увеличить время появления послесмертия, – продолжал рассказывать Вех. – Не вдавайся в подробности, я и сам не всегда понимаю, что к чему, а просто прими как факт.

Тут он заметил на руках матери вздувшиеся пульсировавшие синие вены, которые ввели его в состояние испуга, к счастью, быстро прервавшееся. Он знал причину возникновения этих вен, и скрывалась она непосредственно в её работе. Она работала в двух местах: в Городском Центре Документации и негосударственной студии дизайна. То есть по будням она сидела на предпоследнем этаже небольшого офиса и печатала, редактировала, проверяла на ошибки документы большой и малой степени важности, а в субботу и воскресенье посещала двухэтажное заведение на углу малоизвестной улицы и собственноручно (но не без помощи планшета и графического редактора) создавала уникальные логотипы как для государственных, так и, в редких случаях, для частных нужд. Так и вышло, что подобная занятость испортила красоту её изначально нежных, гладких рук, но она совершенно не обращала на эту мелочь внимания, напористо и увлечённо продолжая рисовать.

Прямой, прожигающий венозные руки матери взгляд Веха не мог остаться незамеченным.

– Куда ты уставился? – Элла сама прекрасно знала, куда он смотрел, и робко потёрла руки друг о друга. – Это… от перенапряжения.

– Тебе стоит взять отдых и показаться врачу, – нахмурился Вех, осознав, что ему, безалаберному в этих вопросах человеку и чистой воды лентяю, приходится втолковывать матери простые истины. Его поразило ощущение, присущее маленьким детям, которые до определённой поры считают, что их родители бессмертны, безгрешны и безошибочны, что они пришли из другого мира, где не существует преград, где жизнь не чередуется добром и злом, а тянется прямой линией обыденности, но обыденности возвышенной и ангельской.

Ответа долго не было слышно, настолько долго, что Вех успел дочерпать весь суп и, притомившись, раскинуться на стуле. Причём заметно было: мама хотела что-то сказать, но либо не могла подобрать слов, либо боялась насмешливой реакции сына. Обстановка из незатейливой и приятной превратилась в мрачную и угнетающую. Даже лучи угасавшего солнца, проникавшие в кухню через незашторенное окно, сделались тусклыми и безжизненными.

– Это прозвучит глупо, – заранее извинилась она, – но с недавних пор я стала побаиваться…

– Чего бояться? – окаменел Вех.

– …что я не успею реализовать себя. Отправлюсь к праотцам. – Она взяла его остывшую руку, заставила подняться со стула и потянула за собой, к закрытой на тот момент двери в её спальню.

Магнитная защелка, державшая дверь закрытой, издала приглушённый щелчок, и Вех лицезрел комнату, знакомую с детства, но которую невозможно было узнать из-за нагромождения широких прямоугольных рам, деревянных и стеклянных. Парень побледнел от полной неожиданности, ожидавшей его здесь. Он скорее ожидал узреть на полу мёртвое тело, нежели сосредоточение непонятных предметов.

– Это всё – моё творчество за полтора месяца, – принялась рассказывать Элла, миновав рамки, аккуратно переступив тонкими ногами по мягкому ковру и присев на край кровати. – То, чем я больна в последнее время. Меня окутывает страх. Я боюсь кончить, как Ролгад. Он, по крайней мере, положил начало явлению, перевернувшему мироздание с ног на голову, а кем останусь я? Неплодовитой художницей, специализирующейся на рисовании посредственных логотипов? Нет-нет-нет, так нельзя, поэтому в последнее время я творю яростно, отчаянно и очень-очень много. На одну картину уходит не более двух дней. Страх подаёт мне идеи. Посмотри на все эти картины, посмотри! – Она подняла с пола ближайшую рамку, дубовую и достаточно тонкую, окинула своё творение быстрым взором и поднесла к лицу сына. На полностью чёрном полотне были едва различимы тёмно-коричневые острые стволы деревьев, нанесённые, судя по их гротескному виду, быстрыми, безумными, отрывистыми мазками кисти.

Вех вынес суровый вердикт:

– Мамуль, ты с ума сошла. Господи, я поверить не могу!

– Прости. – Она вспрыгнула с кровати, подбежала, путаясь в ногах, к своему сыну и холодными губами прикоснулась к его белому лбу. – Я понимаю, это могло сильно тебя шокировать, но лучше вскрыть правду, чем закупорить её глубоко внутри себя. Мне ни слава, ни почести ни нужны. Я хочу саму себя считать достойной женщиной. Картины… они никуда не годятся, ни на какую официальную выставку, а продавать – то же самое, что откалывать от себя осколки и отдавать их неизвестным людям.

Мама запыхалась, покраснела, на её змеевидной морщине образовались вытянутые капельки пота, похожие на зимние сосульки. Видно было, что за эти мгновения она энергии истратила больше, чем за целый рабочий день.

– Тебе здесь одиноко, ма. – Вех предельно осторожно погладил её по оголённому плечу. – Хочешь, переедешь ко мне? Обещаю, тебе сразу станет лучше.

– Нет, Вешик, я не могу уехать отсюда. С этим местом меня связывает вся моя жизнь. И твоя, между прочим, тоже, вот только ты из-за близости к работе переехал.

– Я так люблю тебя!

– Ай, а я-то тебя как люблю!

– Прошу, перестань изнурять себя рисованием. Хочешь, я буду навещать тебя чаще? Нет… я и без твоего согласия буду это делать. Картины у тебя просто потрясающие, насколько позволяет оценить мой скудный художественный вкус, но очень траурные. Пора отпустить отца, мам. Твоя жизнь им не ограничивалась.

– Сердцу не прикажешь, сынок, что рисовать… Я постараюсь поменьше о нём думать.

Остаток вечера они провели на улице, решив развеяться. Начал задувать прохладный ветер, на набережной приятно пахнувший сыростью. Вех решил не распространяться маме о разборках со своими «друзьями» и Надзором, дабы не разочаровывать её. Ей и так было нехорошо. На бульваре успели зажечься ярко-белые фонари.

– Ты собираешься остаться на ночь? – по случайности спросила мама, когда они возвращались во двор через уже знакомую арку.

Вех махнул головой и напомнил, что завтра у него рабочий день.

– Ещё увидимся, – произнёс он вдобавок на прощание и тепло обнял хрупкое тело любимой женщины. – Я приеду к тебе послезавтра, хорошо? Не изводи себя. Пиши на почту, я обязательно найду время на прочтение и ответ. Прости, что недолго пробыл у тебя.

– Пока-пока! – Мама растянула умилительную улыбку, сжала губы, вернувшие себе хороший ярко-розовый цвет, и чмокнула Веха. – Спасибо, ты вывел меня из этого дурного состояния. Я постараюсь отвлечься от тревожных мыслей. Аккуратнее под землёй и в рельсобусе. Люблю!

Она прислонилась спиной к арке и стояла так, пока Вех не растворился вдалеке в толпе прохожих.

Прошло достаточно времени. «А я и представить не мог, – размышлял парень, сидя в пустом рельсобусе и проезжая над парком в обратную сторону, – представить не мог, что творится с мамой. Теперь чувствую себя неблагодарной тварью. Пока я тусовался с идиотами, она сходила с ума от одиночества и никак не покидающего её головы Ролгада. Нужно всё исправить. Я обязательно верну её в колею. Нужно только время…»

Часть II.

Глава 6. Кинопремьера.

I.

Первая суббота ноября выдалась для большинства жителей днём, совершенно отличавшимся от всех остальных суббот. Впервые за два года Субботняя Уборка была отменена. В предыдущий раз это произошло по причине срочного перепрограммирования всех роботов-уборщиков, так как в их алгоритме была найдена недопустимая ошибка, однако нынешняя причина вызвала дикий резонанс в обществе. Несуразная и как будто специально выдуманная для смеха, она была связана с государственной премьерой кинофильма.

Всё началось ещё с понедельника, когда люди, проснувшиеся на работу, покинули свои дома и, оказавшись на улице, обнаружили повсеместно расклеенную, развешанную, вмонтированную и нарисованную рекламу «шедевра киноиндустрии», который был создан при поддержке Министерства Культуры – социально-утопического фильма «Дикий колос над водой». Описания фильма в рекламе не было, но, судя по нескольким приложенным кадрам, можно было предположить, что история разворачивается на фоне упадочного технократического государства, а сюжет строится вокруг двух людей – парня и девушки, скорее всего, осуществивших побег и начавших строить свой уютный мир вдали от цивилизации, в самом лоне природы. В общем, фильм, судя по красочной презентации и размаху рекламы, обещал занять высокое место в устоявшемся списке легенд кино.

Реклама сохраняла и накапливала ажиотаж всю неделю. Сеть была переполнена как вопросами и догадками, о чём фильм, не заказан ли он Министерству Культуры самим Правительством, почему лица, засветившиеся в кадрах, неизвестны и не снимались ни в одной картине и действительно ли столь масштабная рекламная кампания будет соответствовать начинке, так и более житейскими вещами, например предложениями встретиться и пойти на сеанс дружной компанией.

Вех в этой необычной ситуации сохранял нейтралитет, но строго до определённого момента, точнее – до утра пятницы, когда он пришёл в 314-й кабинет и услышал от Брайана Хемельсона благоприятную новость: в честь премьеры пятничный рабочий день для всех, кроме сотрудников особо важных служб, сокращается до двух часов, дабы позволить людям привести сознание в полный порядок, абстрагироваться от обыденности и настроиться на просмотр, а тем, кого фильм не особо волновал – просто устроить краткосрочный отдых под конец рабочей недели. «Раз фильм разрекламировали настолько, что ради него сокращают рабочий день, значит, он действительно того заслуживает, значит, я должен сходить на него хотя бы из признательности, что в пятницу освободили меня пораньше…» – подумал Вех.

Доктор Брайан отменил исследования послесмертия и занялся разгребанием электронной волокиты, пока его напарник успевал работать на всём этаже: перевозил каталки из пункта A в пункт B, передавал по разным отделам чьи-то личные вещи, относил забытые планшеты, посещал прачечную, забирал из неё комплекты одежды и разносил по кабинетам…

– Вы идёте завтра на премьеру? – поинтересовался он у Брайана, набегавшись, как собака, упав на стул и запив собственные слова витаминизином, который с бульканьем залился прямо в горло из бутылки.

– Не хочу, – холодно отозвался доктор. – Я как-нибудь потом посмотрю, если появится в Сети, а чтобы идти в кинотеатр – нет уж, спасибо. И вообще, странно всё это. Второй раз в жизни я вижу подобные объёмы. Как будто войну выиграли, честное слово. Кстати, первый фильм как раз был послевоенным, и тогда именно всеобщая радость людей повлияла на вскочившие до небес рейтинги. Что же произошло сейчас?

– Почему вы считаете, что успех фильма зависит только от каких-то масштабных событий? – удивился парень. – Государство просто могло повысить влияние киноиндустрии на жизнь общества. Быть может, над нами, то есть над всем населением, нависла невидимая туча, испускающая в виде осадков проблемы, и только выход в прокат определённой кинокартины, идеологически верной кинокартины, способен открыть людям глаза! Кстати, – внезапно вспомнил он что-то и ахнул, как только события, произошедшие с ним за последнее время, превратились в структурированную логическую цепь, – я всё понял! На позапрошлой неделе у меня были кое-какие неприятности с Надзором, если быть точнее – с одним из главарей местного отдела. Под конец нашего с ним разговора он намекнул о том, что в государственной среде ведётся работа над подавлением теории социальных циклов!

Доктор Брайан всерьёз озадачился и нахмурил брови:

– Каких-каких циклов?

– Э-э, в общем, это теория о том, что в обществе существуют положительные и отрицательные циклы. Он ещё цитировал, якобы плохие времена создают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена, хорошие времена создают слабых людей, слабые люди создают плохие времена, бла-бла-бла, и так по бесконечному кругу. И сейчас мы переживаем создание слабых людей хорошими временами.

– Интересная теория. Во всяком случае она даёт объяснение, почему молодые люди такие безалаберные и легкомысленные. И это не мой старческий маразм. Являясь человеком наблюдательным, я не могу не замечать этого. Согласишься со мной?

– Сложно не согласиться. Даже у меня в голове ветер гуляет, а у друзей… бывших друзей… конкретно сорвало башню. Они чем только не занимаются. И непонятно, откуда эта дрянь в нас, в молодых, взялась. Вроде и воспитывали, и обучали, а всё равно что-то пошло не по плану.

– По плану или нет – неважно, пока человек сам за себя не возьмётся. Внешние факторы должны жить в гармонии с аналитическим аппаратом, с совестью, содействовать им и поддерживать их в критических ситуациях.

– Пожалуй, вы правы, Брайан, вы полностью правы… Так что насчёт моих предыдущих слов?

– По поводу того, что государство выпустило фильм с целью подавить это самое бунтарство в юных умах и восстановить порядок?

– Да.

– Весьма сомнительно. На фильм же не все пойдут. Правительство могло иначе вбить вам в головы правильные порядки, не таким заметным способом и с гораздо большей эффективностью. Фильм, тем более, вообще не имеет возрастных ограничений, следовательно, и для взрослых предназначен. Как я изначально и сказал, странно всё это.

Вечером Вех, сидя за тусклым экраном большого монитора, пожёвывая сырные крекеры и запивая их чаем, листал страницы форума Центра Послесмертия и глазами бегал по разным аналитическим запискам, написанным и оставленным персоналом. Он зашёл в групповое обсуждение и принялся, не без ехидной рожи на лице, наблюдать за спором двух или трёх (один из них поначалу с боем включался в ожесточённую войну слов, а затем, с белым флагом в виртуальных руках, сдавал позиции и временно куда-то отходил) учёных старикашек. Первый был явным конспирологом и во всех проявлениях изучения послесмертия видел марионеточный, искусственный характер. «Мы делаем вид, что работаем, над тем, что в кругах Правительства давно изучено и известно», – предвзято судил он. Реакцией на его бредни были смеющиеся смайлики и обвинения в помешательстве. Но второй учёный в вопросах о послесмертии отличался крайним радикализмом, считая послесмертие теоретически потенциальным местом для продолжения рода человеческого: «У вас, второкорпусников, все считают так же? Если да, то я не удивлён, почему в исследованиях послесмертия вы не достигли соответствующих результатов и вечно получаете пинки от начальства. Кто будет работать во благо науки, когда по всему корпусу разгуливает дезинформация, сочинённая, к тому же, по моему мнению, человеком явно недалёкого ума? Если вы желаете сохранить работу в Центре, то советую вам начать умолять начальство найти дезинформатора и наказать его, остановить балаган, привести всё в порядок, в конце концов, иначе трёхкорпусный Центр вскоре станет двухкорпусным. Сотрудники первого корпуса хоть что-то делают и не бубнят почём зря, за что я и уважаю их, да и люди там работают неглупые, со многими знаком лично.

А теперь я предложу свою версию событий. Во-первых, мы сразу выбрасываем ненужную конспирологию на помойку: в высокоразвитом прогрессивном обществе нет места сокрытию государством какой-либо информации или намеренному её выдумыванию. Во-вторых, то, с чем столкнулось научное сообщество, является феноменом планетарного масштаба, ни разу до этих времён не достигнутого, что сигнализирует о невероятных успехах Правительства в области управления обществом. Послесмертие или существовало всегда, но примитивный уровень развития человечества не позволял достичь его, или было создано в данный период времени, и не людьми, попрошу заметить, а высшей по отношению к человечеству инстанцией. Верить в это или не верить – решать только вам, философию существования Бога в своём рассуждении я проигнорирую.

Послесмертие даёт нам возможность переродиться в мире с более лучшими условиями существования, но эти данные не достоверны на сто процентов и со временем должны тщательно перепроверяться. Что нам известно: умерший перерождается в некую сущность и оказывается в другом мире, который находится на неизвестных по отношению к Земле координатах или в принципе не существует во вселенной. Размеры мира – неизвестны, не было ни единственного случая обнаружения каких-либо видимых его границ. Флора мира схожа с земной, но имеет ряд визуальных отличий, например, полное несоответствие цветов некоторых растений цветам земных аналогов. Следов фауны не найдено, вероятнее всего, она отсутствует. Умершие никакого воздействия на мир не оказывали, по крайней мере, за время, которое мы могли наблюдать за ними. Две сущности не встречались вместе ни разу, возможно, опять же, из-за гигантских размеров мира. Чем не идеальный мир, мир, где умерший занят вечным благотворным созерцанием красот местной природы, и никто не в силах ему помешать? Рай!

Научное сообщество со всей серьёзностью должно подойти к миру послесмертия как к альтернативе человеческого существования, но только после полномасштабного изучения этого процесса. Задумайтесь над моими словами и выкиньте из головы всякую чушь. Я до конца буду верить, что вы стали невольной жертвой заговора некомпетентных сотрудников, желающих прервать исследования, и понадеюсь на вашу избирательность в выборе тех, кого вы считаете своими коллегами по цеху или даже друзьями!»

Вех свернул вкладку форума, отвёл взгляд от монитора, проморгался, круговыми движениями пальцев помассировал веки, встал с тёплого кресла, потянулся, наклонился влево-право, взял кружку с выпитым чаем и пустую упаковку крекеров и донёс это всё до кухни. Крекеры выбросил, а кружку засунул в миниатюрный посудомоечный аппарат, предназначенный максимум для двух-трёх предметов посуды, и нажал на красную кнопочку. Машинка завибрировала, зашипела и уже через полминуты вернула парню чистую кружку. Он поставил её на стол и покинул кухню.

Кровать заждалась его. Спать, несмотря на крепкость выпитого чая, ему хотелось очень сильно. Потушив во всей квартире свет и выключив компьютер, Вех, словно червь, заполз на воздушный матрас и утонул в нём.

Моментальный сон не настиг его, а разум погрузился в такую тягучую думу, что мысли о дремоте пришлось отбросить минимум на два часа. Думалось обо всём: о завтрашнем (уже о сегодняшнем; время перевалило за полночь) дне, о Доноване (где он, чем сейчас занимается, исправился ли, осознал ли свою вину?), о Келли (связан ли он и та социальная теория с выходом фильма?), о маме…

– Мама? – с криком очнулся Вех. – Как я мог не написать ей и не пригласить её сходить на «Дикий колос…»? Вот я идиот! Должно быть, она давно спит!

Но на всякий случай он решил написать ей письмо. Квартира снова загорелась огнями ламп. Компьютер был сиюминутно включён. С покрасневшими, вздутыми глазами Вех еле-еле зашёл на почту и, на своё удивление, обнаружил зелёный значок «в сети» возле иконки с маминой фотографией. Его решение оказалось ненапрасным. Слегка поразмыслив, он отправил маме следующее:

«Извини за то, что пишу тебе в позднее время и, возможно, отвлекаю от дел, но я забыл спросить у тебя о походе на завтрашнюю премьеру фильма «Дикий колос над водой». Не хочешь пойти со мной? Я буду очень рад твоей компании!»

Ответ пришёл незамедлительно. Создалось впечатление, что мама, заранее зная о письме сына, специально сидела на почте и ждала его, а может, полусонный мозг Веха решил пропустить утомительное ожидание и в одно мгновение перенёсся к ответному письму:

«Доброй ночи, сынок. Я только завершила заполнение заявки на одну популярную выставку живописи «Связь с природой» и собиралась ложиться спать. Кстати, спасибо за твой совет: мои картины перестали отдавать печалью, их стали замечать и предлагать участие в различных выставках и конкурсах, а график расписан на целые недели вперёд.

Хорошо, что ты отправил письмо в нужную секунду, а я в нужную секунду его прочла. Извини, но пойти с тобой на премьеру мне не удастся вследствие того, что завтра с раннего утра мы с группой коллег-художников отправляемся в центр города. Будем наслаждаться восходом красного осеннего солнца над невидимыми крышами небоскрёбов, фотографировать, делать наброски, делиться впечатлениями… не буду вдаваться в глубочайшие подробности, ты и сам прекрасно знаешь. Просто скажу, что я всегда увлекалась устоявшейся связью божественного и человеческого, природного и инновационного, вечного и такого хрупкого в руках времени… Сладких снов. Осторожнее, сеанс соберёт толпу людей, не потеряйся там».

Теперь, когда совесть была чиста, можно было и лечь спать. Но размышления нахлынули вторым кругом, правда, ненадолго, и Вех, спустя минут пятнадцать копошения в одеяле, наконец отрубился и спокойно уснул.

В девять утра приятную для слуха мелодию проверещал будильник, стоявший на тумбочке возле кровати. Парень поёрзал, пофыркал с неохотой, спрыгнул на пол, поймал ногами пару тапок и пошёл заниматься утренними процедурами. На все дела, включая простенькую зарядку, душ, чистку зубов и завтрак, ушло не более получаса. Одно было Веху непонятно: «Сегодня должен был быть доставлен мой паёк. Будет ли он доставлен, или доставку тоже отменили из-за фильма? Лучше бы отменили, иначе меня не будет дома во время получения и придётся потом тащиться в Центр Выдачи самому».

Приблизившись к окну, Вех с диким удивлением для себя обнаружил мелкие кристаллики снега, лавировавшие на ветру, как в танце, и то стремительно, то с явной медлительностью опускавшиеся вниз, на городское дно. «Чёрт, снег начался, а городские теплоплиты, я смотрю, ещё не включили: вся улица успела покрыться слоем белого пуха. Что ж, надо бы сменить костюм и напялить что-нибудь потеплее, тем более что я в кинотеатр, как-никак, иду…»

В скудном его гардеробе нашлась длинная шерстяная кофта цвета хвои, а также пуховик на пуговицах. Он нахлобучил весь этот костюм вместе с брюками и полуботинками на себя и был готов к выходу.

Премьера была назначена на полдвенадцатого одновременно в восьми самых популярных и просторных кинотеатрах города. Ближайший кинотеатр – «Фейерверк» – находился чуть дальше уже знакомой библиотеки, связанной с началом того самого конфликта с Донованом, буквально в двух остановках рельсобуса от неё.

Лифт привёз Веха на первый этаж. Он не поплёлся, а зашагал, гордо приподнимая ноги, к остановке, находясь в блаженном предвкушении просмотра. Посещение кинотеатров давно перестало быть тем животным процессом, коим оно было около полутора веков назад, когда больные физически и морально, усталые, полуживые кожаные мешки, именуемые людьми, ходили на сеансы такого же больного кино, дешёвого, нарушавшего любые человеческие моральные рамки и духовные ценности, а во время просмотра заедали и запивали увиденное всякой отравой. Чтобы подобного не повторялось, вся киноиндустрия была подчинена государству. Её финансирование увеличилось, поэтому улучшение ощущений от просмотра, затронутое ещё при дикарях, но тогда так и оставшееся висеть на зачаточном уровне, происходило с необычайной скоростью. Зритель погружался в атмосферу происходящего на экране с головой. Например, в сценах, где герой ездил по неровностям, кресла начинали несильно покачиваться, будто бы превозмогая невысокую кочку. Если действие разворачивалось на высокой скорости или в плохую погоду, из труб по боковым сторонам извергались сильные потоки холодного, колючего, врезавшегося в щёки зрителей ветра. Ночные кадры «перемещали» потрясённого наблюдателя либо прямиком в уютный центр вымышленного города, либо в сомнительные и не всегда приятные объятия природы, а игра качественного светового оборудования передавала мерцания звёзд, огни в окнах зданий, искры в глазах влюблённых или потрясённых людей и так далее.

Размышления любезно проводили парня до остановки рельсобуса и испарились в свежести морозного ветра. Людей, мягко говоря, было навалом. Остановка скрывалась среди нескольких рядов затылков незнакомцев. Постепенно толпа продвигалась вперёд, но с видимой неохотой. «Успеем ли?» – мелькнула мысль у Веха в голове.

Количество рельсобусов, равно как и количество вагончиков у каждого из них, увеличилось: вместо одного рельсобуса в пять минут интервал прибытия был сокращён до двух с половиной минут; три сцепленных друг с другом вагончика превратились в пять, и хотя это позволило увеличить поток перевозимых пассажиров, но толпы у остановок по-прежнему сохранялись. Непрекращавшийся снег образовал тонкое, похожее на шлем покрытие на волосах Веха (он давно не посещал парикмахерской, волосы потихоньку начинали завиваться в кудри).

В десять часов двадцать минут, то есть спустя двадцать минут черепашьего продвижения вместе с толпой, Вех стоял уже во главе этой толпы, прямо на остановке, и готовился сесть на ближайший рельсобус. Дальнейшие страдания ему запомнились надолго. Не успел он подняться в вагончик, как сзади его тут же стали подпирать боявшиеся опоздать люди. Донеслись бранные слова. Об элитных местах – сиденьях – и думать было бесполезно: их заняли в первые же секунды. Вех оказался зажат женщиной с громоздкой стёганой курткой и лицом прилепился к запотевшему окну, но не потерпел такой наглости, раздвинул пространство руками и с боем сумел прорваться к месту получше, возле передних дверей, где на него не оказывалось столь серьёзного давления и где имелась возможность уловить частички холодного свежего воздуха.

Рельсобус долго не хотел отправляться в путь. Всему виной была наглая покрасневшая мужская рожа, которая стояла на улице и всем силами пыталась втиснуться в и без того переполненный вагончик. Когда двери начинали закрываться, он совал между ними руку или ногу. Срабатывал защитный механизм, и двери снова оставались открытыми.

– Дайте мне войти, нелюди! – ругался он, считая себя, по всей видимости, полностью правым в ситуации, им же порождённой.

«Нелюди» отвечали ему ругательствами; кто-то неаккуратными движениями пытался убрать его толстую руку от дверей. Терпение одного молодого человека, стоявшего напротив него и пытавшегося всё это время игнорировать наглеца, наконец лопнуло. Когда в очередной раз рука краснолицего оказалась в проёме, а двери, шипя, начали предпринимать очередную попытку закрыться, молодой человек схватил надоевшую руку, с её помощью решительно дёрнул толстяка на себя, поднял ногу и со всей силы прописал грязным ботинком ему промеж глаз. Дезориентированное тело попятилось назад, прямо на толпу людей, прикрывая область удара той самой рукой, за которую его схватил юнец, но люди разбежались от него, как от летящего метеорита, и мужик всем своим весом грохнулся на асфальт, покрытый толщей серой слякоти.

Рельсобус тронулся. Не все пассажиры поддержали поступок безымянного храбреца и бросили в его сторону несколько неодобрительных взглядов. Веху было всё равно. Он уже жалел о том, что проснулся и вышел на улицу ради того, чтобы сейчас кучковаться в тесном вагончике, и всё это ради просмотра чёртового кино, которое уже трижды было им послано куда подальше…

Долгожданная остановка. Долгожданный кинотеатр «Фейерверк». Удивление вызвала пустовавшая площадь перед возвышавшимся многоцветным строением. Вероятнее всего, прибывшие на сеанс люди не останавливались на ней, а шли прямиком внутрь, тем более что погода для прогулок была той ещё мерзостью и заставляла скорее прятаться в интерьерах.

Народ вылетел из рельсобуса, как рой пчёл из улья, и устремился ко входам. В обычные времена работал всего один вход, а оставшиеся служили запасными, но сегодня посетителей пропускали через три пары дверей, располагавшихся неподалёку друг от друга. Снег перестал идти, усилился ветер. Вех отряхнул мокрую голову (результат растаявшего снежного покрытия), повертел ей по сторонам и двинулся к третьему, как ему показалось, самому немноголюдному входу.

В дверях парня встретили с любезностями и почестями. Два одинаковых на вид усатых швейцара в красных мундирах и полосатых фуражках предложили ему, а также всем остальным, кто заходил внутрь, пройти чуть левее, к устройствам для очистки обуви. На секунду Вех почувствовал себя важной шишкой наравне с каким-нибудь министром: до более высоких должностей он по-прежнему едва дотягивал. Струйки воды освободили подошву от грязи, потоки воздуха высушили её, а маленькие щёточки аккуратно прошлись по всей площади ботинок.

Пространство запасного выхода, очевидно, не предполагалось для приёма большого количества людей. Гардероб была сделан на скорую руку из некоего маленького бытового помещения. По узкому слабо освещённому коридору передвигаться приходилось, как в автомобильной пробке – с разделением по рядам и очень медленно. Хорошо, никаких пробок никто уже не знал. Оставив пуховик храниться на крючке в гардеробе и получив за него номерок, Вех оказался замыкающим звеном в плотном трафике людей и стал перемещаться по коридору к просторному фойе, от которого разветвлялись кинозалы. «Везде сплошная толпёжка… кошмар. Этим выходом фильма они собираются разрушить общественные устои? Ещё с Центра Социальной Адаптации известно: излишнее столпотворение негативно влияет на психическое состояние людей, мозг, в целях защиты, сокращает свою деятельность и уходит в спящий режим… Я и сам ощутил, будто в голове что-то щёлкнуло. Да и чувствую себя не очень. Если в «Фейерверке» – по городским меркам небольшом кинотеатре – происходит такое, то боюсь представить, что сейчас в самом центре города, в «Сокровищнице», например, или в Официальном Кинотеатре Министерства Культуры».

Вех достиг фойе, которое было выполнено в форме звезды с округлёнными концами. На концах занимали место двери в кинозалы, ограждённые красными лентами. Все места, на которые можно было присесть или облокотиться, были заняты. Парню пришлось две минуты простоять в неприятной обстановке, в окружении людей, носившихся туда-сюда и ненароком его задевавших, пока из динамиков рупоров, установленных высоко на потолке, не донеслось следующее:

«Уважаемые посетители! Через пятнадцать минут во всех кинозалах начинается премьера фильма «Дикий колос над водой». Просим вас распределиться по входам в кинозалы 1-5, при получении билета занять указанное место и не создавать лишних скоплений. Спасибо за внимание, приятного просмотра!»

Веху приглянулся третий кинозал. Он вспомнил, что сидел именно в нём во время просмотра какой-то скукотищи пару лет назад, да и людей в очереди стояло не более пары дюжин. По истечении ожидания Веха у дверей встретила привлекательная женщина, тем не менее годившаяся ему в матери. Она оторвала один кусочек ленты с напечатанными на ней номерами мест в кинозале и вручила его с наигранной, но искусной привлекательной улыбкой. «Ряд G. Место 14» – гласил билет. «Хорошее место попалось, очень хорошее, не далеко и не близко от экрана, а прямо посередине зала».

Парень прошёл в двери, поднялся наверх по освещённым ступеням и очутился в зале. Было светло, но свет был таким неярким, что не помогал лучше видеть, а лишь дополнительно напрягал глаза. Люди ходили вдоль рядов, разыскивая свои места, некоторые переговаривались друг с другом через три яруса кресел и предлагали поменяться местами, а те, кто оказались на первом, самом близком к экрану ряду, негодовали, умоляя судьбу оставить пару мест в дальних рядах свободными, чтобы прямо перед началом показа перекочевать на них. Кто-то пришёл целой семьёй. Подойдя к месту G-14, Вех занял положенное кресло с мягким сиденьем и уставился в пустой экран, растянутый по всей стене. Слева от него сидела шебутная девчонка лет одиннадцати и шелестела зимними штанами, а ещё левее, судя по всему, расположилась её молодая мама. Прошло десять минут, когда последний, особо тревожный человек в лице высокой женщины с густой шевелюрой закончил бродить по кинозалу и скрылся в окрестностях первых рядов. Тишины не было. Каждый принимал активное участие в обсуждениях грядущего сеанса. Казалось, один Вех покорно молчал, расслабившись на удобном кресле, но нет: когда шелест штанов неугомонного ребёнка окончательно напряг его слух, он не выдержал и сказал, но не девочке, а маме:

– Будьте так добры успокоить свою дочь, пожалуйста. Мы же в кинотеатре, а не в магазине одежды, чтобы так шуршать и ёрзать.

Женщина воздержалась от ответа и хлопнула ладонью девочку по ноге, чтобы та перестала.

По экрану пронёсся официальный логотип Министерства Культуры. Зал оживился ещё сильнее. Группа людей на задних рядах ни с того ни с сего начала аплодировать и пару раз выкрикнула:

– Вперёд, культурное кино! Вперёд, мировоззрение!

II.

Появилась первая сцена, мирная сцена осенней природы, ещё не полностью избавившейся от летнего влияния. Можно было предположить, что время шло к середине сентября. Боковые трубы начали выделять тёплый, медленный воздух. Веху стало приятно и свежо. Невидимая камера пролетела через полосу пожелтевших деревьев и очутилась на просторном поле, покрытом ярко-зелёным травянистым ковром. Началась музыка, похожая на ту, которую любил слушать Вех, ненавязчивая и умиротворительная, частично передававшая нарастание природного беспокойства, вызванного безжалостным наступлением осени.

Камера тянула зрителей за собой, петляя по безграничным просторам. Опустившись ближе к земле, она продемонстрировала двухполосную дорогу для автомобилей, которая затесалась под густыми верхушками золотых деревьев. По дороге на большой скорости ехал удлинённый серый седан, и это странное зрелище уже повергло кинозал в лёгкий шок. Они и не догадывались до премьеры, что события фильма могут происходить в те допотопные времена, когда по дорогам ещё разъезжали эти железные гробы на колёсах. Все, в том числе и Вех, удивились: а не на комедию ли они пришли? Теория, навеянная стариком Келли и в краткой форме пересказанная доктору Брайану, при таких обстоятельствах могла сбыться. «Сейчас рассмешат нас, покажут, в каких дерьмовых условиях жили тогдашние люди, чтобы мы, молодые, начали ценить то, что есть у нас сейчас», – подумал Вех.

В машине сидели парень и девушка, лицами не похожие на героев с рекламных объявлений фильма, и, следовательно, можно было предположить, что это не особо важные герои, введённые для незначительного продвижения сюжета. Им обоим было не больше двадцати лет. Парень сидел за рулём. Белки его уставших глаз были красными, как у разъярённого быка, а руки дёргались, еле держась за кожаную баранку и порой совершая ненормальные движения, что приводило к лишним покачиваниям автомобиля. Девушка, с испуганным и не менее усталым взглядом, в потрёпанной майке, сложила колени перед собой и ехала, наполовину уткнувшись в них головой. Иногда она смотрела на водителя. Молчание длилось недолго. Музыка становилась более напряжённой.

– Ты – жалкий, мерзкий, ублюдочный обдолбыш! – воскликнула девушка, подняв голову и бросив холодный, ненавистный взгляд в сторону зеркала заднего вида, в котором отражалась увеличенная голова парня. – Куда мы едем, чёрт тебя дери? Говори! – Она толкнула верхушку водительского кресла, и голова человека отпружинила вперёд.

Услышав ругань, мама охнула и закрыла дочери уши. Кинозал также с неудовольствием воспринял грубую лексику, но все продолжили просмотр, понадеявшись на одноразовое употребление таких слов, просто чтобы показать внутренние переживания уставшей девушки, несмотря на то что любая брань в кино давным-давно была запрещена. Но кинопремьере всё можно и даже брань… не правда ли?

– Марк везёт тебя к своему хозяину… – бормотал водитель, рассказывая о себе в третьем лице. – Ты понравилась хозяину… Марку было поручено найти тебя и привезти на виллу хозяина… За это Марк будет хорошим мальчиком и получит лекарства… Вкусные лекарства. От них Марк перестаёт чувствовать боль и теряет восприятие пространства… Марк перестаёт чувствовать всё: вину, мораль, ответственность, собственную неполноценность…

Тонкие руки девушки, не выдержавшей бессвязных бредней наркомана, обвили его бледную шею и попытались начать душить её.

– Тебе не стоило трогать Марка, дочь ты сучья. Не стоило! – кричал Марк, совершенно не чувствуя натиска слабых рук. Он надавил на педаль тормоза, машина со скрипом остановилась перпендикулярно дорожной полосе.

После этого началась сцена, изображённая в максимальных подробностях, сцена избиения несчастной девушки. Удары были скорее хлёсткими и приносящими Марку удовольствие, чем направленными на сильное изувечение или вовсе убийство. Каждый последующий удар наносился с меньшей силой, но завершающий был нанесён со всей силы твёрдым кулаком в область правой щеки. Не меньшим ужасом была операторская работа, снимавшая всю сцену с экзотическим, больным интересом. Камера, как змея, проползала между актёрами и обращала внимание на потные лица, на каждый удар, на каждое нелепое движение хилыми конечностями…

Поражённый зал больше не мог вынести подобного. Мелькнули первые слухи о том, что кому-то на задних рядах стало плохо и его вырвало. Некоторые повставали с мест и ринулись к выходу, бросаясь следующими словами: «Да они с ума посходили – ради этой проклятой чернухи подняли на уши всех жителей! Я просто не могу в это поверить, здесь явно какая-то ошибка!» Но большинство продолжало пялиться в экран, впиваясь от шока в свои кресла и не имея возможности пошевелить даже пальцем. В числе «смельчаков» находился и Вех. Его спасала вера в теорию. «Теперь нет сомнений в том, что к созданию этой сатанинской гадости приложили руки Надзор и некоторые другие правительственные учреждения, иначе её не только не пропустили бы в прокат, но и всех причастных к ней немедленно отправили бы в Орган Социальной Реабилитации, – разговаривал он сам с собой. – Размах рекламы, короткий пятничный рабочий день, отмена Субботней Уборки… что за мракобесие они решили устроить? Самоуничтожить себя? Они ведь понимают, что замять эту тему не удастся, что придётся отвечать перед всеми, кого им удалось завлечь на этот сеанс?!

Они, все эти люди, до сих пор не ушедшие и сидящие здесь, пытаясь сломить свою совесть, – они не досидят до конца, я уверен в этом до мозга костей. Если прошло пять минут фильма, а нам уже успели засветить подобное, если нам за столь короткий промежуток времени успели плюнуть в лицо и размазать слюну по щекам, то дальше будет только хуже.

Фильм явно был подготовлен группой больных нелюдей, и от происходящего на экране стоит ожидать чего угодно, но моя задача заключается в том, чтобы досмотреть эту содомию до последней минуты, узреть последние кадры и впоследствии иметь полное представление как о гнусности создателей этого шедевра, так и об информационном оружии, применённом в целях развернуть теорию социальных циклов в обратную сторону. Ценой потери целостности собственной психики я получу ответы на все вопросы. Там, сверху, в Правительстве, которое профинансировало премьеру, только и ждут, чтобы все выбежали из кинозала, как невинные зайчики, заметившие серого страшного волка, а потом дяди с улыбками на лице скажут: «Это ошибка! Вы всё неправильно поняли!» и нас же выставят идиотами. Интересно, в остальных кинотеатрах та же картина или нет? Я думаю, да. В любом случае придётся просидеть весь сеанс. Нужно самому понять, что это не ошибка, а целенаправленное действие. Нужно просто абстрагироваться, выключить мозги и смотреть на сию мясорубку, смотреть и не понимать, о чём смотришь…»

– Что же ты наделал, Марк? – дрожал водитель, ровно усаживая бездыханную девушку на заднее сиденье и пристёгивая её ремнями безопасности. Когда с этим было покончено, он сбегал к переднему сиденью, открыл бардачок, порылся в нём, откопал упаковку влажных салфеток и без особой пользы протёр воспалившийся потвердевший синяк на щеке избитой. – Хозяин будет недоволен. Марк не получит лекарств! Только не это!

Сцена резко прервалась и сменилась. Марк не успел вернуться за руль, как тут же очутился возле прямоугольный серой виллы, выполненной по всем канонам минимализма. Территория вокруг неё была огорожена невысоким заборчиком. Вокруг – ни дома, ни людей, ни каких-либо иных признаков цивилизации, за исключением знакомой двухполосной дороги, которая при приближении к вилле завершалась широким кругом для разворота в обратную сторону.

Марк остановился на обочине, вышел и направился к задней двери. Девушка сидела в неестественной позе и напоминала набитый мешок, свалившийся на пол и не имевший возможности исправить бедственного своего положения. Глаза её были закрыты, а ноздри приоткрывались и загоняли в себя душный воздух, который накопился в автомобиле. Марк вздохнул с облегчением: «Жива». Несколько лёгких толчков пробудили девушку. Налитые кровью глаза приняли испуганный, задёрганный вид.

Тяжёлая ладонь приземлилась на плечо Марка. Парень напрягся, но сопротивляться был не в силах. Ладонь тоже напряглась и оттолкнула его так, что он улетел в неглубокий кювет и одеждой зацепился за острые ветки кустов.

– Но-но-но! – возмутился старческий, но ещё наполненный жизнью голос, приближаясь откуда-то издалека. – Дарвин, полегче с моим мальчиком.

Камера уставилась на старика. Его густая седая причёска была насквозь промокшей. Одет он был в лёгкий пушистый халатик и белые шлёпанцы. Столь лёгкое одеяние, тем не менее, не помешало ему спуститься в кювет и помочь Марку подняться на ноги.

– Спасибо, хозяин, вы очень добрый, хозяин, – повторял парень, пока выбирался из кювета. – А лекарства будут, хозяин? Вы отсыплете мне горсточку лекарств?

– Не суетись, не суетись, – отвечал ему старик, – всё будет, но сперва я должен посмотреть на девочку, которую ты мне привёз. Как доехали? – прибавил он. – Без происшествий?

– Должен признаться, – чуть не зарыдал парень, – что происшествие всё-таки возникло. Она… попыталась помешать мне, начала душить, пришлось ей немного… ну, того, наподдать, чтобы успокоилась.

– Видимые следы?

– Синяк на правой щеке…

Вернувшись на дорогу, старик подошёл к девушке. Она к тому времени окончательно успела прийти в себя и выглядела ещё более жалко, чем в поездке. Теперь она была похожа не на мешок, а на сжиженный комок плоти, в котором человеческого оставалось немного. Место удара переливалось всеми оттенками фиолетового, а непонятные белые пятнышки на нём мерцали, как яркие звёзды. Подобная игра космических цветов на заплаканном, размалёванном лице девушки впечатлила хозяина. Это поражающее разум сочетание вселенской безграничности вкупе с приземлённой низостью и чернотой не могли пройти мимо его изощрённой фантазии.

– Это – новый вид искусства! – провозгласил он, расшатывая и без того хрупкие кости ног прыжками с места на место. Марк вмиг оказался заключён в его пламенных объятиях, а худое его лицо подверглось пыткам при помощи поглаживаний и неприятных щипков. – Ты понимаешь меня, мальчик мой? Я не могу оставить без внимания эйфорические эмоции, полученные при созерцании этого фиолетового божественного отпечатка на её коже! Мне нужно ещё! Она у меня вся будет сверкать космосом! Ни один участок её гадкой, мерзкой человеческой оболочки не останется целёхоньким! Но с этим я и без тебя разберусь. Сейчас ты можешь отдохнуть. Пользуйся всеми благами моей неприличных размеров виллы, ты всё заслужил, дружище. Только если захочешь пошалить с лекарствами – делай это подальше отсюда, пожалуйста. Ух, как я рад!.. Дарвин, покажи гостье прелести нашего жилища… пока её глазки способны моргать и что-либо видеть. И понежнее с ней: я не потерплю твоей неуместной жестокости!

Слёзы перестали вытекать из глазниц похищенной и избитой. Началась фаза полного отчаяния. Она, без всяких планов побега, с разбитым взглядом, осознававшим всю безысходность её положения, позволила взять себя на руки. Дарвин понёс её на участок. Старик шлёпал вслед за ними и, казалось, напевал что-то весёлое.

Половина зрителей испарилась из кинозала, будто их здесь никогда и не было. Вех отвлёкся от просмотра (на самом деле вышел из выключенного состояния), чтобы осмотреться по сторонам. Люди на задних рядах, перед началом фильма выкрикивавшие что-то про культуру и мировоззрение, остались сидеть в полном составе. Причём они не были заинтересованы в просмотре, а скорее наблюдали за самими зрителями, что очень напрягало Веха, ведь его затылок непрерывно сверлили тупыми взглядами.

– Что, нравится кино, защитники? – ядовито спросил парень, на секунду повернув голову на сто восемьдесят градусов. – Вы бы расселись по залу, чтоб уж совсем за придурков нас не держать! И так всё понятно: не избежать вам ответственности!

Молчали. Всей группой. И противно ухмылялись в ответ. «Действуют на нервы, следят за оттоком людей и следят за состоянием тех, кто продолжает смотреть», – перечислил их функции Вех.

Началась психоделическая солянка из перемешанных друг с другом кадров и коротких отрывков. Действие переместилось в виллу. Камера тряслась и шипела, словно хорошенько получила кулаком по объективу, а цветовая палитра прыгала и сменялась радужными цветами. Затем всё возвращалось на своё место и превращалось в привычную картинку преимущественно холодных цветов.

Марк шёл, точнее плёлся босиком по мраморному молу вдоль кухни, отделённой деревянной перегородкой и тонким слоем стекла. В трясшихся руках, перепрыгивая с ладони на ладонь, оставалась одна последняя таблетка, которую он решил приберечь на потом. Следя за ней, как за изысканной кремовой жемчужиной, он не заметил тупика и лбом врезался в стену с картиной. Пришлось завернуть налево, в узкий проём с узкой лестницей, ведшей в какую-то подземную часть виллы. Сюжет не стал ждать и показывать одурманенного волшебным действием таблеток наркомана, с трудом перебиравшего ногами по крутым ступеням, а «телепортировал» его сразу к большой двери.

Изнутри доносились свистящие звуки, похожие на удары хлыстом, а после них шли продолжительные приглушённые всхлипы. Да, это действительно был хлыст: Марк заметил его в руках неизвестного охранника. Крепкого телосложения и уродливого вида лысый изверг размахивался и стремительно направлял кожаные полосы хлыста в сторону тела обнажённой девушки, по рукам и ногам привязанной ремнями к деревянной подвижной платформе. Рот её был забит грязными скомканными тряпками. Старик сдержал своё обещание: страдалица превратилась в одно тёмно-синее пятно. Спереди, то есть со стороны лица, половина тела было уже искалечена. Также было видно, что некоторые удары разрезали кожу, впивались в плоть и оставляли после себя глубокие резаные и рваные раны. Теперь настала очередь для спины и ягодиц. Они уже прошли стадии розовой шероховатости, красного следа и незамедлительно приближались к этапу багровой опухоли.

Хозяин мелькнул на заднем плане и подошёл к растерянному Марку.

– Что ты здесь забыл, мальчик? – ласково спросил он, стараясь не отрываться от красочного зрелища. Его глаза вспыхивали с каждым разом, когда хлыст заносился над спиной охранника и с криком разрезал воздух, чтобы оставить очередной след на измученной девушке.

Марк протёр глаза и ответил с безумной улыбкой:

– Я заблудился и случайно забрёл сюда.

– Выход за твоей спиной. Ты взял лекарства? Только одна таблетка? – удивился старик, увидев в слегка сжатой руке парня единственную кругляшку.

– Остальные съел, ням-ням.

– Четыре? Больше двух нельзя! Да там и от одной башню сносит… Что ж, оставим это на твоей совести. Ещё что-то?

– Можно с ней поиграть? Отхлестать эту полудохлую суку хочу. За инцидент в моём автомобиле.

Старик чуть не засмеялся, но разрешил Марку «поиграть», а охраннику приказал:

– Достаточно, Эндрю. Теперь сходи наверх и принеси мне рюмку текилы, а лучше сразу вместе с бутылкой. И дай мальчику хлыст.

Когда хлыст был получен, Марк несильно, только для вида ударил девушку; она даже рефлекторно не дрогнула. И при этом парень пристально следил за реакцией хозяина, не отводя глаз от его разгорячённой физиономии. Старик покраснел (Вех, стараясь не вникать в сюжет и слепо глазеть на экран, всё-таки предположил, что дед-растлитель, как и Марк, принял психотропные таблетки), рассвирепел и стал требовать, находясь в состоянии завистливой ярости, чтобы Марк прекратил и вернул оружие ему.

– Поиграть хочешь? – изысканным голоском поинтересовался парень и совсем нежно провёл кожаными полосами по спине привязанной. Это действие совершенно вывело старика из себя.

– Я говорил тебе, гадёныш, говорил же: никакого приёма лекарств в моей вилле! – рычал экс-хозяин, экс, потому что всю ситуацию теперь контролировал Марк. В этом подвале они находились вдвоём, не считая полумёртвой девушки-синяка. – Ты совсем распоясался! Кто… кто дал тебе право вот так вот нагло расхаживать по моей территории? Ты не понимаешь, что это приведёт к расторжению нашего с тобой контракта? А это значит – никаких тебе больше лекарств и лёгких денег!

– Поиграть хочешь? – неумолимо настаивал Марк.

Старик попытался совершить рывок и броситься к единственной двери, через которую две минуты назад вышел Эндрю, но ловкий парень опередил его, всем весом своего тела влетел в дверь и защёлкнул обе щеколды.

– Последний раз спрашиваю: поиграть хочешь? Или на её месте, – он указал пальцем на платформу, – окажется твоё старческое скрюченное тельце.

– Дерзай, – от безысходности прошептал в ответ растлитель.

– Правила просты. Я успел заметить, что она небезразлична тебе, несмотря на больное желание увидеть её страдания. – Марк игриво продолжил водить хлыстом по синей спине и уходил всё ниже. Девушка не проявляла никаких признаков внимания или вовсе жизни. – Всё потому, что ты жалок. Ты любишь командовать, любишь управлять, любишь смотреть на то, как дрожит свисающая кожа на её тощем животе, но при этом тебе совесть не позволит собственноручно причинить ей боль. Десять ударов – нормальных ударов, а не поблажек – по её костлявой спинке, и я исчезну из твоей жизни навсегда. Вперёд.

Марк был прав во всём. Жалость и любовь, запрятанная на самом дне души тщедушного садиста, нивелировала его внешнюю дерзость и безнравственность. Первый удар получился, как первый блин – отвратительный. Старик получил смачный подзатыльник и получил приказ исправиться. Парень занял табуретку и принялся размышлять:

– Таблетки, то есть это дерьмо, которыми ты меня пичкал и продолжаешь пичкать, настолько вжились в мой организм, настолько им усвоились, что без них я превращаюсь в бесцельное существо. Только под их воздействием я пробуждаю в себе человека. Да, жестокого, да, заслуживающего гильотины, но человека. Поощряя меня «лекарствами», как ты их любишь называть, ты растил во мне хищника, теперь способного отомстить. Я не вижу ударов! – отвлёкся он. – Да, вот так вот… второй. Я вырос хищником, ты же изначально им был, но, увлёкшись таблетками, изменился до состояния овоща. Три! Сильнее!.. Кем ты был раньше? Профессором? Лектором в престижном университете? Куда теперь делись твои знания и качества? Не надо в очередной раз рассказывать со слезами на глазах историю твоих несчастных отношений с женой и пытаться приплести её измену к причинам твоего постепенного схождения с ума. Четыре! Продолжай! Я знаю всё: ты почувствовал себя королём этой жизни, начал позволять себе выпивать, тусоваться где попало, а там и до наркотиков дошло. Просто потерял контроль над своим существованием, отчего жена и пошла по рукам. На последние деньги отгрохал себе виллу вдали от цивилизации и начал заниматься хрен пойми чем! Пять!

В дверь постучал Эндрю:

– У вас всё в порядке? Кажись, дверь захлопнулась! Я принёс выпить.

– Держи рот на замке, ублюдок, – пригрозил старику Марк, поднял с сырого пола давно отвалившийся острый кусок толстой трубы, взял поувереннее и ответил охраннику: – Ой, сейчас открою!

Когда дверь щёлкнула и отворилась, в неё аккуратно вошёл Эндрю, держа в одной руке две гранёные рюмки, а в другой – бутылку красиво переливавшегося золотого напитка. Марк стоял за дверью и готовился нанести удар. Заметив голову ничего не подозревавшего охранника, он замахнулся и шандарахнул по ней длинной железякой. Эндрю грохнулся на пол в форме креста. Осколки рюмок разлетелись и достигли ног старика. Текила образовала пятно, которое расчленилось на тонкие струйки и потекло во все стороны, образуя подобие некой трещины.

– Что ты… – остолбенел старик, переключив взгляд на произошедшее. – Эндрю! – Он подскочил к телу охранника, валявшегося с проломленной головой, и попытался поднять его, но тщетно: не хватило сил. – Эндрю, приятель, боже мой, очнись! Нет!.. Он не дышит, он… Я убью тебя, тварь сумасшедшая! Довольно издевательств и жертв! Ты ляжешь вместе с ним!..

…Можно было только догадываться о том, что произошло после этих слов, ведь дальнейшие события не были продемонстрированы и сопровождались одной лишь дёргающейся рябью. План Веха находился под угрозой отмены, а сам парень практически не мог больше вынести этой жуткой бесовщины. Он протёр влажные глаза и выдавил из них несколько слёз, каждая из которых была до предела наполнена душевными переживаниями.

Людей в зале можно было по пальцам пересчитать. Их буквально осталось не более десяти. Группы людей на задних рядах и след простыл. Вех поднялся с кресла. Его тянуло немедленно посмотреть на последних оставшихся, чтобы выяснить: «Кто они? Неравнодушные мученики, возомнившие себя героями, на которых так же, как и на мне, лежит непосильная миссия, или пустые чучела наподобие тех, что сидели за моей спиной?» Передвигаться в темноте было невыносимо тяжело. Он протиснулся и медленным приставным шагом очутился на ступеньках. На ряду L, почти что на самом нижнем ряду, неподвижно сидела фигура с маленькой головой, которая держалась на очень длинной шее. Вех пошёл к нему, стараясь, тем не менее, держать под своим зрительным контролем весь зал. До человека оставалось пройти считанные шаги, спуститься на одну ступеньку вниз, как вдруг случайное неловкое движение сильно качнуло кресло этого зрителя. Его безжизненная голова плюхнулась на ручку кресла и полузакрытыми глазами уставилась прямиком в сторону Веха. На губах оставались густые остатки пенящейся слюны, основная же её масса текла по подбородку и, превращаясь в нить, скапывала на пол.

Пронзительный крик вырвался из до смерти испугавшегося парня и разошёлся по залу. Вех окончательно потерял ясность ума и перестал себя контролировать. Он желал устремиться к выходу, за дело взялись инстинкты, которые ограничивали любой порыв умственной деятельности и направляли всю энергию на параметры физические. Ускорилась реакция, в глазах всё стало каким-то резким и чересчур отчётливым, а медленные черепашьи передвижения превратились в настоящую прыть гепарда.

– Ну что ты орёшь? – услышал в свой адрес Вех. – Не мешай, сейчас как раз начнётся следующая часть сюжета. Иначе я тебя поколочу.

– Кто это сказал? – растянув улыбку, ответил парень и бросился на слух.

Он прыгнул на ряд кресел, прошёлся по их спинкам, слетел с них вниз и попал к тому, кто оскорбил его. Перед ним, бесформенно развалившись в кресле и наблюдая за рябью, которая продолжала дёргаться на большом экране, находился чудаковатого вида мужичок неопределённого возраста, сплошь покрытый бородатым мехом.

– Не преграждай мне взгляд, – скомандовал он сиплым голосом, – присаживайся.

Вех, стараясь игнорировать никак не оставлявшее его в покое желание набить болтливому старику морду, упал в кресло, согнулся и демонстративно вытянул перед собой ноги. Мужичок, оказалось, знал Веха, так как ненароком произнёс его имя, и на вопрос: «Откуда?» ответил:

– Я являюсь очень давним приятелем твоего наставника Брайана в Центре Послесмертия. Скорее всего, он даже не помнит, как я выгляжу. Слишком давно дела происходили. Недавно проходил мимо Центра и решил заглянуть внутрь, посетил ваш главный ресепшн и выведал информацию о Брайане и о тебе. Меня зовут Кларенс, кстати, будем знакомы.

– Разве эта информация не должна быть скрыта?

– Скрыта? – Кларенс скорчил дикую гримасу, пытаясь этим высмеять дикость слов своего собеседника. – Неужели мир, в котором всё скрыто, привлекает тебя больше, чем мир, где я могу в открытом доступе узнать распорядок дня каждого без исключения члена Правительства? Где по щелчку пальца мне предоставит любой необходимый отчёт любое государственное учреждение? Где я смогу получить список всех жильцов первого встречного дома, а также их контакты? Наш мир! Я так понимаю, сегодня вас, подростков, знатно поимели, верно?

– О чём вы…

– Молчи. Это вопрос, ответ на который вовсе не обязателен, поскольку он откровенно очевиден. Если кинозал, битком наполненный зрителями, через полчаса превращается в выжженную пустыню, то вас поимели беспрекословно.

– Кого вы подразумеваете, говоря «подростки»? На кино пришли люди всех возрастов!

– Ты выделяешь подростков по возрастному критерию, а я – по образу мышления. Когда по земле ходили мои прапрадеды, возраст и образ мышления почему-то сопоставлялись и представляли из себя нераздельное целое, что и приводило к ошибкам на самых ранних этапах развития человека. Был я молодым, как ты, и имел опыт общения с мальчуганом лет десяти, не более. В общем, все наши разговоры заканчивались слезами, которые я извергал от неимоверного стыда. Он знал всё. Он глотал тома книг по всем наукам, ни на день не останавливаясь, и моментально избавлялся от любой книги, что попадала в его маленькие розовые ручки. Он объяснял многие вещи на таких примерах, понять которые мог кто угодно, даже самый необучаемый кретин. А его принуждали учиться в школе, где он выглядел как колонизатор посреди толпы неандертальцев. Судьба его сложилась не лучшим образом: после школы он понял, что не ужиться ему с остальным обществом, всё пытался проникнуть в какие-то клубы для умников…

– Школа… – перебил Вех. – Это что-то старое?

– Совсем забыл, – отвлёкся Кларенс, – у вас эта хрень по-новому называется. Центр Социальной Адаптации, что ли? Терпеть, кстати, не могу все эти навороченные и усложнённые названия. Кругом – одни центры, отделы, учреждения… Гадость. Завершу свой рассказ: пытался мальчуган проникнуть в клубы для умников, и однажды его перехватила какая-то деструктивная организация по типу секты. От отчаяния он согласился на все её условия, лишь бы у него появился круг общения, а по итогу он фактически перешёл в состояние раба и так и не смог оттуда выбраться, спился, сторчался и умер в какой-то подворотне. Вот что неправильно сконструированное общество делает с людьми.

– Это в прошлом! Сейчас такое вообразить невозможно!

– Вполне возможно. Посмотри, что происходит прямо сейчас, в эту, чёрт подери, самую секунду. Ты сидишь в опустевшем зале, через силу смотришь это, как ты его называешь, «отребье» и корчишь из себя героя. Зачем?

– Как такое возможно, как вы смогли заметить?.. Впрочем, чему уж удивляться… – Вех вздохнул и шлёпнул ладонями себя по лицу. – Да, Кларенс, вы раскусили меня, раскололи на две части, как орешек. Всё происходит именно так, как вы сказали. Но что же теперь делать? И почему вы не уходите? Вам доставляет удовольствие смотреть это?

– Этот фильм – матрица, некий источник информации, который в каждом кадре был тщательно закодирован. Он не для вас, детишек, и не для взрослых, а для представителей старшего поколения. Только мы, старики, способны понять истинную суть происходящего в этой картине, игнорируя внешнюю её мерзость. От начала показа и до этого момента я насчитал двадцать семь отсылок и матричных кодировок! Двадцать семь! Такого скрытного информационного потока не было ни на одной кинопремьере, и вот почему её рекламировали на каждом шагу. Чтобы и детишек напугать, но в то же время и знающим людям дать необходимую пищу для размышлений. Поэтому, дабы не отвлекать нас, знающих людей, от просмотра и не травмировать свой собственный мозг, просто уходи отсюда, Вех. Так ты поступишь на пользу всем, в первую очередь, самому себе.

– Но зачем… всё это? – вставая, пламенем выпустил из себя Вех.

– Остановить теорию циклов.

– Вы тоже о ней знаете???

– А кто не знает? Ха-ха, Вех, ты такой чудак, век ищи – не найдёшь подобного! Боже мой, нашёл, что спросить. Ну серьёзно, хватит выставлять себя каким-то обособленным, не таким, как все, и теорию столетней давности изображать как нечто новое.

– Да будет вам известно, Кларенс, – не выдержал парень, – что меня наглейшим образом обвёл вокруг пальца тип из Надзора! Так что немедленно перестаньте издеваться надо мной! Да, вы старше меня и знаете о нашем государстве многое, но это не повод возвышать себя до уровня небес!

– Тип из Надзора? И что же он тебе такого наболтал?

– Что теория социальных циклов недавно начала разрабатываться у них в Надзоре!

– Тогда ладно, разгорячился я, прости. Таких из Надзора поганой метлой нужно гнать. Как его зовут? Чисто для информативности.

– Келли.

– Келли, значит… угу. А теперь расскажу тебе правду, чтобы ты уходил отсюда с чистой головой. Теория социальных циклов – мощное оружие, разработанное век назад умными людьми, приближенными к власти. Изначально оно даже оружием не было, а служило памяткой и предостережением для всех государственных органов. Мол, в плохие времена необходима концентрация всех сил для правильного управления страной, а в хорошие времена эту концентрацию можно отложить и ослабить влияние. Когда начались действительно плохие времена, – а это лет двадцать-тридцать назад, – то в органах началась грызня за владение этой теорией. Теперь каждый из них обладает собственной терминологической базой с подчас искажёнными мыслями, которые изначально присутствовали в оригинальной теории. Правительству вместе с Председателем такой разлад явно не к месту, и поэтому оно одновременно как отказывается от теории циклов, так и нагружает органы работой, чтобы стабилизировать обстановку и заполнить сор в головах нерадивых сотрудников важной информацией. Так что в ближайшем будущем жди глобальных перемен, ведь кое-какие структуры обладают достаточной силой для сопротивления Правительству. Запасись припасами, сооруди себе подвал и не высовывайся из него лет десять. Быть может, к тому времени всё сумеет устаканиться.

Кларенс хихикнул и несколько раз шлёпнул рукой по кисти Веха, принося извинения за неуместную свою шутку.

– Всё, сынок, угомонись, пора тебе делать отсюда ноги, – продолжил он после короткой паузы. – И вообще, не твоего калибра эта игра. Отложи свои подростковые героические затеи в долгий ящик и ступай себе, не то последствия будут необратимыми. Лучше позаботься о близких. Брайану от меня привет передавай, когда его увидишь.

– Вы просветили меня, сэр! – произнёс Вех с новой силой, неизвестно откуда возникшей у него в груди. – Я был идиотом, им же и остаюсь, но благодаря вам мои глаза приоткрылись, на какой-то жалкий миллиметр, но приоткрылись! Примите глубокий поклон, нет, тысячу глубоких поклонов! Разрешите пожать вашу руку? – И, не дождавшись ответа, он двумя руками обхватил сжатую в кулак ладонь Кларенса и несильно, чтобы не причинить дискомфорта, потряс её.

– Хе-хе, прощай, парнишка.

Что-то грохнуло на весь зал. Оказалось, в фильме всего лишь прогремел какой-то взрыв, и динамики передали резкий хлопок на всю катушку. Своим проницательным взглядом Кларенс провожал Веха до самых дверей, пока тот не скрылся за ними.

III.

…Думать было больно, думать было тяжело. Сила духа, которую вдохнул в парня остроумный дедуля, спряталась на самых глубинных и недоступных слоях души, не позволяя себя использовать. Вех держал в голове диалог с Кларенсом и не выпускал его наружу. Он должен был быть доставлен домой в целости и сохранности, чтобы там, в располагающей к себе обстановке, подвергнуться серьёзному анализу. Решалась дальнейшая судьба не только парня, но и всего, что его окружало.

Фойе выглядело так, будто оно являлось местом проведения длительного кровопролитного сражения. Та самая женщина, выдававшая Веху билет, валялась на самом верху горы, сформированной из стульев, мягких диванчиков и пуфиков, вся в крови. Заградительные ленты были разбросаны и разорваны в клочья. Кто-то умудрился достать до рупоров и знатно их повредить. «У-ые и-те-и! Ч-з…» – пытались сказать рупоры, но на выходе получались только обрывчатые наборы слогов. В остальном – никаких признаков жизни. Остальные четыре кинозала на наличие людей Вех проверять не стал, а поспешно прошёл мимо них к коридору.

Удивительно, но гардероб остался стоять целым. Одежда посетителей спокойно висела на вешалках. Свет был выключен.

– Здесь кто-нибудь есть? Мне нужен мой пуховик, – попросил Вех, параллельно дёрнув за круглую металлическую ручку решётчатой двери, которая как раз вела в помещение гардероба. Немудрено, что дверь не поддалась, оказавшись наглухо закрытой изнутри.

Что-то пронеслось мимо рядов и раскачало висевшие куртки. На пол, головой к Веху, аккуратно приземлилась, как лист бумаги, престарелая гардеробщица. Она не растерялась, поднялась на ноги, протёрла подол юбки от прилипших тканевых частиц, подбежала к окошку и протянула жалобно:

– Они уже ушли?

– Кто? – Парень сделал удивлённое выражение лица.

– Ну, люди. Посередине сеанса все мигом рванули наружу, позабыв о своей одежде. Несколько лиц из толпы бросились к двери в гардеробную, долго пытались её выбить… Я испугалась, успела здесь забаррикадироваться и всё время лежала на полу. Мне показалось, что в кинотеатре произошло что-то ужасное наподобие взрыва.

– В кинотеатре происходит намного более ужасное событие, нежели взрыв. Происходит история. А теперь будьте добры выдать мне куртку, вот номерок. И советую вам немедленно уходить отсюда. Тут всё шиворот-навыворот идёт.

Получив пуховик из дрожащих рук гардеробщицы, Вех не надел его, а скомкал под руку и поторопился на выход, который тоже был разгромлен. Свежий воздух уже встретил парня и галантно сопроводил его до улицы.

На площади теснились недовольные лица тех, кому кинопремьера, выражаясь мягко, не понравилась и кому пришлось бежать из «Фейерверка» наутёк. «Забавно, что до фильма она пустовала и так и осталась бы пустовать, но так неожиданно всем пригодилась», – с больной улыбкой отметил Вех. Первый и второй вход были разнесены, двери – выбиты или шатались на сломанных петлях, порванные красные ковровые покрытия – содраны и бесхозно валялись рядышком.

Вне толпы, на огромных каменных ступенях стояла четвёрка мужчин, которая окружила несчастного швейцара, пытавшегося вместе со всеми убежать восвояси, и с грозным видом допрашивала его, трепала за мундир, сорвала с головы фуражку и ей начала лупить горемыку по голове.

– Ты всё знал, паршивец, вы, работнички этого кинотеатра, всё знали, но ни одним словом, ни одним жестом не выказали этого! – громко кричал кто-то один из четвёрки, не спуская рук с тоненькой оголённой шеи швейцара. – Ты должен верещать от радости, что я не прибил тебя на месте! Мы приехали сюда с жёнами, с детьми, думая, что этот день будет ознаменован праздником, но вместо праздника мы получаем такую нецензурщину, такую конченую дрянь!

– От-отпустите м-меня, п-пожалуйста, – трясся швейцар, вынужденный все силы направлять на то, чтобы говорить. – К-клянусь всем, что у м-меня есть: н-никто не знал об этом! Б-быть может, т-только киномеханики з-знали, н-но никак не мы, п-простая п-прислуга. У м-меня тоже с-семья есть…

– Нет уж, дружок. – Мужчина ещё сильнее сжал горло, торчавшее из помятого мундира. – Когда сюда приедет Надзор, – а приедет он очень скоро, – ты будешь одним из первых, кто окажется в их электромобиле. Надеюсь, за такое тебя не будут томить заседаниями, а сразу отправят куда надо и на большой срок.

Вокруг негодовавших собрались, предположил Вех, их женщины, некоторые с детьми. Одна половина просила мужчин успокоиться и отправиться домой, вторая половина требовала вытрясти из швейцара всю душу. Окинув неспокойную обстановку пристальным взглядом, парень отдалился от людей и побрёл по узкой дорожке в сторону остановки рельсобуса, но увидел, что залитые бетоном рельсы в оба направления заставлены пустующими вагончиками, и понял: на рельсобусе домой ему не добраться. Где-то невдалеке послышалась тревожная сирена приближавшегося транспорта Надзора.

Пройдя метров четыреста по квадратной брусчатке, накрытой снежком, Вех дошёл до парковки велосипедов, выбрал себе приглянувшегося двухколёсного друга с объёмной сетчатой корзиной спереди руля, запихнул в корзину пуховик, отцепил велосипед от столба, сел на него и покрутил педалями домой. К счастью, все велосипеды успели переоборудовать к зиме, а потому наделили их толстыми шипованными зимними покрышками. На обратном пути Вех не встретил ни одного человека. Город словно вымер подчистую, и единственное, что оставалось последнему его обитателю, так это медленно катиться на велосипеде и поглощать увядающую атмосферу…

Велосипед был оставлен позади, на очередной парковке, и опять прикован к столбу. Снег как прекратился час с лишним назад, так и не возобновлялся более, зато ветер из сильного превратился в по-настоящему невыносимый. Последнюю четверть своей поездки Вех проехал под жестоким давлением, которое возникло от стремительного полёта воздуха и всё время било по лицу, тормозило ход, пытаясь превратить велосипедиста в ледяную глыбу.

Устоять на ногах было ощутимо сложнее. Тонкий скелетик Веха мотало из стороны в сторону как никому не нужную тряпку на бельевой верёвке, но оставалось пройти ещё капельку. Впереди образовался спуск, появились очертания высоких домов, которые образовывали Перспективный район. Внизу, из-за обилия строений, ветру негде было разгуляться, и можно было перестать крючиться, выпрямиться и пойти, не закрывая лицо покрасневшими от холода руками.

Дом, подъезд, лифт, лестничная клетка, дверь в квартиру – всё промелькнуло перед глазами и осталось за спиной… Тепло, уют, а самое главное – никакого фильма на большом экране, никакого месива, никаких наблюдателей за спинами, никаких выпадающих с кресел голов и никакой пены на их белых губах, никакого бардака, грязи и смрада, никакой толпы, никаких морозных шалостей зимней природы. «Теперь всё хорошо, – подумал Вех, окунувшись в пучину приятных размышлений. – Стоп. А почему входная дверь не заперта на ключ?..»

Входная дверь и в самом деле открылась без манипуляций с замочной скважиной, стоило только совсем чуть-чуть надавить на ручку. Обвинив во всём собственную невнимательность, Вех ничуть не растерялся и преспокойно зашёл к себе домой. И обомлел, когда увидел в кресле в гостиной, на котором когда-то сидел Келли, девушку Донована – Рокси. Магнитофон тихо играл музыку. В руках Рокси вертела какую-то прозрачную кассету без опознавательных признаков. Уловив звуки открывающейся двери, она вздрогнула, а кассета вылетела из рук и упала на пол.

– Ты, Ро? – задал глупый вопрос Вех, попытавшись этим скрыть свой испуг. Разумеется, это была она, юная, скромная на вид серая девушка с чёрными волосами с бледными веснушками, распространившимися по области носа и щёк длинной полосой.

– Когда я пришла к тебе, дверь была открыта, – с виноватым видом произнесла Рокси, водя ногами по полу. – Прости, что вторглась без разрешения, но мне больше некому излить душу по поводу того, что недавно произошло. А тебя дома не оказалось. Где бы был? В кино?

Вех не ответил ей, а освободился от обуви, оставил пуховик на крючке и отправился мыть руки. Вернувшись с мокрым лицом, он подошёл к Рокси, нагнулся и быстренько приобнял её шею. Вдобавок сказал:

– В кино, в кино… надеюсь, ты там не была?

– Не-е, как-нибудь потом посмотрю. Тебе понравилось? Кстати, мне показалось, что ты вернулся с премьеры как-то рановато…

– Да, Ро, я свалил из кинотеатра, как из горящего дома. Всех жителей обманули и под видом кинопремьеры включили преисполненную насилия и разврата гадость. Я такого обилия сумасшествия за всю жизнь ни разу не встречал, а тут… У меня голова раскалывается. Ещё предстоит выяснить, в одном ли «Фейерверке» произошёл инцидент или во всех восьми кинотеатрах одновременно.

– Чего? – всполыхнула девушка. – Быть такого не может. Чёрт, у всех в жизни какая-то чёрная полоса наступила, кого ни спроси. Что ж, тогда буду держаться от этого фильма подальше.

– Так насчёт чего ты хотела излить мне душу? Я слушаю.

Рокси приподняла светло-голубую толстовку, полностью оголив свой живот, который, по мнению Веха, выглядел каким-то скукоженным и вздутым. Её глаза стали глубокими, как будто вместо Веха спереди неё находился океан или ясно-чистое сумеречное небо, а область вокруг них задёргалась. Ей хотелось начать рыдать, но необходимо было прокомментировать свои действия:

– Я беременна. От Донована. Это произошло у тебя дома, когда они с Элтоном накурились. Я тоже подымила половину одной сигары, предложенной мне Доном, и этого с лихвой хватило, чтобы отдалиться от обыденного восприятия жизни. В общем, мы занялись сексом, пока оба находились вне сознания. Я помню эти события фрагментарно. Даже когда меня отпустило в штабе Надзора, всё равно всё было очень плохо и расплывчато. В среду я проходила обязательное медицинское обследование по случаю двадцатилетия, и на волновом исследовании врач тут же выявил беременность.

– Ну надо же, одна новость интересней другой. Что ещё интересного приготовила судьба? Сейчас прилетят пришельцы из космоса и захватят мир?

– Не злись, прошу…

– Я на тебя не злюсь, Ро, как я только мог посметь? Я злюсь на всё, что творится со мной и с моими знакомыми в последнее время, но лично на тебя – ни за что. Наоборот, я очень даже рад. Дай обниму тебя ещё раз, дорогая, но на сей раз чуть аккуратнее. Во-от так. Ты пойдёшь до конца и родишь?

Рокси расплакалась Веху в руку и начала всхлипывать. Затем она оторвалась от руки и крикнула в слезах:

– Если бы! Но никто из близких не хочет видеть моего ребёнка! Даже думать об этом не хотят! «Иди на плодовую очистку, пока не поздно», «Советую тебе сделать это побыстрее», – вот всё, что я слышу в свой адрес третий день подряд! А Донован, а Донован… знаешь, что он сделал, знаешь? Донован вообще куда-то пропал! Я караулила его у квартиры, но он не появлялся больше суток! А-а! Что мне делать? Родители не поддерживают меня, я осталась одна на этом свете! Пропала!

– Тише-тише, Рокси. Излишние нервы могут навредить плоду даже на столь раннем этапе развития. То есть Донован знает о твоей беременности?

– Я не знаю, в каком состоянии он был, когда мы занимались этим, совсем ли он находился в беспамятстве или что-то да понимал. Других объяснений, почему он испарился, я не нахожу.

Веха захватило оцепенение, вызванное злостью, не той злостью, которую можно было бы утихомирить просто так, а злостью, непременно требовавшей страданий для собственного удовлетворения. Если до этого он не хотел и даже побаивался пересекаться с Донованом, то теперь в его голове засела единственная цель: найти эту плешивую бессердечную сволочь, взять её за шиворот, как котёнка, образовавшего под обувью вонючую лужу, и приволочь к ногам Рокси, а там уж пусть разбираются сами, но обязательно в пользу беременной. Он и не думал о других вариантах, якобы Донован исчез по другой причине, ибо рыжеволосый дьявол уже проявил свою хитрую лисью натуру и не раз плевал на близких людей.

– Я отыщу его, – пообещал Вех, гордо приподняв голову. Он в спешке подошёл к окну, прислонился к стеклу руками и оставил на нём свои отпечатки. – Отыщу и заставлю остаться с тобой. Рождение ребёнка – это не хухры-мурхы. А коли начнёт протестовать, то будет объясняться у Надзора, прямиком в кабинете Келли. За оставление партнёрши при беременности он получит третье нарушение и отправится в Орган Социальной Реабилитации. Этот козёл заслужил. Он и мне жизнь знатно подпортил. Теперь любой при желании может посмотреть данные обо мне и выяснить, что я дважды нарушал. Это портит мою честь и репутацию. Да и ты тоже не без нарушения.

– Но какой смысл? – с грустью возмутилась Рокси. – Между нами была любовь, а теперь ей настал конец при любых обстоятельствах, если только, разумеется, Донован действительно пропал не по причине моей беременности. Всё пропало! Можешь найти его, но, прежде чем действовать силой, сперва выясни истинные мотивы такого поступка. Возможно, всё не так просто, как ты думаешь. Во мне до сих пор теплится надежда…

– На случай, если всё пойдёт по наихудшему сценарию, ответственность за ребёнка придётся взять мне. Ро, не бойся, я не оставлю тебя в одиночестве в такой непростой ситуации. Обещаю.

– Спасибо тебе, Вешик, большое человеческое спасибо. – Рокси немного расцвела, её глаза наполнились красками, а лицо порозовело, насытившись жизнью. Она не пошла обниматься, а изъявила желание покинуть квартиру, продолжая, видимо, даже после заботливых слов парня чувствовать себя какой-то лишней и ненужной. Вех это желание пресёк и остановил её, как только она очутилась на пороге, с вопросом:

– Куда ты?

– Пожалуй, сейчас я потопаю домой, к маме с папой.

– Не отпущу. Вернись.

– Вех? Что происходит?..

– Во время нашей беседы я смотрел на то, что творится под окнами. Взгляни и ты.

Рокси вернулась в квартиру, Вех захлопнул за ней дверь и нервно закрыл на все замки. Подойдя к окну, девушка опустила голову вниз и с ужасом обнаружила, что часть пространства как под домом, так и вокруг него забита людьми. Скандируя что-то злобное, они стекались наверх, туда, где находилась остановка рельсобуса, а то и ещё дальше.

– Тебя там живьём раздавят, – заявил Вех, – поняла? Все беспорядки из-за этого чокнутого кино. Поживёшь у меня, пока обстановка не уладится. Компьютер есть, еженедельный паёк я завтра сам схожу и поменяю в Центре Выдачи на что-нибудь более полезное, а то получаю пожевать всякую хрустящую дрянь. Постараюсь напасть на след Донована. Справимся мы, в общем. Можешь пользоваться всем, что есть в моей квартире. Чувствуй себя как дома, Рокси.

И, уставший, но утихомирившийся, он пошлёпал в спальню, заранее предупредив девушку о своём намерении отдохнуть. Рокси пообещала не мешать и сделала музыку на магнитофоне настолько тихой, насколько позволил её выставить регулятор громкости. Она проанализировала обстановку и сама дошла своими мыслями до того, что лучше бы ей на время остаться у Веха, раз уж на улице творится бардак. Делать было решительно нечего, лазить в компьютере не хотелось, и в голову пришла идея тихо побродить по квартире и изучить всякие хранившиеся у парня мелочи и штучки. Веха же как будто отсоединили от розетки. Не успев ни о чём подумать, он вмиг оказался накрыт дурманной пеленой сонного забвения.

Глава 7. Беспорядки.

I.

Рокси нарушила своё обещание не беспокоить Веха, пока тот спит. Парень проснулся от рук, что толкали его грудь через одеяло, и открыл глаза с таким трудом, будто они являлись бронированными дверями в неприступное банковское хранилище. Он не пытался препятствовать движениям девушки, а потихоньку, не шевелясь, не выказывая признаков пробуждения, за исключением совсем чуть-чуть приоткрывшихся очей, восстанавливал целостность восприятия окружавшей его действительности. Теперь комната, которая с момента переезда от матери успела ему полюбиться и стать второй его родной комнатой, из незнакомого по причине затуманенного сном разума места выкристаллизовалась в место вполне узнаваемое.

Появился слух. Рокси, не унимаясь и продолжая толкать, твердила и спрашивала одновременно:

– Вех, ты не спишь? Вех, вставай, к тебе пришёл тот самый… этот, из Надзора. Кейн, вспомнила!

– Может быть, Келли, Ро? – лениво прохрипел Вех в ответ. – Чёрт возьми, и зачем он только намылился ко мне? Выдать третье нарушение за поход в кино? Ха-ха! Ладно, спасибо, что разбудила, я уже встаю.

Прошло около двух часов: часы на полке недавно преодолели отметку на цифре «3», а лёг спать Вех не позднее часа с лишним.

– Где он? – спросил парень, покидая комнату. Рокси тихонько шла за ним. От неё приятно и свежо пахло шампунем. Вероятнее всего, скитания по квартире Веха привели её в ванную, которой она и решила воспользоваться.

– За дверью. Я сначала не поняла, кто это, а потом вспомнила его, попросила подождать снаружи и побежала будить тебя.

– Он требовал именно меня?

– Нет, но мало ли по какой-то причине ему не стоит открывать дверь. Твоя же квартира.

– Я ценю это, Ро, но людей из Надзора желательно впускать по первому требованию, иначе, после нескольких предупреждений, они вправе выбить дверь, и тогда причинённый ущерб будет значительно выше.

– Извини, я не знала. Но, как мне показалось, он там один стоит, поэтому выбить дверь в одиночку ему вряд ли удастся.

Вех настороженно подошёл ко входу, но дверь распахнул без промедлений. В квартиру вихрем влетела чёрная тень, покрытая при этом чем-то белым. Создалось впечатление, что Веха изволила посетить шахматная доска.

– Я к тебе ненадолго, Молди, – сказала тень. Обычно Келли общался с людьми ласково и естественно, а уж тем более с Вехом, которого он знал продолжительное время. Сейчас же он звучал требовательно, а порой, на отдельных словах, даже сердито. Из-под чёрно-белой накидки показалось его лицо, белое и суровое.

– Чай будете? – непонятно зачем (наверное, чисто из уважения) осведомился Вех, хотя буквально одну секунду назад услышал, что Келли у него не задержится. Этот вопрос старик проигнорировал и вместо ответа принялся восстанавливать дыхание. Он ни капли не изменился лицом, и даже пиджак на нём был всё тот же, только на этот раз гламурные очки не закрывали его глаз, а на голове появилась плотная шляпа.

– На фильм ходил? – спросил он и нарочно сузил глаза, заранее, видимо, зная ответ.

Вех изменился лицом, вспомнив былую ненависть к нему, так как старика Келли он считал одним из тех, кто был ответственен за подготовку и реализацию бесчеловечной операции по выходу этой жути на экраны. Поэтому он решил поиграть с ним в дурака, чтобы, не применяя физический силы, вывести его из себя и попытаться хоть как-нибудь нарушить его душевное удовлетворение.

– На какой такой фильм? – прозвучал в ответ глупый вопрос.

– Кинопремьера. «Дикий колос над водой». Не придуривайся надо мной, Вех. – Келли вытащил из кармана пиджака небольшой планшет и принялся водить по нему пальцами. – Я тебя насквозь знаю, и отца твоего знал, покуда он ещё ходил по этим улицам. Не мог ты не пойти на премьеру, просто не мог.

– Да, не мог, и на моё решение повлиял ты со своей «надзорной» шайкой! Со своим Надзором, со своими министерствами! Все вы стоите за этим! И за теорией социальных циклов – тоже! Ты проболтался о ней, когда приходил выписывать нарушение мне и моим обкурившимся друзьям… теперь бывшим друзьям. Смотря ту содомию, которая под вашим предводительством была допущена к распространению в массы, я успел пообщаться с одним умным человеком, который всё мне рассказал про вашу дряхлую систему.

Старик чуть не выронил планшет из рук, когда услышал восклицания Веха и упрёки в свой адрес. Дослушав ругань парня до конца, уже он начал говорить, находясь на взводе:

– Совсем тебе плохо, что ли? Не курил ли ничего, точно? Убью, если узнаю! Господи, ну и бредни. Для начала – не тычь в меня. Боюсь представить, чего тебе могли наговорить всякие больные кретины, но одно я знаю точно: моя душа чиста! А не чиста душа того, кто подобным действием пытается напрячь обстановку и дискредитировать органы власти. Ну ничего, успеют найти, и никакая Социальная Реабилитация ему не светит, а ждёт его верная погибель.

– Ты хочешь сказать, что это не твоих рук дело? – усомнился Вех.

– Мальчик, я ни глава Надзора тебе, ни министр, ни сам Председатель. В иерархии власти я ничтожен. Да, под моим контролем находится отряд из дюжины людей, но и на этом полномочия мои кончаются. Надо мной стоит начальник штаба, над ним – начальник Районного Центра, над ним городские управленцы всех мастей, над ними – само Министерство Безопасности, и это я не перечислял тебе ещё сотню иерархических делений и ответвлений. Кто же я такой, чтобы устраивать диверсии государственного масштаба?

– А сверху никакой информации не поступало? Нет никаких догадок, предположений?

– Сверху – тишина. Этим будет заниматься специальный отдел Службы Чрезвычайной Сохранности, напрямую подконтрольный Правительству, а мы, работники Надзора, так и останемся в тени. Нас поставили на должность неких ликвидаторов того, что произошло. Поэтому я пришёл к тебе, а после тебя мне велено посетить ещё кучу людей, дабы провести инструктаж, как себя вести, а ты своими догадками просто меня убиваешь и отнимаешь моё время.

– Уж позвольте себе, раз такая ахинея совершилась, уделить время жертве кинопремьеры и поговорить с ней, как надо!

– Вымещай свою злость на ком угодно, кроме меня. Я всегда был за добро, справедливость и безопасность. А лучше вовсе успокойся и ни на ком ничего не вымещай. Слушай внимательно. Видел безумие, творящееся на улицах? Разумеется, видел. Это жертвы произошедшего, такие как ты. Наш общественный строй подразумевает помощь попавшим в беду гражданам, и поэтому вместе с пострадавшими выходят все. Но ты у нас умный мальчик, Вех, ведь так? Не дай усомниться в себе. Ты понимаешь, что подобные массовые волнения ни к чему, кроме нарушения порядка, не приведут и что вследствие этого тебе желательно оставаться дома, не предпринимать бездумных попыток проявления героизма и с чистой головой наблюдать за событиями разве что только из своей собственной квартиры.

– Как это – «ни к чему, кроме нарушения порядка, не приведут»? Неужели органы власти проигнорируют многотысячные толпы, стремящиеся бурным потоком и распространяющиеся по улицам?

– Я зря использовал единственное число, называя преступника. Масштаб кинопремьеры свойственен не одной персоне, а ведомству, причём очень серьёзному, например, Министерству Культуры. Но не хочу заранее на него клеветать. То бишь либо руководство, либо все вместе взятые сотрудники по спланированному сговору предали Правительство, заместо нормального фильма поставив кровавую бойню. А может, фильма «нормального» и не было вовсе. Безусловно, Правительство во всём разберётся, но при беспорядках придётся задействовать гораздо больше сил. Ты понял, Вех? Сиди дома и на улицу не суйся. Ни при каких обстоятельствах. Слушай государственное радио и посещай официальный сайт Правительства в Сети.

– Если разборки затянутся до понедельника, – а в понедельник мне на работу, – то что тогда?

– Форум Центра Изучения Послесмертия или почта. Всё напишут, всё разъяснят. Но ты не рвись, успеешь ещё поработать. Это мне надо изо всех сил рваться…

Келли пожал руку Веху и собрался было покидать его, но парень сжал ладонь и остановил старика.

– Ещё один момент, – добавил он. – Фильм показали во всех восьми кинотеатрах, верно? Это мне так, для полноты картины.

– В каждом из них, в каждом кинозале. Систематизировано… – Келли сморщился. – Всё наладится, парень, не переживай. Тут и переживать-то не о чем: перебоев не предвидится, работа кипит. В голоде и холоде не останешься. На улицах уже включили теплоплиты. Просто пережди это неприятное для всех время. Думай о хорошем. Мне пора идти, Вех. Всего тебе хорошего.

– До свидания… – как-то неоднозначно протянул парень.

Дверь хлопнула. В комнату вернулась Рокси, прятавшаяся всё это время в спальне. Игру в прятки она объяснила тем, что по какой-то неведомой причине один лишь взгляд старика из Надзора вызывает у неё помрачённое и пугливое состояние. Вех озвучил ей только что созревшие мысли:

– Бунт так и будет принимать всё более объёмные и жёсткие обороты. Я не могу ждать до завтра, чтобы сменить паёк, и Донована далеко отпустить не могу. Нужно действовать здесь и сейчас, пока мы не остались здесь голодными и не позволили рыжему сбежать.

– Но… тебя там раздавят! Ты сам мне об этом говорил, а сейчас собираешься нарушить и свои правила, и правила этого старика!

– Не раздавят, Ро. Я пойду обходными путями, где меньше всего народу, посещу Центр Выдачи и поменяю рацион, а потом, если сил хватит и люди не будут мешать, навещу квартиру Донована. Вдруг вернулся…

Вот так и вышло, что не получилось Веху полноценно отдохнуть, отстраниться от нахлынувшего стресса и провести вторую половину дня в небытии. Пришлось второй раз за день покинуть тёплую квартиру, оставив Рокси сидеть в одиночестве, и отправиться в неизвестность, заполненную людской массой. Правда, не сразу: минут двадцать Вех просидел дома, чтобы позволить Келли уйти с этого этажа и переместиться на другой.

В подъезде было тихо, но как только парень покинул подъезд, то тут же оказался сбит с ног всепоглощающей волной и вынужден был плыть по течению, боясь оказаться раздавленным тысячей пар ботинок, которые в едином ритме проминали под собой тротуарную плитку. Его хлестали рукава случайных курток, пинали колени, скрытые за тёплыми штанами, подталкивали и ни на секунду не позволяли замедлить ход.

Выбраться оказалось под силу только с божьим чудом. Волна пожевала Веха, прокрутила его через тонкие пространства между людьми и с силой выплюнула на обочину, словно ненужный мусор. Весь измятый, он свернул на первом попавшемся узеньком повороте и устремился как можно дальше от этого свирепого людского конвейера. Ближайший Центр Выдачи располагался напротив остановки рельсобуса, на другой стороне длинной улицы, и прятался за невысокими домишками. Обычно такой маршрут занимал не более пяти-семи минут, но когда пришлось идти по задворкам, подниматься по грязным лестницам, на которых продолжали гнить ворохи не убранных с октября листьев, и огибать изначально полностью прямой путь, то на это путешествие потребовалось в три раза больше времени.

На широкой улице движение замедлилось. Появилась возможность увидеть начало и конец человеческой волны, и людей, оказалось, было не так уж и много: подобно разбрасываемым кем-то семенам рассеялись они по дорожному полотну и отныне шли не сплошным потоком, а группами. Но если на секунду представить, что это были представители одного лишь Перспективного района, коему была подобна сотня остальных районов города, то становилось жутко, и тело начинало трястись от переживаний.

Без проблем миновав дорогу, Вех бросился во дворы. Во дворах, обычно пустынных и малолюдных, тоже происходило некое движение, но всё же стоило отдать местным жителям должное: да, они, как и подавляющее большинство, после кинопремьеры были поставлены на уши и вздёрнуты, однако не стремились выбежать на широкую улицу и объединиться с толпой, а сплочённо держались в своём маленьком обиталище, вероятно, защищая его от потенциальных нападок с улицы. Они громко переговаривались друг с другом. Кто-то, скрестив руки за спиной, наматывал круги по снегу (теплоплиты были проложены по основным дорогам и улицам города, до двориков же они едва доходили) и бурчал: «Да как они посмели-то?..»

– Стой, где стоишь! – остановил Веха со спины женский голос, когда парень углубился во двор и прошёл мимо нескольких стареньких женщин.

Вех затормозил. Ноги его, казалось, прилипли к дороге, ведь он стоял и не поворачивался к говорящей, а терпеливо ждал, пока та сама к нему подойдёт. Она подошла, старуха с обмёрзлыми красными щеками, с ног до головы укутанная в несколько слоёв одежды и какие-то тряпки, свисавшие до земли и грязными своими краями волочившиеся по ней.

– Я вас слушаю, – сказал Вех.

– Дальше дороги нет! – пригрозила старуха. – Не нужно шляться по нашим переулкам, когда повсюду творится невообразимый хаос! Иди, откуда пришёл!

– Мне нужно попасть в Центр Выдачи. Что же мне, голодным остаться из-за ваших глупых прихотей?

– До Центра Выдачи, по секрету скажу, существует другая, более подходящая дорога. Не пудри мне мозги! Возвращайся назад!

– Нет, никуда я не вернусь. Вы вообще видели, что творится на «подходящей», по вашим словам, дороге? По ней бродят толпы людей. Уж лучше я вас ослушаюсь, чем окажусь раздавленным гущей восставших.

– Именно из-за этого мы стоим здесь и никого не пропускаем!

– Я не верю, что к вам прямо-таки лезут изо всех щелей, чтобы нарушить покой этого места. Вы выполняете бессмысленную работу. Здесь никто, кроме меня, упрямого дурака, не пройдёт. Дайте мне уже пройти. Я не тот, кто вам помешает.

Но старуха настаивала на своём и всем телом, всеми тряпками на этом теле загородила Веху проход, растянув руки в разные стороны. Пролететь под ней шанса не было: слишком огромной она казалась из-за тонны мехов, что свисали с неё, да и был большой шанс случайно её сбить, чего совершенно не хотелось сделать. Впрочем, говоря по правде, Вех представил, как толкает старушку, а она шаром начинает катиться вперёд, параллельно выкрикивая что-нибудь ругательное. Ситуация показалась ему очень смешной, и он рассмеялся.

– Смешно ему… – проворчала старуха, нахмурившись до предела. – Идём за мной. Увидишь, как на самом деле обстоит вопрос, и, тогда не так смешно станет.

В тени здания, под козырьком, притаилась дверь с надписью «Выход». Связка ключей задребезжала в руках пожилой женщины.

Вдвоём они зашли в темноту. Вех поначалу не на шутку испугался, подумав, что старуха собирается запереть его в каком-то старом подвале за непослушание, но продолжал смирно следовать за ней, всё дальше отдаляясь от света, который исходил от открытой двери на улицу. Всё встало на свои места, когда щёлкнул выключатель и внутренности здания предстали перед его взором, как на ладони. Это был какой-то странный цокольный этаж, расчленённый на уборную, кладовую и электрощитовую комнатки, а также на две неизвестные комнаты без названия. В одну из этих неназванных комнат старуха и провела Веха, снова воспользовавшись связкой ключей.

Свет внутри четырёх маленьких стен своей яркостью выжигал глаза. Парня настигла кратковременная слепота, и понадобилось время, чтобы он сумел увидеть то, ради чего его привела сюда ключница (так он мысленно успел её прозвать). На бетонном полу, связанные по рукам и ногам, с заклеенными клейкой лентой ртами, лежали, прислонившись друг к другу головами, два юнца из той шайки, что сидела в кинозале сзади Веха, занималась непонятной деятельностью и действовала ему на нервы. Вех сразу вспомнил густые кучерявые волосы первого и остроугольный подбородок второго, а ещё всегда хитрое выражение его лица. Неизвестно, узнали они Веха или нет, но появление в пустой комнате хоть кого-то явно их возбудило. Они начали ёрзать по полу, случайно стукнулись лбами и замычали то ли от боли, то ли от желания заговорить. «Попались, уродцы малолетние», – ухмыльнулся Вех и спросил старуху с осторожностью:

– Это вы их… как так вы их отделали? Самостоятельно?

– Конечно нет, хо-хо! – фыркнула женщина. – Но раньше я была грозой всех сорванцов! Ни один избалованный мальчуган, осмелившийся пристать ко мне, не оставался безнаказанным. Сейчас же – нет и ещё раз нет. Времена другие. Сыновья мне помогли. Они у меня близнецы и оба – как богатыри. Я и не таких отлавливала в своё время. Эти какие-то хрупенькие, тощенькие, их больше сломать боишься, нежели наказать.

– А что случилось-то? Они напали на вас? Они попытались совершить что-то преступное? За что вы их так оттяпали?

– Ха-ха! Не бывать этому! Пускай только попробуют напасть или совершить преступление в отношении меня, моих любимых сыновей или кого-нибудь ещё! Да им силёнок не хватит и совести! Дело было так: заходит эта парочка в переулок и начинает себя вести так, словно она этот переулок выкупила и имеет право творить здесь любую дрянь, которая только придёт в их головы. Огрызаются, орут непристойности, а самое главное – убеждают людей выйти на улицу и маршировать вместе со всей толпой. Наш сосед не выдержал, вставил им крепкое словцо, а они чуть ли не с кулаками на него набросились. Как хорошо, что сыновья гостили у меня! Я сбегала, позвала их, они недоумков скрутили и бросили остывать в подвале. Должность у меня такая. Я здесь кто-то вроде… раньше существовало слово «консьерж», но такой должности давно нет. В общем, стараюсь следить за порядком, чтобы людям жилось хорошо…

Не стал Вех говорить, что уже знаком с этой парочкой, аргументировав это следующими доводами: «Мало ли что ей взбредёт в голову, позовёт своих богатырей, те поколотят меня и оставят связанным, и будем мы этой троицей лежать, пока не вздумается старухе нас отпустить». Но женщина как будто услышала его мысли и сказала улыбчиво:

– Ты взгляни на них: мычат, как коровы. Мне почему пришлось им рты заклеить? Они же запищали-закричали на весь дом, а на эти крики могли сбежаться жильцы. Вот я и заткнула их. Может, одумались? Давай проверим! Не помешает разузнать, кто они и какие цели преследуют.

Вех стоял как вкопанный, не шевелился и наблюдал, как старуха возится над связанными, освобождая их рты от липких слоёв клейкой ленты. Ему стало плохо. Ещё с первых секунд, как он увидел тела парней, перемотанные верёвками, он вспомнил те ненормальные кадры из фильма с девушкой, которую бесконечными ударами хлыста превратили в один сплошной синяк, и захотел вывернуть свой желудок наизнанку. Сейчас же он молил у небес, чтобы у парочки от чувства свободы не развязался язык, чтобы они не проговорились, что знают его. Но невозможно было преломить череду странных событий даже при помощи небес. Вех был прикован к нынешней ситуации, и освободиться от невидимых оков ему было суждено только при прохождении этой несправедливой неприятности. Разумеется, первые слова, сказанные молодыми людьми, когда появилась возможность говорить, прозвучали в сторону Веха, как смертный приговор:

– Опять ты здесь, придурошный. Куда ни взгляни, куда ни пойди – везде на него наткнёшься.

– Молчите, гады… – прошипел Вех, надувшись.

А мучители просекли фишку и продолжили друг за другом:

– Что же ты такой нервный, дружище? Славный же был фильм.

– Ты глянь, какой параноик! Представилось больному его разуму, мол, следят за ним, и решил он из жертвы стать охотником. Будет теперь нас донимать и ходить за нами по пятам.

– Заткнитесь, твари безмозглые!.. Иначе я и впрямь начну за вами слежку!..

– Какого дьявола здесь происходит? – возмутилась старуха, заметив подозрительные переговоры между молодыми людьми. – Ты что, знаком с ними? – спросила она Веха.

– Нет, блин! – пытался отвертеться Вех. – Вы не видите? Они же спятили! Так, мне уже пора идти… Я готов послушаться вас и пройти через улицу.

– Куда же ты? – иронизировали подлецы. – Неужели ты оставишь нас здесь? Коль пришёл – спасай!

– Да что же это? – взвизгнула женщина, презрительно уставившись на Веха. – Так вот с какой целью ты пришёл в наш закоулок: спасать своих идиотских товарищей! Знаешь ли, это ни в какие рамки уже не влезает. Никуда ты у меня не уйдёшь, шакал!

Она попыталась закрыть его в комнате, но он успел вылететь наружу и ненароком толкнул старуху. Старуха не упала, а, как и предполагалось, повалилась, попятилась назад, закружилась и влетела в стену. Вех успел смыться через узкий проход между зданиями, в который его изначально отказались пустить, прежде чем клубок одежды, внутри которого находился человек, сумел оправиться от произошедшего абсурда и подняться на ноги. Никакие сыновья в погоню за Вехом не бросились: было слишком поздно. Даже профессиональный бегун не нагнал бы ловкого парня, успешно скрывшегося в густоте дворовых дебрей.

Вех бежал безостановочно, не смотрел назад и действительно боялся неких богатырских детей, которых упоминала старуха. Но потом ему показалось странным, что в качестве преграды во дворе были установлены не те самые богатыри, а их пожилая мать, и он подумал, пока сбавлял скорость до обычного прогулочного шага: «А не соврала ли она насчёт сыновей? Ведь ни один здоровый сын не оставит маму мёрзнуть на улице, а уж тем более – выполнять функции какого-то вышибалы. Но если учесть, что её детям, судя по её собственному возрасту, должно быть не менее пятидесяти лет, – а это прямо как доктор Брайан! – то они, несмотря на достаточную (по меркам средней продолжительности жизни – ста одного года) молодость, и сами были в приличном возрасте. Прямо-таки представляю на их месте двух Брайанов в белых халатах, аж хохотать хочется начать. В общем, их семейные проблемы, пусть разбираются в них сами. Главное, чтобы к простым людям не лезли».

Оставалось пройти считанные шаги. Центр Выдачи встретил Веха своей задней дворовой стороной, где по широким, шириной с колодец прозрачным трубам, разгоняемые воздухом, отправлялись и доставлялись плотно запечатанные упаковки. Несколько людей контролировали процесс, то увеличивая, то понижая мощность воздушных потоков. Веху это нужно не было, а нужен был главный вход, поэтому он прошёл по очередному проходу, очутился на улице (переполненной колонной протестующих), сделал несколько шагов направо, вытер заснеженную подошву ботинок об огромный ковёр и вошёл в Центр через автоматические двери.

Как в Центр Выдачи ни приди – всегда в нём будет обильное количество людей. Но не сегодня. Пусто, как в заброшенной темнице. Почему как в темнице? Потому что большая часть ламп по какой-то причине не горела, будто сегодня был нерабочий день, и в связи с этим основному свету приходилось проникать через квадратные окошки над входными дверями, дабы внутри можно было хоть что-нибудь увидеть. Вех подошёл к стойке, нервно подождал, попытался глазами отыскать любую информацию, которая привела бы его к ответу на вопрос, работает ли Центр Выдачи, но ничего не нашёл. «Да и как он может не работать, если только что я видел на заднем дворе рабочих, возившихся с упаковками?» Разочарованный, он хотел было вернуться во двор к тем людям и начать мурыжить их по поводу работы Центра, но отчётливый тёмный силуэт, как оказалось, наблюдавший всё это время за ним со второго этажа (между первым и вторым этажом не было пола, а были одни лишь тоненькие проходы, огороженные перилами и ведущие к кабинетам), испугал его, а затем – заинтересовал. Как только силуэт оказался замечен Вехом, он в мгновение ока исчез из поля зрения и при этом был сопровождён громким топотом.

– Эй! – Вех окликнул странную сущность. По звукам, которые сущность издала, стало ясно, что она материальна, что она не чудится ему и что, должно полагать, имеет облик человеческий. Вдобавок донеслись звуки открывавшихся и закрывавшихся дверей.

Даже если бы Веха прямым текстом попытались отсюда прогнать, он ни за что бы не оставил это место в покое, не узнав предварительно, кто подобное говорит и с какой целью. Такова была его сущность, тем более что за половину дня он столько испытал и в такое количество передряг влез, что ничего уже не могло сломить его стойкого любопытства.

Поиски лестницы на второй этаж продлились недолго и окончились успехом. Хрупкие деревянные ступеньки, трещавшие от нажима лёгких ног, привели парня наверх, туда, откуда на него смотрел силуэт. Несмотря на повышенный интерес, Веху стало по-настоящему страшно. Хлипкий пол готов был провалиться при каждым медленном шажке. Мрачная атмосфера опустошённости и мистики била в голову. Узкий проход оказался настоящей полосой препятствий даже для тоненького паренька. Здесь же, по всей длине прохода, находились двери в кабинеты, их было всего три. Первые две двери оказались закрытыми на ключ, а третья – немного приоткрытой. Не заходя внутрь, Вех попытался рассмотреть неосвещённое убранство кабинета и за небольшим столиком с кривыми ножками заметил нечто трясшееся.

– Кто ты? – спросил Вех, обращаясь не как к чему-то живому, а понарошку и наивно. – Почему ты прячешься?

– Уходите… – проверещал заплаканный женский голосок, продолжая прятаться. – Центр Выдачи закрыт на пару часов по неформальной причине.

– Что ещё за неформальная причина?.. Так ведь не бывает. Всё должно быть регламентировано, но не об этом на данный момент. Если вы здесь работаете, то прошу, окажите мне услугу, за которой я к вам пришёл. И почему вы следили за мной? Почему прячетесь?

– Говорю же: закрыто. К сожалению, никто не окажет вам услугу. Я здесь одна на весь Центр, и я не собираюсь ничего делать, как бы глупо это ни звучало.

– Ну хорошо, – удовлетворённо произнёс Вех. – Сейчас я возьму стульчик, присяду на него и буду ждать, пока ваша неформальная причина не подойдёт к концу. – С этими словами он плавно опустился на стоявший в левом углу стул с жёсткой спинкой, демонстративно опрокинул ногу на ногу и принялся ждать неизвестно чего.

Комедийное выступление Веха благотворно повлияло на решение женщины встать из-за стола и заняться своей работой. Не прошло и двух минут. Ей хотелось побыть в одиночестве, а напряжённое присутствие в кабинете настырного парня разбило эту мечту в пух и прах. Осознав всю несерьёзность и абсурдность своего положения, она поднялась на ноги.

– Пойдёмте… – пробормотала она жалостливо и покинула кабинет. Вех пошёл за ней. – Бессердечный вы человек…

– Кто бессердечный? – вспыхнул парень. – Я бессердечный? Милочка, позвольте спросить: знаете ли вы моё положение? Вошли ли вы в него? Нет! Стало быть, почему я обязан входить в ваше положение? Не бывать этому, так что прекращайте страдать, это бессмысленно, и будьте добры делать то, что вы должны делать.

– Удивительно… Боюсь представить, – иронично произнесла женщина, – что такое могло произойти с молодым человеком. Неразделённая любовь? Ха-ха.

– Сначала кинопремьера и показ несусветного ужаса на ней. Прихожу домой, весь искалеченный психически, а там моя знакомая сидит, выясняется, что беременная, говорит, что тот, кто оплодотворил её, куда-то пропал и вот уже несколько дней не появляется. Беспорядки на улице. Я предлагаю ей посидеть у меня дома, пока последствия кинопремьеры не будут нормализованы, а у самого в еженедельном пайке – печенье да фрукты с водой. Это явно не входит в рацион беременной женщины, я-то на работе обычно ем. Вот и стоят передо мной следующие задачи: прийти сюда и поменять паёк, найти парня моей знакомой, по совместительству – моего бывшего друга, и вернуться домой целым и невредимым.

– Ладно, я заберу свои необдуманные слова назад. Вы достаточно неприятностей на сегодня пережили. Между прочим, как раз с сегодняшним фильмом моё горе и связано. Из широкого круга моих близких людей я была единственной, кто не пошла на него. Когда по радио и телеэкрану в экстренном порядке рассказали про то, что во всех восьми кинотеатрах, где была организована кинопремьера, произошла подмена кинолент и вместо хорошего фильма был поставлен, как вы выразились, «несусветный ужас», я впала в настоящую истерику, из состояния которой не выхожу до сих пор. Все пошли: мой дорогой муж, сын с дочерью и даже мои родители! Мне удалось наладить связь только с сыном и матерью. У сына началась тошнота и закружилась голова, он побежал в туалет, а когда вышел из него, то увидел ораву перепуганных до смерти людей и покинул кинотеатр вместе со всеми. Потом прибежал ко мне и рассказал всё это. Сказал, что останется со мной в Центре Выдачи безопасности ради, а я, дура, приказала ему бежать до дома и пытаться наладить связь с остальными. Не знаю, сумел ли он добежать или нет, учитывая бардак на улице, но весточки от него я до сих пор не получила…

– М-да уж, – заключил Вех, – вы очень глупо поступили, отправив его на улицу, но я ни в коем случае не давлю на вас. Невыносимая ситуация, и неизвестно, чего ожидать дальше. А как же мать? Как вы наладили с ней контакт?

– Пришла сюда вслед за сыном, вся изорванная и без своей дублёнки. Сообщила, что её по ошибке приняли за сотрудницу кинотеатра, принялись трепать, бить и волочить, но что под конец ей удалось сбежать. Лицо у неё было как у приговорённой к казни. Изрыдалась, прямо все глаза выплакала, крикнула, что не оставит внучку в опасности, вылетела наружу и ринулась обратно.

– Невероятно, просто невероятно… Теперь и вы меня простите. Не стоило мне вести себя так невежливо, похабничать и что-либо требовать с таким диким стремлением.

– Ничего-ничего. Наша дружная семья справится со всеми невзгодами. Мы всегда жили в мире, любви и понимании. У судьбы нет причин наказывать нас. Мы обязательно справимся, а я должна, в первую очередь, справиться со своими обязанностями и помочь тем, кто тоже попал в беду.

Процедура была совершена за считанные секунды. Женщина забрала у Веха старенький талон на получение «Побочного» еженедельного пайка, заменила его «Домашним» талоном, внесла поправки кое в какие электронные файлы и пообещала, что с этого момента парень начнёт получать новую недельную порцию еды. Напоследок, из благодарности, но никак не из действительного желания помочь, Вех поинтересовался:

– А как выглядят ваши родственники? Возможно, я смогу случайно обнаружить их.

Работница принялась описывать каждого члена своей семьи, акцентируя внимание на возрасте, чертах лица и том, кто во что в последний раз был одет. Вех, конечно же, пропустил всё мимо ушей, но не выказал этого ни поведением, ни жестами, ни лицом, а стоял смирно и с серьёзным выражением лица. Он понимал: как ни старайся, а рассмотреть в куче людей именно тех, кто тебе нужен (тем более невысоких детей), да ещё и пытаться вытянуть их из толпы – задача непосильная. Но нужно было взбодрить эту прослезившуюся женщину хотя бы на мгновение, придать ей капельку уверенности и спокойствия, ибо сложно было с точки зрения морали оставить её без внимания.

– Вроде бы я всех запомнил, – солгал Вех с тяжестью на сердце. – Что же, мне пора выдвигаться в путь. Если я найду кого-нибудь из вашей семьи, то либо приведу его к вам в Центр, либо помогу добраться до ближайшего безопасного места. Ещё раз благодарю за смену пайка. Кстати, как вас зовут? Это так, интереса ради.

Она назвалась Вайолет. Вех попрощался с ней и вышел из Центра Выдачи. Оказавшись снаружи, он очутился прямиком в логове Надзора. «Неужели Келли выследил меня?» – мелькнула первая мысль, но оказалась ложной. По-видимому, весь район, включая дорогу, по которой продолжали двигаться демонстранты, оказался оцеплен силами Надзора. Подъезжали, окружённые людьми в знакомой светоотражающей форме, тёмные броневики какого-то элитного подразделения, и с включённой сиреной, крайне едкой для ушей, они протискивались сквозь ряды шагавших людей. На их крышах, свесив ноги на крохотные решётчатые окна, сидели не простые работнички Надзора, а очень серьёзные на вид мужчины с оружием в руках и в полной военной экипировке.

По обе стороны улицы стояли обычные надзорщики с касками на головах. Расположились они в огромном количестве, по одному человеку на два квадратных метра. Если бы имелась возможность окинуть всё это зрелище взглядом с высоты птичьего полёта, то можно было бы ошибочно предположить, что проходит торжественный парад, правда, в таком случае возник бы вопрос, почему основной костяк «военных», шедших вдоль улицы, почему-то не обмундирован и выглядит разноцветно.

Вех попытался просочиться обратно во двор, оставаясь незамеченным, и уже мысленно смирился с тем, что опять придётся столкнуться с неугомонной пожилой защитницей. Он был готов на всё, только бы вернуться домой целым и непотревоженным. К сожалению, незаметность его сохранилась лишь до того момента, как он завернул направо и прошёл мимо прозрачных труб, за которыми сейчас уже никто почему-то не работал. Во дворе его моментально встретили два работника Надзора. На них не было касок, выглядели они молодо, и Вех подумал: «Если этих практикантов поставили на караул в пустом дворе, не думаю, что они всерьёз за меня зацепятся. Нужно просто немного поиграть по их правилам, и от меня отстанут».

– Здравствуйте, – заговорил один из них, выглядевший постарше своего напарника. – С вами говорит сержант Надзора Браун, юнит №33447. – Он продемонстрировал Веху заранее подготовленную карточку с фотографией, номером и ещё какой-то дополнительной информацией, вдаваться в которую Вех не стал. – С минуты на минуту во всём городе вводится режим особого положения, и по этой причине нам приказано останавливать всех одиноко разгуливающих по городу граждан.

– Остановить-то остановили. Что дальше? Я весь во внимании.

– Представьтесь, пожалуйста. Мой напарник сверит все данные, мы зададим несколько вопросов касательно вашего пребывания на улице, и вы будете свободны.

– Вех Молди.

Второй надзорщик встал в стороне, вытащил неестественной толщины планшет и стилус к нему и начал тыкать по экрану.

– Так… да, имеется такой! – воскликнул он спустя минуту поисков. – Вех Молди, двадцать пять лет, место работы – Научно-исследовательский Центр Изучения Послесмертия, занимаемая должность – научный сотрудник младшего учёного состава, так-так… Да неужели! Браун, ты в курсе, с кем мы вообще имеем дело? Господи!

Вех нахохлился и скорчил непонимающее лицо: «Что стряслось? Прочитал историю моих нарушений и собирается хорошенько посмеяться над ней вместе со своим другом?» Оказалось, всё было в точности наоборот. Из-за фамилии Веха, показавшейся надзорщику знакомой, он вспомнил недавно прочитанный материал о Ролгаде Молди и потому находился в кратковременном потрясении.

– С кем это мы имеем дело? – скептически переспросил сержант. – С каким-нибудь злостным преступником, а?

– Тут у него имеются, конечно, некоторые незначительные нарушения, но я совсем не из-за них так отреагировал! Если это не парадоксальное совпадение, то получается, что перед нами стоит сын основателя послесмертия! Так ведь, приятель? – осведомился он у Веха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.