Зоя
Том второй
Анна Юрьевна Приходько

«Что пожелать свече?

Гореть?

Свеча сгорит и без меня.

Что ели пожелать?

Расти?

Ель вырастет и без меня.

Что пожелать судьбе?

Добра?

Творят добро и без меня.

Что пожелать тебе?

Чтоб был?

Ты есть – и будешь без меня.

Что пожелать себе?

Чтоб ты был счастлив.

Чтоб это не случилось без меня!»

Мара Залите

Владимир Викторович Мартынов Корректор

Татьяна Юрьевна Хвиюзова Иллюстратор

© Анна Юрьевна Приходько, 2022

© Татьяна Юрьевна Хвиюзова, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0056-3442-9 (т. 2)

ISBN 978-5-0056-2519-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Таисия вдруг почувствовала нарастающую боль. Было настолько мучительно, что она даже застонала. Лоран проснулся, обнял её.

Они давно спали вдвоём. Почти всю ночь Лоран не убирал руку с живота Тайги. Мысленно разговаривал с малышом и ему даже казалось, что тот слышит его, шевелится в такт его мыслям.

Следователь всегда спал в одежде. Таисия всё время смеялась над ним. Раздевалась перед ним демонстративно. Говорила, что негоже мужу от жены за одеждой прятаться. Но Лоран был непреклонен. Таисия вскоре привыкла и перестала делать попытки для соблазнения.

Она до сих пор не могла разобраться с тем, что будет делать после рождения ребёнка. Больше всего хотелось быстрее избавиться от беременного состояния и исчезнуть навсегда из этого города. Судьба ребёнка её не беспокоила. Уже давно убедилась, что муж никогда его не оставит.

– А даже если и бросит, – думала она, – то для меня это не имеет никакого значения.

Боль нарастала с новой силой. Таисия встала с кровати, походила, легла опять.

– Кажется, твой ребёнок хочет с тобой познакомиться, – сказала она Лорану.

Тот вскочил с кровати, засуетился.

Мужчина в суматохе не сразу сообразил, что нужно сходить за повитухой. Таисия кричала на него, просила помочь. Но муж только бегал кругами и не знал, как облегчить страдания жены. Благо повитуха жила в соседнем доме. Лоран побежал за ней. Когда вернулся с заспанной женщиной, Таисия уже родила. Лежала на полу, на её груди примостился сморщенный комочек. Лоран на коленях подполз к Таисии. Она улыбалась, прижимала малыша к себе.

Муж прилёг рядом с ней.

– Макар, – прошептала Таисия, – твой сын похож на тебя.

Лорану почудилось, как что-то тяжёлое ударило его по голове. Пошевелился, перед глазами всё помутнело.

Повитуха суетилась, стащила с кровати одеяло, подложила его под Таисию.

Лоран стал глубоко дышать: вдох, выдох, вдох…

Привстал, посмотрел на малыша, потом на жену.

Рука невольно потянулась, коснулась бархатной кожи младенца. Тот запищал, зашевелился. Слёзы катились из глаз Лорана, падали на грудь Тайги.

Она прошептала еле слышно:

– Прости…

Лоран молчал. Он гладил малыша осторожно, еле касаясь. Рассматривал его, трогал крошечные пальчики, проводил по реденьким волосикам на голове.

И вдруг он поцеловал Таисию в лоб и сказал:

– Он мой сын, только мой и твой. Ничего не хочу больше знать.

Повитуха сказала новоиспечённому отцу, чтобы тот переложил Таисию на кровать. А сама взяла младенца на руки. Лоран подхватил жену и перенёс её на кровать.

Тайга вдруг заплакала.

– Прости меня, Лоран, – причитала она.

Когда повитуха ушла, бывший следователь прилёг рядом с женой. Опять поцеловал её в лоб.

– Ты только никуда не уходи, – прошептал он. – Нам без тебя будет трудно. Я рос без матери, это тяжело. Тяжело потом осознавать, что мать должна была быть, а её не было. Думал, что так и нужно и меня родил отец. Все смеялись надо мной тогда. Не хочу, чтобы наш сын стал таким, как я.

Таисия тяжело вздохнула. Малыш неумело утыкался носиком в грудь, кряхтел, плакал, потом успокоился. Вцепился в сосок, вытягивая из него тягучую жидкость.

Лоран наблюдал за ним, улыбался.

– Лоран, – прошептала Таисия, – у меня ведь где-то есть ещё ребёнок.

Муж привстал, посмотрел на Тайгу с удивлением.

Она только пожала плечами.

– Тот Гаврила мне не отец. Мой отец давно умер. И имя у меня другое. Я Алёна. Меня назвали в честь матушки. Моя жизнь – это обман в каждом слове. Я ненастоящая, понимаешь. Живу чужой жизнью, занимаю чужое место, рядом с тобой должна быть другая женщина. Я даже для него чужая, – Таисия указала на сына. – Он вряд ли будет любить меня, потому что, когда был во мне, я его ненавидела. Я испортила жизнь всем. Но больше всего я виновата перед тобой. Если тебе нужен этот ребёнок, забирай его. А меня отпусти. Я хочу скрыться от всех и умереть в одиночестве. Хотя я не заслуживаю даже смерти.

Ребёнок отпустил грудь, засопел.

Лоран взял Таисию за руку и попросил:

– Расскажи всё с самого начала. Теперь-то можешь это сделать? Я хочу всё знать о своей жене.

– Лоран, ты ещё найдёшь счастье, – ответила Тайга.

– Уже нашёл. Моё счастье только что покушало и спит рядом с тобой. Никуда тебя не отпущу. Ты будешь со мной.

– Я повенчана с другим мужчиной, Лоран.

– Это уже не имеет никакого значения. Ты повенчана со мной.

– Я не смогу стать тебе хорошей женой, – Таисия продолжала отговаривать Лорана.

– Ты уже стала моей женой, а хорошая ты или плохая, покажет время. Давай, не скрывай ничего.

Таисия начала свою исповедь. Лоран слушал внимательно. Когда Тайга рассказывала, как муж обращался с ней, ужасался. Ему было невыносимо жаль эту сбившуюся с пути женщину. Захотелось стать её защитником, сделать счастливой, стереть из её памяти прошлую жизнь. Лоран с грустью подумал о Зое, сердце бешено застучало. Потом взглянул на сына и Тайгу. Внутренняя тревога постепенно угасала, он понял, что любовь к этому малышу даже сильнее любви к Зое, и мысленно выбрал сына.

Зоя, увидев отца, расплакалась. Она тряслась в рыданиях, Григорий обнимал её, гладил по голове. Поймал себя на мысли, что обнимал вот так дочь, только когда та была совсем маленькой.

Больше не мог припомнить нежностей со своей стороны. Он сокрушался оттого, что остановить поток горьких дочкиных слёз было не в его силах. Сердце Григория сжималось и при мысли о том, что могло быть с Евдокией, если бы не Джан.

«Зоя молодая, родит ещё целое войско, ей повезло больше, а вот Дуня впервые за много лет смогла родить», – думал отец, успокаивая дочь.

Сжав всю волю и гордость в кулак, Григорий Филиппович ежедневно встречал китайца в своём доме. Тот настолько сросся с семьёй, что сложно было представить жизнь без него.

– Тебе нужно было Джана пригласить, – посоветовал Григорий Зое. – Он хороший доктор, если бы не он, то моей Дунечки не было бы уже на этом свете. Мне кажется, что я никогда не избавлюсь от его присутствия. Обнимаю Дуню, ощущаю его глаза везде, он прямо из твоей комнаты словно через стену глядит. Вся моя жизнь у него на виду. Я в плену, Зоя.

Зоя слушала отца, но плохо соображала. В её голове смешались все: мачеха, Джан, дети. Хотя сейчас её больше всего беспокоила она сама и то, что Янек тоже может заразиться от матери. С одной стороны, доктор поддерживал и успокаивал её, а с другой – всё время стращал тем, что и Софье, и пани Анне становится хуже.

Встреча с отцом совсем не приободрила её. Всё тот же камень был на сердце, всё та же слабость в теле, всё то же невыносимое желание оказаться в объятиях мужа.

Когда Григорий ушёл, Зоя взяла лист бумаги, ранее принесённый доктором. Долго думала, что написать, как объяснить, успокоить Янека и успокоиться самой. Но ничего, кроме: «Любимый, я жду тебя дома. Зоя», не вышло из-под пера.

Объяснять в письме о случившемся не стала. Она думала, что вдали от неё Янеку будет ещё хуже.

Казалось, этот страшный период в жизни не закончится никогда.

Через три дня доктор разрешил ей уйти домой. Вызвал для неё карету, но Зоя не села в неё. Она медленно шла по городу в сторону дома Левандовски. Ходила неподалёку, боролась с желанием зайти туда, обнять Янека и полностью довериться судьбе. Но всё равно понимала, что такое безумство может плохо закончиться.

Наконец-то нашла в себе силы пойти дальше. Долго сидела на лавочке, которая до сих пор помнила их жаркие встречи и поцелуи. Казалось, что даже следы вокруг принадлежат только ей и Янеку. Зоя гладила выцветшие деревяшки, ойкнула неожиданно.

Заноза вонзилась в её палец и торчала остриём.

Так же, как болел сейчас палец, болело и сердце. Таким же остриём только потолще, подлиннее было оно пробито.

Зоя долго пыталась вытащить эту занозу, расковыряла палец. Заплакала.

Когда подходила к дому, неожиданно перед ней возник Николай.

Зоя попятилась назад. Уже приготовилась бежать, но Соломин не приближался к ней. Частое дыхание выдавало Зоино волнение.

– Зоя, – произнёс Николай, – я пришёл спасибо вам сказать. Без вас я не вернулся бы к жизни. Прости, что сделал тебе больно. Это было очень жестоко с моей стороны. Но всё же, если ты сможешь, буду благодарен.

Зоя пожала плечами. Прошла мимо Николая. Он увязался за ней. Вместе с ней вошёл в квартиру.

– Можно я Янека дождусь? – спросил он у Зои.

– Жди, – ответила она как-то отрешённо.

Приготовила чай себе, Николаю. Пили молча. Николай нервничал.

– Что-то Янек задерживается, – произнёс он.

Зоя вдруг пришла в себя. Посмотрела на Николая так, словно видела его впервые. Потом вспомнила, как он здесь оказался, и ответила:

– А Янек не придёт. Он ухаживает за больной матерью. Только через две недели, если Бог даст, мы увидимся.

Зоя пыталась сдержаться, но слёзы предательски потекли из глаз. Николай встал из-за стола, подошёл к ней.

– Знаешь, Зоя, всё будет у вас хорошо. Янек очень добрый человек. Я зайду через пару недель.

Зоя продолжала плакать, Николай постоял ещё некоторое время и вышел на улицу. Отправился сначала на кладбище к могиле отца. А потом ноги понесли его в дом, где молодая женщина Евгения жила со своим сыном. Дверь никто не открывал. Николай присел на ступеньки, решил дождаться. Вечерело. Он вышел со двора.

– Чего это ты тут делаешь? – услышал он из-за спины. – А ну давай! Показывай карманы! Ну прямо и отвлечься нельзя ни на секунду.

Николай оглянулся. На него наступал дед, размахивая кулаком.

– Показывай, карманы, кому говорю, – тараторил он.

– Да не брал я ничего, – возмутился Николай. – Я в гости приходил.

– К кому в гости? – дед зло рассмеялся. – К Женьке что ли? Ну что, погостил?

– Не погостил, нет её дома, – смущённо ответил Николай.

– Ну а как ей там быть, если она неделю назад уехала с мальчонкой своим? Мать навестить решила. Да сказала, что если не воротится к зиме, так сдать надобно мне её дом. Ты, если что, к зиме приходи, авось и решится чего. Но карманы-то покажи. Я, знаешь ли, не хочу за чужое добро свои гроши потом платить. Ходил тут один после смерти мужа её. Всё сватался, пацан к нему привык. Ну вот смотрели мы со своей Матрёной и радовались. А он потом снёс всё в мешок, и больше его не видели. А Женька-то и не горевала. Слёз от неё не добьёшься, всё в себе держит. Нажила ещё добра да вот и уехать решила. Трудно бабе-то без мужика. Она так из себя ладная, но судьба у неё нелёгкая. Да кому сейчас легко-то?

Дед оказался очень разговорчивым.

– А куда уехала она? – спросил Николай, когда дед на секунду замолчал.

– А мне откуда знать? Я не спрашивал, откуда она родом. Сказала, что уезжает к матери, ключ отдала, и всё. Видать, и правда надолго. Даже собаку с собой взяла. А раньше-то мне оставляла.

– Спасибо, – поблагодарил Николай и пошёл дальше.

– Карманы, карманы-то покажи. Неспокойно мне будет, – кричал дед вдогонку.

Юноша остановился, вывернул карманы, дед одобрительно присвистнул и побрёл к своему дому.

С того дня Николай после работы каждый день ходил к этому дому в надежде увидеть там вернувшуюся хозяйку.

Когда Николай ушёл, Зоя поплакала ещё. Потом встала и принялась за уборку. Вымыла полы, вытерла пыль, постирала одежду. Сил не хватало, чтобы хорошо отжать бельё. Решила отдохнуть, оставила всё в тазу. Да и проспала до утра. Проснувшись продолжила.

Всё время думала о том, как она встретится с Янеком, как скажет ему, что не будет у них ребёнка. Дума за думой и дни тянулись медленно. Зоя никуда не выходила, отец тоже не навещал её.

Он, наверное, даже не знал, что дочь уже дома. Да Зое и видеть-то никого не хотелось. Только Янека она ждала. Прислушивалась к каждому шороху, спать стала чутко. Неспокойно было ей от неизвестности.

«Вот-вот, – думала она, – вернётся Янек».

Записку от Зои Янек перечитывал по нескольку раз в день. Слова жены стали для него молитвой. Было очень тяжело в разлуке. Пока ухаживал за матерью и Софьей, всё время думал о жене. Она снилась ему в тех коротких снах, когда удавалось уснуть ненадолго.

«С Божьей помощью», – так всё время причитал доктор. Пани Анна и Софья шли на поправку. К концу второй недели девочка уже бегала по дому, радовалась, что у неё нет больше жара. Всё рассказывала Янеку, как матушка тянула её за руку всё время, а Софья эту руку отнимала и убегала подальше.

– Вот и убежала я, – тараторила Софья, – матушка больше не тянет меня к себе. Я вот теперь и пожить хочу. А чего и не жить-то в таком месте?

Пани Анна тоже пошла на поправку, но чувствовала слабость. У неё всё время кружилась голова. Приходилось останавливаться и придерживаться за что-то, чтобы не упасть.

Янек считал дни.

– Другая тебе нужна, – сказала Тайга после того, как закончила свой рассказ. – Можешь жалеть всю жизнь, что ты теперь не следователь. Можешь даже вернуть меня обратно к мужу. Я этого и заслуживаю. От его рук и сгину. Он-то меня точно не пощадит.

– Жить будем вместе, – ответил Лоран. – Ради сына будем жить.

Таисия рассмеялась.

– Откуда ты взялся такой правильный? Сам ещё взвоешь. А мне такие заботы не нужны, забирай его себе, а меня оставь в покое.

Тайга взяла на руки младенца и передала его Лорану. Тот неуклюже, трясущимися руками принял малыша.

– Ну не дури, Тая, – сказал он взволнованно. – Давай попробуем?

Тайга ничего не ответила, отвернулась от мужа и уснула.

Лоран закутал малыша в пелёнку, прижал его к себе. Сидел так долго, смотрел на него. Сердце разрывалось от неизвестности и жалости к Таисии, от невероятно сильной любви к сыну.

– Сынок, сыночек, – шептал Лоран, – никому тебя не отдам.

Когда ребёнок проснулся, заплакал, Лоран осторожно положил его рядом с женой.

Таисия проснулась, оголила свою грудь. Малыш присосался, замолчал.

Лоран назвал сына Иваном. Тайга не противилась ни имени, ни тому, что муж всё время носился с ребёнком. Она почти всегда лежала. Удивлённо наблюдала за Лораном, сочла его даже слегка сумасшедшим. Ведь тот, забыв о своей работе, дни напролёт занимался сыном: купал, пеленал, пел ему колыбельные. Когда ребёнок спал, Лоран готовил завтраки, обеды, ужины.

Как-то кормила Таисия сына, рассматривала его впервые за почти две недели. И цвет глаз, и лоб, и уши, и губы ребёнка напоминали ей о Макаре. Таисии даже стало казаться, что это сам Макар вселился в неё, мучил изнутри, а теперь родился и присосался к груди. Любит, не отпускает.

Ещё до того, как придумала историю о причастности Лорана к её беременности, хотела после рождения отдать ребёнка Кирьяновым. Но вышло по-другому. Слишком прельщало её то, что Лоран повёлся на обман, да ещё и как повёлся! Принял сына за своего, даже узнав правду.

Таисия ещё не встречала таких людей. Казалось, что Лоран и впрямь сумасшедший. Ей было даже не по себе от его заботы. А потом что-то перевернулось у неё внутри. Стало как-то легко, спокойно, тепло от его взгляда. Он разговаривал с ней ласково, не повышал голос. Ночью прижимал к себе так сильно, словно боялся, что Таисия вырвется из его объятий и убежит.

Но в такие моменты Тайге никуда бежать не хотелось. Иногда ей чудилось, что это не Лоран, а Николай прижимает её к себе. И тогда из её груди вырывался стон. Мысли о Николае посещали часто. Она боролась с ними, пыталась переключиться на мужа, найти в чертах его лица что-то, что понравилось бы ей. Не находила, но позволяла мужу обнимать себя. Давно привыкла к тому, что мужские объятия и не по любви можно стерпеть.

Лоран уже не прятал от Таисии своё тело. Спать ложился не в одежде, как раньше. Тайга чувствовала его горячую кожу, но он не приставал, не принуждал ни к чему. Лишь спустя полтора месяца после рождения Ивана между ними неожиданно случилась близость.

Лоран впервые в своей жизни был так близок с женщиной. Долго держал себя в руках, всё время твердил себе, что он с Таисией только ради сына. Но не смог. Одно касание, один поцелуй, а потом уже не мог остановиться. Покрывал Таисию поцелуями. Она не отталкивала мужа. Впервые за всё время жизни вместе, касалась его тела. Медленно проводила рукой по волосам и спине Лорана.

Неведомые ранее чувства подхватывали Лорана, уносили куда-то далеко, потом возвращали обратно. Лорану казалось, что кроме него, Таисии и сына нет больше никого на этом свете. Никогда он ещё не чувствовал себя таким счастливым. И Тайге стала нравиться эта жизнь.

Лоран оказался хорошим любовником. Она даже перестала сравнивать его с Николаем. Поймала как-то себя на мысли, что благодарна Лорану за появление в её жизни. Теперь от слова «муж» её не бросало в дрожь. Уже не хотелось никуда бежать, хотелось поскорее покормить сына и вернуться в объятия человека, который научил её быть матерью и женой. Таисия уже и не понимала, что значит любовь. Она просто жила. Полностью отдавалась человеку, которого считала сумасшедшим. Но жила. И стала бояться, что всё это может закончиться.

После очередного прихода врача в дом Левандовски Янек был сам не свой. Каждый день доктор продлевал карантин. Всё твердил, что лучше не торопиться и переждать, чем потом стать причиной заражения своих близких. При этом Янеку уже казалось, что он сходит с ума. Больше трёх недель прошло с момента последней встречи с Зоей. Он не писал ей писем. Не хотел обнадёживать, лишь молился о том, чтобы не заразиться самому. И Бог услышал его молитвы. Янек даже не попрощался с матерью и Софьей. Он шёл домой. Не шёл, бежал несмотря на ливень. Влетел в квартиру. Зоя сидела на стуле возле окна, вышивала.

Оглянулась, обомлела. Янек мгновенно оказался рядом. Зоя прижалась к нему, мокрому насквозь, холодному. И время остановилось… Янек встал перед женой на колени, прислонился к животу. Со страхом взглянул на Зою, она отвела глаза, заплакала. Не было слов. Янек поднялся с колен, провёл пальцами по щекам жены. Их взгляды встретились.

– Прости, – прошептала Зоя.

Янек смотрел на жену, не отрывая глаз. А она вдруг начала его раздевать.

– Да ты же весь мокрый, нужно поскорее переодеться, – причитала она.

Янек молчал, не сопротивлялся. Зоя раздела его, насухо обтёрла полотенцем. Взяла за руку, подвела к кровати, накинула на него одеяло. Молчание мужа пугало её. Он сидел неподвижно.

Тишина затянулась.

Потом Янек вышел из своего оцепенения, посмотрел на Зоин живот:

– Как же так? – спросил он.

Зоя пожала плечами.

– Доктор сказал, что так бывает, – ответила она, закрыла лицо руками.

Янек сбросил одеяло, прижал к себе Зою.

– Золо́то моё, как же мне без тебя было плохо.

Янек шептал слова любви, целовал, прижимал к себе. А потом вдруг остановился, отодвинулся от неё.

– Прости, Зоя, я не могу держать себя в руках, когда ты рядом. Но если не желаешь меня, позволь мне просто быть с тобой. Я обещаю, что не буду трогать тебя. Буду рядом, без тебя моя жизнь совершенно не имеет смысла. Знаешь, о чём я думал в разлуке?

Зоя покачала головой. Янек продолжил:

– О том, что не зря я тогда Макара привёл к себе домой, Бог за это подарил мне тебя.

Зоя придвинулась к мужу, положила голову на его колени.

Янек запустил руку в волосы жены, стон вырвался из его груди.

– Я люблю тебя, Янек, – сказала Зоя. – Это я виновата, что всё так произошло. Знаю, мне нет прощения. Сама лишила нашего малыша твоих прикосновений, вот он и не смог без тебя. Хочу, чтобы он мне приснился, а он не снится.

– Он к нам вернётся, Зоя, обязательно вернётся. И я всегда буду рядом.

Янек наклонил голову и поцеловал жену.

– Как же мне хорошо сейчас, – шептал он, – мне и жизни не хватит, чтобы насладиться тобой.

Зоя отвечала на ласки мужа, и тревога постепенно покидала её сердце.

Ещё несколько дней Янек был дома. Потом вышел на работу. А вечером спешил к Зое.

В середине осени и Зоя вернулась на работу.

Столкнулась как-то с Лораном в коридоре. Заметила, как тот изменился. У него появился странный блеск в глазах. Все обсуждали, что у Лорана родился ребёнок, и он теперь не ночует на работе и к вечеру спешит домой.

Зоя мысленно радовалась за него и Таисию. Никакие сплетни уже не трогали Зою.

Она жила в своём мире, где место было ещё для Янека и маленького любимого человечка, который жил внутри неё.

Зоя поняла, что беременна в конце октября.

– Я же тебе говорил, что он к нам вернётся, – обрадовался Янек, когда жена поведала ему.

По совету тестя Янек пригласил Джана, но тот сказал, что срок слишком маленький и нужно просто ждать.

Когда Джан ушёл, Зоя обратилась к мужу:

– Я как-то не доверяю ему теперь. Он любит мачеху, отец сходит с ума.

– Знаешь, Зоя, – ответил Янек, – я на месте твоего отца ползал бы у Джана в ногах и благодарил за спасение семьи. Всегда же можно представить, что было бы, если бы не Джан. Он и Евдокию Степановну на ноги поставил, и Григория Филипповича, и детей спас, выходил. И при этом ни разу не дал повода сомневаться в себе. Его любовь – это счастье твоего отца. Так что зря ты ему не доверяешь. И Григорий Филиппович понимает это и терпит. Джан – хороший человек.

– А если он влюбится и в меня? – сказала Зоя испуганно.

Янек рассмеялся.

– Если от его любви будет зависеть наше счастье, то пусть любит. Ты же всё равно моя навсегда. Мне кажется, что Джан – ангел-хранитель, который спустился на землю.

– Я не хочу, чтобы он любил меня, – произнесла Зоя. – Это ты сейчас так говоришь, а если случится, будешь, как мой отец сходить с ума.

– Не буду, – шепнул Янек, – потому что этого не случится.

Детям Григория Филипповича было уже чуть больше трёх месяцев, когда Евдокия начала вставать. Ей казалось, что она снова учится ходить. Джан всё время был рядом, продолжал помогать с детьми. Когда Евдокия была уже достаточно сильна, он сказал:

– А теперь мне пора. Меня ждут другие пациенты.

Евдокия была шокирована словами Джана.

Китаец пристально смотрел на Евдокию, потом опустил глаза и сказал:

– Я ухожу, но если я стану нужен, позови меня. Даже если я буду на краю света, я приду на помощь. А теперь мне пора.

Джан взял Евдокию за руку, поцеловал её холодные тонкие пальцы. Потом подошёл к кроватке, где лежали дети. Каждого поцеловал в лоб.

– Джан, – тихо произнесла Евдокия. – Я благодарна тебе за всё. Но может быть ты…

Джан перебил её:

– Не надо, Дуня, прощай.

Когда хлопнула входная дверь, Евдокия подошла к детям. Посмотрела на спящих сыновей. Ещё час назад Джан сначала переодел их, положил рядом с Евдокией, потом забрал от материнской груди, переложил в кроватку. И теперь ушёл. Евдокии показалось, что в сердце образовалась какая-то пустота.

Джан был её спасителем, помощником, собеседником. И ей стало страшно оттого, что она не справится теперь без него. Она погладила пальцы, которые несколько минут назад поцеловал Джан. Поднесла их к своим губам.

За все эти месяцы, что он был рядом, Евдокия успела полюбить его. Не такой любовью, какой она любила Григория. Какое-то другое чувство она испытывала к Джану. И это чувство было сильнее благодарности, сильнее привычки. Оно было таким, что Евдокия не могла даже понять, что с ней произошло.

Ей казалось, что дети любят Джана больше, чем родного отца. Они быстрее успокаивались у китайца на руках, улыбались только ему. Ни Евдокия, ни Григорий не вызывали особой радости у детей, а как только Джан говорил с ними, как только брал на руки, их ротики расплывались в улыбках.

Григорий сильно нервничал. Говорил Евдокии, что пора завязывать с этой заботой, и она сама уже может ухаживать за детьми. Но не решался сказать об этом Джану, а Евдокия и подавно не собиралась этого делать.

Когда муж вернулся домой, Евдокия была сама не своя.

Григорий всё понял. Обнял жену. Она поначалу прижалась к нему, а потом как-то небрежно оттолкнула от себя и произнесла:

– Что-то мне не по себе, Гриша.

Слёзы катились из её глаз. Григорий опять приблизился к Евдокии.

– Ну всё, всё, главное, что мы вместе. Мало ли кто в тебя ещё влюбится. Что мне теперь, со всеми тебя делить что ли? – произнёс он.

– Как-то поздно ты, Гриша, внимание на меня стал обращать. Я столько любви, как в глазах Джана, в своей жизни никогда не видела, – сказала Евдокия с грустью в голосе.

Григорий нахмурился.

– Любви она не видела! А я тебя не устраиваю уже? Любви мало в моих глазах? Так загляни глубже.

Григорий приблизился к жене, пальцами приподнял веки.

– Смотри, видишь любовь? – крикнул он громко.

– Не кричи, – спокойно ответила Евдокия, – детей разбудишь. Чего ты закипятился так? Я ведь всю жизнь думала, что я какая-то не такая, некрасивая, неприятная. От тебя слова хорошего не слышала, от детей тоже. Один Макар чего стоил, столько крови у меня выпил. Он и сейчас пьёт. Душа у меня болит за него.

Всем вам нашлось место в моей душе: и тебе, и Макару, и Зое. Только ни у одного из вас в душах нет меня. Я просто была удобной для тебя. Да, я знала, на что шла. И гордилась, что именно я стала твоей женой. Ведь все остальные бабы только тебя хотели, а дети им не нужны были.

А я детей полюбила всей душой, как и тебя, Гриша. Их отношение ко мне зависело от тебя. Как ты относился, так и они. И если бы не Джан, никогда я не почувствовала бы себя любимой. И ты изменился с его появлением. Ревность принял за любовь? Или разглядел во мне человека?

Григорий слушал молча.

Потом встал на колени перед женой, запричитал:

– Дунечка, прости меня, я же люблю тебя. Ты же у меня самая лучшая. Ты сделала меня самым счастливым. У нас же дети, Дунечка!

– Встань, Гриша, – сказала Евдокия. – Никуда я от тебя не ухожу. Иди ужинать. Мне пора кормить. Слышишь, зовут?

Сыновья проснулись, раскричались, Евдокия ушла в комнату. Она взяла их по очереди, расположилась поудобнее на кровати и начала кормить.

Потом положила их рядом с собой. Закрыла глаза.

Представила себе, как сейчас Джан подошёл бы и разговаривал с детьми, рассказывал о своей Родине.

– Как повезло Григорию, что ты есть у него, – произнёс как-то Джан. – Я ещё не встречал в жизни такой влюблённой женщины, как ты, Дуня. Если бы ты видела, как на него смотришь! И я отдал бы всё для того, чтобы женщина так смотрела на меня. Я бы носил её на руках.

Джан взял руку Евдокии в свою и продолжил:

– И ещё больше я был бы счастлив, если бы этой женщиной оказалась ты.

Евдокия замерла. Ей стало стыдно. Залилась краской. Стало не по себе оттого, что Джан видел её обнажённой, принимал у неё роды и при этом был влюблён. Вспомнила все его прикосновения, массаж груди, когда у неё образовался застой молока. От всех этих воспоминаний волосы зашевелились на голове.

– Ты не подумай, Дуня, что я сошёл с ума. Просто мне тяжело так жить. И уйти я не могу. Не хочу бросать тебя, пока ты ещё слаба. Просто знай об этом. И когда мне придётся уйти, не злись на меня. Твои дети стали мне родными. Это моя любовь к тебе спасла их. Я с вами, потому что вы нужны мне. Моё сердце остановится тотчас, как я покину вас. И я уже готов к тому, что стану бессердечным.

Евдокия не знала, что ответить Джану. Он продолжал держать её руку. А потом приложил её ладонь к своему сердцу и сказал:

– Чувствуешь, как оно бьётся? Оно всё принадлежит тебе и бьётся только для тебя.

Евдокия резко убрала руку.

– Джан, мне жаль…

– Не жалей меня, Дуня. Я ничего от тебя не требую. Ты просто относись ко мне как к врачу.

Но после откровения Джана Евдокия Степановна уже не могла относиться к нему, как к доктору.

Когда он нечаянно касался Евдокии, то по её телу пробегала дрожь. Хотела рассказать обо всём Григорию, но не смогла. Ей стало страшно потерять Джана именно сейчас. Хотя это был даже не страх, а жалость к китайцу.

И она молчала. Продолжала любить Григория, но что-то изменилось в ней самой. Она ловила на себе влюблённый взгляд Джана. Стыдилась его прикосновений. Начала остро чувствовать холодность мужа. Он редко был нежен с ней. У него иногда случались какие-то периоды нежности, а потом всё возвращалось на свои места. Как-то Евдокия спросила у него:

– Скажи, Гриша, что мне сделать, чтобы я чувствовала себя любимой? Мне опять нужно разучиться ходить?

Григорий только пожал плечами и на следующие несколько дней стал внимательным, ласковым. А потом всё вернулось на свои места. И Евдокии стало казаться, что любовь Григория какая-то временная, словно по требованию только просыпается. С каждым днём ей становилось не по себе от этой мысли. Она стала смотреть на мужа какими-то другими глазами. И уже явственно ощущала полное безразличие к себе.

Когда Джан ушёл, ей показалось, что это сама любовь устала жить без взаимности и вместе с захлопнутой Джаном дверью покинула её сердце.

Евдокия открыла глаза. Посмотрела на сопящих рядом детей. Тепло разлилось по её телу. Потрогала лобики малышей, провела нежно по щёчкам. Глубоко вздохнула.

Григорий вошёл в комнату, присел рядом.

– Прости, Дунечка, я люблю тебя очень. Ну не наверстать мне упущенное. Не вернуть те годы, когда ты хотела моей любви. Ну дождалась же, Дуня. Всё у нас будет хорошо, – произнёс он.

– Какой ценой, Гриша, мне всё это далось…

Григорий прильнул к жене, она прижалась к нему, но не почувствовала былого трепета.

На следующий день у Григория прихватило сердце. Он не смог встать с кровати. Евдокия места себе не находила. Только к обеду ему полегчало, дыхание стало ровнее. Поднялся с кровати, прошёлся по квартире и опять лёг. Евдокия разрывалась между детьми и мужем.

– Не вздумай Джана возвращать, – пригрозил Григорий. – Или ты забыла, как он напророчил, что если мы любовь потеряем, то оба опять сляжем. Мысли у тебя, Дунечка скверные. Вижу я всё, не дураком же родился.

Евдокия вспомнила слова Джана. Сердце её забилось тревожно. Вечером, когда уложила детей, и уснул Григорий, пошла в комнату, где жил Джан. Ещё ничего не убирала там после его ухода. Присела на кровать, погладила подушку, на которой он спал, а потом прижала её к себе и зарыдала. Плакала долго, слёзы лились из глаз не переставая.

А утром не смогла накормить детей, пропало молоко.

Евдокия совсем растерялась. Сыновья плакали от голода. Григорий поил их водой. Но этого хватило ненадолго. Совсем отчаявшись, она обратилась к недавно родившей соседке. Та отказалась, и как слёзно ни просила Евдокия, не смогла уговорить её.

Уже когда вернулась к себе, услышала стук в дверь. Пришла всё-таки соседка, чтобы покормить детей. Те сначала не брали чужую грудь, кричали, а потом присосались. Евдокия даже не знала, как благодарить. И побоялась спросить, сможет ли она накормить их, когда ещё проголодаются.

А соседка сама сказала, что если нужна будет, то пусть зовут. И они позвали. Ещё в обед и вечером приходила она. А ночью Евдокия почувствовала прилив молока и уже утром кормила детей сама. Сыновья, видимо, ощущали что-то неладное и стали очень беспокойными. Успокаивались только на руках у матери. И стоило Евдокии положить заснувших детей в кроватку, как те мгновенно просыпались и требовательно просились на руки.

Григорий пытался помочь жене. Качал детей, носил их на руках, пел им песни. Но у отца они кричали ещё громче. Измученная Евдокия положила их рядом с собой и только так смогла уснуть ненадолго.

А Григорию места на кровати не нашлось. Он нехотя пошёл в комнату, где жил Джан. Яростно скинул на пол простынь, одеяло. Как-то резко благодарность к китайцу сменилась на ненависть. Григорий стал ругать тот день, когда впервые подошёл к нему и попросил помочь Дунечке. Теперь вся жизнь из-за этого китайца пошла наперекосяк.

– И без него бы справились, – причитал Григорий. – Сколько баб рожают, а тут без его помощи никак не обошлись бы. Точно он колдун какой-то. Как пришёл в дом, так сразу и Дунечка забеременела.

Что-то острое пронзило сердце.

– А может, а может, – шептал он, – не мои это дети? Может, он поэтому так обхаживает жену мою? Вот же ж чёрт китайский, я тебе покажу, как жён чужих брюхатить. Они же даже не любят меня, эти дети. А ему улыбаются. Эх, Дунечка, Дунечка, спелись вы хорошо, пока я работал.

Он выскочил из комнаты, разбудил Евдокию. Потянул её за руку. Жена испуганно посмотрела на мужа. Проснулись дети.

Но Григорий не отпускал руку жены, силой стащил её с кровати.

– Ну что скажешь мне, Дунечка? Любовь китайская слаще моей? А я дурак, поверил чёрту этому. Когда же вы всё успевали-то? Хотя это дело нехитрое.

– Отпусти, – взмолилась Евдокия.

Но Григорий был вне себя от ярости.

– Чего орут они? – спросил он, показывая на детей. – К отцу, небось, хотят. Так отнеси их ему, они только у него спокойно себя ведут.

– Отпусти, Гриша, мне больно, – со слезами на глазах просила Евдокия.

– А мне, думаешь, не больно? – крикнул Григорий. – Я думал, что наконец-то Бог мне детей послал, а они-то не мои.

– Гриша-а-а, как же ты мог такое подумать обо мне? Ты же один у меня и на всю жизнь.

Евдокия пыталась вырвать руку. Но Григорий вцепился крепко. Дети продолжали кричать.

И вдруг Григорий ослабил хватку, Евдокия освободилась и сразу же бросилась к детям. Успокаивала их плачущих, и сама рыдала. Григорий выскочил из комнаты, сильно хлопнув дверью.

Весь день Евдокия ждала Григория, а вечером к ней пришли Зоя и Янек.

Евдокия Степановна всё рассказала. Янек, оставив Зою с мачехой, решил пройтись по харчевням. Но там никто не видел Григория. Решили ждать его дома. Остались ночевать с Евдокией. Зоя помогла ей по хозяйству. Никакие слова не успокаивали мачеху, она всё время плакала. Утром, когда Зоя и Янек ушли на работу, Евдокия уложила детей спать, а сама встала на колени перед иконами и начала молиться.

Потом проснулись дети. Они становились старше и спали уже меньше, требовали постоянного присутствия матери рядом. Евдокия ничего не успевала, только пела им песни, носила на руках и укачивала. А сама всё думала о муже. Вспомнила, как впервые увидела его, как стала женой, как он изменился, когда она не могла ходить, как думала, что умерла, когда он признавался в любви. Решила не вспоминать плохое, думала обо всём хорошем, что было связано с мужем. Смотрела на детей, прижимала их к себе и шептала:

– Твои они, Гришенька, как же ты так мог сомневаться во мне? Я же люблю тебя одного. Что-то нашло на меня от усталости. Где же ты, мой родной?

Григорий Филиппович вернулся домой через три дня.

– Где же ты был? – спросила Евдокия, увидев мужа.

Он посмотрел на жену. Промолчал. Потом подошёл близко, схватил резко за плечи, прижал к себе. Евдокия почувствовала, как сильно бьётся сердце мужа. Ей казалось, что оно вот-вот выпрыгнет.

– Думал я, Дунечка. Думал о том, какой бес в меня вселился, – вдруг произнёс он. – Как вы тут без меня?

Евдокия глубоко вздохнула. Коснулась пальцами лица мужа, прильнула к нему своими губами. Захотелось раствориться в нём, прижаться ещё сильнее. Григорий словно прочитал мысли жены, обнял её ещё крепче. Потом поднял на руки и прошептал:

– Никому я тебя не отдам, Дунечка. Ты у меня одна такая на всём белом свете. Тростиночка моя ненаглядная. Прости меня, любимая, вот не отпущу тебя, пока не простишь.

Евдокия улыбнулась, обвила своими руками вокруг шеи мужа, шепнула ему на ухо:

– Я простила, Гришенька.

И Григорий успокоился, дети со временем привыкли к нему, уже вовсю улыбались, агукали.

Но в сердце Евдокии всё равно осталось место для Джана. Она часто вспоминала его. В основном днём, когда Григорий был на работе. А как только он возвращался и сразу прижимал к себе свою Дунечку, сразу забывала о китайском докторе.

Таисия встретила Николая случайно, когда гуляла с сыном. Он сначала прошёл мимо, словно не узнал, а потом остановился, оглянулся и произнёс:

– Тая…

От знакомого голоса сердце Таисии заколотилось. Руки ослабли, и она чуть не уронила сына. Вовремя подоспевший Николай подхватил ребёнка. Они смотрели друг на друга.

– Красивый у тебя сын, – вдруг произнёс Николай, – как ты…

Таисия забрала ребёнка. Прижала его к себе.

– Поздравляю, – сказал Николай. – Жаль, что всё так вышло.

И пошёл прочь.

Тайга была растеряна. Ей хотелось остановить Николая, крикнуть вслед, что любит его. Но молчала. Сердце бешено колотилось. Вернулась домой, не смогла успокоиться. Положила сына на кровать, обложила его подушками. Тревога нарастала, она оставила малыша дома одного и выбежала на улицу.

Бежала по городу, искала Николая глазами, споткнулась, упала, зарыдала.

Она даже не знала, сколько времени прошло, а потом вдруг вспомнила о сыне и решила вернуться. При падении ударилась ногой, которая когда-то была сломана, нога болела. Бежать не получалось совсем. Когда она, хромая и почти воя от боли вошла в квартиру, то увидела там вернувшегося с работы Лорана. Тот носил на руках кричащего ребёнка. Глаза Лорана были полны ужаса.

Таисия молча забрала сына, прижала его к себе. Иван уткнулся носиком в материнскую грудь, и подвывая ждал, когда она расстегнёт наконец-то рубаху. Руки не слушались Таисию. Лоран помог.

Когда ребёнок, успокоившись, прильнул к материнской груди, Лоран сел на стул и закрыл лицо руками.

Таисия подошла. Положила руку ему на плечо.

– Больше никогда не бросай нас, прошу тебя, – сказал Лоран дрожащим голосом. – Мы не сможем без тебя, Тая…

Тайга нежно провела рукой от плеча к голове, муж задрожал.

– Я больше не уйду, прости меня, – прошептала она еле слышно.

Лоран встал со стула, замкнул свои руки на талии жены и спросил:

– Что я делаю не так, Тая?

– Я же тебе говорила! Я не та, что нужна тебе, – ответила Тайга.

– Ты давно уже та, что мне нужна, и не только мне. Я счастлив, что у Ванечки есть мать и отец. Я счастлив, что у меня есть ты. Я же тебя не обижаю. Хочешь, давай уедем отсюда?

– Не-е-ет, – ответила Таисия, – я никуда не хочу, Лоран. Мне только здесь дышится свободно.

Лоран поцеловал жену, прижал её к себе.

– Нам с Ванечкой было очень плохо без тебя, хорошо, что ты вернулась.

Таисия посмотрела на Лорана, потом на спящего сына.

Вспомнила о Николае.

«Коля, – подумала она, – я буду с тобой в следующей жизни, а в этой я нужнее здесь».

Лоран, уходя утром на работу, нервничал. Он еле дождался окончания дня. Сначала хотел отпроситься, чтобы уйти пораньше и убедиться, что жена ждёт его дома.

Но боролся с этим желанием. Подумал, что раннее возвращение может натолкнуть Таисию на мысль о недоверии ей.

А Лоран этого не хотел.

Когда вернулся домой, вся дневная тревога ушла, словно её и не было. Всё было так, как он хотел.

– Рад видеть тебя, Тая, – обрадовался он жене.

– Я тоже!

Лоран ни разу не спросил, где Таисия была в тот день. Не захотел ворошить прошлое, расследовать, узнавать. Просто перестал быть следователем. Предпочёл остаться отцом и мужем.

                                        ***

                                        ***

                                        ***

                                        ***

                                        ***

Глава 2

Герман вернулся в город в середине зимы 1911 года. Долго ходил вокруг дома, где жила Анна.

Не решался войти. Думал, что его уже все забыли.

Это были самые тяжёлые полтора года в его жизни. Скрываться от правосудия было нелегко. Он даже не рискнул вернуться в Польшу, так как там наверняка было на него досье. Поэтому скрывался в глухой деревеньке неподалёку от Ростова. Отпустил бороду. Длинные волосы заплёл в косу. Изучал своё отражение в зеркале и не видел в себе прежнего Германа. На него смотрел постаревший, поседевший мужик. Никто не узнал бы его в таком виде, да он и сам не узнавал себя.

Набравшись смелости, постучался.

Стук в дверь в 4 утра насторожил пани Левандовски. Помощница обычно приходила в 5, да и не стучала, у неё были ключи. Анна встала с кровати, подошла к двери, стука больше не было.

Прислушалась, подумала, что кто-то ошибся. Постояла ещё, стук повторился.

– Кто там? – спросила она негромко, боясь разбудить Софью.

Девочка спала очень чутко. Она, видимо, тоже услышала стук и выбежала из своей комнаты.

– Это я, Герман, – услышала Анна, и мир поплыл перед её глазами.

Она почему-то не торопилась открывать. Руки дрожали. Дверь открыла подбежавшая Софья.

Герман первой увидел её.

Анна стояла за дверью.

– Здесь живёт пани Анна? – спросил Герман.

– Здесь, – прощебетала Софья, повернулась к Анне и обратилась к ней: – Маменька, это к вам, пустите же его, мороз на улице ого какой. Сейчас хо́лода напустим, замёрзнем.

Анна распахнула дверь широко.

Их взгляды встретились. Анна пыталась угадать в обросшем мужике Германа.

А он хотел поскорее вытереть слёзы с лица своей любимой.

Вошёл, закрыл за собой дверь.

– Что же вы стоите, маменька? Обнимайте же его скорее, а то опять исчезнет, где мы его искать будем? – пролепетала Софья.

Анна узнала любимые глаза, но обнимать не торопилась.

Только когда Герман подошёл к ней близко, она бросилась ему на шею.

Он подхватил её, закружился с ней.

Потом отпустил, снял тулуп и прижал к себе Анну.

Целовал её мокрые от слёз щёки.

– Я вернулся, Анечка, я обещал и вернулся.

Анна словно потеряла дар речи. Она то плакала, то успокаивалась.

Поначалу Софья смотрела на Анну и Германа с удивлением, подумала, что оба какие-то странные: не радуются, а плачут. А потом решила пойти в свою комнату.

– Я так ждала тебя, Герман. У меня столько всего произошло. И всё без тебя. Не знаю, как смогла всё это пережить, – произнесла Анна, немного успокоившись.

– Анечка, я не мог вернуться раньше. Я теперь живу по чужим документам. Только так смогу находиться рядом с тобой.

– Я буду заплетать тебе косы как Софье, – сказала Анна улыбнувшись и потрепала Германа за косу. Мне стало легче ждать тебя, когда моя дочь вернулась ко мне. Она, оказывается, жила в другой семье. Не понимаю, как Густав мог отдать её чужим людям, а мне сказать, что она умерла. Это же так жестоко, Герман.

Герман удивлённо посмотрел на Анну, задумался.

– Анечка, – сказал он, – этого не может быть, это и правда чудо какое-то!

А у самого защемило в сердце. Если бы он не увидел девочку, то подумал бы, что Анна сошла с ума. Но девочка-то была. Он понял, что Анна принимает её за свою дочь, но решил не переубеждать. Герман так долго ждал этой встречи, что даже лёгкое помешательство Анны не пугало его. Анна рассказала Герману о появлении Софьи в её доме, о свадьбе Янека, о болезни, из-за которой еле выжила, о том, что Зоя потеряла ребёнка и опять беременна.

– Представляешь, – говорила она Герману, – у нас с тобой скоро будет внук или внучка.

– Представляю, мне вообще повезло, только вернулся, а у меня уже и дочь есть, и внуки скоро будут, – произнёс Герман смеясь.

Анна серьёзно посмотрела на мужчину.

– Софья очень ждала тебя, позволь ей называть тебя отцом. Я думаю Густав на небесах будет рад этому, – Анна показала рукой на потолок.

Герман кивнул. Ему стало казаться, что попал в сумасшедший дом. Но уходить не собирался.

С Софьей подружился быстро. Когда она называла его «папенька», Герману казалось, что так было всегда. Во время семейного ужина, на который Анна пригласила сына и невестку, Герман сказал Янеку, что его беспокоит лёгкое помешательство Анны.

Янек только пожал плечами. Посоветовал Герману не расстраивать её, чтобы не было истерических припадков.

За ужином Герман украдкой поглядывал на Зою и поймал себя на мысли, что Янеку очень повезло с женой.

Матильда берегла своё женское хрупкое счастье. Ей казалось, что Макар нежен с ней ровно до тех пор, пока не встанет на ноги и не убежит к своей Таисии. Она ревновала к женщине, которая смогла так влюбить в себя Макара. Завидовала ей. Иногда ночами Макар шептал ненавистное ей имя. Матильда, стиснув зубы, всячески пыталась не обращать на это внимания. Тешила себя только тем, что это она вызывает такие эмоции у Макара, раз он шепчет чужое имя, и тем, что если он вспоминает Таисию, значит, она не хуже, чем соперница.

Матильда прекрасно понимала, что Макар не любит её, но решила, что и её любви хватит на них двоих.

Иногда Матильда закрывалась в своей комнате и давала волю слезам. Уже настолько не могла смотреть на взаимную любовь Ильи и Леи, что попросила их уйти из её дома и жить своей жизнью.

Дочь и зять ушли, сняли небольшой домик неподалёку.

Макар стал чувствовать ноги неожиданно, когда прошёл почти год после случившегося.

Он проснулся оттого, что почувствовал, как ноют колени. Привстал, дотронулся до них руками, смог согнуть ноги.

На радостях разбудил Матильду. Обнимал её, целовал, а она уже мысленно провожала его. Решила, что не будет его держать. А Макар и не торопился уходить. Он по-прежнему вспоминал ночами Таисию, но продолжал жить с Матильдой.

А Николай ждал. Ещё с декабря он снял дом Евгении. Дед, который этот дом сдавал, умер под Новый год, а за ним ещё и его жена. Детей у них не было, Николай забрал себе их собаку и ходил утром и вечером кормить оставшихся кур.

Он давно запретил себе думать о Таисии. Стоило ей возникнуть в его воспоминаниях, тотчас начинал что-то делать: то рубил дрова, то мастерил из дерева. Когда-то этому научил отец, и сейчас Николай с благодарностью вспоминал его уроки. Неожиданная встреча с Таисией смутила его.

Когда он держал ребёнка и смотрел в любимые глаза, еле справился с желанием схватить Тайгу и убежать на край света. Это сиюминутное желание быстро прошло. И потом Николай посмотрел на неё совсем другими глазами.

Перед ним стояла уже не та Таисия, которую любил. Куда-то подевалась её стройность, появилась хромота. Лицо стало чуть полнее. Нет, оно не делало Тайгу непривлекательной. Просто девушка стала другой. А когда Николай представил себе, как ненавистный ему Лоран Волков, обнимает и целует свою жену, ему захотелось убежать поскорее. Что он и сделал. Еле выдавил из себя: «Поздравляю, жаль, что всё так вышло» и пошёл прочь.

Он не знал и уже не хотел знать любит ли его Таисия. Ненависть к Лорану перекрывала всё желание вернуть Тайгу. Николай не мог избавиться от этого чувства. За все дни, проведённые в тюрьме, за шрам, изуродовавший лицо, за смерть отца Николай винил Лорана.

Но не искал с ним встречи, хотя желание отомстить Лорану не пропадало. А когда увидел сына Таисии, так вообще стало страшно от своих мыслей. Лишать маленького ребёнка отца Николай передумал.

Он всё чаще смотрел на выцветшую фотографию Евгении. На ней она была ещё ребёнком. Но сходство всё же было. Николай боялся забыть её. Боялся, что если встретит на улице, то не узнает. Видел-то один раз в жизни. Но что-то тянуло его к этой женщине. Не любовь, а нечто другое. Больше благодарность за то, что предложила на кладбище помощь, накормила, поделилась одеждой.

За месяцы ожидания Николай много чего смастерил: столик и стульчик для сына Евгении, повесил полки и разместил на них всевозможные банки с травами, которые были просто расставлены в углу. Починил обеденный стол. Снял со стен фотографии неизвестных ему людей, смастерил дня них рамки и повесил обратно. Надеялся, что хозяйка дома не обидится за такое самоуправство.

Николай трудился в порту. Несмотря на то, что Парамонов предлагал работу у себя на мельнице, встречаться на территории с Янеком и Зоей ему не хотелось. Он так и не сходил к Янеку выразить слова благодарности. Решил, что Зоя сама всё передаст, если посчитает нужным.

Холодным промозглым мартовским утром Николай перед работой по привычке отправился во двор деда, чтобы покормить птиц. Курятник был сразу справа от калитки.

К самому дому Николай подходил редко, примерно раз в неделю обходил вокруг и смотрел, целы ли окна. А тут его что-то потянуло сделать почётный круг.

Второй вход в дом располагался со стороны внутреннего двора. Подходя ближе, он услышал, как кто-то стучится в дверь. Николай схватил палку, завернул за угол.

На пороге стояла худенькая женщина в лёгком промокшем кафтанчике.

Она упёрлась головой в косяк и монотонно стучала. Увидев Николая с палкой, отпрянула от двери. Их взгляды встретились. Это была Евгения. Николай бросил палку, подбежал к ней.

– Не трогайте меня, – пригрозила Евгения. – Я буду кричать. Что вы здесь делаете? Дед очень сильный, уходите немедленно.

Николай улыбался, его сердце бешено колотилось.

«Вернулась, вернулась», – стучало у него в голове.

Евгения сделала несколько шагов назад и уже вот-вот собралась убегать.

– Я Николай, помните, мы встретились с вами на кладбище?

Евгения посмотрела недоверчиво. Сердце Николая ушло в пятки. Он-то думал, что она будет рада встрече с ним. А она просто пожала плечами и произнесла:

– А… Николай… – потом помолчала и продолжила:

– И что вы здесь забыли, Николай?

– Я живу в вашем доме, – ответил он смущаясь. – Вы не беспокойтесь, я плачу исправно. Вот как дед с бабкой умерли, я стал откладывать оплату, чтобы потом передать вам.

– Как же жаль деда, – вздыхая, сказала Евгения.

Николай подошёл ближе.

– А ключи-то у вас? – спросила она, даже не взглянув на него.

– У меня, – кивнул Николай. – Держите.

Он протянул ключи.

– Позвольте мне вечером забрать свои вещи, я на работу опаздываю.

Евгения посмотрела на него грустными глазами и ответила:

– Да вы можете и оставаться, я только некоторые вещи заберу и уеду. Ключ повешу в курятнике.

– Как это уедете? – произнёс неожиданно Николай.

– Уеду туда, где меня не знает никто. Я потеряла всех дорогих мне людей.

Евгения опустила голову, Николай увидел, как слёзы закапали из её глаз. Она быстро вытерла их. А потом смело взглянула на юношу, словно хотела показать, что она не плакала.

Сердце Николая сжалось ещё сильнее. «Жалей её, жалей», – твердил какой-то голос внутри.

И тут же Николай вспомнил слова деда: «Слёз от неё не добьёшься, всё в себе держит».

Евгения продолжала смотреть на него. Только красные глаза выдавали её тревогу.

– Идите же на работу, – сказала она. – Я оставлю ключи.

Она направилась к своему дому, Николай пошёл за ней.

Метался между желанием пойти на работу или остаться. Его охватил страх, оттого что он вернётся, а её уже не будет.

На сердце было тревожно. «Почему же она без сына?» – думал он. И тут же вспомнились её слова: «Я потеряла всех дорогих мне людей».

И Николаю стало страшно. Ругал себя за столик и стульчик, за всё, что смастерил для сына Евгении. Так и шёл за ней до самого дома. Она оглянулась, спросила удивлённо:

– А как же работа?

– Работа подождёт, – ответил Николай.

– Ну и ладно, – согласилась Евгения. – Тем лучше, заберу вещи, и не придётся мне ключи в курятнике оставлять.

Евгения ахнула, когда вошла в дом. Поначалу она смотрела на фотографии в рамках, потом её взгляд упал на столик и стульчик. Она медленно подошла к обеденному столу, провела по нему рукой, отметила про себя, что не качается больше стол. Села на стул и закрыла лицо руками. Николай так и стоял в дверях. Он не слышал рыданий, всхлипываний, не видел слёз. Хозяйка дома просидела так долго, потом подняла голову.

Посмотрела удивлённо на Николая.

Он подошёл поближе.

– Женя, – произнёс он, – вы простите, что я тут похозяйничал. Если не нравится, я всё уберу.

Евгения неожиданно громко рассмеялась.

– И ножку от стола отпилите, чтобы качался опять?

Она смеялась так долго, что и Николай засмеялся вместе с ней.

Смеялись до слёз, еле успокоились. И тут же Евгения опять приняла серьёзный вид.

А Николай вдруг произнёс:

– Женя, останьтесь, пожалуйста. Я очень долго ждал вас.

Евгения удивлённо посмотрела на Николая.

Если бы он не напомнил ей, кем является, она бы ни за что не узнала его. Оставаться не было в её планах, но после слов Николая задумалась.

– Зачем же вы меня ждали? – поинтересовалась Евгения.

Сначала Николай опустил голову, сердце бешено колотилось. Он не знал, как ответить на вопрос. А потом поднял голову и без капли смущения ответил:

– Потому что я люблю вас.

– О Боже! – воскликнула Евгения. – Вы вот так, увидев меня единственный раз, влюбились?

Лицо Николая горело.

– А я ведь вас даже не запомнила, – продолжила Женя. – Вы говорите правду?

– Я, пожалуй, пойду, – произнёс Николай неожиданно.

Он подошёл к сундуку, взял в охапку свои вещи и вышел на улицу.

Мелкий дождь вонзался в его непокрытую голову. «Это всё из-за шрама, – думал Николай, – она красивая, а я урод. Чёртов Лоран. Забрал у меня всё!»

Он уже подошёл к калитке, когда услышал:

– Николай, куда же вы?

Евгения выбежала за ним на улицу без верхней одежды. Капли дождя падали на её платье, оставляя тёмные пятна. Николай наблюдал, как эти капли расползаются по платью, и завидовал дождю, которому можно всё. А ему, Николаю, нельзя даже коснуться тела Евгении.

– Я ведь вас не выгоняю, – пробормотала она запыхавшись. – Пожалуйста, останьтесь.

Евгении было неловко.

– Я не могу обещать любить вас, – продолжила она. – Но я могу задержаться ненадолго, вы же ждали меня. Всё равно мне некуда ехать.

Евгения протянула Николаю руку, улыбнулась.

– Вы так задорно смеётесь… Мне впервые за долгие месяцы стало легко на сердце. Ну же, пойдёмте, не будет мокнуть, – предложила она.

Николай взял Женю за руку и направился с ней к дому.

Её мокрая, холодная ладошка быстро стала тёплой. Николай слегка сжал руку. Боролся с желанием заключить Евгению в своих объятиях и не отпускать никуда. Мысли путались.

«Зачем признался в любви? – думал он про себя. – Она теперь отнесётся ко мне как к сумасшедшему. А какой я в её глазах? Голый мужик с кладбища, поселившийся в доме без её разрешения. И позвала из-за жалости. Как понять этих баб? Сначала хотела убежать, когда стояла на крыльце дедова дома, а теперь зовёт к себе. Говорит, что не помнит и зовёт. Зачем я ей нужен?»

Но уходить Николаю уже не хотелось. Возможность остаться с Евгенией под одной крышей одновременно пугала его и в такой же степени радовала.

Он совершенно забыл о том, что рабочий день давно начался. Евгения заварила травы, поставила баночку обратно на полку, сделанную Николаем.

Потом подошла к столу и стульчику, который тот смастерил и прошептала:

– Сынок, жаль, что ты не увидишь, какая красота ждала тебя дома.

Евгения опять закрыла лицо руками. Николай подошёл ближе. Обнял её сзади, скрестив руки на талии. Он не спрашивал, что случилось с сыном. Решил не тревожить и без того раненое сердце.

Поймал себя на мысли, что вот так долго и стоял бы рядом с ней.

Евгения повернулась к Николаю, убрала руки с лица.

А потом очень нежно мизинцем провела по шраму. Из груди Николая вырвался стон.

– Кто это вас так? – спросила она.

– Дела былых времён. Ошибки, за которые я никогда не буду прощён, – ответил Николай.

– Знаете, – произнесла Евгения, – моя мама прикладывала к шраму подорожник, у меня есть немного сухих листьев, их можно размочить и приложить.

Она опять коснулась шрама. Николай схватил её руку за запястье, поднёс к своим губам. Поцеловал так нежно, что почувствовал, как вздрогнула Евгения, а потом обнял её.

Они стояли так долго, словно слушали сердца друг друга. Не заметили даже как стемнело.

Женя освободилась от объятий и произнесла:

– Как интересно всё у меня складывается. Словно я живу в какой-то сказке. Я читаю в ней хорошие и плохие страницы. Последнее время прочла много плохих. Станьте моей хорошей страницей, Николай. Мне уже нечего терять.

– Как же мне стать страницей этой? – удивлённо спросил он.

– Вы уже ей стали. В доме всё так изменилось благодаря вам. Просто останьтесь, – ответила Евгения.

Николай кивнул и остался. На следующий день отправился на работу, получил нагоняй. Еле дождался конца дня. Быстрым шагом шёл к дому Евгении. Увидел, как из трубы вьётся дым. Успокоился.

«Не ушла», – подумал он.

Однажды ночью Евгения подошла к кровати, на которой спал Николай. Разбудила его и сказала, что ей очень страшно. Юноша сначала ничего не понял спросонья. А потом молча указал рукой на место рядом с ним, и Евгения без стеснения легла. Николай не мог унять свою дрожь. Он сначала отодвинулся от Жени, чтобы её тело даже близко не касалось его, но почувствовал, как она снова прижалась к нему.

Евгения опять провела по шраму. А потом нежными поцелуями покрыла сначала сам шрам, а потом и всё лицо Николая.

Николай поймал губы Евгении, поцеловал страстно. Она не сопротивлялась. С той ночи спали вместе. А через полтора месяца обвенчались.

Лоран часто встречал Зою на работе. При встрече что-то ныло у него в сердце так глубоко, что он не мог понять, почему возникает это чувство. Зоя стала ещё краше. Лоран знал, что она потеряла первого ребёнка и мысленно жалел её.

Но всё это было каким-то мимолётным. Посмотрел – заныло, отвернулся – забыл. А в остальное время все его мысли занимали маленький Иван и жена. Ребёнку было уже семь месяцев. Когда Лоран приходил домой, сын сидел в кроватке и улыбался ему своим беззубым ртом. За эту улыбку Лоран был готов отдать свою жизнь.

Но прежде чем подходить к сыну, всегда сначала обнимал и целовал Таисию. Хотел показать ей, что она тоже важна для него. Лоран думал, что если обращать внимание только на сына, то жена могла бы чувствовать себя забытой. А Лорану хотелось, чтобы Тая была счастлива, любима и чувствовала себя нужной.

Он благодарил Бога за то, что всё случилось так, как случилось. Ведь если бы не было этого обмана, то и не было бы сейчас малыша, тянущего к нему руки. Было даже страшно представить, что могло быть с этим ребёнком, не полюби его Лоран так сильно.

Таисия резко изменилась не только в глазах Лорана. Она часто ловила себя на мысли, что никогда ей не было так спокойно и хорошо. Лоран был ласков и нежен. С каждым разом всё долгожданнее были его объятия и поцелуи. Он был совершенно непохожим на мужчин, которых выбирала себе Таисия. Спокойствие и какая-то чрезмерная доброта со стороны Лорана обескураживали её.

Она часто спрашивала себя: «Как на моём пути мог встретиться такой человек?» И до сих пор не понимала, как Лоран смог полюбить Ивана, узнав правду так неожиданно. Всё происходящее с ней было не иначе как сном. И Таисия боялась проснуться.

Лоран взял сына на руки, прижал его к себе:

– Любимый мой, я скучал, – повторял Лоран изо дня в день одну и ту же фразу.

Таисия смотрела, как ребёнок прижимается своим хрупким тельцем к отцу, как трогает маленькими ручками колючее лицо Лорана, как морщится, уколовшись щетиной.

И слёзы невольно катились из её глаз. Таисия заметила, что с рождением сына стала сентиментальной. Она плакала, потому что её сердце переполнялось любовью и заботой, которую она, по своему мнению, не заслужила.

Как-то муж сказал Таисии:

– Тая, я давно хотел спросить и не решался. Как мне называть тебя? Может будет лучше, если я буду произносить твоё настоящее имя?

– Не-е-ет, – ответила Таисия. – Моё настоящее имя не принесло мне счастья. Пусть останется всё как есть. Со старым именем я чужая жена. С новым – твоя. И мне не хочется ничего менять.

Лоран улыбнулся. Уткнулся носом в волосы жены. Вспомнил себя маленьким. Невольно дёрнулся, показалось, что отец похлопал его по плечу. Это были самые запоминающиеся прикосновения из детства.

Отец так сильно хлопал по правому плечу, что Лоран даже какое-то время дёргал этим плечом. Отучил себя от этого, когда уже стал постарше. Над ним смеялись другие дети. Тогда он убегал домой, садился на лавку и продолжительно долго терпел, чтобы не дёргать плечом.

Лоран прижал к себе жену ещё сильнее и подумал о том, что в его мире что-то поломалось в детстве, а теперь всё хорошее вернулось втройне. Он вдруг почувствовал себя в возрасте Ивана. Ощутил, какими могли бы быть объятия отца, матери. И ему на миг показалось, что Иван – это он сам.

Таисия нежно проводила по его спине, волосам. Она уже давно изучила всё, что любит муж. И Лоран, уткнувшись в её волосы, не стеснялся слёз. Всё реже вспоминал насмешки из детства и из взрослой жизни, когда над ним подшучивали его сослуживцы. Смеялись, считали его неполноценным. Пытались познакомить с женщинами, давали советы. И теперь Лоран точно знал, что весь принадлежит одной женщине и радовался, что не растратил себя на других.

И его совершенно не беспокоила былая «слава» жены. С ним она стала другой, а всё остальное было неважным. Всё остальное было в далёком прошлом.

Таисия отмечала, что любовника страстнее, чем Лоран, у неё никогда не было. Даже Николай, воспоминания о котором иногда спускали Таисию с небес на землю, и которого любила дольше всех, не был для неё таким желанным, как теперь Лоран.

Таисия поняла, что жить чужой жизнью ей нравится гораздо больше, чем своей. Но понимала и то, что за такой грех её может ожидать неминуемая расплата. А хотелось продлить это счастье.

Зоя по-прежнему недоверчиво относилась к Джану. Но Янек настаивал именно на его помощи. Когда Зоя ходила навещать Евдокию Степановну и братьев, то мачеха откуда-то издалека начинала интересоваться о Джане. А однажды разоткровенничалась настолько, что Зое пришлось успокаивать плачущую женщину.

Она жаловалась на Григория и на то, что он стал таким же грубым, как и был раньше. Редкие наплывы нежности и любви были для Евдокии как подарок. Дети росли. Григорий Филиппович после работы проводил с ними много времени, но жена интересовала его всё меньше.

И Евдокия начала скучать по Джану. Он не приходил, не навещал Кирьяновых. Однажды мачеха попросила падчерицу передать Джану записку. Евдокия Степановна дрожащими руками вкладывала эту записку в руки Зои. А та и не знала, как поступить. Она не собиралась читать послание, не собиралась говорить об этом отцу, но в сердце была какая-то тяжесть. Рассказала об этом Янеку.

– Золо́то моё, это не наше дело. Не передать записку – это предательство перед мачехой, не сказать отцу – это предательство перед ним. Как ни поступи – это будет неверным решением. Нужно было не брать записку, отказать сразу, притупить этот порыв со стороны мачехи. Жалость взяла верх над тобой. А теперь поступай так, чтобы твоё сердце меньше тревожилось. Наш малыш вряд ли радуется переживаниям.

Янек прижал к себе жену, положил руку ей на живот. К середине мая живот Зои стал невероятных размеров. Она уже не ходила на работу. Но и дома не сидела, прогуливалась по городу, навещала мачеху и пани Анну. Только ходила к свекрови всё реже.

Стала замечать, что Герман смотрит на неё странно. А однажды он приблизился настолько, что Зоя почувствовала его тяжёлое дыхание. Случилось это, когда уже собиралась уходить домой. Пани Анна отвлеклась на клиентку, Софья помогала ей.

Зоя замешкалась с обувью, и неожиданно Герман очутился рядом с ней. Он коснулся Зоиной груди и уже пытался обнять её, но Зоя подскочила резко. Сердце заколотилось. Она взглянула на Германа. Его глаза были безумными. Зоя сделала шаг назад, Герман шаг вперёд. Как выбежала из дома свекрови Зоя не помнила. Спешила домой, хотела отдышаться. Долго убеждала себя, что это всё случайно, но больше одна к пани Анне не ходила.

Сначала боялась рассказывать мужу.

Когда всё-таки решилась и рассказала, то Янек отнёсся к этому на удивление спокойно, сослав всё на фантазии беременной жены.

Но при следующем посещении свекрови Зоя заметила, что Янек нервничает, наблюдая за Германом. Когда Герман уже откровенно не сводил с Зои глаз, Янек отозвал его. О чём они говорили, Зоя не знала, но с того дня больше не ловила на себе взгляды Германа.

Записку Джану всё-таки отдала. Он сначала взял её, прижал к себе, а потом вернул обратно. Сказал, что не будет читать написанное. Зоя оказалась в неловком положении. Заметив её замешательство, Джан произнёс:

– Если прочту эту записку, то моя жизнь станет другой. Мне и читать её не нужно, чтобы понять, что там написано. Я знаю, что Евдокия ждёт меня. Моё сердце никогда меня не обманывает. Но она чужая женщина. Пусть ею и остаётся. Можешь так и передать. Я сделал всё, что мог. Мне хорошо оттого, что Евдокия живёт на этом свете, и среди тысяч бьющихся сердец, я чувствую её сердце. Но наша встреча не сделает её счастливой. Так что больше записки мне не передавай, я не возьму и никогда не прочту.

Зоя лишь пожала плечами.

Евдокия не находила себе места. Она уже много раз пожалела о том, что написала китайцу. Когда дочь в очередной раз навещала мачеху, та уже по глазам поняла, что Джан не придёт. Когда Зоя рассказывала об отношении Джана к записке, Евдокия теребила край рубашки. Её лицо было залито краской стыда. Евдокия думала, что она в эту минуту превратится в пепел. Так сильно горело её тело. Да и Зоя чувствовала себя неловко. Ей было жаль мачеху. Но она не могла помочь ей избавиться от душевных переживаний.

Зоя радовалась тому, что у неё самой всё хорошо и нет тайн от Янека, и все её мысли только о нём. Казалось, что любовь к мужу с каждым днём сильнее. Часто вспоминала их первую встречу и то, как бежала к нему в порт жаловаться, что отец выдаёт её замуж. Не знала, как Янек отнесётся к заплаканной девушке. Не думала об этом. Всё за неё сделала любовь.

Янека не было рядом, когда на свет появилась его с Зоей дочь. Он находился в командировке и был уверен, что вернётся к родам жены. Но дочка решила появиться на свет в последних числах июня. Маленькая девочка, как две капли воды похожая на мать, растрогала Зою до слёз. Когда Зоя впервые услышала крик ребёнка, и Джан положил новорождённую на грудь матери, когда впервые покормила свою доченьку, ей не хватало рядом только Янека.

Она искала его глазами, хотела, чтобы он вернулся прямо сейчас. Но рядом был только Джан. Вопреки нежеланию Зои Джан оставался с ней до самого возвращения Янека. Каждый день Зоя отправляла Джана домой, очень стеснялась его присутствия. И каждый раз китаец отвечал, что несёт за неё ответственность перед Янеком и ни за что не оставит одну.

Однажды даже сказал, что Зоя упрямая, как и её отец. В последний день перед возвращением Янека Джан разоткровенничался перед Зоей. Сказал, что влюбился в Евдокию с первого взгляда, что влекли за собой её грустные глаза. А потом любовь стала ещё сильнее, когда в этих глазах он увидел огонёк. И всё время сожалел, что огонёк этот не для него.

– Вполне в моих силах было убрать твоего отца с пути, – заявил Джан Зое. – Но ради счастья Дуни я сделал для них всё, что мог. Сделал даже больше, чем должен был. И все эти дни, проведённые с Евдокией, оказались самыми счастливыми в моей жизни. Чувствую её теперь всегда. Знаю, что она несчастна. И знаю, как сделать её счастливой. Для этого нужно быть рядом, вызывать ревность твоего отца. А так неправильно, Зоя.

Сейчас я полностью отдаюсь своим пациентам. Борюсь за каждую жизнь. Спасение других даёт мне силы жить дальше. А что до любви? Она бессмысленна для меня. Моё сердце осталось там, рядом с Евдокией и детьми, которых я полюбил как родных. Мне никто не нужен кроме них.

Я как варвар вторгся в чужую семью и вместо того, чтобы ограбить, оставил там самое дорогое. Не победил в этой сердечной войне, потому что я не воин любви, а просто врач. И то, что на моём счету десятки спасённых жизней даёт мне шанс не отвечать в будущем за мою грешную любовь.

Зое было жаль и Джана, и Евдокию, и отца. Каждый из них по-своему был прав. Но правота была помехой счастью каждого. И Зоя думала о том, что если даже добрый умный Джан не может разобраться с этим, то что говорить о других.

Янек часто говорил, что переживая за отца и мачеху, Зоя не делает их счастливыми, она делает несчастной и беспомощной себя. Но сам Янек тоже тревожился за свою мать. Она хотя и была рада возвращению Германа, но стала какой-то скрытной. Часто отводила взгляд, Янеку даже иногда казалось, что она мысленно просит его о помощи. Но когда сын пытался поговорить, пани Анна утверждала, что всё хорошо и Янеку не о чем беспокоиться.

Янек вернулся домой через полторы недели после рождения дочери. Когда он увидел Зою и на её руках дочку, встал перед ними на колени. Целовал маленькие щёчки своей дочери. Слёзы невольно текли из его глаз. Джан наблюдал за ними. А потом тихо, незаметно ушёл. После командировки Янеку дали две недели отпуска.

И эти две недели он всё время находился рядом с Зоей. И через много лет Зоя говорила, что это были самые счастливые две недели её жизни.

Пани Анна так и не знала, что произошло с прошлой семьёй Германа. Но то, что происходило сейчас в её семье, наталкивало на неприятные мысли. Герман распускал руки. И Анна думала, что причина в этом.

После первого месяца жизни с Анной Герман стал сам не свой. Плохо спал, постоянно молчал. Пани не могла добиться от него ни слова. И однажды ночью, когда Софья уже спала, Герман ударил Анну.

Та от неожиданности закрыла рот, чтобы не разбудить Софью. Вот так беззвучно Анна терпела. Потом Герман на коленях просил прощения. Он говорил, что не осознаёт своих действий и ничего не может с этим поделать. Каждый раз Анна прощала его.

В дни, когда Герман был спокоен, Анна расцветала, а потом и эти дни закончились. В Германа словно вселился какой-то зверь. Пани терпела не только из-за того, что любила Германа и не хотела, чтобы тот уходил, но и из-за Софьи. Сильное желание сделать девочку счастливой, окружить любовью и дать возможность воспитываться в полной семье, сделало из Анны жертву.

Она не могла ни с кем поделиться этим. Знала, что если расскажет сыну, то тот выгонит Германа. А потом начала замечать, что Герман стал уделять Софье больше времени. Они могли целый день бегать по дому, играть во что-то. А вечером Герман носил Софью на руках и укачивал её словно маленького ребёнка. Так и выглядело со стороны. В руках высокого, сильного Германа Софья казалась младенцем.

Анна протестовала. Говорила, что девочка должна засыпать сама, но ни Герман, ни Софья не соглашались с ней.

Однажды случилось то, чего пани Анна боялась больше всего на свете.

Проснувшись ночью, Софья захотела воды. Вышла из своей комнаты и вдруг услышала всхлипывания и стоны. Подошла к двери, за которой находилась комната пани, и быстро распахнула её.

Анна сидела на кровати, и в этот момент Герман замахивался на неё куском какой-то толстой верёвки. Софья громко крикнула:

– Ма-ма-а-а-а…

Герман молниеносно спрятал верёвку под подушку. Софья подошла к матушке. Та сидела с заплаканным лицом. Плечико её ночной рубашки висело где-то на уровне груди, и Софья заметила синяки на оголённом материнском теле. Девочка подошла ещё ближе. Присела рядом, своими маленькими пальчиками дотронулась до синяка, потом до другого. Её глаза были полны ужаса. Вдруг она вытащила из-под подушки верёвку, которую спрятал Герман, и начала хлестать его.

Тот сидел неподвижно. Софья проходилась верёвкой больше по его лицу. Она не могла остановиться. В её действиях было столько ярости, в глазах столько злости, что Герман, смотря на неё, окаменел.

Он не чувствовал боли. А потом схватил Софью за руку и произнёс:

– Хватит, я больше так не буду.

Верёвка выпала из рук девочки. Она переключилась на Анну. Стащила с неё ночное платье и ужаснулась. Всё тело Анны было в синяках и ссадинах.

Все трое молчали. Софья быстро метнулась к шкафу, вытащила другое платье, натянула его на Анну, укрыла её несколькими одеялами и сама юркнула под них. Прижалась к материнской груди и сказала:

– С этой ночи я буду спать с тобой.

Слёзы лились из глаз пани Анны. Герман встал и вышел из комнаты.

Наутро он сидел за столом как ни в чём не бывало. Софья не подходила к нему, не смотрела на него. Она постоянно держала пани Анну за руку. Ни на секунду не оставляла их вместе. Несколько дней молчания тяготили Анну. Ей ничего не пришлось объяснять Софье, она даже не стала просить её не рассказывать всё Янеку. Герман никуда не уходил. Он спал теперь в комнате Софьи. А Анна совершенно не знала, что ей делать дальше.

– Маменька, отправьте его туда, откуда он пришёл, – просила Софья Анну. – Пусть побудет там недолго, успокоится и вернётся к нам. Вот сейчас у него невероятно добрые глаза. А в ту ночь у него не было глаз. Это был другой человек.

– Доченька, – Анна прижала к себе Софью, – куда же я его отправлю? Я столько времени его ждала. Пусть он просто живёт с нами. Буду видеть его каждый день, и мне будет хорошо. А без него я просто умру. Поэтому он останется с нами. А дальше – как Бог даст.

Софья с тяжёлым сердцем впервые отправлялась в гимназию. Анна долго настаивала, говорила, что образование необходимо. Но Софье было страшно. А Анна была счастлива, она впервые за несколько месяцев осталась наедине с Германом.

Он подошёл к Анне, прижал её к себе. Она соскучилась по его объятиям, забылась в одно мгновение. К тому времени синяки уже прошли. Страх куда-то ушёл. Герман в этот раз не поднимал руку на пани. Неожиданно для неё заговорил о женщине, потом Анна поняла, что он рассказывает о жене.

– Елена была красива, стройна, как ты. Мне иногда кажется, что она – это ты. Я тогда теряю рассудок. Я не могу взять себя в руки. Она изменяла мне. А я любил её безумно. Все уже смеялись мне в лицо. Я терпел. Без неё не мог прожить и дня.

Она каждый день говорила, что любит меня, и я всё равно лучше всех на свете. И я верил. Верил и делил её с другим мужчиной. Я занимал высокую должность, он тоже. Ни о каких дуэлях и защите чести не могло идти и речи. Я не мог допустить скандала на международном уровне.

Однажды я заметил на ней синяки. Она не прятала их от меня, а как будто гордилась ими. Я рассвирепел. И ударил её. Она смеялась. Ни одной слезинки не было в её глазах.

Наша жизнь стала похожа на схватку. Она выползала из-под меня вся побитая, но не сломленная. И когда стал поднимать руку, Елена перестала мне изменять. Она ждала меня дома. Это она вселила в меня зверя. Мне было больно смотреть на неё, но она просила об этом. И однажды я не рассчитал свои силы.

Пани Анна дрожала. Она смотрела на Германа глазами полными ужаса.

– Но я не просила тебя об этом, – прошептала Анна.

Герман словно не услышал её и продолжил:

– Это было тяжёлое для меня время. Я отправил людей за Густавом. Думал, что он спасёт Елену. Но было слишком поздно. Единственным человеком, который не дал мне тогда сойти с ума, был твой муж. Меня сняли с должности и отправили в Ростов.

Я не понёс наказание. Всё удалось замять. Когда над жизнью вашего с Густавом сына нависла угроза, я не мог не помочь ему. Да и в гибели Густава есть моя вина. Я оступился. Мне хорошо с тобой, Анна. Но мне везде мерещится Елена. Даже твоя невестка напоминает её. А смех Софьи такой же, как был у Елены.

Пани Анна плакала. Она не могла поверить во всё, что рассказал Герман. Когда успокоилась, спросила у него:

– Зачем ты вернулся? Чтобы убить меня?

– Анечка, – Герман встал на колени, – я люблю тебя. Дай мне последний шанс. Ведь сейчас всё хорошо, я буду держать себя в руках. Буду спать в отдельной комнате, тогда я точно не причиню тебе вреда. У тебя замечательная приёмная дочь. Софья смелая. Я до сих пор не понимаю, как она смогла укротить во мне зверя?

– Она мне не приёмная, Герман. Это моя родная дочь. Моя с Густавом дочь. Не смей так говорить! – возмутилась пани Анна.

– Не буду, – ответил Герман. – Позволь мне остаться. Вы с Софьей самые родные для меня!

У Анны не повернулся язык, чтобы сказать: «Уходи».

И Герман остался. Портниха, чтобы не скучать по Софье, стала брать больше заказов. На ночь запиралась в комнате, двигала к двери шкаф. Пускала Германа к себе только днём, когда у неё не было клиенток.

Больше к тому разговору они не возвращались. Несмотря на всё, что рассказал ей Герман, Анне показалось, что она стала любить его сильнее. Только один раз после своего откровения Герман попытался ударить Анну, но она оглушила его шкатулкой, которая стояла на прикроватной тумбочке.

Когда Анна навещала в гимназии Софью, та просила матушку раздеться. Говорила, что если увидит синяки, то сбежит из гимназии. Но сбегать не пришлось.

Янек назвал дочку Златой. Теперь он и Зою, и дочь называл Золо́то. И часто говорил, что купается в золоте, потому что его любят две золотые девочки. Счастье в Зоиной семье лилось через край.

Удивительным образом в конце 1912 года Янек, Зоя, Николай и Евгения начали дружить семьями. Произошло это случайно. Николай, как-то встретив Янека, долго благодарил за своё спасение. Янек радовался, что ему удалось вытащить Николая из «ямы», в которой тот оказался. Слово за слово и Соломин рассказал, что женился, и у него родился сын. Посоветовавшись с Зоей, Янек пригласил Николая с семьёй в один из выходных январских дней 1913 года.

Зоя сдружилась с Евгенией, и они стали вместе посещать уроки шитья у пани Анны, которые та решила организовать для всех желающих. Иногда уроки пани посещали и гимназистки.

Софья, отучившись в гимназии полтора года, бросила её. Овладев навыками шитья, наравне с Анной обшивала богатых дам, а перед Первой мировой войной стала хозяйкой мини-ателье для женщин среднего класса.

Из тканей подешевле она шила такие же модели, которые предлагала Анна для своих богатых клиенток. Софье на тот момент было 12 лет. Никто из услышавших историю Софьи не верил, что она приёмная, а не родная дочь Анны Левандовски.

Весной 1913 года Зоя забеременела. Как-то прогуливаясь с дочкой по городу, встретила Таисию. Та несла на руках светловолосого мальчика. Подойдя ближе, Зоя заметила у Тайги большой живот.

Поздоровались как ни в чём не бывало. Таисия светилась счастьем. Зоя даже невольно улыбнулась при виде её. Двухлетний Иван без умолку щебетал и кого-то до боли напоминал Зое. Напоминал Макара. Уже больше двух лет о Макаре ничего не было слышно. Иногда Зое казалось, что он перед ней идёт по городу. Обгоняла прохожего, оглядывалась и разочарованно шла дальше.

В середине 1913 года по городу прокатилась волна задержаний на фоне противодействия революционной деятельности. Мужчин, возвращавшихся с работы, задерживали прямо на улице.

Наслушавшись об этом, Зоя спрашивала у мужа, грозит ли ему опасность. Он клялся, что давно не связан с комитетчиками и с ним ничего не случится.

Когда Янек не вернулся домой после очередного рабочего дня, Зоя забила тревогу. Уже стемнело. Она собрала дочь и сначала побежала к отцу. Григорий рассказал, что Янек ушёл домой вовремя.

Оставив дочь с Евдокией Степановной, Зоя вместе с отцом побежала в полицейский участок. Там приняли заявление и велели ожидать. Григорий советовал дочке не беспокоиться и остаться ночевать у него.

Но Зоя, оставив Злату у Кирьяновых, поспешила домой. Всю ночь она не сомкнула глаз. А наутро к ней пришли с обыском. Перевернули всё вверх дном. Ничего не нашли.

На все вопросы о Янеке упрямо молчали. Зоя, отчаявшись, не знала, к кому обратиться. Вся заплаканная прибежала к Парамонову. Тот, увидев Зою, смутился. Потом протянул ей лист бумаги. Среди трёх десятков фамилий кружком были обведены около десяти.

– Это все мои, – еле слышно сказал Парамонов. – Я ничего не смог сделать. Прости, Зоя. Никто не разбирался. Я помогу твоей семье.

Зоя почувствовала, как земля уходит из-под ног.

О том, что без суда и следствия расстреляли революционеров, гудел весь город.

Дни тянулись медленно. Зоя почти не выходила из дома. Почти ничего не ела. Похудела сильно. Евдокия Степановна всё удивлялась, откуда такими темпами растёт живот Зои, если она питания никакого не получает. Когда Злата спрашивала об отце, Зоя не выдерживала и долго не могла успокоиться. Григорий Филиппович как-то сказал внучке:

– А давай я стану твоим папой?

Та покачала головой, а потом иногда стала деда папой называть. Сыновья Григория Филипповича ревновали Злату к Григорию. Перебивая друг друга, твердили, что это их отец. Но Григорий говорил, что в его сердце много места, и любви хватит на всех. Так Григорий стал для внучки отцом.

Пани Анна никак не выходила из шокового состояния. Никто не мог успокоить её: ни Софья, которая всё время находилась рядом, ни Герман.

Иногда Анна приходила к Зое, прижимала к себе Злату, не отпускала её долго и всё время шептала:

– Не верю, не верю… Мне снится Густав, с ним рядом нет Янека. Вернётся твой папа, Золо́то моё.

К глубокому сожалению учениц, школа шитья прекратила своё существование. Софья продолжала шить для дам среднего класса. Но заказов брала мало, так как много времени проводила с Анной, успокаивая её.

Большую поддержку Зое оказал Джан. Как только узнал о случившемся, тут же навестил её. Он не просил успокоиться, когда она заливалась слезами. Просто садился рядом, обнимал её и что-то шептал по-китайски. Зоя не понимала значения этих слов, но иногда ей становилось легче.

Джан заставлял Зою есть. Он насильно кормил её с ложечки. Уже перед самыми родами Джан остался жить у Зои. Именно у неё он впервые после своего ухода от Кирьяновых встретил Евдокию. Мачеха навестила падчерицу с сыновьями. Мальчишки недоверчиво смотрели на китайца и прятались за Евдокией. А Джан улыбался им.

Евдокия Степановна не смогла справиться с эмоциями. Слёзы катились из её глаз. Джан подошёл и обнял Евдокию. Они долго стояли обнявшись. Мальчики уже перестали обращать внимание на китайца и играли со Златой.

С того дня Евдокия каждый день приходила к Зое. Они с Джаном почти не разговаривали, только обнимались при встрече. Когда сыновья рассказали отцу, что их маменька обнимает дядю без глаз, Григорий сразу понял, о ком идёт речь, и запретил жене навещать Зою.

Евдокия не приходила несколько дней подряд, и Джан всё понял. В начале декабря Зоя родила сына. Роды были тяжёлыми. Джан не спал несколько ночей и когда Зое стало немного легче, уснул и не просыпался два дня. Его ждали на работе, за ним приходили родственники больных. Прямо под дверью умоляли его о помощи. А он не мог оставить Зою.

Первое время после родов Зое помогала Евгения. Она менялась с Джаном. Зоя не вставала с кровати почти месяц. Только когда окрепла, Джан разрешил ходить по квартире. Зоя по просьбе китайца назвала сына его именем. Джан был счастлив.

Весной 1913 года город захватила волна эпидемий, которая с началом Первой мировой войны с трудом сдерживалась под контролем.

В мае 1913 года Таисия родила от Лорана сына. Бывший следователь летал на крыльях любви и счастья. Когда повитуха положила Лорану в руки новорождённого сына, тот едва не упал в обморок. Он шептал Тайге слова любви, плакал вместе с ней, прижимая к себе второго сына. Мальчика назвали Степаном.

А в конце декабря 1913 года Таисия тяжело заболела. Доктор изолировал её в лечебницу на койко-место, которое оплатил Парамонов. Лоран молился. Но чуда не произошло.

Бугорчатка (туберкулёз) не пощадила Таисию.

Убитый горем Лоран не мог поверить в случившееся. Оставшись с двумя детьми на руках, он ушёл с работы. Ему казалось, что его жизнь остановилась, и только плач голодного сына возвращал его к реальности.

Нанятая кормилица приходила строго по времени, а Степан не наедался. И тогда Лоран мелко резал морковь, заворачивал в тряпочку и давал сыну. Тот жадно высасывал из тряпочки сладкий морковный сок, а Лоран, сидя рядом и прижимая к себе ничего не понимающего Ивана, плакал от горя.

Когда началась Первая мировая война, и власти объявили всеобщую мобилизацию, Лоран в списки не попал, так как был вдовцом и воспитывал детей сам. Всё с началом войны перевернулось с ног на голову. В городе велась большая пропаганда среди населения. Всех призывали жертвовать деньги на Победу.

Пани Анна в своей квартире развернула швейную мастерскую по пошиву белья для солдат. К ней присоединились Зоя, Евгения и другие женщины. Как только Николай ушёл на фронт, Зоя переехала с детьми в дом к Евгении.

Соседний дом, в котором жил дед, Евгения сдавала, и эти деньги были хорошим подспорьем. Подруги вместе воспитывали детей и обе молились за Николая.

– Зоя, ты сегодня опять кричала во сне, Прохор испугался, я до утра не могла его уложить. Дрожит весь, плачет, – причитала Евгения. – Хорошо, что сейчас все спят.

Зоя виновато опустила голову.

– Ну ладно тебе, уложила же. Давай собираться. Сходим по-быстрому, за два часа управимся, – произнесла Евгения.

Помимо пошива белья, Зоя и Евгения с четырёх до шести утра мыли посуду в одной из харчевен, на скорую руку переделанную под солдатскую столовую. За это платили небольшие деньги и давали кашу на всех детей.

Женщины возвращались домой, и к тому времени уже все дети просыпались. Зоя сначала боялась оставлять детей одних дома, особенно маленького Джана. Зачастую он встречал её со слезами. Мать брала его на руки, долго обнимала и обливалась слезами вместе с ним. А потом сын привык и перестал плакать. Теперь он подползал к Злате, прижимался к ней и спал до тех пор, пока не вернётся мать.

Со слезами сына закончились и Зоины слёзы. Высохли в одно мгновение. И внутри всё стало сухо. Зое даже казалось, что её сердце теперь не бьётся, а скрипит, как старое колесо. Она совсем исхудала. Только молочная грудь по-прежнему привлекала внимание мужчин. Дежурные солдаты насвистывали при виде её, пока она разгорячённая намывала утром посуду.

Однажды, когда у Евгении заболел Прохор, и Зоя одна пошла мыть посуду, к ней пристал солдат. Обычно утреннее дежурство несли двое. Но сегодня был только один.

– Ну что же ты, цыпочка без подружки сегодня? Изголодались, небось, обе. Мужички-то ваши на фронте, поди. Ну давай, мы по-быстрому, пока Соловчук не вернулся.

Зоя испуганно схватила черпак, замахнулась.

– Ну-ну, какая ты боевая, прям как муженёк твой на фронте, – затараторил солдат и крепко схватил Зоину руку. Черпак выпал и с грохотом упал на пол.

Солдат приблизился так близко, что Зоя ощутила его горячее дыхание. Вздрогнула и ей на миг показалось, что это Лоран лезет с поцелуем как в день свадьбы. Зоя задрожала, когда солдат схватил её за вторую руку и с силой притянул к себе.

– Татаринцев, сучонок, отпусти девчонку, – вдруг услышала Зоя.

Она оглянулась. Позади стоял второй солдат, он дулом ружья целился в того, кто держал Зоины руки.

– Отпусти, кому говорю, – прошипел он.

Зоя с силой дёрнула руки, Татаринцев ослабил хватку. А она подняла черпак и несколько раз огрела его. Тот заскулил.

Зоя почувствовала, как второй солдат схватил её за плечи и оттащил от первого.

– Ну-ну, не переусердствуй, – забеспокоился он. – А то, вместо дома, на нарах придётся дневать и ночевать, а дома, поди, дети ждут. Не зря же тебе кашу выдают.

Зоя благодарно посмотрела на солдата.

– Спасибо, – тихо произнесла она.

– А ты меня совсем не помнишь? – спросил он неожиданно. – Я Паша. Паша Соловчук. Был в комитете с Янеком. Вы поженились?

Зоя удивлённо взглянула на солдата.

– Не помню тебя, – произнесла она.

– Ну как же так? Хотя вы все были заняты не революцией, а любовью. Одна Таисия чего стоила, – произнёс Соловчук.

Зоя пожала плечами.

– Нет её, кстати, больше, – грустно произнёс Паша. – А я ведь тоже её любил. Ладная была баба. Следователь самым хитрым среди нас оказался. Захомутал, приструнил.

– Как нет? – с тревогой в голосе произнесла Зоя.

– Умерла весной. Она с моей матушкой в лечебнице лежала. Так вот матушка выкарабкалась, а Тая – нет. Следователь её рыдал как баба. Страшно было на него смотреть. Любить мне его не за что было, но жалко стало. Так моя матушка иногда приходит к нему, готовит детям. Хотя говорит, он и сам справляется хорошо. Стал детям и отцом, и матерью. Парамонов ему какое-то жалованье платит, помогает. А Янек-то где?

Зоя ничего не ответила. Соловчук продолжил:

– Хороший он парень, дай ему Бог здоровья.

Зоя сложила вымытую посуду в стопку и вышла из кухни.

– Козёл ты, Пашка, чего тебя чёрт принёс сюда? – услышала она голос возмущённого Татаринцева. – Ну ладно-ладно, не буду я её трогать.

Зоя быстрым шагом спешила домой. Она ещё не задерживалась ни разу. Дома её встречала зарёванная Евгения. У Прохора не спадал жар. Зоя, оставив кашу, решила найти Джана и обратиться к нему за помощью. Она слышала отдаляющийся плач своего младшего сына и успокаивающие его слова дочки Златы.

                                        ***

                                        ***

                                        ***

                                        ***

                                        ***

Глава 3

Август 1913

– Казарян, Карпачевский, Ельцов, Кременчук, Сладко́, Умаров, – голос коменданта звучит громко, даже оглушающе.

Никто из ссыльных не двигается с места.

– Что вы стоите как истуканы? – орёт офицер, подходит к первому в ряду, тычет ему в грудь пальцем и говорит:

– Ты будешь Казарян.

Тот мотает головой и произносит:

– Я Соловейчик…

Офицер тычет ему ещё раз и повторяет громко:

– Ты будешь Казарян!

Подходит к другому и говорит ему:

– Ты будешь Карпачевский, ты – Ельцов, ты – Кременчук, ты – Сладко́, ты – Умаров.

Перед последним, которого назвал Умаровым, останавливается и начинает смеяться.

Ссыльные в недоумении глядят на офицера, тот успокаивается и говорит:

– Все запомнили? Перекличка… Казарян!

– Я!

– Карпачевский!

– Я!

– Умаров!

– Я!

Офицер опять начинает смеяться.

– Привыкнешь к новой фамилии быстро. Ну и ничего, что ты белобрысый. Умаровы и такими бывают.

О том, что документы ссыльных перепутали ещё в Ростове, знали немногие. Это произошло по каким-то непонятным причинам. Поговаривали, что кто-то из задержанных набросился на полицейского и пока его усмиряли, другой схватил со стола документы и начал жевать их.

Полицейские сохранили всё, что смогли. А для запугивания по городу пустили слух о расстреле некоторых пойманных участников революционных движений. Никто не разбирался в причастности.

Произвели обыски в домах всех пойманных, и даже если ничего не нашли, то не отпустили. Отправили в ссылку. При этом задержания распугали комитетчиков, они затаились. А отсутствие пропагандирующих листовок и газет на некоторое время позволило не допустить распространение антицарских волнений.

– И чтобы выбить дурь из ваших пустых голов, вы будете трудиться на благо нашей Империи.

Так Янек попал на строительство Амурской железной дороги.

– Вы лишены всех гражданских прав, – скандировал офицер. – Ваши жёны могут беспрепятственно выйти замуж. Все ваши накопления по наследству будут принадлежать вашим детям и жёнам. Вы же теперь никто!

После слов о том, что жёны беспрепятственно могут выйти замуж, у Янека сжалось сердце.

– Золо́то моё, я вернусь, дождись меня любимая, – шептал он.

Поначалу Янек не спал по ночам. Всё время думал о Зое, Злате и малыше, которого жена носила под сердцем, о матери. А когда стал уставать на тяжёлых работах, то глаза слипались, как только спина касалась койки. Сны снились редко.

Каждый день декабря Янек представлял, как Зоя рожает их второго ребёнка. Он не знал, что сообщили семьям. В тот роковой вечер возвращался домой с одним из работников мельницы. Навстречу шли дружинники. Они неожиданно схватили Янека и его спутника и начали требовать признания в революционной деятельности. Янек не смог вырваться, его схватили и связали руки. А его спутник бросился бежать, и его тут же остановили выстрелом.

– Тоже побежишь? – прошипел полицейский.

Янек помотал головой.

Он думал, что сейчас во всём разберутся, отпустят домой. Его совесть была чиста. Революция уже давно не будоражила его сердце. Место революции было занято его красавицей женой и маленькой дочкой.

Но в участке всех сначала напоили чем-то, а очнулись ссыльные уже в вагоне.

Всех, кто пытался бежать, расстреливали мгновенно.

По прибытии на место отбывания срока Янек получил новую фамилию и имя: Умаров Шагит.

Он не знал, почему его имя и фамилия принадлежат теперь другому человеку и принадлежат ли. Среди его артели все были с изменёнными именами.

Между собой поначалу назывались по-старому. А некоторые и не собирались привыкать и задумывались на перекличке. И тогда их наказывали до тех пор, пока каждый быстро не откликался на свою новую фамилию.

Работа была тяжёлой. Время от времени артель пополнялась ссыльными. Старые либо умирали, либо становились инвалидами и тогда их отправляли домой, либо заболевали инфекционными заболеваниями.

Из инфекционных формировали особую бригаду, которая работала в глухой тайге, чтобы не заразить остальных. Инфекционные валили лес. Янек помнил, как отец учил его тщательно мыть руки, не лезть в лицо грязными руками, не здороваться с мужиками в период инфекционных болезней, обдавать кружку кипятком перед использованием. Те, с кем он сдружился, следовали примеру Янека, и ни один из них не заболел. К концу 1914 года в артели Янека осталось всего 10 человек, с которыми он прибыл сюда впервые.

Янек, укладывая тяжёлые шпалы, мечтал о том, что вместе с Зоей и детьми обязательно проедет по этому участку пути на поезде. Помнил каждого, кто убыл из артели. Теперь артель была его семьёй. И потеря каждого сжимала сердце до боли.

Однажды вечером в барак зашёл надзиратель и приказал встать перед ним тем, кто когда-либо в жизни держал в руках иголку с ниткой. Янек шагнул вперёд. Вместе с ним ещё трое. Надзиратель велел им собрать вещи и следовать за ним. Больше в этот барак Янек никогда не возвращался. Его и всех тех, кто мог держать иглу и нить в руках, отвезли в соседний посёлок и поселили в бараке при швейном цехе.

Теперь Янек с утра до вечера кроил и шил одежду для ссыльных. Излишки отправляли на фронт. Янек мысленно благодарил мать за то, что та однажды показала ему, как шить на швейной машинке.

Он применил свои навыки уже в первый день. Одна из машинок перестала шить. Янек смазал её, взял лоскут и сделал несколько строчек. Удивлённая надзирательница сказала, что посадит его за машинку, которая освободилась два дня назад.

Мужчины и женщины-швеи трудились в одном помещении. Новая работа была намного легче прежней. Здесь лучше кормили, условия труда были приятнее. Для сна выделялось больше времени.

Главной в швейном цехе была молодая женщина Карина. Поговаривали, что она докладывает вышестоящим чинам обо всех разговорах среди ссыльных, и при ней все затихали.

Некоторые ссыльные мужчины начали флиртовать с женщинами. Если это замечалось, то их незамедлительно разлучали. Отправляли в другие артели. Никогда ещё Янек не чувствовал вокруг себя столько душевных переживаний. Работа была лёгкой, но морально угнетала. Разлучённые очень переживали. Многие из них даже не были женаты, и вряд ли когда увидели бы тех, в кого влюбились в швейном цехе.

Карина как-то подошла к Янеку и сказала:

– Ты не смотришь на других женщин из-за чего?

Янек пожал плечами и ответил:

– Мне некогда глазеть, я работаю.

Карина как-то ехидно улыбнулась и произнесла:

– Я давно за тобой наблюдаю. Ты не такой, как все. Что-то есть в тебе необычное. Я могу ещё больше облегчить твой труд. Сначала ты работаешь полдня, а остальное время будешь лично со мной разрабатывать выкройки в моём кабинете.

Карина положила руку на коленку Янеку. Тот руку убрал и сказал, что останется в цехе на полный рабочий день.

Карина вспыхнула. Положила руку опять.

– Не хочешь сам, значит, жди приказа.

Встала и, оглядев всех свирепым взглядом, вышла из цеха. Янек продолжил работу. На сердце было неспокойно.

К Янеку тотчас подошли несколько закройщиков.

– Ну ты даёшь, тебе такую поблажку дают. Ты, если что, передай моей Иринке письмо. Напишешь сам по возможности, – попросил один и нашептал на ухо Янеку адрес.

– И моей Валечке тоже напиши, – сказал другой.

– А моей не надо писать, она при первой возможности выскочила бы замуж, – попросил третий, – а вот матери напиши.

Всё больше и больше закройщиков и швей окружали Янека. На шум прибежала Карина. Быстро разогнала всех по местам. Улыбнулась Янеку и вышла.

На следующий день пришёл приказ об изменении графика работы для Шагита Умарова.

Янек не спал всю ночь. Вспоминал, как впервые встретил Зою, как сразу решил, что она будет его женой, как был счастлив, когда его чувства оказались взаимными, как ждал венчания, чтобы их уже наконец-то не разделяли одежды.

– Золо́то моё, как же я люблю тебя, – шептал Янек, словно Зоя сидела рядом. – Мне без тебя плохо. Я ради встречи с тобой буду жить. Как бы тяжело мне ни пришлось.

Янек так и не сомкнул глаз. Когда по бараку пронеслось уже привычное: «Подъём», встал, оделся. После завтрака начал свою привычную работу в цехе.

После обеда пришла Карина и сказала, что Умарову нужно проследовать за ней.

Янек кивнул.

В первый день Карина обращалась к нему строго по рабочим вопросам. А на следующий день подошла близко, стянула с себя рубашку. Оголила грудь. Янек отвернулся тотчас и произнёс:

– Оденьтесь, пожалуйста.

Карина встала перед лицом Янека, схватила его за рабочий халат. Приблизила своё лицо к его лицу. Янек резко убрал её руку, сделал несколько шагов назад.

– Это моя новая рабочая одежда, – сказала Карина. – Посмотрим, насколько ты терпеливый. Или ты немощный?

Карина несколько раз обошла Янека.

– Наверное, поэтому на баб не смотришь? Ну и ладно, я тебя быстро вылечу.

Все последующие дни Карина снимала рубашку и ходила перед Янеком полуголая.

Джан уже несколько дней не отходил от сына Николая и Евгении. Температура не спадала. Китаец никому не разрешал приближаться к мальчику. Даже матери строго-настрого запретил. В это время как раз съехали квартиранты, и Зоя с детьми, и Евгения переселились в дом деда.

Евгения всё время билась в истерике. Жена Янека, как могла, успокаивала её. Обе молились за здоровье маленького Прохора.

Зоя не знала, что у Евгении был сын. Когда узнала, стала ещё больше жалеть подругу.

Женя рассказала, что мальчик заболел. А в деревне, где жила её мать, не нашлось ни врачей, ни лекарей, ни бабок, которые смогли бы вылечить ребёнка. Почти две недели жара, и Евгения осталась одна. Не выдержав этого горя, и мать Евгении померла. Потеряв и мужа, и сына, и мать, Евгения не ела несколько дней, не выходила из дома. Как-то к ней заглянула любопытная соседка да как начала ругаться. Притащила чугунок с похлёбкой и выпаивала истощённую женщину.

– Дура ты, Женька, – причитала соседка, – Жить тебе и жить ещё. Молодая, нарожаешь хлопцев. У меня вон шестеро на том свете давно. Время сейчас такое, болезное. Жизни себя лишать не надо. Бог сам заберёт, когда понадобишься.

Окрепнув, Женя решила вернуться в Ростов, навестить могилку мужа, забрать некоторые вещи да уехать потом на край света. Но в Ростове её ждал Николай. Признался в любви, позвал замуж.

С ним Жене было хорошо, родила сына, но любви к мужу не испытывала. Всю себя отдавала сыну. Николай хорошо помогал, Женя благодарила. Он не требовал никаких признаний.

Пришла любовь, когда его на войну забирали. Резануло что-то в сердце, прилипла к нему и не отпускала долго. Плакала, умоляла остаться. Впервые тогда сказала, что любит.

А Николай от счастья чуть с ума не сошёл. Никогда жена не позволяла себе слёз, а на прощании разрыдалась так, что Николай даже не смог успокоить.

– Люблю, люблю, люблю, – шептала Евгения ему, целовала. – Ну хочешь, я буду говорить это всегда, только не уходи.

– Женя, любимая, я вернусь, я теперь обязательно вернусь, ты только жди и сына береги. Я теперь не один на войну отправляюсь, меня любовь твоя сопровождать будет.

Так Николай и ушёл.

Уже столько дней войны прошло, а весточки никакой не было. А тут ещё и Прохор заболел.

Прорвались Женины слёзы. Столько лет держала всё в себе, а тут что ни день, то ручьи.

Зоя по-прежнему рано утром убегала в столовую. Стала вставать на час раньше, чтобы успевать вернуться к рассвету. Не высыпалась. Были даже ночи, когда сон совсем не шёл.

Прижимала к себе детей, шептала, что жив их отец, и чувствует она его. Не верила в то, что ей говорили в участке. И пани Анна всё время твердила, что жив Янек и вернётся, нужно только ждать и верить.

И Зоя ждала и верила.

Однажды пришла в столовую, а там уже кто-то намывает посуду. Глянула, а это паренёк, тёмненький, а ручки маленькие, как женские. Зоя подошла ближе. Паренёк оглянулся, Зоя ахнула. Перед ней стоял совсем не парень, а Галя, с короткой мальчишеской стрижкой. Она, видимо, не сразу признала Зою. Мало кто узнавал её теперь. Стала она такой же худой, как мачеха, даже ещё худее.

– Я пораньше пришла, – произнесла Галя, – хозяин квартиры буянил с утра, я сбежала и сразу сюда. Разрешили мне здесь пожить, пока новую квартиру не найду. Ну что, давай знакомиться?

Зоя улыбнулась впервые за долгое время.

– Галя, – девушка протянула руку.

– Не узнаёшь? – ответила Зоя не представляясь.

Галя вытерла руки, подошла ближе, посмотрела пристально и покачала головой:

– Не узнаю́.

– Я Зоя. Зоя Кирьянова.

Галя сначала отшатнулась назад. Потом воскликнула радостно:

– Зойка! Неужели это ты?

Девушки обнялись.

Галя до сих пор не могла поверить, что это Зоя. Всё вглядывалась в неё.

– Непохожа ты на себя! Совсем другая стала, – сказала Галя.

– А ты такая же, – произнесла Зоя.

– Такая, да не такая, – с грустью в голосе ответила девушка. – Хожу как мальчишка, волосы не растут. Видать, отец мои волосы вместе со своей злостью в могилу забрал. Не прощу его никогда. И мать не простила его. Отомстила за нас обеих.

И Галя рассказала, как её мать Алия поквиталась с отцом, как жили они долгое время в Турции. А когда мать умерла, ей, Гале, как метиске, не дали жизни на Родине. Вот она и решила вернуться в Ростов. Еле ноги унесла.

– А ты-то как? – поинтересовалась Галя. – Замуж небось вышла? За Янека?

– За Янека, – кивнула Зоя.

– Ну хорошо же как! – воскликнула Галя. – Ты же его так любила, я завидовала даже и теперь завидую.

– Не завидуй, – строго сказала Зоя. – Нет больше Янека.

Зоя смахнула слезу. Она и не заметила, как под разговор чудесным образом вымылась вся посуда.

– Как нет, а где же он? – произнесла Галя.

– Мне домой пора, прости, Галя, дети ждут, – Зоя повернулась и вышла из кухни.

– Зоя, – услышала она вслед, – до завтра…

А дома Зою ждала счастливая Евгения. Температура у Прохора спала впервые за две недели. Джан с утра обрадовал, но навещать пока не разрешил. Евгения обняла Зою и начала кружиться с ней по комнате. Обе плакали от счастья. Вечером Зоя рассказала Жене о том, что встретила Галю. Всё вспомнила: и дружбу, и предательство, и воровство, и противостояние с Таисией, и то, как Галю побрил отец.

– Не нравится мне эта Галя, злая она какая-то, – сказала Женя.

Раньше имя Таисии Зоя не произносила, а Евгения вдруг вспыхнула, когда услышала.

– Зоя, расскажи о ней. Коля её очень любил. Мне кажется, что я завидую ей. Она встретила его раньше, чем я. А может он меня и не любит? А просто так со мной, чтобы не быть одиноким? А вдруг встретит её, а я тогда как без него?

– Зачем тебе это, Женя? Нет больше Таисии.

– Всё равно расскажи.

Впереди была ночь откровений. Зоя рассказала, как познакомилась с Янеком, Тайгой и Николаем. Как Тайга подбирала для Зои платья.

Не упустила и тот момент, что между отцом Николая и отцом Зои была договорённость о свадьбе, но всё изменилось после смерти Прохора (отца Николая).

Женя слушала внимательно, не перебивала. Когда Зоя закончила, подруга произнесла:

– Как жаль, что я всего этого не знала раньше. Я бы перед Янеком ползала на коленях за то, что он Колю не бросил на улице.

– Успеешь ещё, – сказала Зоя с такой уверенностью, что Евгения согласно кивнула.

Женя не уверяла подругу в том, что та зря надеется и ждёт. Ей и самой казалось, что настанет день и Янек обязательно вернётся, и Коля вернётся, и закончится война.

Ещё неделю Зоя ходила на работу одна. Каждый день встречала там Галю. Бывшая подруга всё выпытывала о Янеке и Макаре. Но Зоя не особо откровенничала.

А однажды Галя подсунула в сумку листовки. Зоя заметила их только дома. Увидев, задрожала от страха. Она ведь только полчаса назад проходила мимо дружинников, они остановили её, спросили откуда идёт и куда. Зоя ответила. А теперь благодарила Бога, что они не проверили сумку. Прижала к себе детей, расплакалась. На следующий день накричала на Галю. Та недоумённо сказала:

– А что тут такого? Скоро свергнут царя. У тебя дети, нужно их растить. Лучше сейчас объединяться всем нам, чтобы быстрее войну закончить.

– Меня могли арестовать, – возмущалась Зоя. – Не нужна мне ваша революция. Я уже насытилась ею вдоволь.

– А твой отец так не считает, – сообщила вдруг Галя. – Он получается не боится, что его арестуют? Мачеха-то твоя какая стала! Как будто помолодела. И родить успела. Сколько я всего пропустила! Она-то меня не узнала. И как она будет жить, если Григория Филипповича арестуют?

Зоя выронила тарелку, вытерла руки и выбежала из столовой. Бежала по предрассветному городу к дому отца. Успела, застала его перед домом. Он отправлялся на работу.

Бросилась на шею отцу, запричитала:

– Что же вы, папа, творите?

Григорий Филиппович непонимающе посмотрел на дочь.

– Революцию делать вздумал? – крикнула Зоя. – Мало вам Макара, Янека…

– Молчи, чего орёшь? – зашипел отец, закрывая дочке рот рукой. – Не твоё дело. Попробуй выживи тут, не будет скоро царя. Думаешь, зря эту войну затеяли? Мне о семье заботиться нужно. И только попробуй расскажи Дуне.

– А вот и расскажу, – запротестовала Зоя.

Отец замахнулся на дочь, рука его повисла над Зоиной головой.

– Бей, – потребовала Зоя. – Это же ваши коронные методы? Убить противника. Только ты забыл, что у тебя помимо младших есть ещё и старшие дети.

– Нет у меня никого, кроме Дуни и мальчишек, – произнёс отец, убрав руку. – Ты чужая давно, а про Макара я ничего не знаю. И чёрт с ним. Если сильно печёшься за царя, то не приходи и Дуню не тревожь. Сами справимся. Уходи, Зоя! Разошлись наши с тобой пути, давно разошлись. Нам, чтобы выжить, лучше порознь быть.

Григорий Филиппович толкнул Зою в грудь и прошипел строго:

– Уходи, кому говорю…

Зоя отвернулась и пошла в столовую не оглядываясь. Всю дорогу её душили слёзы. Когда зашла в столовую, ей сказали, чтобы она получила последнюю порцию детской каши и больше не приходила.

Зоя дрожащими руками несла домой кастрюльку. Думала об отце, о Гале, которая, по-видимому, лишила её работы, и о том, как же теперь жить дальше.

Тихон Лесной (Илья) и Михаил Быков (Макар) были мобилизованы осенью 1914 года и вместе попали в Кавказскую армию.

Матильда до последнего не верила, что её мужа заберут на войну. Она предлагала Макару притвориться инвалидом. Говорила, что для этого у неё есть травы, от которых могут отказать ноги. Но Макар не согласился. Обняв на прощание жену и дочь Анну, Макар ушёл на фронт.

Матильда боялась больше не войны, она всё время думала о том, что если у Макара появится возможность, то он сбежит в Ростов и найдёт свою Таисию, имя которой до сих пор произносил во снах. Матильда прощала Макару все эти ночные оговорки. И никогда не сообщала ему об этом. Считала, что незачем лишний раз напоминать о женщине, которая и так постоянно была в мыслях её мужа.

Иногда казалось, что Макар совсем не любит дочь, которая родилась в апреле 1912 года. Он был холоден. Не радовался первым словам, первым шагам. Вообще был как-то отстранён от семьи.

Знание немецкого языка позволило Макару устроиться на работу в деревенское правление. Он занимался вопросами переселения между регионами, переписью населения немецких деревень и другой работой, которая требовала знание немецкого языка. Часто оставался ночевать в своём кабинете.

Несмотря на холодность, Матильда любила мужа. И считала, что раз Макар до сих пор не сбежал, то она что-то значит для него. Несколько раз жена советовала Макару отправить в Ростов какую-то весточку, что он жив. Но Макар отказался. Боялся, что за родными до сих пор следят, и любое письмо может сыграть злую шутку не только с ним, но и с отцом, мачехой, Зоей.

Макар не знал о своей семье ничего. Илья тоже считал, что опасно сообщать о себе родственникам. Хотя ему и отправлять письма было некому. Илья полностью растворился в семье. В его мыслях Таисии не было давно. Он весь теперь принадлежал Лее. Матильда завидовала дочери. Лея родила первого сына в конце 1911 года, второго в июле 1914 года, перед самой войной.

Когда на имя Тихона Лесного пришла повестка, земля ушла из-под ног Леи. Счастливая семейная жизнь превратилась в море слёз. Илья обещал, что ради жены и детей не будет лезть под пули и сбережёт себя.

Он вернулся с войны первым. В середине 1915 года. Ослеп. Лея плакала. Целовала его глаза. А он всё время твердил, что лучше бы погиб. Не видеть теперь любимую, стало для него сильным потрясением.

Лее стоило огромных сил, чтобы вновь разбудить в Илье жажду к жизни. Примерно через полгода после возвращения Илья стал слабо различать предметы одним глазом. А ещё через полгода один глаз полностью восстановился. Даже Матильда говорила, что это невероятное чудо.

От Макара не было никаких вестей. После нескольких месяцев совместной службы с Ильёй Макара перевели. Илья не знал куда.

Матильда сходила с ума от горя, стала озлобленной. Запретила Лее навещать её. Даже от старшего внука отворачивалась, встретив его на улице.

Когда в деревне начались антицарские волнения, Илья уговорил Лею уехать из деревни в Ростов. Он посчитал, что там будет безопаснее. Матильду уговорить не удалось, она осталась ждать Макара.

И осенью 1916 года Илья, Лея и двое их сыновей отправились в Ростов-на-Дону. Илья не боялся, что там его кто-то узнает. После войны он совсем перестал быть на себя похожим. Даже не узнавал себя в зеркале. А наличие новой фамилии всё больше убеждало его в безопасности переезда.

Карина продолжала своими действиями обольщать ссыльного Шагита. Она запирала дверь в кабинет, чтобы никто случайно не зашёл. Янек уже давно привык к таким условиям работы.

Среди ссыльных было не принято рассказывать о своих родных и месте, откуда родом. И так получилось, что в новой артели знали только о том, что он из Ростова, но не знали его настоящего имени.

Теперь для всех Янек был Шагитом. Однажды подошёл к нему один из закройщиков, с которым Янек общался особо тесно, и сказал, что Карина обещает свободу тому, кто назовёт ей настоящее имя и фамилию ссыльного Умарова.

Как-то Карина наливала себе кипяток и обварила руку. Она кричала так сильно, что в дверь стали ломиться.

– Не открывай, – прошипела она Янеку.

Но было слишком поздно. Дверь выбили.

Вбежавший охранник увидел полуобнажённую Карину, и стоящего рядом с ней ссыльного Шагита.

Охранник присвистнул. Карина и глазом не моргнула.

– Что стоишь? – заорала она на него. – Зови врача.

Охранник метнулся. Карина схватила свою рубаху, повернулась к Янеку и произнесла:

– Помоги мне одеться, рука горит, не справлюсь сама, – и протянула Янеку рубашку.

Янек подошёл к Карине, расправил рукав рубахи, Карина просунула в него здоровую руку. Когда обожжённую руку засовывала во второй рукав, резко дёрнулась, и Янек неожиданно коснулся её груди.

Его всего пронзило насквозь. В глазах помутнело. Показалось, что перед ним стоит Зоя, и он в том дне, когда она по совету Тайги оделась откровенно. И Янек прижал Карину к себе. Дрожь охватила его.

Только вошедший доктор вывел его из помутнения. Янек шарахнулся от Карины. Она смотрела на него улыбалась.

– То-то же, – сказала она ему.

У Янека защемило в сердце. Он думал, что если бы мог провалиться сейчас сквозь землю, то ни минуты не медлил бы.

Пока доктор бинтовал руку Карины, Янек мысленно просил прощения у Зои. Ругал себя за несдержанность. Украдкой смотрел на Карину, а она продолжала улыбаться, лишь иногда вскрикивала от боли. Когда доктор ушёл, она подошла к нему и произнесла:

– А ты горячий, я так и думала. Непохож на других. Не распыляешься. Ценю. Таким и должен быть мужчина.

Янек побагровел, а Карина продолжала:

– Теперь я понимаю, что нет железных людей. Меня ещё никто никогда не обнимал так, как ты сегодня. Я сделаю всё, для того чтобы ощутить тебя полностью. И ты не сможешь отказаться от этого. Сегодня уже доказал это. Иди, на сегодня свободен.

Янек помотал головой:

– Я ещё не закончил с выкройкой. Может…

Он не договорил, Карина строго произнесла:

– Чёрт с этой выкройкой, иди, кому говорю. Записку охраннику отдашь, а то подумают, что ты сбежал с работы.

Карина быстро написала что-то на листе бумаги, сунула Янеку в руку.

Янек сжал листок. Ноги были ватными, не слушались его. Он хотел было побежать, да не смог. Его шаги были такими медленными, что Карина спросила:

– Или ты не хочешь уходить?

Она встала перед ним.

– Хочу, – произнёс Янек, и собрав все свои силы, шагнул к двери.

Карина засмеялась ему вслед.

Когда Янек ушёл, она подозвала охранника и спросила у него:

– Что удалось выяснить? Кто он? Не может он быть Шагитом. Какое у него настоящее имя? За что я тебе плачу? В списке, что передали из железнодорожной артели, сплошной бардак. Как их вообще проверяют?

– Я опросил многих, все молчат. Никто ничего не знает, – ответил охранник.

– Многих? – Карина подошла к охраннику и поводила кулаком у него перед лицом. – Мне нужно, чтобы были опрошены не многие, а все! Где-то должна быть зацепка. Неужели никто не хочет на свободу?

Охранник тихо произнёс:

– Будет сделано.

– Завтра же ты должен найти мне человека, который расскажет мне, кто на самом деле Шагит Умаров. И если ты проболтаешься о произошедшем сегодня, то тебе не жить, – прошипела Карина.

Пока она отчитывала охранника, даже не заметила, как мастер начал чинить дверь.

Янек пришёл в казарму. Там оказалось безлюдно. Все были на работе. Впервые Янек видел койки такими пустыми. Еле дошёл до своей, рухнул на неё и заплакал. Никогда в жизни до сегодняшнего дня не обнимал другую женщину. Только Зоя была в его объятиях. Только она вызывала в нём все те чувства, что испытал сегодня. Корил себя за слабость и потерю контроля над собой. А за то, что сквозь помутнённое сознание перепутал Зою с Кариной, даже возненавидел себя.

– Золо́то моё, – шептал Янек, – как же мне просить у тебя прощения? Как же я буду смотреть в твои глаза?

Янек проспал до утра. Соседи по казарме пытались разбудить его на ужин, но он не проснулся. Только привычный: «Подъём» поднял его с койки.

По-прежнему плохо чувствуя ноги, Янек выполнил утренние процедуры. На завтрак не пошёл, отправился сразу в цех.

Зоя пришла домой сама не своя. Дети сразу бросились к ней, она присела на стул, обняла их. Вспомнила себя маленькой, на миг показалось, что это не она обнимает детей, а мама прижала её к себе. Мама гладит по волосам рукой и шепчет:

– Я с тобой, я всегда буду с тобой, моя любимая девочка.

Зоя очнулась. Это по голове её гладила Евгения.

– Намучилась ты со мной, Зоя, – прошептала она. – Джан сказал, что через пять дней Прохора смогу увидеть. Боится ещё, чтобы мы все не заразились.

Дети слезли с Зоиных рук, сели за стол. Старшая Злата отложила в тарелку кашу для Прохора. А оставшуюся поставила между собой и братом, и по очереди они черпали из кастрюли ложками.

Потом маленький Джан подошёл к Зое, забрался к ней на колени и припал к груди. Он только начал ходить. Год и четыре месяца ему уже было, а он всё предпочитал ползать.

Но китаец успокаивал Зою, говорил, что это хорошо, и сын сильнее потом будет. И Джан пошёл в год и четыре. Ножки тряслись долгое время, а потом окрепли, и он уже не ходил, а бегал по дому вместе с сестрой.

– У нас больше нет работы, – с трудом выговорила Зоя и поведала Жене обо всём, что произошло. И об отце не скрыла.

– Как же так? – причитала Евгения.

– К Парамонову пойду, он поможет, – пообещала Зоя.

И он помог. Зоя попросила устроить её куда-нибудь с таким расчётом, что работать будет один день она, другой день Женя. Парамонов устроил Зою на пекарню. Разрешил забирать домой ежедневно буханку хлеба и велел вечером подойти к его новому особняку. Там позвать Михая, и тот кое-что выдаст. Зоя поначалу протестовала. На что Парамонов сказал:

– А кто тебе ещё поможет кроме меня? Не уберёг я твоего мужа. Пользуйся, пока мне есть чем делиться.

То, что вечером вынес из особняка Михай, Зоя еле донесла домой. Молила Бога, чтобы на пути не встретились разбойники или другие опасные личности.

В мешке были крупы, сухари, чай, вяленое мясо, банка кофе. Зоя пробовала его, а Евгения никогда в жизни. Все продукты подруги положили в кедровую бочку и плотно закрыли, чтобы мыши не испортили ничего.

Когда Зоя пришла в первый день на работу, то была удивлена тому, как женщины вместо одной разрешённой буханки запихивали себе за пазуху ещё несколько. Зоя не осуждала. Она всегда брала одну, совесть не позволяла брать больше. И Евгения приносила одну булку. Парамонов и так хорошо помогал. Однажды он встретил Зою на выходе, предложил проводить её домой и сказал:

– Спасибо за честность. Она дорогого стоит. Думаешь, я не знаю, сколько хлеба забирают себе люди? Я всё знаю. Я молчу. Им тяжело. Мне пока легко, и я ради них увеличиваю количество. Несмотря на тяжёлое военное время модернизирую печь, чтобы хлеба хватило всем. А они гребут больше и больше. Иногда кажется, что они знают больше чем я. Я верю в то, что всё закончится хорошо, а они как будто готовятся к чему-то.

– Всем сейчас тяжело, – согласилась Зоя.

– Всем, всем, – согласился Парамонов. – Я вот что хотел тебе сказать, дошли до меня слухи, что твой отец похаживает сейчас на собрания разные запрещённые. Уж не знаю, как он туда попал, выудить у него не смог. Но ты берегись, Зоя, лучше будь от него подальше. Я знаю, о чём говорю. Ты одинокая женщина, тебе детей растить. Не дай Бог, отец чего натворит!

Зоя кивала, а у самой сердце уходило в пятки. Когда дошли до дома, Парамонов попросил войти. Зоя пригласила его.

Дети подбежали к Зое, обняли её за ноги.

А Парамонов, увидев маленького Джана, аж ахнул.

– Ну похож, ну как же похож на отца, – воскликнул он.

Джан испугался чужого человека и спрятался за Зоей. Она взяла его на руки, подошла с ним к Парамонову и сказала:

– Сынок, этого дядю не нужно бояться, он наш спаситель.

– Ну-у-у, наговорила, – произнёс Парамонов. – Какой я спаситель? Я обычный человек. Ладно, бабоньки, пойду я. Буду нужен, мои двери для вас открыты.

Кивнул и вышел. После ухода Парамонова в дом вошёл китаец, он привёл за руку Прохора. Евгения бросилась к сыну, обняла его и зарыдала.

Зоя сунула в руки Джану хлеб, тот не отказался, прижал его к себе и сказал:

– Это будет самый вкусный хлеб в моей жизни, спасибо.

– Спасибо вам, Джан, за Прохора. Вы столько раз нас выручали, – Зоя подошла к Джану и обняла его.

Китаец ушёл.

Зоя и Евгения по очереди работали на пекарне. К отцу и мачехе Зоя не ходила. Но очень скучала по братьям. Редко навещала пани Анну. Та к сентябрю 1915 года расцвела.

Когда в Ростов-на-Дону эвакуировали Варшавский университет, пани Анна светилась от счастья. Она так давно не слышала родного языка, что стала ходить на встречи со студентами каждый день. Брала с собой тринадцатилетнюю Софью, и девочка тоже говорила со студентами на польском. Вскоре Софье приглянулся один польский юноша. Анне он тоже приглянулся, и она пригласила его к себе домой.

Польский юноша по имени Влодек очаровал пани Анну. За ужином, на который он был приглашён, говорили только по-польски. А когда Анна услышала фамилию Влодека, земля чуть не ушла у неё из-под ног.

– Ковальски… – прошептала пани. – А имя твоей матушки?

– Мою мать зовут пани Берта. Берта Ковальски.

– Боже мой, боже мой, Берта. Моя милая Берта.

Влодек удивлённо смотрел на Анну. Пани была очень взволнована. Герман даже принёс ей успокоительное.

– Вы знаете мою мать? – спросил Влодек.

– Конечно, – пани Анна встала со стула, подошла к юноше и обняла его, – она моя подруга. А как же твой отец, как он?

– О, отца я совсем не помню, он умер, когда мне было два года. Мать живёт сейчас одна. Мой старший брат погиб в первые дни войны. Я просил мать уехать со мной, но она отказалась.

– Бедная, бедная моя Берта, – причитала Анна. – Как же мне хочется увидеть её. Как всё-таки тесен мир. Боже, бедная моя Берта.

– Мама никогда не говорила о вас, – произнёс юноша, – я удивлён, что вы знакомы.

Весь вечер Влодек рассказывал о матери. Анна то плакала, то смеялась. Софья даже начала ревновать мать к юноше. Ведь Влодек, разговаривая с Анной, совсем не обращал внимания на Софью.

Когда наконец-то Анне показалось, что знает о Берте уже всё, села писать ей письмо. В ближайшее время Влодек обещал отправить это письмо вместе со своим.

Анна почти перестала говорить по-русски, она опять использовала только родной язык. Софья иногда понимала её плохо, на что пани говорила шутя:

– Ты же уедешь с Влодеком в Варшаву, как будешь разговаривать там?

А Софья отвечала, что без Анны в Варшаву не поедет.

Ближе к зиме пришла трагическая новость из Польши. Умерла мать Анны пани Лена. Прочитав письмо, Анна не всплакнула. Она просто ушла в свою комнату и не выходила из неё несколько дней. Ни с кем не разговаривала, молчала. А когда наконец-то пришла в себя и вышла из комнаты, то сказала Герману:

– Мне снилась мать и Густав. Мне не снится Янек. Он жив, Герман. Моё материнское сердце чувствует это. Найди его, прошу тебя. У тебя были связи, у тебя были друзья.

– Анечка, – успокаивал её Герман, – я работаю дворником, ношу чужую фамилию. Это невозможно. Мне не к кому обратиться.

– Он жив, понимаешь, Герман. Я чувствую это. Ты можешь всё.

– Нет, Анна, я не могу. Прости… Это будет очень опасно для нас, Зои и внуков. Ты думаешь о них? – Герман говорил уже раздражённым голосом.

– Зачем мне о них думать? У Зои никто не забирал детей! У них всё хорошо. А у меня нет. Она ещё молодая и может найти себе кого угодно. И она найдёт, поверь мне. Ей нужен муж. Вот увидишь, не будет она ждать Янека. А он мне сын, понимаешь? Я его приму любым, – ответила Анна.

Герман подошёл к ней. Обнял. Анна вырвалась из его объятий.

– А зачем тогда ждала меня? – поинтересовался Герман. – Почему не нашла другого? Почему ты думаешь, что Зоя не умеет ждать?

– Я могу дать ответ только за себя, – возмутилась Анна. – А в ней я не уверена. Всё будет так, как я сказала, нужно только время. И если ты не хочешь помочь в поисках сына, то я не верю и в твою любовь. Ты хорошо устроился, Герман. Мои клиентки постоянно шепчутся, что именитая швея стала женой дворника. Мне неприятно. Ты опустился ниже своего статуса.

– Анна, – сказал Герман, – я не стыжусь своей работы. Я вернулся в этот город ради тебя. Какая разница, кем я работаю? Сейчас война, скажи спасибо, что у нас всё хорошо. Ты же не знаешь, что будет дальше. Я могу уйти, но если передумаешь, я не вернусь.

Пани Анна вздрогнула. Подошла к Герману и произнесла тихо:

– Не уходи, прошу тебя, я погорячилась.

Герман прижал Анну к себе.

Но Анна не могла свыкнуться с мыслью о том, что Янек погиб, и ей в голову пришла идея попросить помощи у Лорана. Анна знала, что Лоран давно не следователь, но надеялась, что он хотя бы подскажет, к кому обратиться.

                                        ***

                                        ***

                                        ***

                                        ***

Глава 4

Уже почти два с половиной года Янек не виделся с семьёй. С каждым днём надежда на встречу угасала. Дни тянулись медленно. Единственное, что радовало его, так это работа в швейной артели. Он там почти не уставал.

Иногда думал о том, что ему невероятно повезло попасть сюда. Часто вспоминал арестантов, с которыми валил лес и укладывал шпалы. И ему становилось невероятно стыдно перед теми, кто горбатился с утра до вечера на строительстве железной дороги.

Что происходит за пределами барака, ссыльные знали мало. Ходили разные сплетни, все знали, что идёт война. Но за распространение слухов наказывали. Начальник тюрьмы боялся, что среди ссыльных начнутся волнения, ведь на свободе сводки были далеко не успокаивающими.

На фоне потерь российской армии антицарские волнения возрастали. Творился беспредел и суматоха. Беженцы и переселенцы в большом количестве находились на вокзалах и станциях. В заброшенных домах орудовали мародёры. Голодные нищие нападали на пункты благотворительной помощи семьям, в которых отец или сын были призваны на войну.

Обо всём этом ссыльные не знали. Их мир был другим.

Янек начал свою работу как обычно в цехе за швейной машинкой. В обед за ним пришла Карина. Янек знал, что о нём шепчутся, но в глаза ему боялись что-то сказать.

Из швейной артели только один человек знал настоящее имя Умарова. И это именно он предупредил, что по приказу Карины будут допрошены все. Янек был уверен, что его знакомый будет молчать. Сердце подсказывало, что Карина хочет навредить его семье, но не знал как.

Янек вошёл в кабинет Карины. Она по привычке заперла дверь. Сегодня она была одета. Янек вздохнул с облегчением.

– Ну что, – произнесла Карина ласково, – скучал по мне?

– Нет, – ответил резко Янек.

– А ты не груби. Тебе не идёт быть таким. А я вот в отличие от тебя не спала всю ночь. Мне доложили, что ты не ужинал и не завтракал. Дорогой, разве так можно? Где же ты возьмёшь силы, чтобы повторить твой вчерашний порыв?

Янек покраснел.

– Ничего не повторится. Это была ошибка.

– Правда? – удивлённо спросила Карина. – А я-то думала, что ты от всего сердца.

Карина подошла к Янеку очень близко и произнесла:

– Ты, наверное, знаешь, что я ищу сведения о тебе. А знаешь зачем? Я хочу послать твоей семье весточку. А какой будет эта весточка, зависит от тебя.

Если будешь выполнять мои условия, им придёт доброе письмо, если нет, то можешь не обижаться, им придётся похоронить тебя в своих сердцах. Выбирай. Я два раза предлагать не буду.

За хорошо выполненные мои условия, я даже позволю тебе самому написать письмо семье. А тебе всего лишь нужно любить меня. Можешь даже через силу.

Внутри Янека всё кипело.

«Кто, кто, – думал он, – может выдать меня? Да любой может. Ну узнает она имя, и что? А всё тогда. По моему имени в ростовской полиции ей выложат всё досье. И тогда моя жизнь закончится. Зоя, Золо́то моё, не верь, любимая, никому и ничему. Я только твой, мне не нужен никто».

– Задумался… – сказала Карина. – Это хорошо, думай. Я же узна́ю о тебе всё! Просто вопрос времени. А сейчас потренируемся. Раздевай меня. Ты же уже привык видеть меня обнажённой? Заметил, что сегодня что-то не так?

Янек покачал головой.

– Не буду, – сказал он.

Глаза Карины вспыхнули.

– Ну ладно, – прошипела она, – начну я, а ты продолжишь.

Она начала расстёгивать пуговицы рубахи. Янек смотрел на обнажившуюся грудь. И вдруг схватил Карину за руки, потом отпустил и начал обратно застёгивать пуговицы.

Карина захохотала.

– Ну что ж, поиграем. Я расстёгиваю, ты застёгиваешь. Мне это уже нравится.

Она опять расстегнула пуговицы. Потом положила руки на плечи Янека, посмотрела ему в глаза и произнесла:

– Не бывает неприступных мужчин, я проверяла. И исключений не бывает.

Янек чувствовал, как бьётся сердце Карины, чувствовал, как и его сердце колотится бешено.

Оттолкнул её. Она оступилась и упала на пол.

Янек подскочил к ней мгновенно.

– Простите, я не хотел, – прошептал он.

– Раздевай меня, – прошипела Карина.

Янек встал, посмотрел сверху на сидящую на полу Карину, и произнёс:

– Я не могу, вы зря тратите на меня время.

Карина вскочила на ноги, бросилась на Янека и впилась в его губы своими губами. Янек опять оттолкнул её. Карина вытерла рукавом рубахи губы и зло произнесла:

– Вот значит как! Посмотрим, как ты потом заговоришь.

Она вылетела из кабинета, вернулась минут через десять с двумя охранниками и сказала им:

– Ссыльный Умаров по приказу начальника отбывает на новое место. Теперь он будет санитаром в инфекционном госпитале. Распишитесь, Умаров, что ознакомлены.

Карина протянула ошарашенному Янеку ручку.

Он дрожащей рукой поставил свою подпись. Охранники схватили его и потащили, словно он не мог идти сам.

– Ещё приползёшь ко мне, – крикнула обезумевшая женщина вслед, – а не приползёшь, так сдохнешь там. Не остаются там в живых.

Уже две недели Янек мыл полы в госпитале, переносил больных, кормил тех, кто был не в состоянии сделать это сам. Столько заболевших людей он не видел даже тогда, когда его отец работал в больнице в Варшаве. Многие из тех, кого обслуживал Янек с первых дней работы в госпитале, уже покинули этот свет.

Им на смену привезли других. Насмотревшись за весь день на больных, натаскавшись их до тяжести в спине, Янек почти не ел и очень мало спал. Часто кружилась голова. Иногда перед глазами всплывал образ Зои или матери. Янек стал замечать, что он говорит вслух с этими образами.

Старался держать себя в руках. О Карине ничего не слышал.

После четырёх недель работы его неожиданно посадили в одиночную камеру и продержали там больше месяца. Охранники и другие работники госпиталя окрестили Умарова «заговорённым». Он ни от кого не заразился. Хотя текучка кадров в госпитале, тем более среди санитаров, была большая. Нередко и сами санитары попадали на больничные койки.

На вопрос Янека о том, почему он находится в камере, никто не отвечал. Приносили еду, дни тянулись и ничего не менялось. Всё было монотонным, скучным, тревожным. Неизвестность пугала. Янек совсем потерял счёт времени.

Как-то дверь открылась и Янек услышал:

– На выход.

Он поднялся, его провели по коридорам в санитарную комнату. Велели помыться, выдали новую одежду и сказали, что он возвращается в швейную артель.

Янек не знал, радоваться ему или нет.

Был вечер. Работники артели уже готовились ко сну. Увидев Янека, они встретили его радостными криками.

Наутро Янек приступил к уже привычной ему работе. Вместо Карины смотрителем был теперь один из ссыльных. Янек ни у кого не спрашивал, куда она подевалась, но каждый подошёл к нему и поведал, что Карина болела, и пока она слаба, её замещает ссыльный Богомолов.

Этот Богомолов почему-то глаз с Янека не сводил. Его прислали в артель за несколько дней до отправки Янека в инфекционный госпиталь. Через неделю Богомолов подошёл к Янеку и велел пройти за ним. По уже привычному пути Янек оказался в кабинете Карины. Она сидела перед ним живая, здоровая. Улыбалась.

Янек поздоровался. Встал перед ней, опустил голову. Карина велела Богомолову возвращаться в цех.

Она вышла из-за стола, обошла Янека вокруг и сказала:

– Я удивлена, Умаров, что ты живой. Да ещё и живее всех живых. И как тебе удаётся оставаться таким?

Янек промолчал. Карина продолжала:

– Я из-за тебя столько списков перелопатила. Читай, – она протянула Янеку несколько листов.

Янек начал читать:

– Соловейчик, Болотный, Мурлыка, Соколиный, Петров, Сухарев…

Фамилий было много. Но среди них не было Левандовски. Карина же после каждой озвученной фамилии изучала выражение лица Умарова. Надеялась, что назовёт свою и лицо дрогнет.

А потом неожиданно произнесла:

– Ну вот и всё, значит, я не ошиблась, и твоя семья вскоре узнает о том, как их ссыльный родственник пал в стенах инфекционной больницы.

У Янека затряслись ноги. Перед глазами потемнело. Он не заметил, как Карина оказалась совсем близко. Обняла его. А Янеку вдруг показалось, что это Зоя рядом с ним. Он вглядывался, тёр глаза, смотрел на неё, а потом обнял и поцеловал.

Карина вздыхала, Янек шептал:

– Золо́то моё, как же я скучал по тебе.

Гладил Карину по волосам и груди, прижимал к себе. Очнулся уже на полу. Голова надзирательницы лежала у Янека на груди. Он резко встал. Посмотрел на обнажённую женщину, увидел свою одежду рядом с ней. Стал тереть виски. Не помнил ничего.

А Карина потянулась, встала и тоже начала одеваться, потом произнесла:

– А ты хорош… Золо́то моё… Я даже никогда не слышала, чтобы так кого-то называли.

Янек молчал. Он по-прежнему силился вспомнить, что всё-таки произошло.

Вернулся в барак, лёг на кровать, слёзы капали из его глаз, он тихо шептал:

– Зоя, Зоечка, Золо́то моё, прости, прости, прости…

Макар лежал на больничной койке и вспоминал Матильду и Таисию. Но всё чаще думал о жене и дочке. Жалел, что так мало уделял им времени и ни разу с момента ухода на войну не написал ни одного письма. Эта война заставила Макара по-другому взглянуть на жизнь. На полях боёв он насмотрелся на всякое.

А сейчас попросил у медсестры лист бумаги и карандаш. Начал писать письмо Матильде. Писал долго, перечитал несколько раз. А потом порвал на мелкие кусочки. Решил, что незачем давать надежду. А вдруг война не пощадит его? Так жена без весточки и страдать меньше будет.

Ещё пару дней и Макара должны были отправить обратно в горло войны. Он завидовал тем, кого после госпиталя отправляли домой. Даже думал, что сможет легко обходиться без слуха или зрения, лишь бы больше не возвращаться в это пекло.

На место выздоровевших больных тут же клали новых с разными увечьями. Раненые были повсюду. Мест не хватало и коридор тоже стал палатой. Оставляли только узкий проход. Остальное было заполнено койками. После небольшого ранения в области груди Макар почти два месяца пролежал в госпитале. Рана долго не заживала. И вот осталось совсем немного.

Осторожно проходя мимо коек, Макар вглядывался в лица. И вдруг остановился на одном. Подошёл ближе. Солдат спал. У него была забинтована голова и рука. Макар долго смотрел на него. Не будил. Это был Николай. Сердце Макара стучало бешено. Он даже не мог понять, что сейчас испытывает больше: радость от встречи с ним или ненависть из-за того, что Таисия любила Николая.

Николай пошевелился, открыл глаза, потёр их здоровой рукой. Привстал. Уставился на Макара.

– Какая встреча, – прошептал Николай, подвинулся чуть ближе к краю и жестом показал Макару, чтобы тот сел.

– Да уж, не ожидал, – ответил Макар. – Что с рукой?

Николай прижал к себе забинтованную руку.

– Пальцев нет, – грустно сказал он. – Домой отправят наконец-то. Чёрт с ними, с этими пальцами. Не могу больше так. Писем от жены нет. Не знаю о них ничего. Столько раз писал. Ответа нет.

У Макара защемило в сердце.

– От жены? – переспросил он. – Как там Тая?

– Тая? Хорошо, наверное, Тая. Живёт себе с Лораном, не тужит. А ты не изменился, Макар. Сразу о бабе интересуешься… А как отец, сестра? Тебе неинтересно?

Но Макар словно ничего не услышал о сестре, отце и прошептал:

– С Лораном, говоришь. А как же так? А ты?

– А я вот перед тобой, – ответил Николай. – Меня дома Женя ждёт и сын Прохор.

Макар схватился за голову. Долго так сидел, а потом спросил:

– А как там мои? Зоя как?

Николай рассказал Макару о том, как Янек спас его, о расстреле, Григории, Евдокии и двойняшках, которых родила мачеха, о китайце Джане, Зое и её детях.

Макар слушал и ему казалось, что он потерял целую жизнь. Так захотелось увидеть Зою, отца и даже мачеху.

– Ты ничего им обо мне не говори, если свидитесь, – попросил Макар. – Я сам приеду, если Бог даст. И жену привезу, и дочку. Мне тоже есть кем похвастаться.

– Как жену-то зовут? – поинтересовался Николай.

– Матильда, а дочку Анна.

– Рад за тебя, Макар, – сказал Николай.

– Я же с Ильёй теперь в родственных связях, – произнёс Макар. – И имя у меня теперь другое. Я теперь Михаил Быков. А Илья – Тихон Лесной. Начудили мы, Коля. У Ильи жену Леей зовут, и она дочка моей Матильды.

И Макар рассказал, как оказался в немецкой деревне. А вот о похищении Тайги умолчал. Ему стало стыдно рассказывать об этом.

– А где Илья теперь? – поинтересовался Николай.

Макар пожал плечами.

– Воюет, наверное, нас вместе призвали, потом меня перевели. Не знаю я о нём ничего. Тоже домой хочу. Везёт тебе, Коля. Ты посчастливее меня будешь. Всех теперь увидишь.

Два дня, которые оставалось провести в госпитале, Макар не отходил от Николая. А перед выпиской попрощались. Договорились встретиться в Ростове после войны.

Николай вернулся в Ростов в конце января 1916 года. Шёл по улице, стыдливо пряча руку без пальцев в карман. Дома была Зоя с детьми. В этот день Евгения работала. Когда в дверь постучались, Зоя испугалась. К ним никто никогда не приходил.

Она подошла к двери, взяла кочергу, которая стояла у порога на всякий случай.

– Кто там? – спросила она смело, а у самой от страха дрожали коленки.

– Это я, Коля.

Зоя распахнула дверь. Николай вошёл, расставил руки, и Зоя оказалась у него в объятиях.

На шум выбежали и дети. Они стояли поодаль и разглядывали незнакомого дядю.

– Прохор, иди скорей сюда, папа вернулся! – позвала мальчика Зоя.

– Папа, папа вернулся, – закричала Злата и бросилась к Николаю, за ней побежал её младший брат.

А Прохор стоял на месте. Николай присел, обнял Зоиных детей.

– Папа, папочка, – щебетала Злата, обнимая Николая, а Джан залез к Николаю под мышку, схватился ручками за его тулуп и прижался.

Зоя обливалась слезами. Она подошла к Прохору, взяла его на руки. Подошла с ним к Николаю, присела рядом на корточки, прошептала ему:

– Проша, это твой папа.

Но мальчик прижался к Зое сильно и не захотел даже смотреть на отца.

– Мне страшно, – сказал Прохор Зое, – у него страшная рука.

Зоя посмотрела на руки Николая и ойкнула. Она и не заметила сразу, что на одной руке нет пальцев.

Николай как-то засмущался, сунул руку в карман.

– Ничего, – обратился он к Зое, – привыкнет.

Здоровой рукой Николай погладил сына по голове. Зоины дети продолжали топтаться возле него. Обнимали, лезли к нему на колени, целовали. Николай так и сидел на корточках рядом с детьми. А Прохор слез с Зоиных рук и убежал играть.

– А где Женя? – спросил Николай с тревогой в голосе.

– Она на пекарне. Мы с ней по очереди работаем. Сегодня как раз её смена. Но туда нельзя тебе, только по пропускам можно.

– Так я её встречу, не могу больше без неё, Зоя. Не знаю, как выдержал без неё. Сынок-то мой как вырос. Да и твои тоже.

Зоя смотрела на Николая заплаканными глазами.

– Папа, папочка, – сказала Злата, – пойдём я тебе покажу, какой мы с Прохором домик сделали.

– Ну пойдём, – ответил Николай.

Подхватил Злату и Джана и пошёл с ними в комнату.

Злата показала ему домик (накрытый покрывалом стол).

Николай произнёс:

– Тук, тук, тук, можно войти?

– Нет, – услышал он из-под стола голос Прохора.

Слёзы душили Николая. Но он вытер их быстро.

– Во сколько Женя придёт?

– В семь, – ответила Зоя.

– Так темно уже в это время, как же вы вот так поодиночке ходите? – встревожился Николай.

– Так и ходим, Коля. Детей нужно кормить.

– Я встречу Женю, скоро вернусь, – предупредил Николай каким-то командным голосом.

Зоя удивлённо посмотрела на него. Слёзы продолжали капать из её глаз.

Николай подошёл к ней, прижал к себе.

– Зоя, Зоечка, – прошептал он. – Всё будет хорошо.

– Папа, папочка, не уходи, – Злата подбежала, вцепилась в ногу Николая.

Зоя не могла набраться сил, чтобы сказать Злате, что это не её папа, язык не поворачивался.

А Николай словно прочитал её мысли и сказал:

– Не надо, моей любви и на них хватит, пусть называют.

– Не могу я так больше, Коля, – запричитала Зоя. – Они отца моего папой называли, теперь тебя. Это же неправильно. Но как я запрещу? Как?

– Я же сказал, пусть…

Три раза у Николая проверяли документы, пока он шёл до пекарни. Сердце его выпрыгивало от предстоящей встречи с Евгенией. Закончился рабочий день, проходили мимо него другие работники, а Женя всё не выходила.

Николай волновался, а потом заметил её. Евгения шла рядом с мужчиной, они о чём-то разговаривали.

Сердце Николая сжалось. Он отступил от проходной, жена не заметила его.

Николай пригляделся, рядом с Евгенией шёл Парамонов.

– Завтра в шесть приходи туда же, – услышал Николай.

Коля медленно пошёл за ними. Гнал от себя страшные мысли. Когда Парамонов остановился, чтобы попрощаться с Евгенией, Николай подошёл ближе.

Женя заметила его, ахнула, побледнела, покачнулась, Парамонов успел подхватить её.

– Коля… – прошептала Евгения.

Шатаясь, она подошла к мужу. Он тотчас обхватил её руками.

– Здравствуй, солдат, – произнёс Парамонов.

Николай кивнул и уткнулся носом в шапку жены.

– Любимая моя, Женечка, – шептал он.

– Будет нужна работа, приходи, – громко сказал Парамонов и пошёл по своим делам.

– Зачем он приглашал тебя, Женя? – поинтересовался Николай.

– Он даёт нам продукты, раз в неделю или я, или Зоя ходим к управляющему и получаем.

Николай глубоко вздохнул.

Женя посмотрела на него испуганно:

– Как ты мог подумать такое, Коля? Я же люблю тебя, люблю, люблю, люблю…

Евгения плакала, Николай прижимал её к себе. Ещё никогда жена не говорила ему так много слов любви. Евгения не сразу заметила руку.

Когда обратила внимание, Николай тут же сунул её в карман.

Евгения потянула Николая за руку. Обхватила его ладонь, поднесла к губам. Коля стоял неподвижно. Потом здоровой рукой прижал к себе жену так сильно, что она даже вскрикнула.

– Женя, я не смог уберечь себя. Теперь вот так будет всегда. Новые пальцы не вырастут. Прохор боится меня.

Евгения удивлённо посмотрела на мужа.

– Да-да, он сидел у Зои на руках, а на меня даже боялся взглянуть, – продолжил Николай.

– Я поговорю с ним, Коля, он тебя очень любит, привыкнет. И я тебя люблю. Прости, что так редко говорила тебе об этом. Ты изменил мою жизнь, я стала совсем другой. Перестала быть камнем, когда мне хочется плакать, плачу, а не держу в себе.

– Почему же ты не отвечала на мои письма? – голос Николая дрожал.

– Я ничего не получала, Коля, я ждала, верила, что ты живой. Мы с Зоей молились, чтобы ты вернулся домой. Зоя переживает очень. С отцом не в ладах. Он на собрания ходит, запретил ей навещать их. Всё ждёт Янека. Не могу без слёз смотреть на неё, – сказала Женя.

– Прохор не подошёл ко мне, а Зоины дети сразу подбежали, папой стали называть, – Николай смахнул слезу.

– Может пусть называют? Им не объяснишь сейчас, – предложила Евгения. – Пойдём домой, буду тебя с Прохором знакомить.

Евгения улыбнулась, прижалась ещё раз к мужу, потом взяла его под руку, и они отправились домой.

– Пусть называют… Я Макара встретил, Зоиного брата. Он просил ничего не говорить о нём. А я не знаю, как быть. Смотрю на Зою, и сердце сжимается. Может сказать? Пусть хотя бы за брата будет рада, уже легче. Тем более, если с отцом не ладит. Не смогу я умолчать, жалко мне её.

– Скажи конечно, ей легче станет. Дай Бог с братом увидится.

Новость о Макаре Зоя восприняла радостно. Просила Николая рассказать о том, каким стал её брат. Несколько раз переспрашивала имя его жены, а потом записала имена жены и дочки.

Зое сильно захотелось поведать об этом отцу и мачехе. Но Николай запретил. Побоялся из-за того, что Григорий Филиппович стал посещать комитет. А у Макара могут на фронте возникнуть проблемы на фоне деятельности отца, несмотря на чужое имя.

– Сейчас время такое, Зоя, всё может во вред пойти. Потерпи, закончится война и всё изменится. Макар вернётся и к отцу сам сходит. Он просил молчать. Но мне хочется, чтобы сердце твоё не болело о брате. Молись за него, как молилась за меня.

Евгении не удалось уговорить Прохора подойти к отцу, и она решила ждать, когда тот привыкнет. А сама Евгения не отходила от мужа ни на шаг. На следующий день она вместе с ним пошла за продуктами к Парамонову. Отдавал мешок не управляющий, а сам Парамонов. Он посоветовал Николаю прийти на мельницу завтра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.