Российский колокол»
Ежеквартальный журнал художественной литературы № 1–2 (34) 2022

© Интернациональный Союз писателей, 2022

Слово редактора

Андрей Ложкин

шеф-редактор журнала «Российский колокол»

Завершился еще один год, и начался новый – с традиционных праздников, которые в свой срок сменились будничными трудами.

Но это ощущение новогодней радости, памятное нам с детства, хочется продлить еще ненадолго. Оно состоит из многого: вкусной и необычной еды, ожидания чудес и перемен, времени, проведенного с близкими, приятных встреч и, конечно, запоминающихся, необычных подарков.

Конечно, новый номер «Российского колокола» нельзя назвать подарком к Новому году, ведь праздник давно прошел. И все-таки он, смеем надеяться, порадует своих читателей и позволит им приятно провести время. Вместе с ним в ваш дом придут необычные гости – писатели и поэты, беседа с которыми станет увлекательной и интересной и надолго запомнится. Ведь они «прибыли» не только из российских городов, но и из других стран, так что им есть что рассказать и даже о чем поспорить.

Детям тоже хочется участвовать в празднике, и «Российский колокол» приготовил для них особый, отдельный подарок – рубрику «Детская литература», а в ней – интересную историю, конечно, не новогоднюю, но по-настоящему волшебную. Поэтому журнал позволит читателям собраться буквально всей семьей.

Взрослые также не останутся без чудес, которые, однако, далеко не всегда бывают светлыми и добрыми. Жизнь приносит и страхи, и тревоги, особенно нынешнее время, но мы можем надеяться на лучшее и верить, что все кончится хорошо.

Праздничное застолье тоже не останется без внимания. В рубрику «Кулинариум» входят рассказы, в которых важную роль играет еда, объединяющая людей и приобретающая символическое значение. Однако не только они, но и все стихи, вся проза, составившие номер журнала, станут настоящим пиршеством для любителей современной литературы.

Праздник продолжается. Приглашаем присоединиться всех желающих!

Современная поэзия

Татьяна Ветрова

Родилась в селе Комсомолец Чернышевского района Читинской области. Имеет два образования: среднетехническое (Семипалатинский политехникум) и высшее (Восточно-Сибирская государственная академия культуры). Режиссер созданного ею Образцового межшкольного детского поэтического театра «ЛИК», которому 13 апреля 2021 г. исполнилось 30 лет.

Издала четыре сборника стихов: «Слово и дело», «Семь глав», «Внутри байкальского пейзажа», «Двенадцать радостей Байкала». Выпустила два аудиодиска: «Внутри байкальского пейзажа», «В подарок из Северобайкальска». В 2011 г. опубликовала сборник легенд о Байкале «Байкалинки», переизданный в 2015-м. В 2014 г. подарочным изданием выпущена поэма «Корховская лыжня». Имеет много публикаций в журналах и групповых сборниках регионального и российского значения.

Руководитель северобайкальского литературного клуба «Контакт». Член жюри российских и международных фестивалей: «Будущее Планеты» (г. Санкт-Петербург), Cosmos Stars (г. Пермь), «Я только малость объясню в стихе…» (г. Новосибирск).

Увлекается фотографией. Член Союза писателей России с 2002 г. и Интернационального Союза писателей с 2021 г. Почетный гражданин города Северобайкальска.

«Человек с перевёрнутым лицом…»

Человек с перевёрнутым лицом…
Глядит вроде в мир, а мира не принимает.
Живёт не одиноким, не вдовцом,
Живёт и весь в себе исчезает.
И что оставит после себя человек?
Сколько добрых воспоминаний?
Человек-дождь, человек-снег,
Он уйдёт бесследно, не оглядываясь в мир бескрайний.
Он уйдёт, человек с перевёрнутым лицом,
Закрытый, застёгнутый на все застёжки,
Жаднее жадных, скупее скупцов,
Не имея ни друга, ни кошки.

19.08.2018

«Девять бусинок на нитке…»

Девять бусинок на нитке —
Девять ярких и блестящих,
Я их молча собирала,
Молча сыплю их в Байкал.
Девять бусинок блестящих
Исчезают, как улыбки,
На воде следы исчезли,
И пуста моя рука.
Август сыплет дождь прозрачный,
Ягодный, грибной, туманный,
Август молча созерцает
Изменение Земли.
Тихий август завершает
Круг спирали многозначной,
И душа прохладным утром,
Просыпаясь, не болит.
Девять бусинок – Байкалу,
Времени – воспоминанья.
Вечности – слова живые,
Птичьи песни в тишине.
Девять бусинок блестящих
На волну я нанизала,
И они храниться будут
Там, в байкальской глубине.

18.08.2018

«Читай мои точки, читай запятые…»

Читай мои точки, читай запятые —
Они же доступные, кратко-простые.
В них замкнуты чувства, гнездятся смешинки,
Без них невозможны стихии стишинки.
Читай мои точки, мои многоточия —
В них тихие звёзды и сны полуночья,
Они всепрощения взгляд издалёка,
Они воскресения – их подоплёка.
В них всё – несомненно, не зло, не издёвка,
Не лёгкая пена – ажурная ковка.
Читай мои точки, тире, восклицанья —
Без объяснений, без отрицанья.

30.06.2018

«Эта точная наука…»

Эта точная наука
Не даёт ответов точных.
Только сердце знает верный,
Положительный ответ.
Над цветами вспыхнут звёзды
Тишиною полуночной,
Слово вырастет из тени,
Посылая ясный свет.
Я ко всем наукам точным
Уважение питаю,
Но расчётливо и прямо
По дороге не хожу.
Я туманом над землёю
Утром молча вырастаю
И до облаков высоких
Молча в небо восхожу.
Восхитительное чувство —
Выйти из земли горячей,
Раскалившейся от зноя,
Как дыхание её.
И лететь над ней, клубиться,
Сложности своей не пряча,
И смотреть, как лето щедро
Свет светила в море льёт.
Эти точные науки —
Словно молотки и гвозди,
Дом построить, стол, и стулья,
И удобную кровать…
Но гораздо интересней
Гроз поспевших в небе гроздья
Недрожащею рукою
Вниз на землю проливать.

«Мы все предатели немного…»

Мы все предатели немного,
Кто друга предал, кто – себя…
Кто Родину сменил и Бога,
Кто продал радости скорбям.
Предательства легка дорога,
Удобна: молча отступить
И не желать излишне много,
Всей горечи земной испить.
Предательство ведёт за руку
В уютный, миленький мирок,
И встречу обратит в разлуку,
И счастье – в горестный исток.
Удобное, почти подушка,
Примявшаяся под щекой,
Один живот, четыре ушка
И равнодушия покой.
А что взамен?! Кусок послаще,
Тугой от денег кошелёк?
И страх, из глаз твоих глядящий,
И душу – банку под залог.

21.12.2017

«А давайте без расставаний…»

А давайте без расставаний,
А давайте без драматизма,
Обличений и назиданий,
Без политики, капитализма…
А давайте честнее и проще,
Без объятий и отдалений,
Без «потоньше» и без «потолще»,
Без предвзятости, ослеплений.
А давайте без выяснений,
Просто – выдох и вдох совместный,
Жить и радоваться, мгновений
Не считая – труд бесполезный.
Бесполезно считать удачи,
Бесполезно считать разлуки,
Жизнь – любая – даётся без сдачи,
Медяками не пачкая руки.
И приходим мы в мир нагими
И нагими из мира уходим.
Ад намереньями благими
Спусковым механизмом взводим.
Что посеяли – то пожали,
Как аукнется, так и откликнется,
Получили всё, что желали…
И чирикнул бы!.. Да не чирикается…
Так давайте глядеть всё прямо,
Сколько б там шагов ни осталось.
Только без надрыва, без драмы!
А теперь начинай сначала…

А… давайте…

17.12.2017

«Я русский!..»

Я русский!
Тем горжусь, на том стою.
Я – русский, закалённый холодами.
Я – русский и на пашне, и в бою,
Я – русский и с друзьями, и с врагами.
И я имею право быть собой,
С душою, непонятно-нелукавой,
Ни силой, мне подаренной земной
Я не кичусь, ни знатностью корявой.
Я – русский!
Хоть кровей во мне течёт
Не меньше, чем ручьёв впадает в Волгу,
И верю в правду я, а не в расчёт,
И быстро еду, запрягая долго.
Не заслоняю Солнца никому,
Хоть по одёжке я гостей встречаю,
Но провожаю, честно, по уму,
А если полюблю – души не чаю.
Я – русский!
По рождению и в смерти,
В веселье буйном и в тоске своей,
Пусть ярости моей боятся черти,
Не раз, не два я бил лихих гостей.
Я – русский!
Единица от народа,
Соединившего и Запад, и Восток,
Родное слово мне гораздо слаще мёда.
Я – русский!
И с сохою, и с мечом.

«Поэт в России больше, чем поэт…»

«Поэт в России больше, чем поэт…»
Он – «божья дудка», он – душевный знахарь.
Его не остановит пистолет…
Стихами ниву засевает пахарь,
Стихи растут, хотя давным-давно
Истлело тело в холоде могилы.
Встают стихи твердынею земной,
Твердынею несокрушимой силы.
Они, как совесть, будят по ночам
Одною строчкой – правдою – навылет.
Их правда – бесконечно горяча,
Их не в воде, а в кро́ви закалили.
В них русский дух, в них русская тоска,
В них красота бессмертная и радость.
Нетленный смысл стихов несут века,
В них соль земная и земная сладость.
И кто бы что про нас ни говорил
И как бы уничтожить ни старался,
Глагол непобедимый всех разбил
И, жизнь храня, в душе людей остался.

04.12.2017

«Жизнь требует другого от меня…»

Жизнь требует другого от меня:
Корону снять и крылья в шкаф повесить.
И накрывает тучей Солнце дня,
И манит мягкой, тёплой ленью кресел.
И некому читать свои стихи…
Бессилием и глупостью бессмыслиц,
Подменою хорошего – плохим,
Потухшей жизнью брошенных гостиниц,
Жизнь требует другого от меня,
Крест неподъёмным весом наполняя.
И жалобою некому пенять,
Себя с утра с постели поднимая.
А надо научиться жить легко,
Слезами разжигая в церкви свечи,
И слово вырастить пшеничною строкой —
Пусть пахнет хлебом слово человечье.

08.07.2015

«Держу иссохшие ладони…»

Держу иссохшие ладони,
В которых в детстве я тонул,
Как в тёплом материнском лоне,
Без страха в бездну заглянуть.
Побитые трудом тяжёлым,
Уставшие нести свой крест,
Ведущие сестёр из школы,
Дарящие мужьям невест.
И хочется схватить их крепко
И никогда не отпускать.
Как в старой сказке дедка – репку,
Лелеять, холить, поливать…
О пресвятая Матерь Божья,
Прости, спаси и сохрани.
Держу ладони… и тревожно…
Продли им жизнь… года ли… дни…

19.05.2015

«Вот и вырвало дерево с корнем…»

Вот и вырвало дерево с корнем
Из души моей, из земли…
Не от ветра, ревущего в шторме,
Разбивающего корабли.
Мир по-прежнему тих и чудесен,
За восходом придёт закат,
Но не будет маминых песен
И парного в ведре молока.
И не будет ватрушек душистых,
И поглаженного белья,
И волос аккуратно-волнистых…
Сиротою остался я…
И не нужно к ней торопиться,
Всё бросать и бежать скорей…
Сиротеет душа-землица,
Развороченная в ноябре.
Стыло… холодно… бесприютно…
Стало больше на небе звёзд.
Мир не стал темнее… и будто
Я теперь повзрослел всерьёз.

23.11.2016

«Всё началось с этой точки расстрельной…»

Всё началось с этой точки расстрельной…
Твёрдой и точной, смертельной, прицельной…
С точки, которая всё разгромила —
Всё, что ещё не полюбила.
Всё началось и закончилось ею,
Точкой одной, равнодушной, твоею…
Имя – молчание… Фамилия – прочерк…
И сатисфакция – из трёх точек.

03.07.2017

«Костёр и Моцарт. Снег… Весна в лесу…»

Костёр и Моцарт. Снег… Весна в лесу…
Пять составляющих двух слов – «покой» и «счастье».
Почти Тарковский – хлопья на весу
Кружáтся плавно, не переходя в ненастье.
Почти Тарковский – белый путь вперёд —
Отрыв от Бытия, тропинка в Вечность,
И дуг берёзовых волшебный переплёт,
Как знак руки небрежной – Бесконечность.
Почти Тарковский… Снегопад поёт
Простую восхитительную песню.
И в череде пасхально-чистых нот
Сверкает Солнце всеблагою вестью.
Почти Тарковский… Молча… не спеша
Под треск костра я Моцарту внимаю,
В снежинках обретает плоть душа,
И сквозь неё снежинки пролетают.
Наверно, все собра́лись у костра:
Тарковский, Моцарт, Бродский – иже с ними…
А на берёзах тёплая кора
Врастает в небо ветками живыми.

09.04.2018

«Многоточия: белые, голубые, зелёные, красные…»

Многоточия: белые, голубые, зелёные, красные…
Это зи́мы и вёсны, ле́та и осени.
Многоточия оставляю шумом прибоя,
Не молчаливые, не напрасные…
Против точки, которую в меня бросили.
Эти точки посвистывают, прошивая навылет,
Эти точки бьют по лицу, как пощёчины.
Эти точки ложатся ярмом на выю
Правотою могильной земли развороченной.
И оправдываться, объяснять нет смысла,
И теряют значенья слова – похвалою – не лестно…
И уходят друзья в отрицательные числа,
Потому что в их объятиях душащих мне становится тесно.
И становится одним многоточием больше,
Это значит, что снова жизнь продолжается.
Многоточие… Со мной, без меня – звучным dolce…
С вашей точки моё многоточие начинается.

04.02.2018

«Мы сами – строим. Сами – разрушаем…»

Мы сами – строим. Сами – разрушаем.
В песочнице, как дети, из песка…
Мы жизнь свою беспечно проживаем
Без неба, без тайги, без ручейка…
И мы тоскуем, а о чём – не знаем,
И мы грустим без видимых причин.
Как много мы не видим, забываем,
Дожив до седины и до морщин.
А надо только не забыть мальчишку
В сатиновых прошорканных штанах,
Склонённого над пожелтевшей книжкой
И там – седлающего скакуна!
А надо уберечь внутри девчонку
С тряпичной куклой на родном крыльце,
Склонившуюся низко над куклёнком,
С улыбкой на замурзанном лице.
Как жизнь проста – до судороги всхлипа —
Ладони мамы на горячем лбу…
И в этой вот песочнице великой
Сидим и строим… всяк свою судьбу.

08.01.2017

Светлана Конева

Родилась в посёлке Мга Ленинградской области. Руководитель Международного фестиваля «Мгинские мосты», автор стихов и краеведческих книг. Поэт, публицист, общественный деятель, лауреат премии «Ладога» им. А. Прокофьева, международных конкурсов.

Член правления ЛОО Союза писателей России, комиссии по присуждению премии «Ладога» им. А. Прокофьева, Российского исторического общества, РО «Знание», комиссии по межнациональным и межконфессиональным отношениям КМР ЛО.

Награждена благодарностью и дипломом губернатора Ленинградской области за большой личный вклад в укрепление народного единства, почётным дипломом ЗакС ЛО за многолетнюю культурную и просветительскую деятельность, а также медалями: «За особый вклад в книжное дело», «Поэт и воин И. Н. Григорьев» за вклад в сохранение и развитие традиций патриотического воспитания, «Непокорённые» МСБН узников фашистских концлагерей за поддержку жертв нацизма.

Странно

Странно – я думала, нить эта точно давно оборвалась,
И позабыл меня здесь мой небесный шальной кукловод.
Не ощущала давно я рывков, и немая усталость
Не освещалась внезапною искрой нездешних забот.

Только сегодня вдруг чувствую: за облаками
Нить натянулась и звучной запела струной,
И, словно птица, победно захлопав листками,
Рвётся из сумки мой старый блокнот записной.

Рвутся на волю стихи сумасшедшею стаей —
Свету поведать секреты рифмованных строк.
Выпущу, жаль их держать, пусть себе полетают,
Чтобы созвучия в них распознать кто-то смог.

Говорили

Говорили: «В голову не бери,
Это всё разрешимо – на раз-два-три,
Это всё мимо совести пропусти —
Не коснётся вскорости – не грусти!»

Говорили… Но мне угомону нет,
Есть диагноз врождённый один – «поэт».
С этой метой, не видной другим извне,
Не пожить мне в благости, в тишине.

Не побыть одной даже полчаса —
Голоса, дотошные голоса
Рвут сознанье вдребезги, полнят мозг,
Наполняют всё от земли до звёзд.

Я – приёмник чуткий высоких волн,
Я – на грани времени зыбкий чёлн.
От макушки до кончиков пальцев ног
Я вибрирую, словно чумной звонок.

И не брать я в голову не могу
Солнце, звёзды, радугу и пургу,
Боль – скорбящих, радость – летящих ввысь…
Навожусь на каждую в мире мысль.

Для чего же этот безумный дар,
Эта пытка, священнейшая из кар?
Может быть, даётся такая роль,
Чтоб, познав, уменьшить вселенной боль…

Плен

Не из тех, кто верует без оглядки,
У сомнений-мнений в плену навеки
Я – раб лампы, а в лампы кругу – тетрадки,
А в тетрадке той живут «человеки».
Так живут, как на души им положит
Прихотливый призрак, гонимый мыслью.
Неосознанность брошенности, а может,
Неответность счастия перед жизнью…
Если резко обложку захлопнуть – будут
Странных судеб расколоты вдрызг сюжеты.
Ели бережно перелистать, то люду
Разношёрстному выпадет шанс на вето.
Я – раб лампы, а в лампы кругу пресветлом
То и дело вселенные создаются,
И вопросы, как правило, без ответа
Мотыльками назойливо рядом вьются.
И когда сгорят любопытных крылья,
Параллельных вселенных сойдутся мненья,
То опять обернётся всё это былью
И возникнет в новом стихотворенье.
Я тогда чуть-чуть обрету свободы,
Кандалы лучистые разомкнутся,
И вздохнут в тетрадке моей народы,
Потихоньку с мыслями соберутся…
Но суров мой круг – манкий свет забрезжит,
Вновь притянет, и с несказанной мощью
Забурлит сознанья поток безбрежный,
Спутав день бессонный с бездельной ночью.
И опять я здесь – исполнять готова
Все причуды созданных вновь вселенных.
Круг замкнулся светом, скрепился словом,
И меня нельзя вызволять из плена…

Воин Света

Возможно, свыше был мне подан знак,
Когда однажды вдруг приснилось это:
В урочище, где править начал мрак,
Явился странный всадник – Воин Света.

Он не был идеален или свят
(За свет встают и тьмы хлебнув до донца),
Он не имел ни званий, ни наград,
Но роль его щита играло Солнце.

Мечом карал он редко, лишь тогда,
Когда совсем уж безнадёжно дело,
А от его лучистого щита
Светлело всё вокруг, в душе светлело…

Нельзя, все знают, в поле – одному,
А он не знал. Он бился без смятенья.
Он извести́ совсем не мыслил тьму,
Он лишь хотел вернуть ей место – тени.

«Тревожной нынче выдалась весна…»

Тревожной нынче выдалась весна.
Погода на контрасте – безупречна.
Так лучше понимаешь: быстротечна
Жизнь, что на этом свете нам дана.

Придём ли мы, уйдём – ни небосклон,
Ни солнечное ясное раздолье
Не отзовутся радостью иль болью —
Природа не почувствует урон.

Наоборот, очистится вода,
Цветы наполнят воздух ароматом,
И в мире, вновь спокойном, как когда-то,
Руинами застынут города.

Через века их уничтожит лес,
Деревья без преград взрастив до неба.
И был здесь вирус-человек иль не был —
Уже не представляет интерес.

Тревожной нынче выдалась весна —
Задуматься о многом заставляет.
Опасность точно разум отрезвляет,
Картину мира изменив сполна.

О хорошем

Комок ночного бреда в утро брошу,
Разбив стекло простого бытия.
Лишь о хорошем, только о хорошем
Себе пообещаю думать я.

Сомкнутся стрелки, застегнув былого
Разбухший переполненный чехол.
Сомкнутся словом. Замыкает слово
Сосуды добродетелей и зол.

Уйдут в былое стылые пороши,
Весна споёт скворцом и соловьём,
И о хорошем, будем о хорошем
Мы говорить! Мы всё переживём.

Неизбежное

Затаилась гряда серых туч на краю горизонта,
Опираясь на щётку косматую сизых лесов.
Потянула с собой коромысло вселенских весов
К рыже-красной черте невозврата и неповорота.

За чертой оголит ветви гордых деревьев зима,
Расцарапают небо до звёзд непослушные прутья,
И туманы горящие раны белёсою мутью
Милосердно замажут, чтоб боль не сводила с ума

Сожалением горьким о неге весенних огней,
О несбывшемся летом и осенью невосполнимом
И о том, что всегда отдавать нам приходится зимам
Жизни часть, словно выкуп за радости солнечных дней.

Боль утихнет совсем под бинтами стерильных снегов.
Позабудется в белом безмолвии яркое лето.
Только солнечный лучик, внезапно пробившийся где-то,
Вдруг напомнит о том, что не вечен студёный покров.

И тогда засвербят в небесах точки звёздных стигмат,
Раскачается снова вселенских весов коромысло
И в заветную формулу выложит новые числа,
Возвращая наш разум в привычный приятный формат.

Одесную

«Лицом к лицу – лица не увидать…»

Сергей Есенин

«Ату её!» – на пасквили и хамство,
Смолчать бы, да невмочь.
Ошуюю средь чванного убранства
Сидеть мне в эту ночь.

Ответственна за судьбы и за строки,
Внесённые в тетрадь,
А тесные сжимает время сроки —
Нельзя переписать.

Ответственна за речи и молчанье —
Суть счастья и потерь,
За честное горенье и сиянье
Ответствую теперь.

Отверстие меж сущим и всемерным —
Как чёрная дыра.
Отверженной быть нелегко, наверное,
Попробовать пора.

Отверста даль – иди, куда захочешь,
Да чаянья молчат.
Отчаянной до истеченья ночи
Сидеть, потупив взгляд.

Нас, ошуюю сидящих, всех минуют
И милости, и честь.
Одумавшись когда-то, одесную
Предложат пересесть,

Но красные останутся пустынны —
И угол, и скамья…
Напрасно одесную место стынет,
Как эта ночь моя…

Слово

Извечное начало всех начал —
Творящее и творческое слово,
Из ничего родившееся словно,
Обро́ненное будто невзначай.

Является нам слово и звучит
В призыве трубном, в лепете чуть слышном,
В ржаных колосьях, в буйном цвете вишен,
В пожаре и в мерцании свечи…

По слову совершается исход,
Проносятся эпохи как мгновенья,
Творится хаос светопреставленья,
И умиротворенье настаёт.

Скрещение космических орбит,
Чертёж замысловатый инженера,
Указанный народом символ веры
Живое слово предопределит.

Единая основа бытия,
Оно – и прародитель, и предтеча,
Диктат, увещевание и вече,
Оно – весь мир, и в этом мире – я…

Писатель

Вне времени, но в каждом из веков
Есть свой источник мудрости и чести:
Писатель, что чудак из чудаков,
Вселенские несёт планете вести.

Он разнолик, но в том равновелик,
Он в рубище, но есть над ним корона.
Интуитивно предречёт он миг
Судьбы свершенья и сверженья трона.

Андрей Митин

Родился 30 августа 2000 г. в городе Новосибирске.

Студент НГПУ. Организатор литературной аффинити-группы «Надо так». Лауреат конкурса «Зеркало революции» журнала «Аврора», в 2020 г. вошёл в лонг-лист премии «Лицей». Пишет стихи на протяжении восьми лет.

«Мой дух теснят дощатые часы…»

Мой дух теснят дощатые часы,
склонили головы седые гвозди.
Когда осенние челны
придут, печальны и честны,
прошу тебя,
будь, как и прежде,
будь везде,
будь возле.

К Элизе

Зыбкий подножный субстрат стоит на горбатых китах,
живёт в неустойчивом русле Гераклита,
единственный твёрдый фундамент – могильная плита,
панцири черепах и раковины улиток.
Соль земли состоит из отдельных щепоток.
От зубов отскакивает пламенный язык Герасима,
занюханный кухонный шепоток
на руку сильным мира сего.
Под нами волнуется Тетис,
необузданный кипяток,
громоздится над нами Тетрис,
панельно-шаток,
нас с молотка,
с прилавка
толкает в оптовую пропасть вселенский торг,
как итог —
грибным дождём разольётся новая Хиросима.
Ты неси меня,
чёрная речка Акидабан,
узнает и примет обратно
родного брата
одинокий океан,
волосы встали дыбом,
всё, что было любо,
отдали слащавым лыбам
и чугунным лбам.
Я ступил только шаг по неровной поверхности Парагвая
и сразу пошёл на дно, потому как не знаю брода,
но умоляю у смертного одра,
моя дорогая,
не оставляй меня никогда,
ты бежала прочь от Великого голода —
нас двоих обуяла великая жажда,
в потоках крови, лавы и оранжада
впереди открывались любви световые года.
Брызжа слюной, набросилась дикая похоть.
Наши дети с улыбкой уходят в последний поход,
чтоб свои молодые силы в лёгкие сельвы вдохнуть.
Кто сегодня откажется бросить камень?
Ты хоронишь меня своими руками,
зарывая всё глубже во влажное тело своё.
Я так часто стал путать тебя с войной,
над могилой моей райский ворон гнезда не совьёт.
Тебя же, подруга моя, бедолага,
на месте, увы, не линчуют
солдатня-пьянчуги,
поведут с балаганом
по разным странам,
на потеху долгоруким ресторанам.
Мохнатая Офелия,
Хулия Пастрана,
урчит в животах толстосумов вырезка филейная,
ты рвёшься в пампасы, к родным просторам,
но кругом только прутья решётки, на все четыре стороны.
Жизнь этой бабочки неоправданно долго длилась,
и ты упорхнёшь на свидание с космосом, Ремедиос.
Дождь перебирает чётки капель,
гложет сердце месяц-скальпель,
только жертву сожрав, вернётся Дионис.
Кричат крамольные ответы
горячие ветры,
в тяжёлой воде возбудили взвесь,
посбивали дремотную спесь,
лживую жирную слизь.
Мы с тобою – здесь и днесь,
это и есть наша жизнь.
Солнце не зря сочится из проржавевших небес,
потерявших свой первозданный блеск,
повисших ветхой эгидой над полем брани.
Многие грянулись оземь, сотни и тысячи
в потной сече,
с кем ты сейчас?
С Харландом или Берни?
Мир, стреноженный правильными играми,
хочешь – не хочешь, сгинет в огне,
мы на острой грани,
на выходе из гавани,
уже сегодня «Гранма» причалит в Гаване.
Весна расправит свои подвенечные перья.
Любовь рождается в пене, в кипении,
ей не нужно другого сырья,
кудлатые гребни,
как крохотные пигмеи,
рухнут пред нею,
падут на колени
на гигантские мостовые нашей Гибернии,
спавшие под асфальтом останки бренные
выйдут наружу цветами, едва их коснётся слеза.
Я прошепчу лепестками:
– Здравствуй, моя Элиза.

«Измученных мельниц колёса…»

Измученных мельниц колёса
Приводят в движение тысячи воль и сил.

Я состригаю волосы.

То ли дюны, то ли колосья,
То ли небо, то ли волн синь.

Я состригаю волосы.

Чужих ДНК обручальные косы
Сплетут бесконечную осень.

Я состригаю волосы,
Я состригаю последние волосы.

София

Скажи, свет мой,
зеркальце —
если это ещё не конец,
что будет в конце?
Проскользни кистепёрой кометой
по тонкой границе
извилин и сердец
меж тесных арен и сцен.

Где трибун, что наложит вето,
сорвёт театральную ветошь
и в вечность войдёт младенцем?
Ищи теперь в поле ветра,
ищи её, подросшую наотмашь.
Корабль пустыни взвалил на ершистую спину
Ковчег Завета,
бредёт на ощупь.
Закольцованным, заколдованным танцем спина
лента времени завита,
затоптана рейвом и мошем.

Молвит Сутуга, молчит Сократ.
Пусть тонут!
Пусть стонут!
Им воздастся стократ,
когда схлестнутся суппорт и хобот,
сожмутся мускулы кулака.
Всех вместит моя дощатая строка,
бегущая без отдыха и страха.
Остался последний штрих кода,
или ты станешь чёрточкой штрихкода,
или буковкой на языке баррикад,
или выступишь против разнузданного порядка
и погибнешь как честный дикарь.
Пускай исказит сотни лиц крик,
да, нам нужен блицкриг,
а не этот цирк!
Но да здравствует жизнь, та, что выше страстей и теорий,
только ради неё можно мир потопить в терроре.
Сквозь звёзды и прах
растут миллиарды правд —
дай им дорогу,
смертию смерть поправ.

«Дитя в коляске, держащее красный шарик…»

Дитя в коляске, держащее красный шарик
в ещё неумелых, наивных руках.

Когда не сумеешь расслышать даже шагов
своих старческий шарк,
вспомни,
как ты легко отпустил меня в облака.

Мелисса Шартрез

Поэт, художник. Наследница по прямой линии древнего польского рода Добровольских. Училась в Сорбонне. Работала в крупнейших художественных галереях Европы и Америки: Рейксмузеуме (Амстердам), Музее Уитни (Нью-Йорк). Много путешествовала.

Публиковать стихи начала с шестнадцати лет. Первый сборник стихотворений «Мальчикам это нравится» вышел в 1992 г. с предисловием Иосифа Бродского.

В настоящее время живёт в Москве.

Снег

Как падал ты, стремительный и властный,
На всех парах – неведомо откуда,
Мой ласковый, единственный, прекрасный,
А я смущалась на пороге чуда.
Сливались дни, и ночь сходила с круга,
Я для тебя на всё была готова;
Вся в белом платье, наплывала вьюга,
А ты летел и опускался снова.
Как падал ты легко – не наглядеться,
Мелькали пятна, здания, предметы;
Как будто кто впустил к себе погреться
И предложил мне чай и сигареты.
Мне скажут: проза. Да, возможно, проза.
Когда с лыжни сходили чемпионы,
Как жар соблазна, как разгул мороза,
Ты шёл и шёл под пляс и перезвоны!
Лепились вновь узоры-завитушки,
И снился сон, какой-то сон прекрасный,
Как смотрят вслед друзья мои, подружки,
А ты со мной – единственный и властный!

Свиданье

Уходит весна в сказанье,
Но топчется на углу;
Назначил ты мне свиданье,
Собой рассекая мглу.
А вечер идёт сквозь город,
Идёт на какой-то зов,
И каждый влюблён и молод,
И смотрит поверх мостов.
А платье под стать удушью,
Как молодость напоказ,
Чуть тронуты синей тушью
Тяжёлые веки глаз.
Ты весел. Ты твёрдо знаешь,
Как сердце летит на вздох,
Любовь на земле одна лишь,
Всё сходится, видит Бог.
Светает над речкой чёрной,
И в небо глядит звезда,
Ты – дерзкий, ты – непокорный,
Влюблённый в меня навсегда!

Сумерки

Как тянутся длинные улицы,
Как медленно кружит метель.
А люди идут и целуются,
А в сердце – свобода и хмель.
Над этими тяжкими соснами
Взлетает и падает снег,
И сумерки кажутся грозными,
И ночь набирает разбег.
Как призраки сосны качаются,
Как улицы тянутся сны,
И вымыслы ввысь устремляются
В предчувствии новой весны.
Летят поезда бесконечные,
Снега на разъезде метут,
И только прохожие встречные
Всё мимо идут и идут…

Солнечные часы

А в небе – стая облаков,
Плывёт, как будто по теченью,
Мгновенья солнечных часов
Скользят за уходящей тенью.
Всё глуше птичьи голоса,
И вроде песенка не спета,
Но смотрят пристально глаза
В глубины ультрафиолета.
Ты видишь, я к тебе спешу,
Вся жизнь моя как час отвесный,
И слышен голос бессловесный,
И я одним тобой дышу!
Давно ли я тебя нашла
И обрела в пылинке малой,
Но в этой жизни небывалой
Готова я сгореть дотла!
И тает звук твоих шагов,
И воздух льётся и струится,
Всё дальше стая облаков,
А счастье длится, длится, длится!

Яблоко

Катится солнце, сбивая пыльцу,
Платье в горошек всё так же к лицу;
Вновь наплывает и стынет рассвет,
Тень растянулась на тысячу лет.
Сказка – намёк; где намёк, там и ложь,
Прямо ли, вкривь – всё одно пропадёшь!
Кто же окликнет в родимом краю?
Яблоко падает в руку мою.
Звёзды над нами стоят высоко,
Будем на небо глядеть мы легко;
Без дуновения высь пролегла.
Тянется лето. Дорога светла.
За расставаньем не видно огней,
А под ногами темней и темней.
Больно уж смел ты, как я погляжу,
Вот что тебе на прощанье скажу.
Жаркое лето звенит над Москвой,
Вновь против стрелки пойду часовой,
Буду молиться в неясной тоске
Я за тебя на родном языке.
Строчки напомнят спустя много лет
Платье в горошек, браслет-самоцвет,
Яблоко, музыку, взмах мотылька…
Мне бы влюбиться, да жизнь коротка.

Октябрь

Время дивных превращений,
Октября мгновенный прах,
А давно ли тень сирени
Отражалась в облаках?
Эти дни ни с чем не схожи,
Словно взор небесный твой,
И не скрыть мне этой дрожи
Между небом и землёй.
Музыканты ловят звуки
На задворках тишины,
Прижимают скрипку руки,
И, всплывая, реют сны.
Языки костра сыграют
Музыку моих страстей,
Прежде чем навек растают
Шорохи осенних дней.

Заступник

А. П.

Всё казалось, что мир неразлучен,
Никому не дано нас разнять;
Как же лихо сюжет был раскручен,
Чтоб изнанку любви показать!

Кто сумеет потерю измерить,
Кто пройдёт, как и ты, по судьбе,
Кто меня бы заставил поверить,
Что пишу я всё это тебе?

Отчего эта жизнь как привычка,
Отчего на воздушных путях
Всё мне чудится птиц перекличка,
Будто я засиделась в гостях?

Вдруг откроется купол небесный,
Где, неведомой волей храним,
Как при жизни, пройдёшь ты над бездной
И заступником станешь моим.

Не с того ли мне снится и снится,
Как на склоне осеннего дня
Тень твоя в небесах золотится
И от бед ограждает меня!

Ich grolle nicht[1]
(Как бы из Гейне)

Не с теми я, кто взял да и простил,
Ведь я любила, он меня любил;
Не для него застенчивый мой свет,
Он всё простил, а я, признаться, – нет.
Остывший кофе. Дождь стучит вдали,
Преступно плакать на краю земли.
Когда б смириться мне достало сил,
Подумать только, он меня простил!

В зеркалах

Он обнимал меня и всё такое,
Потом куда-то уносил во тьму;
Я в зеркало глядела платяное,
И отраженье нравилось ему.
Любовь порой исполнена значенья,
И ясно мне теперь до мелочей,
Как входит в разговоре точка зренья,
И белый свет, и радуга ночей!

Накануне зимы

И платье с плеча ниспадает,
И грудь холодят жемчуга,
И пенье сирен нарастает,
И падают с неба снега.

И вроде бы солнышко светит,
И вроде бы жизнь удалась,
Но только никто не ответит,
На что я вчера повелась!

До озноба

Как хорошо, что лето скрылось
И всё вокруг переменилось,
А день – чем дальше, тем темней,
И всё быстрей, быстрей, быстрей!
А мне б любить вас до озноба,
И верить про любовь до гроба,
И петь о том, что путь далёк,
И слушать Катю Огонёк!

Приезд

Не то чтоб мир забылся
Среди земных фиест,
Мне в эту ночь приснился
Внезапный твой приезд.

Как день был жгуч и ярок,
Как полдень был глубок,
Как сон мой, как подарок,
Как тайна между строк!

Вошёл – и смолкли трели,
И тень на тень легла,
И распахнулись двери,
Как будто два крыла.

Картины сна листая,
Под звон колоколов
Я шла, как неживая,
На этот вечный зов.

Над мутной глубиною
Ты встал, как Эверест.
Что сбудется со мною,
К чему бы твой приезд?

Клонясь неутомимо,
Одна – поверх голов,
Горит непоправимо
Свеча без лишних слов.

И вновь душа вздыхает,
От счастья горяча,
Горит, но не сгорает
На столике свеча.

Напомнит ли огарок
О смысле бытия,
Как в сердце без помарок
Стихи слагала я?

Как я с тобой летала,
Вдыхая голос твой,
Как ты хотел – я стала
Теперь навек родной!

Август

А надо ли? Надо. Конечно!
Встречаться легко и беспечно,
Курить, за буйки заплывать,
Разглядывать торс трилобита,
Как будто шик-блеск лазурита,
И виски с мартини хлестать!
Не мы ли роман закрутили,
А вот для чего – позабыли,
Не я ли держалась корней?
Подумаешь, кончилось лето
И дождь надвигается где-то
В разгуле вечерних огней!
Не всё же грустить безутешно,
Уж лучше влюбиться поспешно
И весело в небо смотреть;
Потом любоваться букетом,
И шляться с беспутным поэтом,
И песни застольные петь!
А если расстаться придётся,
Не буду я губы кусать,
Ведь кто-нибудь да отзовётся,
И август однажды вернётся
Меня обнимать-целовать!

Связь

Ты бросил жизнь к моим ногам
Вновь, после долгого молчанья,
Я шла, ступая по цветам,
Как по обломкам мирозданья.

И ропот волн, и рокот гроз,
И море синее во взоре,
И аромат альпийских роз
Тебя напомнят на просторе.

И неподвластна эта страсть,
И недоступно покаянье.
К чему бы воспевать мне связь
Как лучезарное слиянье?

Но ты проходишь сквозь меня,
Как будто мы с дороги сбились
И в ясных языках огня
От этой жизни отделились!

Любовь

В. П.

На что такая мне любовь,

И Ниццы ветер многозвонный?

Всё так же накренился вновь

Край неба, в море отражённый.

Закат. Шампанское. Яхт-клуб.

Ты всё шутил, а я молчала.

Когда же ты коснулся губ,

«Ну всё, – решила я – пропала!»

Сквозь дымку, чудо из чудес,

Весь в молниях Никола Тесла.

И Пушкин жив, и жив Дантес,

И я, как видите, воскресла!

Золотые сны

Улыбнёмся для начала,
Встретим холода,
Прямо с Курского вокзала
Раз и навсегда!
Вот и снеги-первопутки,
Золотой рассвет,
Лимузины и маршрутки
Оставляют след.
Проплывают вавилоны,
Встречные огни,
Шпили, купола, кордоны,
Святочные дни.
Проплывает со значеньем
Над страной Москва;
Поднимается виденьем
К небу синева.
А с крылечка на крылечко
Сон мой наяву,
Раскатила я колечко
Через всю Москву.
Там, на крыше мирозданья,
Всем хорош собой,
Снова ищет оправданья
Месяц золотой.
Скрип шагов вдоль улиц сонных,
Стынут холода,
Окунусь я в мир влюблённых
Раз и навсегда.
А потом при ярком свете
Молодой луны
Мне навеет этот ветер
Золотые сны!

Весна

Под тяжестью неба всё та же весна,
Как радуга, вспыхнет в проёме окна.

Плыву ли по небу, иду ли ко дну,
Душа без конца окликает весну.

Шли годы. Шёл дождь наяву и во сне,
Всё так же к тебе я бегу по весне.

Рассветы, закаты мелькнут стороной,
Но вновь о себе я напомню весной.

Разлуки и встречи как вещие сны,
Когда я очнусь на пороге весны.

А сердце тревожит всё та же весна
Отныне и присно, во все времена!

Детская литература

Полина Матыцына

Лауреат литературных премий имени Афанасия Никитина и имени Н. Я. Данилевского, премий «Малая Проксима» (за роман «Роберт и Мэг из замка внезапных чудес») и «Проксима» за лучший женский образ 2020 г. (за роман «Маленькая Гвинет в странном доме»). Финалистка конкурсов литературно-философской группы «Бастион» (первые места за повести «Солнцегриб» и «Алтайская принцесса»).

Живёт в Москве, но выросла в Подмосковье и сохранила любовь к маленьким городам и истории придумывает о самых разнообразных местах. В детстве увлекалась книгами настолько, что пошла на редакторский факультет Московского государственного университета печати им. И. Фёдорова, но в результате стала писать собственные книги. Была частью команды журнала «ФанСйу».

Работает в жанрах фэнтези и литературной сказки.

Мастер волшебства

Юстасу нравился этот маленький городок. Здесь, у дедушки Матиаса и бабушки Иоанны, он забывал о привычной суете мегаполиса. Правда, дольше трёх недель он пока ещё ни разу не выдержал, да и те были рекордом: обычно ему уже дней через десять становилось скучно, и Юстас сбегал обратно в большой город, к его шуму и мельтешению. Но пары недель такого времяпровождения вполне хватало, чтобы отдохнуть и с новыми силами приступить к работе. И за прошедшие годы привычка проводить здесь некоторое время стала для парня почти необходимой.

Одной из причин этой привычки была стабильность. Из года в год в городке ничего не менялось, и Юстас шутил, что это место законсервировано во времени. Только то, что его жители всё же старились, доказывало, что это не так.

Шагая от платформы с крохотным домиком, заменявшим здесь вокзал, Юстас узнавал дом за домом, вывеску за вывеской, улочку за улочкой. И потому не сразу поверил своим глазам, увидев пустую витрину.

Кажется, здесь раньше располагался магазинчик шляпок, перчаток, шарфов и прочих подобных дамских мелочей. А теперь дверь магазинчика поскрипывала на ветру, открывая доступ к пустым шкафам и полкам. И никаких объявлений.

Заинтригованный, Юстас зашёл в магазин, надеясь увидеть там хоть кого-нибудь. Но не обнаружил ни продавцов, ни рабочих, ни владельцев, ни даже вездесущих любопытных ребятишек.

Побродив по помещению, парень вышел на улицу, поплотнее прикрыв за собой дверь.

Соседку он встретил, уже подходя к дому. Ещё одна странность. Обычно люди сидели в своих палисадниках или общались у больше декоративных, чем полезных, изгородей. Жители наполняли городские улицы, а теперь городок словно вымер.

– Здравствуйте, госпожа Барбара! – приветливо окликнул соседку Юстас. – Доброго вам дня. Не подскажете ли, что с тем магазинчиком шляпок, что на…

– Доброго дня, Юстас, – как-то обречённо отозвалась цветущая дама лет пятидесяти (она выглядела на этот возраст, сколько Юстас себя помнил), всегда знавшая всё и обо всём и обычно обрушивавшая эти знания на собеседника, стоило ей его завидеть. И заспешила к дому, даже не начав привычной болтовни.

– Госпожа Барбара! – Юстас легко догнал её и встал, не давая пройти. – Что-то случилось? Может, я могу…

– Не можешь, – отрезала та. – Ты чужой.

– Как это – чужой? – обиделся парень. – Бабушка и дед…

– Матиас и Иоанна местные, но вот твой отец уехал слишком давно. И ты, сколько бы часто ни приезжал, никогда здесь своим не станешь. Уезжал бы ты… Авось вернёшься, когда всё уляжется.

– Да что уляжется? Королевскую дочь вы, что ли, в жертву дракону приносите? – вспомнил какую-то сказку Юстас.

– Эту проблему легко разрешил бы любой рыцарь, – чуть сердито сказала госпожа Барбара. – Наша ситуация гораздо сложнее. До свидания.

И решительно обогнула растерявшегося парня, направившись к дому.

«Кто-то сошёл с ума, – решил Юстас. – Либо жители, либо я».

И подошёл к уже своему домику. Постучал, давая знать о себе, и, не дожидаясь ответа, привычно вошёл внутрь.

– Ба, деда, я приехал, – громко сообщил он, разуваясь.

Но встретившие его родные впервые не обрадовались приезду любимого внука. И даже посоветовали уехать завтрашним же поездом.

– Не уеду, пока не объяснитесь, – Юстас с гневом обрушил рюкзак на стул. – Говорите, что происходит?

– Юстас, тебе не нужно… – начал дед.

– Ты всё равно никогда не захочешь здесь остаться, – одновременно с ним сказала бабушка, и дед замолчал. – Ты же и месяца не выдерживаешь, удираешь. А это касается только нас. Тех, кто привязан к городу душой и сердцем. Да и узнаешь ты, что произошло, – чем поможешь, а? Ничем. Так что иди-ка ужинать.

– Я не отстану, пока не узнаю, что происходит! Не хочу… чтобы город менялся! А он меняется, и ведь к худшему!

– Ты всё равно не сможешь ничего изменить, – угрюмо возразил дед. – Тут нужен волшебник.

– Матиас! – взвилась бабушка. Дед тут же умолк.

– Ты так реагируешь, словно волшебники – великая тайна, существующая на самом деле, – пошутил Юстас, но бабушка вздрогнула и замерла, словно сказанное им было правдой.

– Я больше не хочу это обсуждать, – всё же сказала она и скрылась на кухне.

– Дед, да если бы волшебники и были, чем бы они помогли? Вам нужны хорошие мэры, спонсоры, туристы…

Юстас не договорил: дед с силой ударил кулаком по столу:

– Ты ничего не знаешь, Юстас! Ничего!

– Так позвольте мне узнать, а не устраивайте тут тайны императорского двора!

– Можно подумать, существует хоть один город без собственных тайн и «скелетов в шкафах», – лицо деда исказила горькая усмешка. – Это наш «скелет», Юстас. И знающие о нём город никогда не покинут.

– Но отец…

– Он заплатил очень высокую цену за эту возможность.

– Да что такого ужасного в обычном провинциальном городке? – Юстас уже ничего не понимал. – Дед, я ведь всё равно узнаю.

– Не узнаешь.

– Вы идёте? Всё стынет! – выглянула из кухни бабушка.

Больше на эту тему не заговаривали. Но стоило Юстасу сослаться на усталость и скрыться в комнате от присмотра бабушки и дедушки, как парень сделал из подушек свою «куклу» и вылез в окно.

Какое-то время Юстас постоял, размышляя. К кому бы обратиться? Кто способен проболтаться «чужаку»?

«Дед Ян!» – осенило его наконец. Старый часовщик любил порассказать странных историй, особенно если угостить его чем-то креплёным. Пришлось вернуться в комнату и извлечь из рюкзака припрятанную для деда и забытую было бутылку вина. Уже с нею Юстас снова покинул комнату и заспешил к ратуше, у которой притулился домик часовщика.

Ратушей здесь называлась единственная на весь городок башня в три этажа, верх которой украшали старинные – века семнадцатого, как уверяли местные, – часы. Часы эти часто ломались, потому Яну разрешали жить при башне.

В окнах приземистого домика ещё горел свет. Поэтому Юстас постучал в дверь довольно уверенно. Она быстро распахнулась, и взору парня предстал старик со спутанной бородой в пижаме в зелёную полоску.

– Доброго вечера, господин Ян, – сказал Юстас, выставляя бутылку перед собой. – Я тут решил вас навестить и угостить…

– Юстас! – обрадовался часовщик. – Проходи, проходи, мальчик мой. Давненько ты не навещал меня, давненько. Да ещё и с подарком! Не забываешь старика, – он смахнул надуманную слезу.

Юстас прошёл в комнату, поставил бутылку на стол, помог найти стаканы и приготовился слушать, вертя в руках полупустой стакан и лишь делая вид, что отпивает из него.

Какое-то время заняли воспоминания старого Яна, но вот он сделал паузу, и парень спросил:

– Господин Ян, а что с тем магазинчиком шляпок? Смотрю, а он закрылся вроде? А как же хозяйка?

– Так там хозяин был, – часовщик словно не удивился неожиданному вопросу. – Значит, тебе он магазином шляпок казался?

– Хозяин – магазином? – не сразу понял цепочку Юстас, но тут же осознал: – А что же продавалось в том магазине, если не шляпки?

– Волшебство, мальчик мой. Это был магазин волшебства.

– И почему же он закрылся? – Юстас не поверил, но спорить не стал.

– Так закончилось волшебство. Магазин на ремонт и закрыли. Такое иногда случалось. Но, похоже, этот ремонт будет вечным. Я уже слишком стар, мальчик мой. Я не смогу его отремонтировать. А учеников у меня нет. А без волшебства наш город исчезнет. Умрёт, – старый Ян пригорюнился и всхлипнул.

– Волшебства не существует, – прищурился Юстас.

– Существует, – возразил часовщик. – Просто наших городков совсем уже мало осталось. А уж мастеров волшебства – и того меньше.

– А что будет с жителями, если город и правда исчезнет?

– Исчезнут тоже. И их забудут.

– А как найти мастера волшебства? В каких городках они ещё остались? – Юстас решил расспросить Яна так, словно поверил в его выдумку.

– Откуда мне знать? – удивился часовщик. – Я с ними не общался никогда. У меня был учитель – так он умер уже давно. А ученика я не нашёл.

– Почему? Кто мог бы стать вашим учеником?

– Ты мог бы, – Ян посмотрел на парня неожиданно трезвым взглядом. – Но ты никогда в волшебство не поверишь.

А без веры мастера нет. Потому-то оно и уходит: не верят в него.

– А если забыть про меня? – настаивал Юстас.

– А больше никого подходящего я не знаю, – развёл руками старик. – Нас, способных стать мастерами волшебства, всегда было мало. Волшебников – и тех немного, а уж тех, кто способен создавать для них волшебство, – и того меньше. Так что выбрось из головы глупости, возвращайся домой, ложись спать, а завтра уезжай. Через полгода ты о нас и вовсе забудешь.

– Вам осталось всего полгода? Так мало?

– Это самый больший срок.

– И вы не постараетесь ничего сделать? Просто позволите стереть себя? Даже не попытаетесь отремонтировать эту вашу «волшебную лавку»?

– Я её ремонтировал вчера. И позавчера. И даже сегодня. Результат заметен?

– Н-нет…

– Вот и иди спатеньки.

– А если я стану вашим учеником?

– Без веры ничего не выйдет, – покачал головой старик Ян. – Ты не веришь ни в волшебство, ни моим словам, которые считаешь бредом старого пьяницы. Потому-то ты и не выдерживал никогда здесь подолгу, сбегал к родителям, в «нормальный» мир. Так что топай, топай. Не тебе менять предначертанное, мальчик мой.

И Юстас сам не понял, как оказался на улице. Постояв немного у двери, он сердито покачал головой и зашагал к дому.

– Где ты был? – встретила его бабушка, стоило ему перебраться через подоконник.

– У Яна, – не стал отпираться Юстас. – Он говорил какую-то ерунду о волшебстве и волшебных лавках, которые почему-то маскируются под магазины шляпок и перчаток. Кажется, городу нужен новый часовщик.

– Ложись спать, – ушла от разговора бабушка. Только дверь хлопнула за её спиной. Юстас пожал плечами, разделся и лёг спать. Но уснуть не смог. Так и вертелся почти до рассвета – летние ночи короткие.

Он никогда не верил в волшебство и считал сказки полной глупостью и пережитком романтизма. Потому было проще всего счесть слова Яна очередной пьяной «сказочкой» – но что-то мешало. Может быть, пустой, вымерший город, странное поведение соседки и родных. Похоже, город должен вот-вот исчезнуть, неважно, из-за волшебства или из-за реальных причин. В последние, конечно, легче поверить, но местные больше верят в волшебство, чем в реальность.

Юстас даже сел на кровати. Он-то не верит, но весь город, кажется, верит в то же, что и Ян. Надо лишь найти доказательства того, что это выдумка и закрытию магазина есть реальные экономические причины. А начать стоит с хозяина этого магазина. Кстати, он ведь не знает, кто это, – и это тоже странно, ведь в городке всем известно, кто чем занимается. Например, он знает, что пекарню держит госпожа Марта, башмачник – господин Каспер, ну и остальные тоже ему известны.

– Доброе утро, ба, деда, – Юстас ворвался на кухню и сунул в рот горячий сырник. – Ух, вкуснятина! Ба, а кто хозяин того магазина шляпок, что недалеко от вокзала? Может, он продаст помещение мне? Или сдаст? Я бы придумал какое-то дело для себя – пора бы начать зарабатывать, а для этого всегда нужно начинать с помещения.

– Не продаст он… – начал дед, но его, как обычно, перебила бабушка:

– Зачем тебе? Если и искать помещение, то у тебя, там, а не здесь, в нашем захолустье. Выбрось из головы.

– Ба, ты вечно мне крылья подрубаешь, – укоризненно покачал головой Юстас. – Дай попробовать. Так кто хозяин?

– Он уже уехал, – сказал дедушка, прежде чем его успела остановить жена.

– Уехал? Так быстро? А дом?

– Оставил. Многие уже уехали.

– А вчера ты говорил, что из города нельзя уехать, – поймал деда на лжи Юстас.

– Можно, – возразил тот. – За определённую цену. Мы с бабушкой её платить не станем.

– Почему? Деньги для отца не проблема, мы бы помогли…

– Дело не в деньгах. Мы останемся. Это наш дом, и он им останется, – сказала бабушка.

– И исчезнете? И я про вас забуду?

– Ян слишком много болтает, – в сердцах выпалила бабушка.

– Я правда мог бы стать его учеником?

– Нет. Ты уже слишком взрослый. Нужен тот, кто видит мир… иначе, – сказал дед.

– Тот, кто верит в волшебство?

– Если вопрос ставить так, то да.

– Дед, я бы поверил… может быть, но волшебство, которое можно ремонтировать? Это же не механизм! Слишком абсурдное утверждение.

– Это ты слишком прагматичен, Юстас. Волшебство – один из механизмов мира. Только почти сломанный.

– Чай будете? – в голосе бабушки звучала злость. Ей явно не нравился разговор.

Пришлось приступить к завтраку и чаепитию. Но вот они закончились, и Юстас вышел погулять.

Идя по улочкам, он размышлял. Очень хотелось спасти городок – он привык к нему и по-своему его любил. Но поверить в волшебство – колдовство, магию, чародейство, как ни назови, – он не мог, этого ведь не существует!

Глаза отмечали новые и новые признаки упадка. Закрылся книжный магазинчик на углу. Обшарпанным стало кафе недалеко от ратуши, и в нём не толпился народ. Почта выглядит заброшенной, оба окна её заколочены. Дома словно выцвели, палисадники неухоженные, жителей почти не видно.

Наверное, это было правильно: любому городу рано или поздно суждено исчезнуть с карты. Но Юстас не хотел, чтобы исчезал именно этот город, который в его воспоминаниях всегда был наполнен чем-то светлым, уютным и… волшебным, привязалось же это слово!

Юстасу даже хотелось поверить в волшебство – не так уж ему и сложно, ради городка и родных, – но разум сопротивлялся. Здравый смысл говорил: невозможно. А сердце… то во всём покорно следовало за разумом.

Поздоровавшись с семейной парой, что держала магазинчик сувениров, Юстас прошёл было дальше, но тут же остановился, нагнал шедших в другую сторону людей и спросил:

– Скажите, а как вы поверили в волшебство? Неужели это так просто?

– Не знаю, – растерялась госпожа Луиза. – Я всего лишь всегда верила. И когда мы переехали в этот город, я только обрадовалась, что моя вера истинна. А ты, милый? – обернулась она к мужу.

– Мне всегда хотелось верить в волшебство, – чуть помедлив, степенно сказал тот. – Приезд сюда лишь подтвердил мою убеждённую веру в чудеса.

– Понимаете, это должно быть в сердце, – развела руками госпожа Луиза. – Я не знаю, как это ещё объяснить, – никогда не пробовала заставлять людей во что-то поверить.

– Спасибо, – поклонился Юстас. – Простите, что побеспокоил.

– Не за что, дорогой, – рассеянно отозвалась госпожа Луиза и вернулась к беседе с мужем.

Юстас побрёл дальше. Дорога вывела его к небольшой каменной церквушке, что стояла не в центре, а чуть на окраине. Он никогда не понимал, почему здесь церковь расположена наособицу, а не как положено, на главной площади, но сейчас он не думал об этом.

Зашёл внутрь. Зажёг, поставил свечу и засмотрелся на её огонёк.

И, наверное, задремал. Как ещё объяснить, что в пламени свечи стены церкви задрожали и расплылись, открыв его взору большой просторный храм со множеством прекрасных фресок и росписей. Зазвучала удивительная музыка, голоса хора казались неземными.

Сколько это продолжалось, Юстас не знал. Но музыка смолкла, стены снова расплылись, и вот он стоит в хорошо знакомой ему церквушке и смотрит на погасшую свечу.

– Что это было? – растерянно спросил он вслух.

– А разве обязательно знать? – ответили ему. Обернувшись, он увидел священника, отца Франциска. – Иногда знание убивает не только веру в чудо, но и само чудо.

– Но знание позволяет… – начал Юстас и замолчал.

– Есть вещи, в которые достаточно верить, – улыбнулся отец Франциск.

– Как волшебство? – ехидно спросил Юстас. Ведь священник не может верить в волшебство.

– Знания требует чёрная магия, – спокойно ответил тот. – Истинное волшебство требует только веры.

– Вы так спокойно говорите, словно верите в эту ерунду!

– Я верю, что сотворённый мир больше, прекраснее и удивительнее, чем доступная нам его часть. И мне жаль, если вы видите лишь его ограниченность.

– Я хотел бы поверить, но…

– Разве можно верить по заказу? Вы должны сами прийти к этому, Юстас.

– Но что, если будет слишком поздно? Лавку-то нужно ремонтировать сейчас!

– Начните с малого, – посоветовал отец Франциск. – Скажем, начните ремонт с помещения лавки. Ян уже не способен на это, он слишком стар. И, думаю, всё пойдёт своим чередом.

– Спасибо за совет, – Юстас хотел сказать это с иронией, но то ли не получилось, то ли отец Франциск эту иронию просто не услышал.

– До свидания, Юстас.

– До свидания, – буркнул тот и вышел на улицу.

Может, и правда начать с ремонта магазинчика? А там и что продавать найдётся, и лавка заработает… пусть не как волшебная, а как обычная.

– Я хочу отремонтировать волшебную лавку, – сообщил Юстас часовщику, мирно сидевшему на крылечке своего домика. – Пока без ваших волшебных штучек.

– Хорошо, – спокойно согласился господин Ян. И достал из кармана связку ключей. – Вот, держи, малец.

Он протянул ключи Юстасу, и тот, поколебавшись, взял их. Сжал покрепче и направился к магазинчику, немного недоумевая: дверь-то и так открыта, зачем ему ключи?

Но на этот раз дверь лавки оказалась заперта, и парень не сразу подобрал ключ. Вошёл в помещение, зажёг свет. Теперь внутри всё выглядело намного хуже, чем в прошлый раз.

Первым делом Юстас взялся за уборку. Он попросил соседей помочь ему, но, как и ожидал, они отказались: не потому, что не хотели помогать, обычно в городке всё делали вместе, а потому, что сослались на некие волшебные законы, по которым Юстас мог добиться успеха только в одиночку.

Парень хотел напомнить, что в сказках героям обычно полагались помощники, но решил не спорить ни с кем. И принялся за работу.

Когда к вечеру он закончил с помещением лавки, один из шкафов рухнул. И за ним открылась ещё одна дверь. А за нею Юстас обнаружил огромный, во всю немаленькую комнату, часовой механизм. Правда, этот механизм был какой-то диковинный: он состоял не только из шестерёнок, но и из колб, пробирок, странно изогнутых деталей и исковерканных песочных часов.

Уставший парень посмотрел на это и закрыл дверь. Утром, всё утром…

Наутро он первым делом забежал к часовщику попросить у него инструменты. И, зайдя в комнату с механизмом, принялся ковыряться в ближайших деталях. Он не совсем понимал, что делает и зачем, но, считая, что хуже уже не станет, деловито разбирал части и собирал их обратно, протирал их влажной тряпкой от пыли, смазывал выданной часовщиком смазкой, пытался комбинировать детали по-новому…

И так день за днём. Он потерял счёт времени. Только позвонил с почты отцу и маме, предупредив, что останется у бабушки с дедушкой до конца лета. Родители удивились, но спорить не стали. И Юстас вернулся в закрытую раньше комнату возиться с механизмом.

Бабушка только качала головой да молча собирала ему поесть. Дед же попытался было предупредить о чём-то, да оборвал себя на полуслове, махнул рукой и велел быть поосторожнее с «этой чародейской машинерией». Только Юстас давно уже не боялся устройства: то давно и безнадёжно сломано. И чтобы починить его, требовались знания, которых у парня не было. Так что возился с ним Юстас, скорее, для удовольствия.

И как же он удивился и испугался, когда в один день пара сложенных вместе деталей с шестерёнкой засветились мягким золотистым светом! Ненадолго, минуты на три, но в тот день Юстас долго не решался вновь притронуться к механизму, пока не убедил себя, что ему почудилось.

Но на следующий день связка из двух шестерёнок двинулась. И двигалась секунд тридцать. Юстас лишь глазами хлопал на эдакое чудо.

Казалось, стоит остановиться, но он уже не мог. Ему стало интересно, сможет ли весь механизм заработать. К тому же он вложил в ремонт столько труда, любопытства, заботы, любви… нет, это слишком громкое слово, но симпатией он к устройству точно проникся. И Юстас продолжил работу, вкладывая себя всего в починку.

В какой-то момент к нему присоединился и господин Ян. Часовщик появился незаметно, вот только что его не было, и вот он уже рядом, подсказывает что-то, подаёт инструмент, предлагает пообедать… А механизм всё больше светится, и всё больше шестерёнок движется…

Юстас словно очнулся от долгого сна, когда устройство было почти завершено. Просто спешил по улице к магазинчику и внезапно осознал, что город снова меняется. И оживает. Дома вновь сверкают, жители весело переговариваются у изгородей и скамеек, улочки наполняют ароматы цветов.

И именно в этот день в лавку пришёл первый покупатель. Незнакомый Юстасу человек в мантии попросил продать ему двести граммов волшебства

На помощь пришёл господин Ян: часовщик поднёс к механизму коробочку, вручённую покупателем, и в неё просыпалась разноцветная пыльца. Взвесив коробочку на весах, извлечённых откуда-то из угла, часовщик досыпал ещё немного пыльцы, закрыл тару и протянул её покупателю. Получил взамен деньги, проводил гостя и сообщил ошарашенному Юстасу:

– Молодец, парень! Дело пошло.

– Но я же ничего не сделал… я ведь в волшебство не верю…

– Главное – что ты его творишь, – хлопнул его по плечу Ян. – А значит, твоё сердце верит.

И больше на эту тему говорить отказался.

Покупателей с каждым днём становилось всё больше. И в предпоследний день лета механизм заработал, производя разноцветную пыльцу волшебства.

– А ведь мне пора, – растерянно сказал Юстас, глядя на то, как ловко нанятая часовщиком девушка взвешивает и отмеряет волшебство покупателям.

– Пора, – согласился подошедший (и когда успел?) – дед. – Ты дал нам ещё десяток лет. Если приедешь ещё… – и он замолчал.

– А как же – «нельзя уехать, если знаешь тайну»?

– Ты теперь мастер волшебства, – серьёзно сказал дед. – Тебя нельзя удерживать против воли. Ян-то, он к городку нашему сердцем прикипел. А ты – птица вольная. Только ты… приезжай иногда.

– Но всё-таки как мне это удалось? – спросил Юстас. – Я ведь так и не поверил до конца.

– Ты начал творить, а это всегда немного волшебство, – пожал плечами дед. – А там и сердце подключилось: ведь каждому хочется верить, что он делает не просто железку. А разум… разум – штука такая, что ему в последнюю очередь тут доверие нужно. Пойдёшь покупать билет на поезд?

– Конечно! – спохватился Юстас. И побежал на вокзал. Купил билет на завтрашний поезд. Позвонил отцу и маме, что послезавтра будет дома.

И вернулся в лавку. Постоял, рассматривая диковинный механизм. Хотел было закрыть его комнату на ключ, но передумал. И шкафом задвигать дверь не стал. Всё равно в городке почти не бывает посторонних. А скрываться от своих – последнее дело.

Юстас шёл по городку, узнавая и не узнавая его одновременно. Он приехал в умирающее место, а уезжал из процветающего, кипучего, деятельного города. И он лишь надеялся, что это больше не изменится ещё много-много лет. И если для этого нужно поверить в волшебство – или сотворить волшебство! – то он готов приложить все усилия. Ведь это такая малость…

Правда, вместе с городком изменился и сам Юстас. И этот изменившийся парень видел мир совсем иначе, чем тот балбес, что приехал к родным два с половиной месяца назад. И дело было даже не в том, что теперь он верил в волшебство. Просто теперь он умел творить его собственными руками.

Прогудел подъезжающий поезд. Юстас простился с бабушкой и дедушкой и пообещал им вернуться на следующий год.

И он точно знал, что вернётся. Вернётся, чтобы найти себе ученика и позволить миру, в котором есть волшебство, просуществовать ещё немножко дольше.

Писатели ближнего зарубежья

Лина Богданова

Галина Анатольевна Богдан (творческий псевдоним – Лина Богданова) родилась в 1961 г. в семье военного лётчика. Проживает в городе Гродно (Белоруссия).

Окончила Гродненский государственный университет. Тридцать шесть лет работает в школе.

Является членом Союза писателей Белоруссии, членом Союза писателей Союзного государства. Лауреат и дипломант литературных конкурсов республиканского и международного уровней.

Активно публикуется в литературных, женских, научно-методических, детских и молодёжных изданиях, на литературных интернет-порталах в Белоруссии и за рубежом. Пишет для взрослых и для школьников. В государственных издательствах «Беларусь» и «Народная асвета» вышло 26 книг автора.

Ботинки на коврике

– Как не стыдно, – кипятилась Яня, – мама моет, выбивает, пылесосит по три раза на неделе, а вы…

Приверженка образцового порядка пыталась донести до своих детей обыкновенную бытовую истину. Ну и до мужа немножко, тот не лучше малышей себя вёл. На ярком половичке ручной вязки днём и вечером красовалась беспорядочная обувная композиция – от крошечных сандаликов до пыльных туфель сорок четвёртого размера.

– Не прихожая, а обувной магазин! Весь половик изгваздали, – бормотала она, вновь и вновь расставляя туфли, сапожки, тапочки по специально отведённым в шкафу полочкам.

А потом подметала песок, оттирала следы щёточкой. И понимала, что новый день принесёт тот же подарок. Не менее двух раз. Первое нашествие грязных ботинок приходилось на возвращение детей из школы (позже – из колледжа и университета), второе – вечером, когда дети приходили с прогулки, а супруг – с работы.

– Перед дверью подошвы вытерли, дома тряпочкой от пыли и грязи очистили – и на полочку отправили отдыхать, – внушала она сыну и дочке простое и нужное правило. – Тогда ваши ножки всегда будут обуты аккуратно и красиво. А дом порадует гостей и хозяев порядком. Разве трудно запомнить?

Запомнить было нетрудно, а вот выполнить… Нет, иногда Аля и Олег маму радовали. Но чаще неслись к себе, на ходу сбрасывая и раскидывая всё, что мешало почувствовать домашнее тепло и уют.

Вот и сегодня. Яня с трудом поднялась на свой этаж с двумя сумками: в одной – тетрадки, в другой – яблоки с помидорами (мимо рынка проходила, ну как не затариться?). Мечтала о чашке чая и диване, о новой серии любимой картины и часе покоя. А вышло…

Две пары крошечных сандаликов затерялись в россыпи туфель и босоножек. Натюрморт завершали пёстрые кроссовки, забравшиеся в огромный пластмассовый самосвал. И пушистый белый мишка-рюкзак, из которого выглядывали мишки-тапочки.

Губы хозяйки дрогнули и… расплылись в счастливой улыбке. Сумки небрежно опустились на свободный от обуви островок. Сериал с чаем были благополучно позабыты.

– Деточки мои… – прошептала Яня, ещё не до конца осознав глубину своей нечаянной радости. – Вернулись… слава богу!

– Бабушка! Бабушка пришла! – потонул её шёпот в ярком всплеске детских голосов. – А мы к тебе! Прямо из Египта! Представляешь?!

Она представляла и не представляла. Смеялась и плакала, с любовью посматривая на кучу обуви на вытертом половике – верный признак её большого семейного счастья.

Бывшая тёща

– А бывших зятьёв не бывает! – раздражённо заявила дочери Маруся. – Как и бывших тёщ. Зря ты Владика выгнала. Не чета твоему новому кавалеру мужчина. Непьющий. Воспитанный. Аккуратный. Детей любит. Пост солидный занимает. Такими запросто так не кидаются.

Вот только оказались у дочки свои виды на счастье. Она стояла на своём и упорно строила новую семью, по крупинкам лелея новые семейные радости. А истерзанное переживаниями Марусино сердце разрывалось между родной кровиночкой, внуками и несчастным Владиком.

«Подумаешь, ворчливый, – рассуждала она, складывая привычную ссобойку непривычному новому зятю, – подумаешь, жадноватый – я бы сказала, экономный. В принципе, хорошее для мужика качество. А этого фрукта мы вообще не знаем. И что Инка в нём нашла? Как в омут полетела. Не то что с головой – со всем нажитым. И деток за собой потянула. Беда…

А Владик? Должно быть, к маме подался. А она что? Женщина, к быту неприспособленная. Всю жизнь у мужа за спиной пряталась. Стыдно сказать – дом аж две служанки вели. Горничная да повариха. Марта – настоящая барыня! Была. Теперь что – муж умер, прислугу держать средств нет. А тут ещё и сынок вернулся. С полупустым чемоданом (видела я, как собирался горемычный, что под руку попалось, захватил, шкаф открыть не удосужился). Как там они? Что едят? Как порядки наводят? Как ладят?»

Промаялась Маруся месяца два. Не выдержала:

– Всё, ухожу. Не могу смотреть, как ты этому дармоеду Владиковы любимые ватрушки печёшь!

– Он не дармоед – прорабом на стройке работает, – возмутилась уставшая от материных упрёков да косых взглядов дочь. – Меня любит – не то что некоторые, тобою любимые. К детям хорошо относится. И руки у Матвея из правильного места растут.

– Ну и пусть себе растут! – ухватилась за последний довод Маруся. – А меня увольте. Собираю вещи – нет сил на чужие радости любоваться.

– И куда ж ты денешься? На дачу до апреля не сунешься – печка едва греет. Уж до лета потерпи. А осенью Матюше общежитие дадут, съедем. И потом – отчего это мои радости для тебя чужими оказались?

– Допрыгалась! Вместо родного дома казённая двадцатиметровка! А я… да мало ли мест у старого человека в запасе? У подружек перекантуюсь.

– Знаю я этих подружек! – фыркнула дочь. – К сватье на поклон собралась? Владичку куриными котлетками закармливать? А что он…

Маруся хлопнула дверью. Не стала выслушивать гадости о милом сердцу зяте. Пусть и бывшем. Ох уж эти молодые – сходятся, расходятся. А семья страдает. Дети по папке соскучились. Тёща бывшая, опять же…

– Не бывает бывших тёщ! – заявила Маруся на пороге сватьиного дома. – Так что принимай, Марта, помощницу. Ну что смотришь? Признайся уж, давно домашней еды не ели?

– Ну… – старалась припомнить мама Влада. Не вспомнила. Звенящая от непривычного ритма и выпавших на долю хозяйки забот голова быстро соображать отказывалась. Марта махнула рукой. Отступила назад. – Входи уж. От такого энтузиазма оружия, кажется, не придумали ещё. Будь гостьей. А хочешь, хозяйкой. Бери в свои руки всё, что осталось. Доверяю…

Инна не стала отговаривать маму от странного шага. Знала: той бы порядок везде навести. Собственными руками. По своему усмотрению. А там…

– А там лето придёт, вывезет она Владикову маму на дачу. Усадит на крыльце под навесом в кресло-качалку. Компотом ревеневым напоит, свежим клубничным вареньем угостит. В баньке выпарит. И по внукам соскучится. Самое долгое – до середины июня без нас протянет. А после лета домой вернётся – мы с переездом как раз квартиру до нужной кондиции доведём. Месяц завалы разгребать будет! Глядишь, и перестанет Влад своей новой жене чужие котлеты таскать.

– Ты бы намекнула Марии Ионовне на измены своего бывшего, к чему себя виноватой выставляешь? – предложил как-то Матвей.

– К чему человека разочаровывать? У мамы так заведено: своё слово – самое веское, свои взгляды – самые зоркие, свои пироги – самые вкусные. Своё сердце… А сердце у мамули большое и щедрое. Его любви на всех хватит: и на нас с детками, и на сватью, и на бывшего зятя, – Инна лукаво взглянула на мужа, – и тебе достанется. Сразу после лета и почувствуешь, как тёщи любить умеют.

Как Петровна от мужа уходила

– Надоел своими капризами! Сорок лет терплю! Хватит! – Петровна расстреливала мужа короткими ёмкими фразами. Служивший мишенью Иннокентий Иосифович внешне невозмутимо покуривал на балконе. Его молчание подстегнуло Эмилию Петровну к дальнейшим действиям. Она прекратила словоизвержение и помчалась в спальню.

Вытянула с антресолей сумку. Сорвала с плечиков в шкафу пару платьев. Сунула в пакет стопку белья. Уложила косметичку, кошелёк, банковскую карточку.

И хлопнула дверью. С наслаждением!

Через пару минут она была уже на остановке. Через час – у мамы.

– Давно бы так! А то мамину хатку до запустения довела. Что сад, что огород, что дом – посмотреть страшно…

Спровоцированный яростью «ураган» пронёсся сначала по двору. Смёл в огромную кучу за забором сорняки, ломаные ветки, полусгнившие ящики. К концу дня ещё две кучи красовались в углу старого сада, а сама Петровна с удовлетворением взирала на результат из чисто вымытого оконца в маленькой маминой кухоньке, с удовольствием запивая поселившуюся на душе радость травяным чаем. Вприкуску с шарлоткой из только что собранных яблок.

– Давно бы так, – сладким, яблочно-коричным шёпотом наплывали волны нисходящего покоя. – И чего, дура, столько лет маялась?

Потом она взбила перину и подушки, сменила бельё и улеглась в скрипучее гнёздышко пружинного матраца. На мысли сил не осталось. Помолилась на образа. Немного поворочалась…

– Неужто проспала? – хватилась Петровна, отмечая рассвет за окнами. – Немудрено: ссобойки да завтраки готовить теперь некому. Пусть сами управляются. Заодно и от капризов отвыкнут – с самим собой-то капризничать не получится.

Сладко потянулась. Ещё чуточку понежилась в пуховой мягкости маминых перин. Хорошо!

Выпила чаю с остатками шарлотки. Легко справилась с уборкой. Потом отправилась на кладбище, прибрала родительские могилки. Немного поплакала. Поговорила с мамой. Полюбовалась золото-багряными шапками клёнов.

На обратном пути заглянула в сельмаг, узнала последние новости. Предупредила продавщицу о следующем визите. Заказала продукты.

Угостила сосиской соседского кота. Выгребла из-под вишен листья. Затеяла кострище. Снизу полдюжины картофелин уложила. Долго сидела, любуясь огненными всполохами. Серые клубки дыма, устремляясь в небеса, вызывали воспоминания. О маме. О простом и уютном деревенском детстве. О студенчестве – Эмилии удалось поступить лишь на заочное, совмещая учёбу с работой в сельсовете.

Вспомнились и весёлые девичьи посиделки у извилистой Спушанки. Танцы и кино в клубе. Шумные сельские свадьбы. Запах прогретого солнцем сена на сеновале. Щекотные пузырьки парного молока на губах. Грустная мелодия блуждающей в сумерках гармони…

Лица. События. Радости. Разочарования. Первая встреча с Кешей.

До свадьбы она не добралась. Вспомнила о картошке. Спохватилась, неловко заорудовала корявой веткой, выгребая подгоревший обед из поблёскивающего сине-жёлто-оранжевым седого пепла.

Отобедала чем Бог послал. Навела порядок в кухне. Растопила печку…

* * *

На четвёртый день дом и участок были приведены в порядок. Из окон на мир смотрели весёленькие белоснежные занавески в снежинках. Свежепобеленные калитка и забор от улицы празднично и немного вызывающе выделялись из золотисто-рыжего окружения. Огород и клумбы в палисаднике чернели старательно разровненной землёй. На верёвках в глубине сада колыхались на ветру пёстрые домотканые половики.

Пушистый серый кот мирно дремал на завалинке. Рядом примостилась Петровна в цветастой шали с расписной чашкой в одной и огромным маковым бубликом в другой руке.

– Вот уж наворотила делов, ударница! – послышался с дороги знакомый голос. – Всё ли в гордом одиночестве успела переделать?

– А как иначе, Иннокентий Иосифович? – манерно пожала плечами ударница, шумно отхлёбывая чай из маминой чашки. – Нам теперь надеяться не на кого.

– А кто, с позволения спросить, принудил вас к сей самостоятельности? – хмыкнул муж, устраиваясь рядом.

Откусил добрую половину бублика:

– Хватит капризничать. Всё равно в деревне делать больше нечего. От скуки загнёшься. Домой поедешь? У меня только сегодня выходной. Потом три дня автобуса ждать. Что скажешь?

Петровна прикинула: а ведь и вправду загнуться можно. Все дела переделаны. Конечно, муж ей достался не подарок. Слишком в еде переборчивый. Ночами храпит. Но ведь не пьёт, как некоторые. Зарабатывает прилично. По театрам-выставкам таскает. А что ворчит частенько, так то от возраста и проблем на службе. Поди, на магазинных пельменях и держится бедолага.

Опять же, с автобусами здесь целая проблема. Ездят лишь по вторникам и субботам…

– Кеш, я не могу. Я у Зоськи продуктов на послезавтра заказала.

– Тоже мне причина! Да твоя Зоська давно привыкла к срокам твоих капризов. Больше пяти дней они не выдерживают. Едем?

Петровна хотела возмутиться: кто бы говорил о капризах! Но не стала. И она принялась собирать вещи. Четвёртый уход от мужа, проходя в плановом режиме, приближался к концу. Пора было возвращаться в город.

Слёзы… слёзы… слёзы…

Дождь наконец окончился. Ушёл куда-то за реку, за полдня промочив город до нитки. Солнце уже подумывало выбраться из полупрозрачного облачного убежища. Кокетничало, выставляя то один, то другой бок, и снова закутывалось в ажурную небесную шаль.

Природа вовсю радовалась жизни. По листьям поскакивали полусонные солнечные зайчики. Трава отмылась от городской пыли и торжествовала всеми оттенками зелёного. Птицы, завершив водные процедуры в ближайших лужах, чистили пёрышки и верещали на все голоса. Лишь тучи всё ещё не желали уступать завоёванных позиций. Сердито хмурились, вздыхали, тормозили изо всех сил, цепляясь набухшими телами за верхние ветки деревьев, антенны, крыши домов… Даже пытались плакать, выжимая из опустошённых тел последние капли.

Но на них уже никто не обращал никакого внимания. Прохожие в одночасье свернули свои зонты и, ловко огибая лужи, заторопились по своим делам.

В окне первого этажа старого пятиэтажного дома появилась удовлетворённая поворотом событий физиономия одинокой пенсионерки семидесяти восьми лет Марьи Львовны Трофимовой. Впрочем, одиночество её можно было считать условным. Сын Марьи Львовны наведывался из столицы раз в месяц. Дочь давно приглашала в свою Америку. Писала часто. Звонила каждую неделю. И заглядывала к матери дважды в год – на Рождество и летом.

К мужу Марья Львовна заглядывала сама. Частенько. Иначе, к сожалению, было нельзя – покоился её супруг на Северном кладбище уже три с половиной года. К себе пока не приглашал, но внимания требовал: то цветочки полить, то памятник протереть, а то и службу на могилку заказать – святое дело.

Подруги у Марьи Львовны были. Но возраст не давал возможности видеться так часто, как хотелось бы. А потому любимыми и наиболее доступными жизненными удовольствиями пенсионерки были телефонные разговоры. И наблюдение за событиями на улице. С собственного подоконника.

Соблюдая традиции – как-то не хотелось выглядеть в чужих глазах праздной любопытствующей, – Марья Львовна принялась деловито переставлять на подоконнике цветы, завозила тряпочкой по рамам, завозилась с форточкой. А сама цеплялась за каждое мало-мальски заметное изменение по ту сторону мира.

– Красота-то какая! Хоть жизнь на подоконнике проведи. Жизнь… да сколько её осталось?!

Из подворотни выскочил старичок. Засеменил, засучил сухонькими ножками по мокрому тротуару, изредка поглядывая на небо.

– Ну чего косишься, сердешный? – воззвала к незнакомцу Марья Львовна. – Не ровен час спотыкнёшься. Или в глаз что-нибудь попадёт! Вот уж мне эти мужчины…

Как в воду глядела. Старичок вдруг вздрогнул. Подскочил. Завертелся на месте, судорожно выискивая в глубине карманов нечто жизненно важное. Нашёл-таки! Вытянул на свет божий чистенький (казалось со стороны) носовой платок. И принялся вытирать правый глаз. А потом и оба – слёзы уже текли по обеим щекам.

– Вот незадача, – пожалела старика Марья Львовна, – и плачет как ребёнок. Ну ты подумай, соринка в глаз попала – стихийное бедствие. Ох уж эти мне мужчины!

Рядом стукнула дверь. Наблюдательница тут же переключилась на более интересный объект. Из подъезда выскочил симпатичный человек средних лет. Оглянулся. Махнул рукой. И побежал к стоящей неподалёку машине.

– Олег, ты не так всё понял!

Истошный женский крик разорвал тишину комнаты. Марья Львовна прищурилась: и кого это так разобрало? А, так и есть! Раиса, неугомонная молодка с третьего этажа. Надо же! Опять всё та же песня! Бабе под сорок. А всё никак мужика не застолбит. И ведь как старается! Что ни день – то новый кандидат. А результат…

– Не тем берёшь, Раиса, – затянула Марья Львовна, с интересом наблюдая за развитием событий. – Ох и не тем…

До рецепта дело не дошло. Ситуация за окном менялась с космической скоростью. Раиса выскочила на тротуар, метнулась к машине, наткнулась на проходящую мимо девушку в шикарном белом плаще. С удивительно красивым цветком в руках и сияющим от счастья лицом.

Везёт же кому-то! А девице явно повезло. Просто так никто не сияет на всю улицу.

– А плащ-то белый ни к чему, – констатировала Марья Львовна между делом.

И снова как в воду. Счастливая обладательница сияющего лица, возмутительно прекрасного цветка и белого плаща отлетела в сторону, тоненьким каблучком угодив в лужу. На белом подоле щедрой россыпью растеклись пятна. Милое лицо перекосилось, и девушка запоздало отпрянула в сторону, едва не сбив с ног мамашу с малышом, случайно оказавшихся на пути. Ребёнок от неожиданности выпустил из рук воздушный шар. Ярким пятном тот взмыл в небо, зацепился за первую попавшуюся тучу и поплыл прочь.

– Мама! – заревел ребёнок.

– Вот так незадача… – позволила себе повториться Марья Львовна, отмечая слёзы в глазах всех главных участников сцены. – Надо же…

Странная получалась картина. И притягательная. Девушка плакала молча, прижав к груди смятый в суете цветок. Раиса – навзрыд, судорожно заламывая руки. Ребёнок – с протестующим криком. Каждый сожалел о своём: о потерянной игрушке, об испорченном наряде, о несбывшейся любви.

А сама Марья Львовна плакала с наслаждением. Как же сладки были эти горькие слёзы! Как опустошающе приятны! Как желанны! И как спасительны…

Она не плакала уже три с половиной года. С похорон мужа. Как отрезало. И ведь сколько раз порывалась. То себя пожалеть, то покойника, то дочку в далёкой Америке, то сына… Иногда и просто так поплакать хотелось. Очень. И вот теперь… теперь она плакала за всё и сразу. Жалея непутёвую Раису, девушку с цветком, затерявшийся в небесах шарик, ребёнка, собственных детей, плачущего от боли старика в подворотне… весь белый свет. И себя заодно. Одинокую. Неуклонно стареющую. Никому, по большому счёту, не нужную…

Солнце, определившись наконец по поводу времени собственного появления на небосклоне, выбралось из золотистого облачного пуха, заглянуло в окно на первом этаже, заскользило по мокрым щекам плачущей старушки. Солнечные зайчики засновали по стенам домов, по лицам прохожих, по листьям, травам, цветам… расцвечивая мир яркими красками. Щедро и жизнеутверждающе. Один из них заглянул в отъезжающую от дома машину. В зеркале заднего вида показалось смущённое мужское лицо. По небритой щеке покатилась скупая слеза…

Марья Львовна встрепенулась, на секунду перестав плакать. Неужели?

Нет, показалось… А жаль…

Суженый

– Суженый мой, ряженый… – шептали девчата за стеной.

– Когда-то и я гадала, – приговаривала Кузьминична, раскатывая тесто. – И нагадала. Пётрик в зеркале привиделся. А скоро и сватов прислал.

Муж её уж десять лет на небесах кагор попивал. Вдовствовала Кузьминична без радости.

Но любила, когда дом оказывался полон гостей. Вчера приехала внучка-студентка. С подружками. Только успевай поворачиваться!

– Городских бульбой со шкварками не обрадуешь. Им пирогов подавай, полендвички. Да наливочки малиновой. Попробуй угоди, – ворчала хозяйка.

Лукавила: на все окрестные деревни считалась лучшей поварихой. Половину свадеб у плиты выстояла. Родню потчевать обожала. Сало коптила по-особенному. И грибочки по бочонкам насаливала. А уж наливок – на любой цвет и вкус. Целый угол в подполе дожидался дегустаторов.

Девчата за стеной шептались. Пересмеивались. Подшучивали друг над дружкой. Кузьминична на стол накрыла:

– Похоже, без меня они до утра не управятся. Пойду подскажу… Эй, девки, чего воду в ступе мелете? Рази так жениха угадывают? Вы бы валенок за калитку бросили. Самое верное дело. Кто поднимет, коли не сам жених, то тёзка его.

– Вы бы, бабушка, показали, – давясь смехом, предложила внучка.

Кузьминична выудила старый валенок, швырнула за забор.

– Пока суженый меж сугробов гуляет, давайте-ка, красавицы, за стол.

Только Кузьминична посуду вымыла, в калитку постучали.

Накинула бабка полушубок, спустилась во двор:

– Не поздно ли по гостям гулять?

– Да я не по гостям. Домой шёл. На обувку наткнулся. Не ваш сапожок?

– Жених! – высыпали на крыльцо девчата.

– А ну кыш! – погрозила им хозяйка. – Зараз простудитесь. А мне отвечать!

– А как же жених?

– Сама разберусь. Коли подходящий, приглашу на завтрак.

Вернулась на пару с валенком.

– Неподходящий?

– Какое там! Сто лет в обед. Хуторской. Дед Сёмка.

– Ба, так это он по твою душу, – хихикнула внучка.

– Я те пошучу! – погрозила Кузьминична валенком. – А ну по кроватям!

А сама долго ворочалась. Вспомнила, как молодой в давнюю пору Сёмушка за ней ухаживать надумал. А Пётрик ему наподдал хорошенько.

– Ревнивый мой муженёк был. А из Сёмки-то неплохой хозяин вышел. Может, не зря мимо проходил? Он-то тоже вдовый. Ой, да какие глупости в голову лезут! Или не глупости? Ведь шёл зачем-то. И валенок поднял…

Усыпанное звёздами крещенское небо освещало уютную спаленку. Фотографии в старых рамках. Гора подушек на стуле. Свернувшаяся в клубок кошка. И улыбающаяся физиономия старушки. Кузьминичне снились приятные сны.

Политология

Сергей Тимофеев

Окончил экономический факультет Уральского государственного университета в 1968 г., аспирантуру. Кандидат экономических наук (1973), старший научный сотрудник АН СССР (1988). Преподавал в вузах Свердловска (Екатеринбурга), Москвы.

Работал заведующим отделом в НИИ Минэлектротехпрома СССР, заведовал сектором в Институте экономики Уральского отделения АН СССР, был директором-координатором ФГУП «Управление делами Президента РФ»; с 2002 г. занимал должность помощника, затем – советника заместителя председателя правления ОАО «Газпром». С 2007 по 2014 гг. – вице-президент негосударственного пенсионного фонда «ГАЗ-ФОНД». С 2014 по 2018 гг. – вице-президент коммерческого банка «Объединённый финансовый капитал».

Автор 55 научных работ, более 400 публицистических материалов в СМИ.

Назад, к победе коммунизма!

СССР развалился? СССР развалили?

Практически вся литература и публицистика, посвящённые судьбе позднего СССР, в основе своей содержат попытку решения этой дилеммы. Ответы на эти вопросы нам важны потому, что идеи преобразования современной России в государство, впитавшее в себя всё лучшее, что было в Советском Союзе, звучат всё чаще и громче.

Мой ответ таков: произошло сложение сил – СССР активно разваливали его геополитические противники, и это наложилось на процессы деградации глубинных основ социалистического строя, обострения внутренних противоречий, которые, как выяснилось, были изначально присущи данной форме государственного устройства. К концу 80-х годов возник синергетический антиэффект: самые разные негативные процессы, явления и события сложились, дополнив друг друга. Не знаю, можно ли произошедшее в этот период назвать «идеальным штормом», но результат известен: флотилия советских республик рассыпалась, её корабли сменили и порт приписки, и пункт назначения.

При обсуждении судьбы СССР за скобками остаётся вопрос о том, насколько жизнеспособным было это сооружение с момента рождения. Сила и мощь выращенной коммунистами империи и сегодня продолжает впечатлять всех: и тех, кто считает «распад СССР крупнейшей геополитической катастрофой прошлого века», и тех, кто был и остаётся твёрдым и принципиальным сторонником необходимости уничтожения «империи зла».

Сегодня видно, что коренным пороком социально-экономической системы СССР была заложенная в ней несовместимость с человеческой природой. Отсюда вытекало желание советской власти эту природу изменить, для чего предполагалось создать, сформировать, стимулированием и репрессиями воспитать новую общность – советский народ.

И эта проблема, идеологически совпадающая с тем, что совершил Яхве, навсегда отвративший евреев от поклонения Золотому тельцу, была решена и в Стране Советов. Но, правда, и здесь только на словах и на бумаге.

В реалиях попытка сформировать человека нового типа, способного сознательно подавлять в себе позывы эгоизма в пользу достижения коллективно заданных целей, полностью провалилась. Жившие во времена позднего СССР в массе своей не испытывали внутреннего дискомфорта, соединяя в себе принятие социалистических принципов распределения таких благ, как бесплатные образование и медицина, гарантированная трудовая занятость, высокий уровень социальной защиты и безопасности, с желанием наплевать на всю идеологическую начинку государства рабочих и крестьян ради достижения личного материального достатка.

Какой аспект жизни в Советском Союзе мы бы ни взяли, везде просматривается разрушающее действие внутренних противоречий, возникавших на стыке государственного целеполагания и индивидуальных устремлений граждан страны.

Но всё это проявилось не сразу.

Справедливость

Сила коммунистов в России, позволившая им создать и много лет, в условиях сильнейшего противодействия почти всего остального мира, сохранять великую страну, проистекает из того, что они нашли и применили уникальную формулу справедливости.

Она была воистину революционна: впервые со времён Адама и Евы, разделивших яблоко, коммунисты не стали ничего делить.

Это было действительно справедливо – ни у кого не было ничего.

Да, конечно, стерильных систем не бывает, кое-чем люди владели, и мизерное (если мерить сегодняшними размерами) имущественное неравенство существовало в СССР. Но каков сам принцип!

Правда, со временем выяснилось, что длительность его действия небезгранична.

В. Маяковский в 1925 году написал: «Я в восторге от Нью-Йорка города. Но кепчонку не сдёрну с виска. У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока».

Со временем восторг, особенно после выставки США в московских Сокольниках (1959 год), стал массовым и усилился. А гордость потихоньку иссякала.

В стремлении к обладанию румынским мебельным гарнитуром, финским костюмом, итальянскими сапогами преодолевались любые преграды с энтузиазмом, изначально предназначенным для обещанного Н. С. Хрущёвым построения коммунизма к 1980 году.

И в этом была победа биологически оправданного поведения, сформированного тысячелетиями эволюционного отбора. Равенство в нищете противоречило присущим человеку естественным устремлениям и потому в длительной перспективе оказалось нежизнеспособным. А «Моральный кодекс строителя коммунизма» в этих условиях становился смешной байкой.

Успехи периода начала строительства советской системы определялись ещё и тем, что ресурсом, на котором здесь работали социальные лифты, тоже была справедливость. Не папины деньги, не прадедушкин общественный статус, а твои собственные усилия, умение, ударный труд открывали тебе дорогу на советский Олимп. А там, на самом верху, среди полубогов (Сталин, Киров, Ворошилов…), гордо сияли герои: трактористка Паша Ангелина, шахтёр Алексей Стаханов, металлург Макар Мазай, железнодорожник Пётр Кривонос, кузнец Александр Бусыгин, фрезеровщик Иван Гудов, ткачихи Евдокия и Мария Виноградовы…

В 20-30-е годы прошлого века в СССР реально шла конкурентная борьба изначально равных: покажи, что ты не человек-тесто, а человек-дрожжи, и место среди самых-самых – твоё. И большинством жителей Страны Советов это воспринималось как истинная справедливость.

Но массовое движение вверх было возможно только потому, что революция уничтожила старую элиту. Плюс репрессии. Возник вакуум, и его надо было заполнять. Поэтому на какое-то время появилось уникальное для мировой практики явление: семьи, где в первом поколении оказались маршалы, министры, профессора, директора предприятий…

Шли годы, и новая элита СССР стала воспроизводить себя. Медленно, но верно лифты на верхние этажи социальной иерархии забивались: там собрались в кучку всё те же – «родные человечки», которым родители природой были обязаны радеть. И они радели.

Справедливость иссякала. Её активно заменял блат. На этом переломе в идеологию хлынула огромная ложь.

Про экономику

Икон в СССР не было, поэтому молились на план.

Если план назывался государственным, то это была святыня.

Идея советской экономики уникально проста. Поскольку Карл Маркс учил, что капиталистическая конкуренция порождает потери, то с уничтожением частной собственности, а с ней и конкуренции получается экономика, работающая без потерь.

В практике социалистического планирования основной формой реализации этой гениальной в своей незамысловатости идеи «экономики, лишённой потерь» стал баланс. Всё многообразие финансово-хозяйственных отношений отвергнутого коммунистами рынка было сведено к простой таблице, построенной по принципу: «получил = отдал».

Должно было сойтись.

И в балансе действительно всё сходилось: количество поставленного равно тому, что было заявлено. Ничего лишнего. Тютелька в тютельку. Но это на бумаге.

А в жизни?

В условиях всесилия баланса эффективность работы каждого предприятия необязательна. Есть высшая эффективность, она – в равенстве произведённого и потреблённого во всей хозяйственной системе. Потерь-то в таком случае нет. Тут и возникает эффект самого высшего порядка, абсолютно недостижимый в условиях рыночного хаоса.

При этом главное, что от тебя требуется, – выполнить спущенное сверху задание. Если выполнишь, то всё сойдётся, будет баланс.

А если не выполнишь?

Это – преступление: своим разгильдяйством и ленью (а какие ещё могут быть этому объяснения?) ты, директор отстающего предприятия, покусился на народнохозяйственную сбалансированность.

За это наказывали, и очень жёстко.

Каждый директор, рисковавший в таких условиях головой, стремился обеспечить высочайшую надёжность собственного выживания. Путь спасения был один: получить из системы как можно больше всех видов ресурсов, одновременно обеспечив себе минимальное из всех возможных плановых заданий.

В результате была создана «экономика», превосходящая все ранее известные варианты по способности увеличивать массу ресурсов, вовлечённых в хозяйственный оборот, обладавшая при этом уникально низким (если не отрицательным) коэффициентом полезного действия. Возникли океаны дефицита и горы неликвидов.

В стремлении к самосохранению и выживанию производилась продукция с «упрощённой технологией» (проще говоря – брак и дрянь), система управления была уничтожена липовыми отчётами и приписками. Эту «систему» принципиально нельзя было сбалансировать. Она должна была рано или поздно съесть сама себя.

И съела.

Обратите внимание: экономику социализма опрокинула биологическая природа человека. Потери от гонки вооружений не могли сокрушить СССР, если бы хозяйственную систему этой страны не разъедал директивный план, действительно представлявший собой реальную опасность для жизни и благополучия тех, кто должен был его выполнять.

Хозяйственная система СССР начала формироваться в экстремальных условиях военного коммунизма. И она была уникально приспособленной к неимоверно сложным и невероятно тяжёлым условиям индустриализации, войны и восстановления хозяйства, но без борьбы, тягот и надрыва оказалась принципиально неработоспособной.

Где зад, а где перёд?

Полвека тому назад писатель Олдос Хаксли сказал: «Мы едем к пропасти на “роллс-ройсе”, а русские – на трамвае».

Это не совсем так.

Советский Союз останется в истории как грандиозная попытка не затормозить, а организовать движение нашей цивилизации в противоположном направлении: от пропасти. Может быть, даже пешком.

И хотя на знамёнах СССР сияла надпись «Вперёд, к победе коммунизма!», реализация социалистических принципов объективно была попыткой организовать движение назад, в направлении, обратном от того, что мы называем прогрессом.

С позиций тренда, заданного человечеству со времён потопа, это было попыткой регресса. Она не удалась.

Социализм (коммунизм) и в XX веке продолжал быть утопией, поскольку в основе своей противоречил законам эгоистичной человеческой природы. Эгоизм остался непоколебим, поскольку именно он является интеллектоформирующей основой нашего биологического вида.

Изменения в господствующем на Земле экономическом укладе, которые мы признаём и как развитие, и как прогресс, возможно, и отражают некие закономерности, присущие нашей цивилизации. Но из этой, принятой К. Марксом и его последователями за аксиому, гипотезы абсолютно не следуют те выводы, которые дали импульс к конструированию общественно-экономической системы СССР.

Да, капитализм времён создания «Капитала» имел глубокие пороки. Но, как показала практика, они не были для него летальными, и, пройдя несколько стадий трансформации, он не развалился, отвечая на вызовы конкурирующей с ним социалистической системы, а благодаря ей преобразился.

Капитализм избавился от периодически сотрясавших его разрушительных кризисов перепроизводства, в нём коренным образом трансформировались принципы социальной политики, образовалась принципиально новая финансовая система, вырвавшая приоритет у материального производства. Кроме того, суровые естественные регуляторы – безработица и инфляция – существенно ослабли, практически исчезла классическая частная собственность на средства производства, заместившись различными суррогатными формами, среди которых преобладает акционерная…

Существующий в настоящее время капитализм-nouveau распространился по всей планете, включая даже коммунистический Китай, который им серьёзно инфицирован.

У капитализма в его новейшей ипостаси есть пороки, а некоторые (расслоение по уровню доходов, например) огромны. Материальный комфорт в условиях информационного изобилия уже не компенсирует возрастающего социального негатива. Явные признаки деградации питают настроения, направленные на поиск всё той же справедливости. Идеи возрождения коллективистских, патерналистских общественных начал бурно расцветают.

Особенно ярко и зримо это происходит в современной России.

Здесь множатся труды, обосновывающие необходимость создания общественно-политической системы на принципах, предложенных Агафьей Тихоновной из гоголевской «Женитьбы»: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому ещё дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же…»

Сегодня примерно то же самое: у капитализма предполагается взять то, у советского социализма – это и ещё добавить к тому от китайских товарищей щепоть этакого…

Суть происходящего будет более ясна, если мы вспомним самый гениальный мультфильм всех времён и народов – «Дудочка и кувшинчик». В этом мультике дедушка-грибок предлагает девочке поменять её кувшинчик на дудочку, игра на которой делает видимыми ягодки в лесу. Ягоды становятся доступны, а вот собирать их не во что. И бьётся девочка, ищет выход, меняя кувшинчик на дудочку и обратно… Хочет она, сердечная, обладать сразу и тем и другим. А не получается. Нельзя. И здесь, в мультике, и всегда в жизни: или – или… Великая, глобальная проблема.

И здесь, у нас, она же.

Мы, народ российский, от девочки из мультфильма не сильно отличаемся: сначала шарахнулись всей толпой к дудочке, а теперь, попробовав все прелести капитализма, не прочь вернуть кувшинчик.

О реставрации социализма

В предположении о реставрации социализма в новом, распрекрасном качестве некоторые адепты этого направления полагаются на существование разработанной классиками марксизма-ленинизма глубоко научной системы управления экономикой общества.

Их надо разочаровать.

Нет такой научной основы.

И ненаучной основы тоже нет.

История появления в XX веке того, что было названо социализмом, явилась, как это ни парадоксально, опровержением теоретических построений Карла Маркса. Классик настаивал на естественном характере перехода от изжившего себя капитализма к новому, более прогрессивному общественному строю. Это, по его глубочайшему убеждению, должно было внутренне созреть, а потом и закономерно случиться в наиболее развитых странах мира – Британии, США… Но никак не в отсталой, не прошедшей даже начальных этапов развития капитализма России.

На практике получилось иное.

Был ли социализм в СССР – вопрос спорный.

Бесспорно одно: классики марксизма не предлагали никаких рецептов построения нового общественного строя, и то, что случилось в Советском Союзе, было результатом полнейшей импровизации.

Некоторые подозревают, что Россия повторит китайский путь, приведший эту страну к сегодняшнему уровню расцвета и могущества.

Хочу разочаровать: это не получится.

Не получится потому, что нет в современной России условий, комбинация которых обеспечила бы уникальный по масштабам и продолжительности китайский экономический рывок.

Есть ещё один «дежурный» вариант – возродить Госплан. Но уже хороший, правильный, умный и инновационный.

Здесь кроется ловушка, и она двойная.

Во-первых, невозможно разработать реальный детальный план развития экономики любой страны. И дело здесь даже не в организационной и методической сложности задачи, а в таком явлении, как рефлексия: действующие хозяйственные субъекты, получив информацию о плановых параметрах, мгновенно ориентируются, пытаясь приспособиться к новым обстоятельствам, и, как следствие, меняют своё хозяйственное поведение. В результате рушится база принятого плана.

Во-вторых, если план не директивный, то тогда это индикатив, и он никого ни к чему не обязывает. Такое есть и сегодня в разных странах в различных вариантах.

Но если план жёсткий, действующий вкупе с системой реального наказания за невыполнение, то в этом случае возникает рецидив советской экономики.

Очень важно отметить, что плановая экономика СССР имела конкретную цель. Её очень чётко определил ещё Бухарин: «Кто – кого?». Личное потребление, народное благосостояние были принесены в жертву этой высшей, всё определяющей цели. Поэтому и экономика называлась дирижистской. Ей нужен был очень жёсткий дирижёр, который единственный знал, как сольную партию каждого предприятия трансформировать в обеспечение победы всемирной революции или ещё чего, из этой же цели проистекавшего.

И у капитализма есть цель – прибыль, нажива. Она может нам не нравиться, но её гигантское преимущество состоит в том, что она не придумана, она естественна и соответствует природе человека. Эта цель делится между любым количеством хозяйствующих субъектов без потери определённости. К максимизации величины дохода/прибыли стремится и крупная корпорация, и мелкое предприятие, и любое домохозяйство.

Патерналистская хозяйственная система формируется искусственно: по задумкам и лекалам людей, не имеющих для этого, строго говоря, никаких оснований, кроме собственных иллюзорных представлений.

Основная проблема при создании некоего нового, суперсовременного и передового аналога советской экономики будет заключаться не в решении с помощью ЭВМ задач по формированию единого плана, а в поиске критерия его оптимальности. Предполагаемое для усовершенствованной системы социальное целеполагание неизбежно потребует создать орган управления, который будет переводить плановые задания с языка экономики, ориентированной на прибыль, на язык (как вариант – социальной) политики. Вот в этом месте и возникнет трещина.

Значит ли всё это, что современный суперразвитый капитализм и есть та конечная точка на пути развития человечества?

Строгих доказательств «за» или «против» нет.

По этому поводу можно (и нужно) говорить обстоятельно. Однако имеющийся опыт показывает, что любые прогнозы изменений в общественной сфере, особенно по поводу её будущего устройства, не реализуются.

И дело здесь не только в том, что «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся…».

В основе любого прогноза, где и каким бы методом он ни формировался, всегда лежит пролонгация найденной, зафиксированной тенденции. В общественной сфере тоже можно обнаружить тенденции, но они здесь мерцающие: возникают и гаснут. Использование их в прогнозе чревато получением результата с точностью «до наоборот».

Интересно, что при этом никто не задаётся вопросом: что произойдёт с нами всеми в том случае, если наше желание – получить надежнейший, абсолютно достоверный прогноз – будет реализовано?

Нетрудно догадаться, что это приведёт к наступлению полного паралича во всех сферах деятельности общества.

Абсолютно ясно, что если реально существует механизм, позволяющий увидеть то, что с нами будет, во всех нюансах и деталях, то никто, естественно, не станет затевать неэффективные проекты. Но и эффективные проекты никто не реализует, поскольку становится непонятно, по отношению к чему они будут эффективны.

Было бы верхом неряшливой самоуверенности чертить образ мировой перспективы. Никто не знает, что нас там ждёт. Но парадокс в том, что человечество не сможет отказаться от прогнозирования. Без этого невозможна наша жизнь. Только так: предполагая, предсказывая, ошибаясь, запинаясь, спотыкаясь, с трудами и потерями человечество пробирается в своё, как ему кажется, светлое будущее.

И здесь следует вернуться к классикам марксизма.

Основная плодотворная идея, заложенная в «Капитале», состоит в том, что общество будущего естественным путём произрастает в недрах старого. И это значит, что и сегодня зреют новые формы отношений, которые закономерно придут на смену устаревшим и отживающим. Найти именно их в «круговерти буден» – достойная задача.

Нетрудно заметить, что уровень обобществления и централизации хозяйственной сферы в мире неуклонно растёт, коллективные формы собственности, включая акционерную, «доедают» частную форму, которой в её изначальном виде уже практически и нет. Появились совершенно новые регламенты хозяйственных взаимоотношений между подразделениями в рамках одной собственности через трансфертные цены. Радикально изменилась связь между безработицей и инфляцией (см. «кривая Филлипса»), Рушится монополия государств на денежную эмиссию…

Можно предполагать, что коммунистические принципы строительства человеческого общества будут востребованы только в том случае, если в ходе своего естественного развития капитализм изживёт себя в хозяйственной сфере. А это случится, когда неистребимое стремление человека к доминированию лишится экономической почвы. Такое в истории человечества уже было до перехода к земледелию, в период, который Маркс назвал первобытным коммунизмом.

И снова о тенденциях. Может быть, это незаметно, но мир на полных парах стремится к достижению материального изобилия. И делает он это, как всегда, очень неравномерно: в некоторых местах всё ещё пухнут от голода, но где-то уже страдают от ожирения. Но ещё недавно голод был везде.

Возникновение такого феномена, как безусловный базовый доход, являет собой первые всполохи будущих гигантских изменений в общественном устройстве.

Это грядёт, но и это тоже не новое. Вспомните: «Хлеба и зрелищ!».

Обратите внимание на то, как растёт новая социализация общества. Возникают индивидуалистические общности: в социальных сетях (уже всемирного) интернета вокруг каждого пользователя его усилиями и селекцией образуются кланы с комфортной для него атмосферой взаимного общения. Такие кланы находятся в информационной ауре, образованной из прошедших отбор информационных источников. Формирование подобных общностей создаёт суррогаты, формирующие псевдоэмоции, создающие иллюзию полноценной жизни, поскольку здесь существует имитация некой деятельности. Они вливаются в океаны многомиллионных сообществ, спаянных ранее неведомыми человеку внеэкономическими по своей сути интересами.

Как и все мы, я не знаю, что ждёт нас впереди. Но могу предполагать, что коммунистическая идея возродится в новом качестве. У коммунизма будущего будет новый принцип: «Каждому по потребностям для реализации его способностей».

Фантастика

Марина Дербина

Родилась 16 июля 1998 г. в Санкт-Петербурге. Окончила факультет журналистики Санкт-Петербургского гуманитарного университета профсоюзов. Автор цикла романов «Огненная пантира».

Пишет рассказы, сказки, притчи, эссе, очерки, репортажи, новеллы. В своих произведениях размышляет о добре и зле, правде и лжи, верности и предательстве, о становлении личности человека, о дружбе и любви.

Награждена похвальным листом Английского клуба им. барона Байрона (2019), дипломом «За активную культурную деятельность, популяризацию, сохранение традиций русского литературного языка и творческий труд» (2019), медалью «65 лет со дня основания организации» (2019), медалью Московской премии (2020) и нагрудным знаком лауреата второй степени «Международной премии Мира» (2021). С 2020 г. – член Интернационального Союза писателей.

Помимо занятия литературным творчеством Марина занимается вокалом и сочиняет песни. В декабре 2020 г. у неё вышел первый полноформатный альбом.

Фэн Хуан: свержение демона

Пролог

– Агата, иди скорее в дом, уже поздно!

Маленький, покрытый туманами посёлок недавно встретил закат и теперь стремительно погружался во тьму. В небольшом дворе ближайшего к лесу дома сидела девушка.

– Что ты пытаешься разглядеть? Ничего же не видно, – укутанная в плед женщина вышла на улицу вслед за дочерью. – Не нравится мне здешняя атмосфера. Не жалеешь, что переехали сюда?

Светловолосая девушка, каждый вечер всматривающаяся в туманную даль, обернулась к матери и улыбнулась:

– Я не пытаюсь разглядеть нечто конкретное, просто чувствую: там что-то есть. Оно словно влечёт меня, и я совсем не хочу уезжать обратно в город.

– Только не вздумай ходить в лес! – забеспокоилась женщина. – Там живёт странный отшельник, водится всякая нечисть, да ещё и пропадают люди. Жуткое место!

Внезапно скрипнул забор. Кто-то спрыгнул на землю.

– Вор! Держите вора! – закричала мать, подбегая к дочери и хватая её за руку. – Агата, быстро в дом!

Почти достигнув двери, девушка остановилась:

– Мама, смотри!

В тумане, безраздельно царствовавшем над посёлком, вдруг вспыхнули огни. Они ярко разгорелись, затрещали, а затем будто взорвались.

– Демон! Он вернулся! – женщина истошно завопила, оглашая всю округу, утащила дочь в дом и закрыла окна и двери на засов.

* * *

Обычное пасмурное утро не предвещало ничего необычного, но только не для одиннадцатиклассников.

Их день начался со знакомства с новым классным руководителем. Любимая, заботившаяся о них с пятого класса Анастасия Николаевна ушла в декрет, и из-за недостатка учителей среди местного населения в единственную школу посёлка пригласили математика из ближайшего города.

– Доброе утро, ребята.

Мягкий, бархатный голос и широкая открытая улыбка мужчины не тронули насторожённых учеников. К приезжим они всегда относились с предубеждением.

– Давайте познакомимся, – сказал учитель. – Меня зовут Коршунов Анатолий Вадимович. Я преподаю математику в старшей школе уже двадцать лет, а также являюсь экспертом ЕГЭ. Опыт у меня большой, так что переживать вам не о чем.

Один из учеников поднял руку и спросил:

– Зачем вы приехали к нам?

Подобный вопрос не был тем, чего ожидал Анатолий Вадимович. Мужчина мягко ответил:

– Разве вам не нужен учитель алгебры и геометрии?

Юноша возразил:

– Нужен, но обычно к нам не приезжают из города. Те несколько, кто пытался, не оставались дольше, чем на неделю. Мы не нуждаемся в классном руководителе, который бросит нас через несколько дней. Больше, полагаю, вы не продержитесь. Возможно, вам ещё не сообщили, что у нас водятся…

– Духи? Демон? – закончил Анатолий Вадимович мысль ученика, который внезапно замолчал, будучи не в силах продолжить. – Мне всё известно. И давайте проясним раз и навсегда, – голос учителя сделался строгим, в нём зазвенела сталь, – я не верю в существование подобной нечисти, а если она и появится, то я непременно расправлюсь с ней. Со мной вы в безопасности.

Слова мужчины поразили одиннадцатиклассников. Никто за все годы обучения не говорил подобного ученикам. Никто никогда не был таким бесстрашным перед потусторонней силой, которой пропитан даже туман посёлка. Никто никогда не предлагал свою защиту, говоря «со мной вы в безопасности».

Серо-зелёные глаза Анатолия Вадимовича горели непоколебимой уверенностью. Причём настолько сильно, что никому из учеников не захотелось оспорить слова учителя. Им казалось: пролети мимо сейчас призрак – и тот испарился бы лишь от одного взгляда мужчины.

– Если вопросов ко мне больше нет, давайте продолжим знакомство. Кто расскажет о себе первым? Может, начнём со старосты? – Анатолий Вадимович заговорил спокойно, как ни в чём не бывало. Его голос снова сделался бархатномягким.

Ученица, сидевшая за первой партой, ближе всех к двери, поднялась и представилась:

– Меня зовут Агата Лебедева. Я староста класса.

Девушка с серо-голубыми глазами и светлыми волосами, волнами спускающимися на плечи, чем-то выделялась среди остальных. Она казалась солнечным зайчиком на тёмной туманной поляне.

– Скажи, пожалуйста, где ты родилась? Какие у тебя интересы, какие предметы нравятся больше всего, чем занимаешься помимо учёбы? – попросил учитель.

– Я не здешняя, переехала сюда несколько лет назад, – начала девушка, не называя точного места рождения, чтобы не вызвать отторжения у одноклассников, ведь к городским отношение у многих было неоднозначным. – Предпочитаю гуманитарные предметы. Кроме русского и математики буду сдавать ЕГЭ по литературе. Люблю читать сказки, легенды. Сочиняю стихи.

– Похвально, – Анатолий Вадимович улыбнулся, и эта улыбка была такой широкой, что казалась даже слишком сильной.

Ко всеобщему удивлению, учитель вдруг спросил:

– Боишься демона?

– Нет, – голос Агаты звучал абсолютно уверенно.

– Отлично, – резюмировал Анатолий Вадимович. – Благодарю тебя за ответ. Можешь садиться. Кто следующий?

К сожалению, никто не успел вызваться, потому что свет в кабинете внезапно замерцал. Внимание всех приковалось к потолку. В дрожащем полумраке странные украшения, висевшие наверху и заинтересовавшие учителя с тех самых пор, как он их увидел, смотрелись ещё более таинственно. Пользуясь моментом, Анатолий Вадимович спросил, указывая на подвески:

– А это обязательно? Может, лучше снять, чтобы никого не отвлекало?

– Конечно, обязательно! – возмутились ученики. – Это обереги! Они защищают нас от духов.

Стоило прозвучать этим словам, как всевозможные самодельные и покупные кулоны и бумажки со странными символами и иероглифами зашелестели. Все напряжённо замерли.

– Демон! – испуганно прошептал кто-то. – Это демон! Иначе откуда в помещении взяться ветру?

Будто бы в подтверждение догадки послышался странный завывающий звук, а свет, отчаянно мигавший всё быстрее и быстрее, наконец погас.

– Всем сохранять спокойствие и оставаться на своих местах! – велел учитель. Строгий голос Анатолия Вадимовича в данный момент служил единственным маяком для одиннадцатиклассников, поэтому они прислушались к нему. – Я сейчас позвоню в охрану, с нынешнего дня там работает мой брат. Не волнуйтесь, он отличный специалист. Электричество заработает через несколько минут.

Сразу после звонка шелест оберегов в кабинете усилился, непонятный вой заложил уши до предела, и одна бумажка с иероглифами всё же, оторвавшись, упала на стол к Анатолию Вадимовичу.

– Оберег, – дрожащим от ужаса голосом прошептала девушка, сидевшая напротив учительского стола. – Духи прорвались сквозь защиту!

Её слова были наполнены таким благоговейным страхом, что прозвучали как предвестие конца всему живому.

– Не бывать этому! – Анатолий Вадимович схватил упавшую бумажку, взял со стола кнопку, метнулся к двери и молниеносным движением пригвоздил оберег прямо над входом в кабинет.

В тот же миг завывание прекратилось, шелест стих. Зажёгся свет. Ученики, ещё некоторое время приходившие в себя, выдохнули с облегчением. Кто-то спросил:

– Что произошло?

Ответила девушка, ещё минуту назад дрожавшая над упавшим оберегом:

– Учитель спас нас.

Теперь её речь звучала столь торжественно, будто Анатолий Вадимович перевоплотился в супергероя и защитил всех от чудовища. И, видимо, по ощущению учеников так и было.

После этого случая ребята стали смотреть на нового классного руководителя как на настоящего Супермена. Они чувствовали себя в безопасности рядом с ним. И даже повторявшиеся в течение недели подобные напасти больше не пугали учеников, ведь Анатолий Вадимович пресекал любые поползновения духов. Так продолжалось до тех пор, пока однажды в кабинете не стало холодно.

Мороз, заставивший цепенеть до самых костей, пробрался в аудиторию вместе с клубами дыма, оказавшимися на самом деле туманом.

От страха некоторые ученики забрались на стулья и парты, и, прежде чем Анатолий Вадимович успел хоть что-то предпринять, свет погас. Из-за плотных занавесок на окнах класс практически полностью погрузился во мрак.

Казалось, всё живое затаило дыхание. Но это длилось недолго, потому что пугавшую до дрожи тишину прорезал пронзительный крик, а вслед за ним послышался жуткий грохот. Мелькнула яркая вспышка, зажёгся свет. Туман рассеялся.

– Кто кричал? – встревоженно спросил Анатолий Вадимович. Никто не ответил ему, а затем одна ученица испуганно прохрипела:

– Агата… Агата исчезла.

* * *

На улице перед школой собралась толпа народа. Взволнованные жители не могли перестать обсуждать произошедшее. Конечно, нападение тёмных сил и исчезновение людей не было чем-то необыкновенным в их краях, но никогда подобное не происходило днём, да ещё и у всех на виду.

– Отправимся на поиски девушки! – послышалось с одной стороны. – Надо спасать её. Полиция в таком деле не поможет!

– Какие поиски? – вступили в спор с другой стороны. – Где? На том свете? Девица уже мертва, ничего не поделаешь!

Возникший шум был слышен, наверное, всему посёлку.

С каждой минутой возмущение собравшихся росло:

– Где была в момент похищения охрана?

– Позовите директора!

– Наверняка это вина нового учителя. Приезжий, что с него взять?! Разозлил духов, а те отыгрались на нас.

В стороне от толпы безутешно рыдала женщина, которая за сегодня постарела, наверное, лет на десять.

– Почему? – неустанно повторяла она один и тот же вопрос. – Почему пострадала именно моя девочка? За что ей такие мучения? За что нам всё это?

Подошедшие к ней люди пытались успокоить её, но безуспешно:

– Ну-ну, Анюта, не плачь! Найдётся твоя дочурка. Наверное, просто сбежала от страха и сидит, прячется где-нибудь.

– Муж твой вон уже отправился на поиски! Глядишь, к ночи дома будут.

Бесполезные утешения, пустые крики и споры продолжались бы ещё долго, если бы их наконец не прервал твёрдый, громкий голос:

– Демона можно уничтожить!

Лишь подобная фраза могла заставить жителей посёлка замолчать. Всё внимание людей сосредоточилось на том, кто посмел произнести эти слова.

Анатолий Вадимович поднялся на крыльцо школы, чтобы все могли его видеть, после чего мать пропавшей девушки побледнела и, просипев лишь пару слов: «Это вы», – упала без чувств.

– Переволновалась, бедная! – восклицали обеспокоенно старушки, пока несколько мужчин относили женщину к местному доктору.

– Прошу вас, выслушайте меня, – вновь заговорил учитель. – Я приношу вам свои извинения за то, что не смог уберечь Агату. И если девушка пострадает, если меня признают виновным, я готов понести наказание за произошедшее. Но сначала прошу вас помочь мне всё исправить. Я считаю, мы должны бороться против демона и свергнуть его!

В ответ на такой призыв многие вновь взорвались возмущёнными криками:

– Ой, что ты понимаешь?! Тебе легко говорить. Приехал, свалил все беды на нашу голову, а теперь строишь из себя героя-мученика.

– Да-да! Но этот учитель хотя бы не побоялся выйти к нам. А где же новый школьный охранник? Отсиживается в тени?

Среди присутствующих нашлись и те, кто был иного мнения:

– Что вы на них набросились? Будто в их обязанности входит изгонять потусторонние силы. К тому же что вообще могли сделать приезжие, если у нас за столько лет ничего не получилось?

– И правда! Будто до сего дня люди не пропадали.

После этих слов протестующие несколько поутихли. Кто-то озвучил общие страхи и сомнения:

– Раньше такие жуткие вещи в лесу происходили, не в школе. Я предполагал, что это отшельник колдует, но теперь уже не знаю, что и думать.

– Прошу вас, выслушайте меня до конца, – Анатолий Вадимович вмешался вновь, сделав при этом тон голоса более строгим, учительским, что невольно заставило людей прислушаться к нему. – Я понимаю ваши чувства. Знаю, что такое потеря и что такое страх. Много лет назад умер мой сын. Обстоятельства его гибели до сих пор заставляют меня покрываться холодным потом. Тогда я ничего не мог сделать, но здесь и сейчас в состоянии помочь вам. По отдельности мы бессильны перед демоном, но вместе можем свергнуть его. Поэтому прошу вас во имя моего сына: позвольте мне участвовать в поимке этого чудовища!

Признание мужчины, его собственное горе были понятны и близки жителям посёлка. Эти слова затронули их чувства, всколыхнули в людях скрытые глубоко внутри сострадание и стремление помочь.

– Я обещаю вам, что всё получится! – сказал учитель. – Я знаю, как поймать его, как заставить монстра явиться перед нами, как победить. Пусть ценой пота и крови, но мы выстоим эту битву и избавим дорогих нам людей от лап безжалостного чудовища! Вместе мы построим будущее, в котором не будет места страху!

Возможно, Анатолий Вадимович был волшебником или посланником добрых сил, способным убеждать, но от его слов страх, поглощавший людей последние годы, внезапно начал оттесняться желанием дать отпор. С таким смелым «лидером восстания», которым внезапно стал обычный школьный учитель, жители посёлка обрели давно забытое мужество.

Спустя несколько мгновений тишины кто-то наконец произнёс:

– Я согласен с Анатолием Вадимовичем. Давайте убьём демона!

В результате обсуждения жители посёлка решили привести в исполнение план учителя, которому дали кодовое название «Охота».

Для поимки демона на центральной улице установили ловушку – чучело девочки на колёсиках со вставленной внутрь колонкой. Эта приманка, издающая плач и крики о помощи, непременно должна была привлечь чудовище.

К наступлению темноты все приготовления завершились. Вооружённые люди, с головы до ног измазанные грязью и землёй так, чтобы демон их не учуял, ожидали начала охоты.

Сегодня туман, как назло, сгущался особенно сильно. Но, прежде чем люди распрощались с надеждой хоть что-то увидеть, на улицу выбежала живая и невредимая Агата, которая изо всех сил кричала:

– Стойте! Прекратите! Никакого демона не существует!

Жители посёлка обеспокоенно переглянулись:

– Демон отпустил её?

– Подозрительно это. Может быть, она околдована?

К сожалению, времени на выяснение истины у них не осталось. В тумане за Агатой вспыхнули большие жёлтые глаза, и оттуда послышалось дикое рычание.

От страха никто не вспомнил о том, что нужно было нападать. Большинство оцепенело, не в силах сдвинуться с места, некоторые бросились бежать, а скрытый туманом монстр с огромной скоростью двинулся прямо на Агату и с лёту сбил её с ног.

Всё вокруг замерло. Слышались лишь вздохи людей и тихое рычание чудовища.

Каждого при взгляде на упавшую девушку пробивала дрожь, и никто не был готов к тому, что произошло дальше.

Гигантские огненные крылья разрезали туман, сотрясли своим взмахом землю, заслонили ночное небо и вспыхнули ярким пламенем.

Это явился он. Демон.

Наконец монстр предстал перед всеми. И его облик поверг жителей посёлка в немыслимый ужас.

Взмыв в воздух и развернувшись, демон резко бросился прямо на Агату, сжал девушку в своих руках, обвил воистину дьявольскими крыльями и… поцеловал.

За пару часов до событий

Агата очнулась от звука льющейся воды. Чувствовался приятный аромат, будто кто-то заваривал чай. Что-то мягкое окутывало со всех сторон. Было удивительно тепло.

Первое, что увидела девушка, – деревянный потолок. Резко сев, Агата обнаружила себя в постели. Незнакомое место, где оказалась девушка, походило на обычный дом. Точнее, его можно было бы назвать обычным, если бы не расставленный повсюду антиквариат, о стоимости которого Агата даже не рискнула задумываться. Драгоценные блестящие древние реликвии напоминали предметы, похожие на дворцовое убранство. Они должны были принадлежать какому-нибудь королю или даже императору.

Звук льющейся воды внезапно исчез, стало тихо. Агата полностью очнулась ото сна и поняла, что не одна в комнате. Последнее, что помнила девушка, – её похитили. И, судя по туману с огненной вспышкой, это был демон. Раньше она не верила в его существование, а потому ничего не боялась, но теперь ситуация изменилась.

Сжав одеяло, Агата заставила себя взглянуть туда, где, по её предположению, стоял он.

В углу комнаты возвышалась скрытая в тени громоздкая, покрытая шерстью фигура. Скользнув взглядом по ногам монстра, девушка успела разглядеть длинные когти.

Когда демон сделал шаг вперёд и вышел на свет, Агата отвернулась, забилась в дальний угол кровати и закричала:

– Не подходи! Не трогай меня!

Спустя пару мгновений тишины в комнате раздался мелодичный голос юноши, совсем непохожий на рычание зверя:

– Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Обещаю.

Переливающийся, будто звон тысячи маленьких колокольчиков, голос принадлежал какому-то сказочному эльфу, но никак не демону. Девушка была уверена, что если можно было бы услышать сияние играющих в солнечный день лучей, то оно непременно звучало бы именно так.

Набравшись смелости, Агата кинула взгляд в сторону «чудища». Она увидела наполовину скрытое шарфом лицо. Лицо, которое принадлежало молодому человеку. Девушка присмотрелась внимательнее и разглядела, что под шерстью виднеются обычные руки и ноги. Вероятнее всего, перед ней стоял юноша в костюме демона.

– Покажись полностью, – храбрясь, выпалила Агата.

Незнакомец склонил голову и, повинуясь просьбе, начал медленно разматывать шарф. Его действия были такими осторожными, будто он боялся напугать девушку. Лишь когда лицо больше не скрывал ни единый слой ткани, «демон» повернулся к свету, раскрываясь Агате.

От увиденного девушка невольно задержала дыхание.

Лицо юноши было прекрасно. Словно лик статуи, высеченной из золота, оно почти сияло солнечным светом, а его черты были будто выточены по всем стандартам красоты самым искусным мастером в мире. Подобно сказочному принцу, нет, идеальному мифическому божеству, его внешность не имела изъянов.

– Ты… – наконец выдохнула Агата. – Кто ты?

– Я отшельник, – юноша слегка улыбнулся, и его янтарные глаза сверкнули отблеском света.

– Тот самый? Что живёт в лесу? Но зачем ты похитил меня? – девушка с недоверием посмотрела на собеседника. С таким прекрасным обликом он мог оказаться демоном-искусителем.

– Я не похищал тебя, и ты вовсе не пленница. Можешь уйти, когда захочешь. В любой момент. Но сначала я прошу тебя поесть и выслушать меня.

Это было совсем не то, что ожидала услышать Агата.

Юноша придвинул к кровати стол, на который поставил тарелку горячего супа, ароматный пирог и чай. Несмотря на то, что отшельник действовал быстро, его движения были невероятно элегантными, грациозными и красивыми. Это совсем не сочеталось с предполагаемым образом жизни юноши, а в костюме из коричневой звериной шерсти с когтями и вовсе смотрелось нелепо и странно.

– Прошу, угощайся, – отшельник предложил девушке руку, чтобы помочь выбраться из кровати.

Агата была полна недоверия к юноше, поэтому от его помощи отказалась. Правда, поразмыслив о том, что она всё же не связана и ей даже предложили еду, девушка решила сесть и послушать отшельника.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась Агата.

– Фэн Хуан.

– Фэн… Хуан? – удивлённо протянула девушка. – Необычное имя.

На губах юноши мелькнула лёгкая усмешка, а затем он спросил:

– Ты слышала когда-нибудь легенду о китайском фениксе?

Агата покачала головой, и тогда отшельник продолжил:

– «Фэнхуан» в переводе с китайского языка означает «феникс». Говорят, множество веков назад великий феникс был птицей императора, с самой давней поры защищал людей и одаривал их благами. Его красота радовала глаз, его язык был искренен, его голос рождал мелодию, его сердце пылало жаром справедливости, а его шпоры обладали мощью против нарушителей закона. Но в какой-то момент людям стало мало того, что он давал им, и они начали охотиться на него, чтобы забрать себе его бессмертие. С тех пор феникс стал скрываться от людей, и никто его больше не видел. Возможно, по прошествии времени он превратился в человека и ходит среди людей, чтобы лучше понять их сущность. Именно в честь этого феникса я и получил своё имя – Фэн Хуан.

Интересный рассказ немного расслабил Агату, и чувство голода дало о себе знать. Недолго думая, девушка всё же придвинулась к столу и начала есть.

– Я всегда жил один, – продолжил юноша, – много лет скитался по миру и однажды забрёл в этот туманный посёлок. Он был не такой, как остальные места, где я побывал. Малолюдный, серый, мрачный. Но именно здесь я нашёл нечто прекрасное и почувствовал то, чего никогда не ощущал. Поэтому я и поселился в лесу, чтобы быть ближе к обретённому чуду, но при этом не мешать жителям посёлка.

Фэн Хуан так погрузился в рассказ, что ушёл глубоко в себя, поэтому девушка не решилась прерывать его вопросом о том, что же это за чудо.

– Мой дом внешне выглядит заброшенным – для отпугивания непрошеных гостей. Местные весьма суеверны и не войдут внутрь, чтобы не наткнуться на духов. Я же ухожу из своего жилища лишь по ночам, чтобы охотиться и помогать людям. Не люблю привлекать к себе внимание, но не могу пройти мимо чужой беды, поэтому незаметно оберегаю обитателей посёлка от нападений диких животных и воров. Именно поэтому в тумане по ночам местным иногда слышатся странные звуки и видятся страшные тени, которые и порождают множество вымыслов и сплетен. Так в посёлке и появились «духи» и «демон».

– Если всё, что ты говоришь, правда, то почему тогда исчезают люди? – удивилась Агата.

– Они не исчезают, а погибают в лесу, – объяснил отшельник. – Волки, медведи, холод, голод, случайность – вот и все причины смертей. Никакой магии.

– Значит, демона всё же не существует, – сделала вывод девушка. Её голос прозвучал расстроенно.

– А ты хотела бы, чтобы он был? – удивился отшельник.

– Нет, но мне жаль, что легенды и сказки – всего лишь выдумки. Было бы здорово, существуй магия на самом деле.

– Ты хочешь чудес? – юноша, скорее, вынес вердикт, нежели задал вопрос. – Но почему не сотворишь волшебство сама? Люди из легенды о фениксе рассуждали так же. Они хотели заполучить его магию, его бессмертие. Хотели обрести все блага на свете. Почему люди забывают о том, что творить чудеса и блага может каждый своими руками? Нужно лишь приложить немного усилий.

Агата не нашлась что ответить, зато почувствовала внезапную неловкость. Словно её отчитали за проделку. Будто бы она была маленьким ребёнком, а Фэн Хуан – мудрым старцем. Чтобы скорее избавиться от странных мыслей, девушка поспешила сменить тему.

– Если демона не существует и всё это выдумки, для чего тогда этот костюм? – Агата присмотрелась к плотной ткани и шерсти. – Он такой прочный на вид. Бронезащитный? И главный вопрос: зачем ты меня похитил?

– Теперь, когда ты знаешь мою историю, я могу рассказать тебе обо всём произошедшем, – казалось, что слова давались Фэн Хуану с трудом, будто он не хотел взваливать на девушку тяжёлую ношу. – Когда в посёлок приехал новый учитель, я насторожился. И, как оказалось, не напрасно. Той ночью я случайно услышал его разговор с братом. Много лет назад сын Анатолия Вадимовича покончил с собой, бросившись под машину. Камеры зафиксировали всё произошедшее. Но обезумевший от горя отец до сих пор отказывается в это верить. Он приехал сюда, чтобы отомстить. Как ты думаешь, в чём причина того, что несколько лет назад твоя семья переехала из города в этот малоизвестный посёлок?

Агата побоялась произнести догадку вслух, и юноша озвучил её сам:

– Твой отец был за рулём той машины, под которую бросился сын Анатолия Вадимовича. Много лет учитель пытался «восстановить справедливость». Он заявлял на вас в суды, преследовал, угрожал, но у него ничего не получилось. А затем вы переехали, и Анатолий Вадимович потерял вас из виду. Но сейчас, вновь выйдя на след, он уже не остановится ни перед чем и… – Фэн Хуан прервался и посмотрел на девушку. Он не хотел её пугать, поэтому не смог договорить, но всё было ясно и без слов.

– Анатолий Вадимович хочет убить меня, чтобы отомстить за смерть сына? – догадалась Агата.

– Да. Его брат недаром устроился в школу охранником, ведь только так можно было беспрепятственно установить в вентиляционных трубах и кабинетах необходимое оборудование, незаметно включать и выключать свет, создавать дополнительный дым, шумы и прочие спецэффекты, которые ты слышала. Им оставалось лишь найти киллера, который согласится сыграть роль демона, убить тебя, а затем «пасть» от руки учителя. Такой план избавлял Анатолия Вадимовича от всех подозрений. Той ночью я и предложил им свою кандидатуру. Тот факт, что я мог бы сдать их в случае отказа, быстро заставил Анатолия Вадимовича согласиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Я не сержусь (нем.).

Вернуться