Райские ботинки и Жареная кобра
Александр Староторжский

© Александр Староторжский, 2022

ISBN 978-5-0056-3670-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Райские ботинки и другое…

…Утром я отрыл компьютер и увидел письмо от старого друга, тоже драматурга. Вот что там было написано. (Мой друг живет в Москве. Я в Нью- Йорке).

«Саня, привет! Ты спрашиваешь, как мои дела! И я тебе детально отвечаю. Дела мои и моей Ларисы – прекрасны! Не такие как всегда, а удивительные, замечательные! Наша дочь, Маша, (если помнишь, она актриса) снялась в Англии, в смешном фильме о России. И прислала нам денег. Теперь у нас есть еда, лекарства… Я купил себе хорошую зимнюю шапку, а Лариса – немецкие зимние ботинки. То есть – рай наступил! Но это еще не все! Лариса и две ее подружки —тоже писательницы, арендовали квартиру в соседнем доме… И делают там новогодние игрушки! Прекрасные! Оригинальные! Обаятельнейшие!

…Расхватывают их- молниеносно! Цены —скромнейшие! Удивительно то, что девчонки – вся бригада – очень талантливы. Рисуют, пекут пироги, делают уникальные салаты – то есть встали на ноги. И к жизни у них появился интерес.

А о писательстве и слышать не хотят. Ну ясно. Театр впал в безумие. С ним нельзя иметь дело. На сценах появились спектакли по «Войне и миру». Ну, разрубили роман на куски, потом труп этот иностранные драматурги (!) сшили разноцветными нитками, и выдвинули гигантского урода на сцену. Критика восторгается! Но ее можно понять. Она нищая. Ей жрать надо. Да, еще! Балет «Братья Карамазовы»! От этого маразма, мороз по коже! Достоевским там и пахнуть не может! Зато, конечно, очень крепко пахнут балетные артисты и артистки. Ну, это шутка такая. От злости.

…Так! Пью пустырник, потом успокоительную таблетку, и сообщаю тебе, что у нас появились (к тому что было!) опера «Мастер и Маргарита», и балет «Мастер и Маргарита». Почему? Ясно, как крупная родинка на лбу. Директора театров вынуждены думать в первую очередь о деньгах, а это ведет к полному развалу дела. Публика рукоплещет, а признанные таланты описывают эти события с нескрываемым отвращением. С болью душевной!

…У вас в Детройте ведь тоже самое? Я читал. Спектакль «Евгений Онегин». Онегин: негр- гей, с репутацией двустволки. Ленский – баба! Пышная, розовая, как утренние облака над рекой Окой. Помнишь, как мы рыбку там ловили? 50 лет прошло…

…Я на наших режиссеров злиться перестал. Ну какой спектакль можно поставить о современной жизни? Дело не только в вирусе, но житуха и без него ужасная. Страна раздавлена, страна труп! Об этом ставить спектакль? Сообщения о новых ракетах ничего, кроме возмущения и отвращения не вызывают. Да! Родину надо защищать, но не так это делается! Страна держит первое место по мужским самоубийствам и третье по женским. Такое управление! Главные защитники Отечества утонули в золоте! А народ от нищеты гибнет гигантскими числами! Пониманию не поддающимися! Статистика сумасшедшая! У главных защитников видать, ум за разум зашел! Только этим можно объяснит их поведение, их безразличие к тому, что происходит!

…Сон мне приснился удивительный! Москва горит! Одни военные, расстреливают других военных… Какой- то лысый хочет выйти из кабинета, а его не пускают… На границах зенитчики на стреме… На дорогах, в городах, – военные… Сотни, тысячи, бродят по стране! Отлавливают подонков! Потом, вдруг, слышу рев! И вижу! Из-за гор и лесов, поднимается удивительный гигант! И молодой, и старый одновременно! Поднялся до небес, расправил плечи, и заревел! Солнце от этого страшного рева стало багровым и взорвалось!

…Во, дядя, что снится! Беда! Ну, ладно. Рюмочку коньяка, мне можно. Диабет, сука подлая, сковал меня совершенно! Коньяк – рюмочку! Да что это за безобразие?! Моя норма – 750 граммов! С апельсинами!

…Ну, ладно… Мечты и возмущения в сторону… А помнишь нашу рыбалочку, на Оке? Ох, как хорошо было!

…Ну, обнимаю тебя, дорогой! И советую посмотреть, как русский дворянин Онегин, – огромный негр! Голубой, как весеннее небо над Детройтом! Черный, как гуталин! …И! Конечно! Разукрашенный наколками! Вымазанный разноцветными, блестящими мазями! Потный, белозубый, сияющий счастьем и здоровьем! Трахнет на сцене розовую, с большими сиськами, вишенку, поэта Ленского! Примчавшегося на дуэль в нижнем кружевном женском белье! Просторном, прозрачном и очень сексуальном! Как это все воодушевляет и бодрит! Обнимаю! Твой старый друг и коллега, Сашка Диабетик! Всем друзьям, приветик!»

…Я закрыл комп, вышел на улицу и пошел в ближайший бар, пить виски. Надо было успокоиться.

Ночная гостья

Странная история… Ночью мне приснилась моя старинная подружка, артистка и режиссёр Наташка Геттельфраум. Год назад она покончила с собой. Десять лет Наташка болела диабетом, страдала от боли в поджелудочной железе, и хронического алкоголизма. На сцену она не выходила 12 лет, детей у неё не было… Все её друзья и подруги отправились в мир иной раньше неё… Так что своё присутствие в этом мире, она считала ужасной ошибкой Судьбы. Но ведь известно, что ошибки нужно исправлять, и Наташка исправила. Она закатила себе смертельную дозу инсулина, и с наслаждением покинула своё измученное, старое, больное тело.

…Но приземлилась она, явно не там, где хотела… Мрак, горы, дым… Среди всего этого стояла Наташка, появившаяся у меня во сне… И ещё интересно: Наташка поразила меня своей красотой. В жизни она такой не была. Она странно, не открывая рта, сказала: вытащи меня отсюда… И исчезла.

Я сделал, что она просила. Пошёл в церковь, поставил свечи «За упокой», попросил Святую Наталью освободить Наташку, и переместить её в какое-то другое место, получше… После моего похода в церковь, Наташка опять приснилась мне. Она была ещё красивей, и выглядела счастливой. Она благодарно улыбнулась мне, и исчезла.

Я познакомился с Наташкой лет 40 тому назад. Организовал это, почти роковое для меня знакомство, мой армейский друг, кинозвезда, актёр известного столичного театра, блестящий знаток французского языка, Костя Ко…

После того, как мы с ним отслужили положенное время в Ансамбле Вооружённых Сил, Костя ввёл меня в свою компанию, состоявшую из актёров, артисток, и студентов ГИТИСа.

Мне там очень понравилось. От выпускников консерватории они весьма отличались. (Я пишу это, хорошо зная материал. Я сам выпускник консерватории.) Особенно отличались барышни, очаровавшие (и испугавшие) меня своей подчёркнутой, яркой раскованностью. Я сразу влюбился в Наташку. У неё было роскошное тело, и она знала массу театральных смешных историй. Я стал бегать за ней. Трижды мне удавалось затащить её к себе домой, и попытаться добиться прекрасных, нормальных, естественных отношений мужчины и женщины, продиктованных природой… Но, тщетно… Трижды Наташка, раздетая до гола, сбрасывала меня с кровати. И с дружеской улыбкой, внимательно наблюдала сверху, что там со мной, тоже, абсолютно голым, происходит на пыльном, давно не мытом полу. Через пару месяцев я узнал, что в сексуальном отношении, она совсем другого поля ягода, нежели большинство женщин: Наташка была розовая… Это понятно, это бывает, но зачем она устраивала эти печальные шоу со мной- я не знаю… Ну, может быть, исследовалось что-то профессиональное… Может быть, были обычные, серьёзные поиски каких-то свежих, актёрских и режиссёрских откровений… Может быть! А может и не быть! Это не важно! Важно другое! Другое «что-то»!

Вообще, вспоминая эту компанию, я понял, что меня тянуло к ним, в первую очередь, как к людям театра. Это главное. Я не знал, что стану драматургом, но в подсознании моём шла таинственная работа, готовившая моё вступление в этот весёлый, пёстрый кошмар.

Я думал, что стану прозаиком, как Бунин, например, свёдший меня с ума своими произведениями. Он просто сжёг меня своим Огнём. Я ходил по Москве, и искал Его краски… И если находил (как мне казалось), то от счастья не знал куда себя девать. Я бегал по разным забегаловкам, и, накачиваясь портвейном, рассказывал там, совершенно незнакомым мне людям, о радости писательского труда… Меня слушали… С улыбкой… Как сумасшедшего… И правильно делали, что слушали именно так… Я сумасшедшим и был…

Тем не менее, драматургом я стал. Недавние мои премьеры были в Северной Америке, Грузии, Москве, Прибалтике и Душанбе… Казалось, можно было бы и успокоиться… Но я не могу… Смотрю по сторонам, и страшно, и стыдно, и тягостно мне… Я не хочу больше писать… Только солнечное тепло радует мою душу! Тепло, зелёные деревья, и ласковый, русский ветерок!

Когда-нибудь всё злое, невыносимое отступит от меня, я взмою в Небеса, увижу Наташку, прекрасную и добрую, прощу её, и со скоростью света, понесусь в Небесную Россию, сверкающую золотом куполов гигантских белоснежных Церквей!

Сага о солистах Большого театра…

…1975 год. 8 октября. Мой день рожденья. Мне исполнилось 25 лет. Я взрослый мужчина! Я работаю хормейстером в Московском театре оперетты. Руковожу хором из 60 человек. Дирекция относится ко мне серьезно. Я, член президиума художественного совета театра, в который не включены даже Народные артисты. Я о себе самого высокого мнения, и убежден, что мой день рождения нужно отметить шикарно! Соответственно моему внушительному, творческому положению! Зарплата у меня очень небольшая – 100р! Но вся она, лежит в кармане моих новых брюк из английской шерсти. Казалось бы, ну что такое сто рублей на сегодняшний день? Ясно, что! А тогда это была сумма, которая обеспечивала обладателю, осуществление самых разнообразных желаний! Трижды я мог бы обильно угостить моих друзей, в любом московском ресторане! Но пижонство – страсть неодолимая! Поэтому зарплата целиком, (на случай разворота!) лежит у меня в кармане. И я чувствую, как она мечтает вырваться на свободу! Как хочет стать хозяйкой положения, что для нее вещь привычная!

…Но вот и ресторан. Знаменитый ресторан ВТО, на Горького. Недалеко от памятника Пушкину. Вход в него возможен только для деятелей театра. (Проскакивала иногда разная мелочь, вроде писателей, композиторов…) Входим. Проходим в уютнейший малый зал и садимся за столик у занавешенного окна. «Садимся» – это мои друзья. Перечисляю. Знакомлю. Костя Кошкин, мой друг с армейских времен, уже известный артист, мой ровестник. Недавно он снялся в фильме, мгновенно ставшем популярным. Статистика сообщила, что этот фильм, за три месяца, посмотрели 50 миллионов человек. Далее! Сашка Васильев! Летом окончил ГИТИС. Талантливейший артист! Красавец! Получил приглашение из нескольких известных театров! И всем, ко всеобщему изумлению, отказал! Почему? Понимали только мы! Непостижимый Сашка – просто веселый сумасшедший! Амбиции чудовищные! Он хотел сам из себя создать Театр – Соло! Конечно, это невозможно и смешно! Но мы надеялись, что Сашка этой распространенной болезнью «богоизбранника» переболеет, и вернется на Землю… К нам! В устоявшуюся театральную жизнь. И займет в театре место, на которое несомненно имеет право! Рядом с ним сидела его невеста, Оля Вишневская- Стефанова, дочь одного из главных режиссеров московского театра…

Опишу ее просто и кратко! В нее нельзя было не влюбиться. Ну, а потом я – читающих вслух меню. Я читал и сердился: опаздывал Сашка Тамаркин. Мой однокурсник по консерватории. Вечно он так! А без него мы решили ничего не заказывать. Наконец он появился и сразу спросил, почему на столе нет черной икры и клубники? Я полез в карман и хотел показать ему пачку денег, на которые можно было заказать не только то, что хотелось ему, но и всем нам. Денег в кармане не оказалось. Я полез в другой – их не было и в другом. Деньги исчезли! Меня это ужаснуло, но что делать?! Я рассказал ребятам… Растерянность. Молчание. «Уходим!» – сказал Васильев и встал. Тамаркин улыбнулся, и сказал: – Никуда мы не уходим! У меня есть 12 рублей! Я знаю, что на это можно что – то заказать! Васильев, распорядись! Именинник в ступоре! Пора его оживить!

Тамаркин обнял меня, поцеловал, и от клубники отказался. Все рассмеялись! Действительно, в ресторане можно было остаться! Заказали две бутылки водки, отварную картошку, маринованную селедку с красным луком, сливочное масло и вкуснейший, свежайший хлеб. Все это быстро принесли, и Тамаркин поднял первый тост за «старую жопу», Сашку Староторжского!

…Мы стали пить, говорить, смеяться… После пятой, я с наслаждением стал врать, что в меня влюблены все артистки театра Оперетты. Смех. Требуют рассказать детали. Подробно. Я делаю вид, что как порядочный мужчина на такие «нескромности», права не имею. Пьем! Смех! Костя солидно сообщает, что картину, в которой он играет одну из главных ролей, купили 57 стран! Мы знаем, что купили 16! Информируем его об этом! Костя, еле сдерживая смех, пытается убедить нас, что пресса, как обычно, плохо осведомлена! Смех! Пьем! Оля взволнованно рассказывает, что ее папу, главрежа, увольняют из театра за то, что Министерству культуры не хватает коммунистического элемента (и акцента!), в его постановках. (Мы знаем, что папа ее, запутался в отношениях со своими актрисами – фаворитками. Одна! Вторая! Третья! Пятая! Седьмая! Театр шипит, гудит, злится… Министерству это надоело, и Машиного папу, переводят в Щуку, руководителем курса). Мы сочувствуем Оле. Она плачет. Быстро приходит в себя. Успокаивается. Тост за папу! За его счастливое будущее! Молчим. Но долго молчать не можем! Смеемся! Смеется и Оля, вытирая слезы! Тамаркин мягко просит о помощи: в него влюблены две его студентки. Одна армянка, другая азербайджанка. Обе красавицы и обожают его до сумасшествия! Так какую же выбрать? Мы дружно советуем ему не нарушать традиций и жениться на красивой еврейке. Дочери директора комиссионного магазина. Смех! Пьем! (Через месяц Сашка женился на армянке. А студентка азербайджанка, из мести, вышла замуж за крепкого, хромого, спецназовца – бакинца. Известного своими тайными подвигами, в Израиле и Ливане.) Сашка Васильев встал и выпив рюмку, сказал, что сегодняшний театр, дрянь, пошлятина, нафталиновый сгусток. И через месяц он покажет миру настоящий театр. Мы пьем! Мы смеемся! Далее разговор принимает характер хаотичный, бурный, веселый, описанию не поддающийся… И вдруг стихает… В наш зал входят две официантки, в малиновых платьях, накрашенные, торжественные, с подносами полными самой дорогой закуской, какая есть в ресторане. И ставят ее на соседний стол, за которым никого нет. Ясно, что солидные заказчики скоро появятся. Завершает закусочную композицию большое блюдо, с драгоценной рыбой, которую можно съесть только в лучших ресторанах. Официантки оглядывают стол, что – то поправляют на нем… И уходят… Через минуту в зал входят солисты Большого театра, Маквала Касрашвили, Зураб Соткилава (удивительно похудевший),и еще кто- то… Они садятся за стол и начинают тихо беседовать о чем – то… К еде не притрагиваются… Мы притихли, едим, пьем… Но очень, очень смиренно… Поведение артистов за соседним столом очень нас интересует… Так продолжалось минут сорок… Наконец «соседи», не притронувшись к съестному, встали из за стола, и вышли из зала… Ясно было, что возвращаться они не собираются… Пауза. Оцепенение. И вдруг Васильев встал, спокойно подошел к покинутому столу, и переставил блюдо с рыбой на наш стол. Тут же в зал заглянули официантки, улыбнулись, и стали собирать закуски на подносы… Одна из них, приятельница Васильева, сказала:

– Сашка, ешьте! Они ушли совсем!

Собрав закуски, официантки ушли. Васильев указал на блюдо с рыбой и сказал:

– Господа! Я обещал новый театр! Пожалуйста! Он к вашим услугам!

Почему мы не завыли от восторга, я не знаю. Нас бы не выгнали. Но дело не в этом. Мы быстро съели рыбу и не заметили, что водка кончилась. Это было трагично! Это было не вовремя! Это было не поправимо! Так мы думали. Но мы ошибались! Васильев вышел из зала и быстро вернулся с двумя бутылками водки и тремя пива!

Мы заорали:

– Боря!

Васильев, открывая бутылки, сказал:

– Ну, конечно, он! Кто же еще! Ну что, господа! Продолжим?

Что тут началось! Передать не могу!

…В ресторане работал официант Боря, наш друг, у которого можно было занять, что угодно. Только с отдачей…

Через час, совершенно пьяные и веселые, мы вышли из ресторана, взяли такси и поехали к Большому театру. Подъехав, мы с трудом, и безумным хохотом, вылезли из машины, и поклонились Большому театру в пояс. Потом забрались опять в машину, и поехали ко мне. Дома у меня был огромный пирог с яйцами и капустой, и три бутылки моего любимого Мукузани. Ну, приехали, вино выпили, съели по куску пирога и что дальше?! Сидеть дома?!Черта с два! Сделав обзвон, мы рванули в ближайшие гости! Потом еще в какие- то! Потом в третьи! И веселье наше, безудержное, страстное, почти сумасшедшее, продолжалось до самого утра! Так тогда жила богемная Москва! У нас были деньги, работа, и возможность быть счастливыми!

Великий воин пустыни

…Я не знаю, как это получилось, но в возрасте 8 лет я оказался на море, в пионерском лагере… Без папы, без мамы, без дедушки и – самое страшное! – без моей милой бабушки. Я понимаю, мои родители хотели сделать как лучше – море, солнце, здоровье… Но они перестарались, поспешили… Я, домашний мальчик, «бабушкин» внук не был готов к самостоятельной жизни, даже под присмотром воспитателей… В нашем втором отряде я был самый «рохля»: ходил вечно растерзанный, шнурки волочились за мной, на лице засыхали остатки пищи… Потом сами отваливались… При этом так называемый «присмотр» воспитателей над нами был формальный, почти не ощущаемый… Больше они были заняты своими загадочными, напряжёнными отношениями… Такие диалоги я часто слышал: «Опять бегал в клуб к Абрикосовой?» Мужской голос оправдывался: «Галя, на кой чёрт мне эта Абрикосова, если у меня есть ты?» Женский голос тихо взвизгивал: «Врёшь, подлец! Тебя там видели!» Затем следовала попытка пощёчины, как правило неудачная… Дядька – воспитатель привычно увёртывался…

Я думал: далась им всем эта Абрикосова! Во-первых, она аккордеонистка, это же смешно! Ля-ля… Тянет на зарядке свою гармошку… Во – вторых, она старая! Ей лет двадцать уже! Старуха, на покой пора! Потом, она длинная, худая, гибкая как удочка, и сиськи у неё здоровые торчат! Как она играет – не понятно! Волосы рыжие – целый стог, до небес! Как у ведьмы! Глазища огромные, зелёные, как у Змея-Горыныча! Видать, она его дочка! Рот большой, красный, как у вампира, а зубы блестят как лакированные! Она рта не закрывает, всё ржёт! А вокруг мужики стоят кольцом и млеют! Не понятно… Ну ладно… Наплевать на неё и забыть… Дура… И мужики дураки… Купили бы себе килограмм «Мишки на севере» и ели под грибочком… Разве это не лучше, чем эта дура Абрикосова? Ну ладно, не до неё…

Самое невыносимое в моей жизни в лагере, было то, что каждую секунду в меня летело противное слово «жирный»… Сделаешь шаг – орут «жирный»! – сделаешь два, опять орут… А я никакой «жирный» не был, я был просто полненький мальчик и всё… Бабушка моя делала всякие вкусные вещи из теста: пироги, булочки, печенья… Что мне их теперь не есть? Не дождётесь… Плевал я на ваши издевательства…

…Но всё-таки достали… Однажды девочка, которая мне очень нравилась, Наташа Русакова, в столовой, ни с того ни с сего, крикнула мне: «Жирный!» Я обиделся. Я от неё этого не ожидал. Я думал, что если она мне нравится, то ничего плохого она мне сделать не может… Ну сами посудите: вот ты девочка, вот мальчик, которому ты нравишься, ты должна это ценить! А вместо этого ты орёшь ему «жирный»! Не знаю, глупость какая-то…

Ушёл я от обиды в конец лагеря, к сетке из проволоки, которая отделяла нас от мира нормальных людей, сел на песок и стал думать: как мне дальше жить? Даже Русакова, и та предательница… А ещё я защищал её от Витьки-Моськи, который её за волосы дёргал… Дал ему раза, Витька – брык и упал… Потом убежал… «Спасибо, Саша,» – важно сказала Русакова и сделала мне глазки. Я думал всё, отношения налажены… А оно вот как… Надо было оставить её на растерзание Моське… Тогда бы знала… Друзья на дороге не валяются… Ну ладно…

…Вообще надоели они мне со своим лагерем… Развлечения какие-то тупые: самолётики кретинские делать, песни петь – завывать… В море заходишь: минуты три поплескаешься и на берег… Вон Абрикосова! Уплывает так далеко, что и не видно её… Я слышал как одна воспитательница, глядя на неё в море, из-под руки, громко сказала: «Чтоб ты утонула, сволочь!»

…Я думал Абрикосова утонет, а она и не собиралась… Приплыла и стала на своей гармошке играть, песни орать… Воспитательницу трясло от ненависти… Синяя ходила… Я думал утопится… Нет, обошлось…

…Так вот сижу я на песке у сетки и думаю: как жить мне среди этих гадов? Тут с противоположной стороны подходят к лагерю Лёнька – Опарыш и Генка – Конь… Спокойно откидывают кусок сетки и, не обращая на меня внимания, входят в лагерь… Вот так! Запросто выходят, и запросто входят в этот концлагерь! А я что, хуже что ли? Там свобода! Там никого нет! Никто гадости не крикнет! И с такими радужными мыслями, я вылез на свободу и пошёл по берегу, подальше от лагеря…

…Хорошо! Море и песок… Кусты какие-то маленькие… Кругом – ни души! Пионеры за решёткой сидят, а я гуляю, как нормальный человек… Жизнь!

…Иду вдоль моря, по берегу, подальше от лагеря… И чем дальше от него отхожу, тем лучше, веселей мне становится… Иду и думаю серьёзно – может уйти от них на хрен совсем! Вот паника подымится! Вызовут КГБ… Вдруг что-то, виляя, пробежало передо мной, и юркнуло под кустик… Я остолбенел! Потом стал осторожно подходить к кустику… Не успел я к нему подойти, как из-под другого куста выскочила ящерица, крупная, толстая… И побежала куда-то подальше от меня, за волнистые гребни песка, и колючие кустики, собиравшиеся иногда в настоящие заросли…

…Я возликовал! Вот она, жизнь, достойная настоящего мужчины! Здесь же охотиться можно! Ящерицы будут динозавры, а я – бедуин, великий воин пустыни! Говорят, бедуины не охотились на динозавров, ну и что? А вот мне повезло! Я буду охотиться! Вообще – есть ли на свете вещь, которую не может сделать бедуин? Нету такой вещи! Я читал, что один великий бедуин, как выпрыгнет из песка, и всадил пулю английскому генералу прямо в лобешник, между глаз, а потом – раз! И в песок ушёл, как вода! Ну что, он может, а я не могу? Хрен ли тут! Могу!

…Ну и начал я охотится. Ящериц было – море! Выскакивали из-под каждого куста. Я ловил их совершенно без напряга… Некоторые, похитрее, сбрасывали хвост – он дёргался, завлекал… А сами под куст, переводить дыхание, и новый отращивать…

…Набил я этими хвостами целый карман, хвосты дёргались, я смеялся… Жизнь! На обеде собрал я эти хвосты в кучку и бросил в суп Русаковой… Она, когда увидела, что у неё в тарелке, как завизжала, заверещала! И как сумасшедшая понеслась из столовой, сбивая пионервожатых с ног… С трудом её поймали, лекарство давали… Потом пришли ко мне и говорят: Саша, что же ты делаешь? А я дураком притворяюсь и спрашиваю в ответ: а что такого? Они видят, мальчик – идиот, ну и отстали… Слово с меня взяли, что больше я так не буду… Ну, конечно, не буду… Что хотел – сделал… Вон, Русакова, от меня шарахается, как мышь от кота… Ну ясно… Мели языком, да меру знай… Была глупая девочка, стала умная… Молчит всё и глаза таращит…

…Ну ладно, слишком много времени я ей уделил… Не имеет она на это никакого права… Что она, директор столовой, чтобы о ней книжки писать? Ну, в сторону её…

…Однажды случай был: выскочил у меня на ноге чирей… Здоровый! Я им гордился: ни у кого нет, а у меня есть…

…Гуляю, как всегда, среди песков, вдруг чувствую, с ногой что-то произошло, тёплое что-то побежало: смотрю, нарыв лопнул, и льётся из него жидкость мутно-малинового цвета… Вылилась и застыла длинной полоской по всей ноге… Ну я, конечно, в восторге: рана! Настоящая! Как у великого воина пустыни! Пришёл в медпункт, залепили мне нарыв пластырем, в виде крестика… Выхожу, вижу Абрикосова стоит с физруком… Я насупился важно – ведь не хухры-мухры! А Абрикосова посмотрела на меня и как заржёт:

– Смотрите, какой мальчик смешной! – говорит и от смеха закатывается. – Ему прыщик залепили, и он думает, что он что-то вроде космонавта!

…Смеётся безудержно… Физрук тоже рот свой фиолетовый распялил, ей угодить хочет…

«При чём тут космонавт?» – думаю я, и с отвращением от Абрикосовой отвернулся. А эти двое смеются и шутками меня осыпают.

…Я раненый человек! Какие тут шутки?! Сволочи! Разозлился я на Абрикосову, думаю с озлоблением беспощадную мысль: «Вот дай срок! Вырасту, растяну твою гармошку, не обрадуешься! Будешь знать кто главный!»

Сладкая парочка…

…Я вечером стоял у окна, и, глядя на заснеженный двор, уютно освещенный разноцветными огоньками, испытывал очень неприятное чувство… Смертельный вирус бродит по странам и косит миллионы… Врачи массово увольняются… Разговоры о нищете и воровстве преобладают… Политика странная, мерзко – клоунадная… Все! Приехали! Что будет? Что ждать?

– Тебе не об этом нужно думать, Саша! – услышал я низкий, женский голос. Я обернулся и увидел, сидящую в моем кресле, очень крупную и очень некрасивую женщину, в старинном генеральском мундире, времен Суворова… Женщина подняла руки, и в них с потолка медленно спустилась сияющая золотом и камнями корона. Женщина одела ее на голову, и сурово спросила меня:

– Ну, что? Не понял, кто я? Нет, конечно! Я тебе скажу! Я, императрица Анна! Дочь несчастного царя Ивана Пятого, брата сумасшедшего дядьки моего, императора Петра Романова! Ну, ладно! Я пришла по просьбе твоей бабушки, Маргариты Двенадцатой… Она у нас, в Мире Небесном, очень крупный человек! Но, какой крупный, и чем управляет – тебе знать не надо. Ты думаешь, что ваш мир и ваш театр погибают… Что писать для уродливого искусства, не имеет смысла, и что пора отсюда убираться… Рано, Саша! Тебе скажут, когда нужно! Твои мысли, не совсем твои! Тебя на них провоцируют, и я покажу тебе, кто и как этим занимается! После этого ты должен будешь найти в себе силы противостоять любым попыткам истязать тебя, и подталкивать к сумасшествию! Смотри вниз!

…Смотрю. Внизу – моя комната. Я хожу по ней, и думаю о чем —то… Недалеко от меня, висят в воздухе два странных существа: маленький черный чертик, с фиолетовыми крыльями, и тоже маленький, розовый, золотоволосый ангелочек, с короной из полевых цветов, на прелестной, девичьей головке. Картинка исчезает.

Анна. Эти двое, как у вас называют – сладкая парочка. У них любовь. Его зовут Родриго, ее – Кармен. Они живут так: провоцируют людей на разные поступки… Родриго – на плохие… Кармен – на хорошие… В этом смысл их существования… От результатов – они получают удовольствие… И это удовольствие, является их духовной пищей… Без нее они растворятся в Вечности, как пыль… То есть – умрут! Смотри, что они с тобой сделают! Тебе можно портвейн?

Я. Нет, нельзя…

Анна. Они об этом знают… Смотри вниз!

…Моя комната. Я сижу на диване и пишу что- то… Родриго и Кармен висят недалеко от меня… Родриго пытается поцеловать Кармен, но она его отпихнула…

Кармен. Делом надо заниматься! Делом!

Родриго. Успеем! Куда он денется? Он наш!

Я бросил ручку, и, скомкав листки бумаги, бросил их под стол.

Родриго. Пора! У него не получается! Сейчас я его обработаю! Я его сломаю!

Родриго подлетел ко мне и мягко дунул мне в ухо. Я встал с дивана, вытащил их шкафа литровую бутылку португальского портвейна, и за несколько минут выпил ее. Всю! Потом лег на диван и крикнул:

– Зеленый, прекрасный город ранней юности моей, Ростов – на Дону! Я помню и люблю тебя! Хочу котлету по- киевски! И много денег!

После этих слов я уснул. Тяжело… Страшно… Мог не проснуться…

Кармен. Ты вечно пересаливаешь! Ты почти убил его!

Родриго (самодовольно улыбнувшись). Если можешь, исправь!

Кармен. Могу!

Кармен подлетела ко мне, превратилась в прозрачную розовую ленту и несколько раз пролетела сквозь меня. Как игла через тонкую ткань. Я встал с дивана, сел за стол и стал что – то писать. Написал и рассмеялся! Получилось хорошо! Я был спасен! Картинка исчезла.

Анна. Это было когда – нибудь?

Я. Пять дней тому назад… Я чуть не умер…

Анна. Учись сопротивляться воздействию темных сил! Воля нужна крепчайшая! И не только тебе! Всем вам! Дальше! Смотри вниз!

Комната. Камин. Мебель из карельской березы. Золотой автомат висит на стене. Мужчина в белом спортивном костюме кормит собаку. Собака – красавец дог. Огромный. Пятнистый. Чемпион мира.

Мужчина. Ну, что ты отворачиваешься, Боня… Мясо отличное!

Родриго и Кармен висят над ними.

Родриго. Ну, что? Можно?

Кармен. Я не знаю! Можно, нельзя… Пошел к черту! Давай!

Родриго подлетел к мужчине и мягко провел по его по голове крылом. Мужчина завыл и укусил собаку за ухо. Собака завизжала и забилась в угол. Она дрожала и скулила. Кровь густо текла по ее чемпионской морде.

Мужчина. Я сошел с ума… Нельзя столько лет лицемерить… Я же приличный человек… Все! Пора заканчивать!

Мужчина подошел, к шкафу, достал из него револьвер и выстрелил себе в голову. Собака завыла еще громче. Мужчина лежал неподвижно.

Родриго. Будешь ему помогать?

Кармен. Ему? Нет! Недостоин!

Картинка исчезла. Моя комната.

Анна. Его спасут. Пулю вынут. Рану залечат. Но способность к соображению, у него исчезнет. Совершенно. Навсегда. И мало кто будет сожалеть об этом! Дальше! Смотри вниз!

…Остров Мадейра. Писатель Гончаров беседует с очень красивой женщиной. Ясно, что он хочет.

Кармен. Эта баба больна сифилисом. Ты не смей вмешиваться. Все сделаю я… Дела русской литературы – мои дела! Учти это! Навсегда!

Кармен взмахнула крыльями и молнией пронеслась через голову Гончарова. Писатель шарахнулся, упал… Потом вскочил и в ужасе бросился бежать в сторону бухты, где стоял русский корабль. Так, через год, появилась знаменитая книга «Фрегат Паллада».

Картинка исчезла. Моя комната.

Я спросил у Анны:

– А через меня она летает?

Анна (улыбнувшись). Это нужно заслужить, дорогой мой! Дальше! Сейчас ты увидишь дом – дворец, «элитной» супружеской пары! Оба – министры! Смотри вниз!

Комната. Большая. Уютная. Множество клеток с красивыми, редкими птицами. Хрустальные вазы с цветами. Картины известных художников на стенах. Красный, стеклянный рояль. В нем стоят бутылки с очень дорогим вином. Муж, голый, лежит на софе. Рядом с ним, прижавшись к нему, лежит и спит, удивительно красивая и очень крупная морская свинка. В комнату входит жена со шприцем в руке.

Жена. Поворачивайся на живот! Сейчас я сделаю тебе укол имунофана!

Мужчина. Ладно… Только поскорей… С кухни так пахнет! (Гладит свинку.) Милая моя! Пойдем кушать? Как у тебя с аппетитом? (Целует свинку, гладит.)

Женщина. Ну ладно… Не шевелись! Медицина требует медленной, продуманной работы!

Родриго подлетел к женщине и крылом провел по лицу. Женщина молниеносно делает укол и убивает им морскую свинку.

Мужчина. Что ты сделала идиотка! Ты убила ее!

Женщина (в ужасе). Миша, я не знаю, как это получилось! Я не хотела!

Мужчина. Ты, сволочь паршивая! Гадина! Ты убила животное, которое я люблю больше тебя! Мне не жалко людей, которых ты угробила сотни тысяч! Но, моя чудесная свинка! Моя Жемчужинка! О, какое несчастье! У меня в жизни больше никого нет! (Мужчина плачет.)

Картинка исчезает. Моя комната.

Анна. Теперь главное! Есть компания дельцов, которые считают себя хозяевами мира! Они планируют уничтожение нескольких миллиардов человечества! 500 тысяч они оставят, как рабов! А сами, в миллиардном составе, хотят превратить Землю в Рай! Кстати, посредством убийства! Они весной, собираются в одном клубе, куда нет доступа никому, кроме них. Обслуга каждый раз набирается новая, и после окончания работы клуба, исчезает в полном составе. Но мы- то все о мечтах и деятельности этих « хозяев» знаем»… Пришло время решить этот вопрос. И показать, кто в Мире Хозяин! Смотри вниз!

Небо. В нем летит бомбардировщик. Он летит бомбить народ, имеющий наглость самостоятельно распоряжаться своей страной. Своей свободой. Без указаний «высшей нации». Ненавидимой всем миром. Анна хлопнула в ладоши. И Родриго и Кармен, усевшись на крылья самолета, развернули его в обратном направлении. В сторону клуба «хозяев мира». Через несколько минут бомбардировщик сбросил весь свой бомбовый запас на их прекрасный замок. И клуб превратился в огромную кучу грязи…

Картинка исчезла. Моя комната.

Анна. Саша, я ухожу! Все, что видел – запиши! Привет твоей бабушке от тебя, я передам. Прощай!

Анна исчезла. Я, совершенно потрясенный, растерянный, не зная куда себя деть, и что делать, нашел в интернете «Симфонию псалмов» Стравинского, которую люблю с детских лет и стал слушать. Как хорошо, что есть место, где можно спрятаться! Музыка – Дар Божий!

Муха Цецебуз. Сказка

…Едет по своему Великому городу знаменитый король Секреториус. Лошади чудесные, коляска прекрасная… Ну, все как полагается! Король добр, улыбчив… Одет удивительно – в мармелад с шоколадом! И кепка из золота! Народ приветствует короля радостно! Восторженно! От счастья плачет! Король съел яблочко, улыбнулся приветливо, и, бросил огрызок в толпу. Что тут началось! За огрызок драка произошла! Густая, сумасшедшая, многокилометровая! Песня, свежайшая, в небо взлетела! Королем восхищаются! Благодарят за щедрость! Едет король дальше. Съел грушу, и хвостик и косточки, опять бросил в толпу… Только в другую ее сторону… Ну, конечно, опять восторг, славят короля… Военные оркестры гимны, марши играют… Королю этот шум благодарственный надоел, (он знал, что восторг фальшивый, купленный), и поехал он за город… В поля… Отдохнуть от народной любви… Едет, едет… Цветы, солнышко, воздух чистоты необыкновенной… И вдруг видит, на пенечке сидит паренек… Белобрысенький, худенький, простенький… Причесывается аккуратно, мастерски… И такого он хорошего вида – крестьянского, безобидного, послушного… Что король взял его с собой… На балалайке решил научить его играть….Слуги все без слуха… Не могут ничего… Приятели их подсунули… Привели – он взял… Так принято…

…Ну, приехала кавалькада во дворец, построенный, из французского сыра, и болгарской яичницы… И стали кушать… Обед не простой… В зал, в котором он происходил, стали стекаться сладкие, жирные молочные реки… кисельные пироги… крем сливочный, ореховый с грибами солеными… Торты наполеон, пышные, с морковкой… То есть, восторг! Жрали, жрали… И уснули… Придворные, где попало: в киселе, в апельсиновом варенье… Король, как полагается – в кровати из халвы… А, паренек, одетый пирожком, у ног его…

…Ну, таким образом шла жизнь в этом королевстве довольно долго… Однако, вдруг, покой из нее ушел… Дело странное, конечно, но оно произошло… Неизвестно как, появился во дворце плод Манго, в генеральском звании… Скоро все узнали, что Манго Короля не взлюбил, потому что считал его дураком и подонком, законченным… И не удивительно! Люди гибнут как мухи, миллионами, страна катится в дерьмо… А король пьет, жрет, поет- пляшет, а про обязанности свои и думать не желает… Ему про народ намекнули, а он громогласно брякнул: « Пусть, дохнут! Хлопот меньше!» И стал жрать черную икру и пить водку… Икры съел пять килограммов, а водки выпил столько, что бутылки сосчитать не могли… Нажрался король, упал на пол и стал икать…62 раза икнул! Считали всем двором! Показывали, как его любят! А в тайне смеялись над ним! Самые плохие слова летели в его адрес! Но притворяться – то надо! Деньги за это валом идут! Любить есть за что! А к Манго отнеслись равнодушно… Что он может? Маршалов посылали к черту, а тут какой – то генералишко… Король тоже так думал, но, до одного эпизода… Глубокой ночью, проскользнула к нему фрейлина дворцовая, португальская слива Сильва, и сообщила, что когда спала с Манго, тот во сне пробормотал, что Короля с трона скинет, сам сядет, и страну спасет… Что это долг его, генеральский… Изумленный Король дал Сильве денег, и понял, что от Манго нужно срочно избавляться… Нужно- то, нужно… А, кто это сделает ловко? Чтобы смерть естественной показалась. А то потом шуму не оберёшься. Кому поручить? Кругом идиоты: приятели и детки приятельские… Какой с них прок? Опечалился король… Перестал пить, есть… Похудел… Помирать собрался… И вдруг паренек, которого он подобрал, балалайку отбросил, и говорит, что проблему Короля знает, и готов ее немедленно устранить. Король встрепенулся… Выпил два литра водки… Поблагодарил паренька… И пообещал за исполнение горы золота… (Обещать – обещал, но, в исполнение не поверил. Уж больно паренек вида дохленького). А паренек обещание свое выполнил. Попросил миллион на поездку в Африку, и, заплатив, кому надо, привез оттуда гигантскую муху Цецебуз, известную как знаменитую пожирательницу сладкого эксклюзива… И ночью, пьяную, веселую, азартную, впихнул ее в покои Манго. Тут Манго и конец пришел. Сожрала его Цецебуз за три минуты, и сразу сдохла. Потому, что паренек всадил ей в морду, страшенную струю огня из огнемета. Спалил Муху до горсточки пепла… Странного в этом ничего нет… Банальное завершение дел подобного рода. Талантливым придворным оказался, паренек -балалаечник! Все естественно сделал! Безупречно! Обвинить в смерти Манго некого! Муху разве обвинишь? Муха, она и есть Муха! Совершила преступление и была наказана… Лучшим из лучших!

…Ну, праздник во дворце! Все паренька славят! Ждут, как его Король отблагодарит. Ну, благодарение произошло, конечно. Назначил Король паренька Главным по Кухне. А это значило, что весь дворец перешел под его контроль. Ну что… Придворные сначала испугались, а потом успокоились… Паренек вел себя умно, скромно… Всем – друг… Взятки берет продуманно, не больше других… Ну, свой! И закрутилась жизнь во дворце прекрасная, долгожданная! Паренек собрал феноменальной вкусноты жрачку, со всего мира! И не сам сожрал, один, как боготворимый король, а стал делиться! И придворные призадумались: капиталы – то у них стали расти, животики тоже, погоны сверкают алмазами… Хорошо! Почетно! Весело! И вот однажды, вечером темным, как луна взошла, пришли они к пареньку в гости… И попросили его стать королем… А этого обжору и пьяницу старого выкинуть из страны… Паренек очень спокойно и уверенно согласился… Собрал команду, и проползли они защитные 50 километров под тортом – мороженое, крем- брюле, к спальне Короля… Вытащили его оттуда, и отправили в одних трусах на остров Тири – Каку, известный своей теплотой и комфортом… Ну и все! Рай наступил! Так думали придворные… Однако выяснилось, что в дальнейших действиях паренька разобраться возможности не было. Много неожиданного произошло. Но об этом как-нибудь в другой раз…

Конец сказки.

Мейерхольд…

…Я видел прекрасный сон! Мы с бабушкой и дедушкой летели через Москву – реку! В чудесный, зеленый, весь покрытый цветами Парк им. Горького! Там мы осторожно, с удовольствием, плавали на лодке, среди гигантских, ласковых лебедей! И гладили их! Один отнял у меня мороженое, и, моментально проглотил! Как он меня насмешил! Как позабавил! Я пришел в восторг, обнял его за шею, и поцеловал!

Потом появилась мама! Она ходила по саду и собирала персики! Они сами падали ей в корзинку! Я наелся до отвала!

Потом папа кормил меня заливным судаком, и с наслаждением курил сигару, величиной с мою ногу!

Потом Армия, веселый, румяный сержант, налитый вином до такой степени, что стал похож на грушу! Мы с ним дружили! Я тоже пил вино! Он меня угощал! Потом…

– Саша, вставай! – услышал я грубый мужской голос. Я открыл глаза. Передо мной, в кресле, сидел гигантский носатый, кудрявый негр, в красном монашеском одеянии.

– Не пытайся меня узнать! – сказал негр. – Это невозможно… Я черен, толст, мой рост 3 метра! Я из подземного мира. У меня к тебе дело. Вставай с кровати, садись на диван, и приходи в себя. Быстро! Быстро! Я покажу тебе одну картинку, а ты сделаешь с ней то, что нужно. Кстати, я забыл тебе сказать, что на земле я был режиссером. И звали меня Всеволод Мейерхольд. Я был самым несчастным человеком на свете. Меня утопили в дерьме, а мою жену зарубили топором. Смотри вниз!

Тьма… Во тьму медленно вплывает золотая ванна. В ней неподвижно лежит лысый мужчина знакомой внешности. На голове его разбитая греческая амфора. Мужчина смотрит в потолок, но вряд ли понимает, что с ним происходит. Наконец ванна остановилась и вокруг стало светлее. В пещеру, в которой остановилась ванна, медленно вошла красивая, гибкая девушка, в черном, спортивном костюме и в черной бейсболке, с длинным козырьком. Глаза у нее были удивительно синие и совершенно бездонные. Они искрились! Я, вдруг, почувствовал, что в них можно улететь навсегда.

– Кто это? – тихо спросил я.

Мейерхольд (прошептал). Я не могу назвать ее имя… Это смертельно опасно!

Девушка села на край ванны и сказала:

– Задали вы нам, дорогой, задачу! Вы такой уникальный грешник, что у нас в аду не нашлось для вас места! Пришлось обращаться за помощью к Богу, что мы очень не любим. Он решил этот вопрос моментально. Он забирает тебя к себе, и ты будешь очень долго и внимательно выслушивать слезные жалобы миллионов жителей неба, которых погубила твоя деятельность… Лицемерно называемая защитой. Всё о своих страданиях, «защищаемые» тобой, тебе расскажут. А вообще мы всех вас, защитников, ждем с нетерпением! Есть для вас работа. Интересная и разнообразная. И не очень простая!

Девушка засмеялась и исчезла. Мужчина в ванной тоже. Превратился в пар, развеянный странным, фиолетовым ветерком…

Мейерхольд. Ну, вот и все, Саша! Я могу убраться восвояси, но хочу с тобой поговорить. Вы все боитесь ухода из жизни и подземных путешествий. Напрасно! У нас лучше… чем Здесь!… У вас!… Наш Трехрогий Господин, хозяин интереснейший! Он любит искусство, он заботится о нас. Нам разрешено ставить спектакли. У нас есть симфонические оркестры. Мы делаем мюзиклы. И Хозяин все это смотрит с удовольствием! А потом присылает нам со своих плантаций прекрасное вино, а заодно еще античных девушек и юношей, которые украшают нашу жизнь любовью! И мы расположены очень уютно и тепло! Тысячу километров вниз, под Индийским океаном! Недалеко от центра Земли!

Мейерхольд исчез. Я не поверил, что он был у меня, допил портвейн, и лег досматривать свои радостные и счастливые сны, про моих любимых ангелов, бабушку и дедушку!

А то, что мне рассказал и показал несчастный режиссёр, я сразу выбросил из головы и забыл.

Озираясь…

…Смотрю вокруг, и не знаю, о чем писать… Кто – то знает… А я не знаю… Я устал смертельно… Исчезло ощущение радости жизни… Везде… У всех…

…Идут дни… Жду деньги… Они давно должны прийти, но они не идут… Ну ладно… Надо отвлечься… Какие – то картинки мелькают в голове… Мысли тоже есть, но они тяжкие, утомительные… Надоевшие… Я пытаюсь отделаться от них… Очень редко удается это сделать… Не надолго…

…В Москве хорошо, когда едешь на такси… Красивый город… Пусть уже чужой, но красивый… Странные здания… Ну, например, гора стеклянных треугольников – пирамид, уходящих в небо… Или дома совершенно китайского вида, современного… Очень высокие, тонкие здания с плоской шляпкой на вершине… Они, конечно, не тонкие, но издалека кажутся именно такими… А как хорошо в старых московских переулках! Если, конечно, не торчат среди них громады в сине – белую клеточку… Или в бело – красную… Вид тюремный…

…Странно у меня проходят юбилеи…

…50лет. В доме есть нечего… Единственное, чем меня домашние могли порадовать, – чипсы за 10 рублей… В этот день был еще подарок – премьера нашей с Ларисой пьесы в областном городе… Театр крупный… Зал – 850 мест… Денег – ноль!…Исправили ситуацию друзья. Приехали с вином, тортом, вручили несколько листочков денег… Вот такой юбилей…

…60 лет. Коньяк, торт, но были долги за квартиру. Заплатили. Остались без денег. От коньяка хорошо не стало, стало неприятно… В Грузии поставили вторую пьесу… Через год мы получили 124 т. рублей….Не ожидали! Подарок!

…Третий юбилей…

…70 лет. Естественно, торт (не мне, у меня диабет), и хорошее испанское вино. Для меня… Но! Можно выпить только 150 грамм… Больше диабетику нельзя… Как это ужасно… Вино дивное! Ну, хотя бы полторы бутылки! Выпить медленно, с удовольствием… Нет, нельзя… Можно только в мечтах…

…Еще юбилей… Крупный театр праздновал десятилетие игры нашей с Ларисой пьесы, на своей сцене …Был у них праздник… Наверняка стол накрывали… Пили вино… Целовались… Обнимались… Шутили… А о нас и не вспомнили… Как будто нет нас… Они есть, а нас – нет… Странно… Но не очень странно… « Времена не выбирают, в них живут и умирают».

…Шведы (ученые или наоборот), нашли в мозгу человека клетки, которые провоцируют человека на пьянство… Исследования проводились на мозге крыс… Они что же, ученые эти, не видят разницы? Или ее действительно уже нет?! Стокгольм очень красив! Какие здания! Храмы! Памятники! И- цветы! Желтые, крупные, прекрасные!

Последний теплый день

…Первые числа сентября… Утро… Солнце… Но грустно… Через месяц мне 70 лет… Год назад я выпустил две книжки прозы… Они бродят по интернету… Их можно встретить на 10 – 12 сайтах… На нашем с Ларисой, личном сайте, все наши пьесы, 25 или 30…Точно не помню… Есть наши пьесы и проза на сайте Общелита… Их прочли 36 тысяч человек …Ну и что? Да так… Ничего… Из пьес идут только сказки… Идут широко… Писали мы их с большим удовольствием… Первую написали 30 лет тому назад… Большие пьесы, остросюжетные, в которых 10, 20 персонажей, а иногда и больше, лежат неподвижно… И это главная рана… Впрочем, одну нашу комедию (без нашего разрешения), поставили в крупном городе на Украине. Но, так ужасно, что об этом страшно вспоминать… (Спектакль в интернете).

…Так что делать? Куда идти? Нужно идти гулять. Я болен и прогулки необходимы. Иначе я превращусь в кисель. Я выпил лекарства, забинтовал ногу и выхожу…

…Деревья еще зеленые. Какие – то дядьки, с лицами цвета мокрого песка, лениво бродят с ревущими машинами в поисках упавших листьев, которых на земле нет. На деревьях они! Поднимите головы! Посмотрите! Вот они! Висят, густо, плотно! Уверенно! Но дядьки все знают, и спокойно собирают что- то невидимое. Сводят с ума жителей нескольких домов. Зачем? Почему? Наверное, реализуют чьи- то *серьезные* отчеты, в которых одно вранье. Это нормально. Это понятно. Ложь – мотор нашего прогресса!

…Ладно! Мы привыкли! Но – ждем! МЫ, ждем!

…Что делать писателю, если интерес к литературе, как к одному из видов искусства – угас, утерян, испарился? Знаменитый ты, или нет… Безразлично! Книги не читают! Не покупают! В ходу интернетовский мусор! Сплетни, споры, ругань! Грязь! Писатель перестает ощущать свое присутствие в этом мире! Нет его там! Он натуральное* облако в штанах*! То, что Льва Толстого не читают – не утешает. Пугает! Молодежь даже не знает, что он написал! Оказывается, *Анну Каренину* написал Ленин! Браво, дорогой, всесторонне одаренный, Владимир Ильич! Интересно, они Вашу настоящую фамилию знают?

…Театры вдруг массово стали ставить Бунина. Не сценичного совершенно. Театры не способны передать все то, волшебное, что восхищает нас в его творчестве! И театры это, может быть, понимают! Но им нужно что -то новое! И обязательно классику! Классик Бунин в 1933 году стал всемирно известным писателем. Умер в 1953. Но это не важно! Это мало кто знает! Для театра он явление действительно новое, раньше его не ставили, поэтому сейчас он очень подходит! Несмотря на отрицательное, мстительное отношение коммунистов к нему, в СССР были изданы несколько собраний его сочинений: трехтомное, пятитомное, и девятитомное… Тиражи огромные… Попыток осуществить что- то сценическое по его произведениям – не помню… Но если бы кому-то и пришло в голову предложить его советской сцене – препятствий бы не было. Ну, как можно было не пустить его на нее, после такого колоссального успеха? * Мастера и Маргариту* поставить можно, а его нет? Просто советские режиссеры не видели смысла в постановке его произведений! Проза изумительная, но для постановки совершенно не подходящая!

…А сейчас в театре напор на классику! Любую! Пусть рискованную! Пусть провальную! Пусть надоевшую предельно! Но нужна она – классика! Она, родная! Великое имя писателя – спасет от разгрома!

…Что бы там ни было: слава смельчакам! В одном столичном театре ставят спектакль по *Войне и Миру* Л. Н. Толстого! Помоги им Господи! Прости и Помилуй!

…В другом театре поставили роман Джойса * Улисс*! Объем – 1000 страниц! Как его уместить в спектакль?! Просто! Рубили роман, как мясо на гуляш! Миллион кусочков! И из 39 – получилось! После премьеры, наверное, заорали:* Он сделал невозможное! Он гений!*

Конечно! Наверняка гений! Решиться на такую штуку! Это не пустяк!…

…Далее еще интересней! В каком – то оперном театре, в *Тангейзере*, режиссер поместил Христа в такую *дружескую* компанию, что публика этого *театрала – виртуоза* даже разорвать на куски хотела от негодования! …Еле ноги унес, молодой *перспективный * возмутитель спокойствия!

…Через некоторое время, когда скандал слегка утих, виртуоз привез в Москву, кажется, спектакль *Три сестры*, в котором персонажи общались безмолвно, мимически, или пантомимически…

Не знаю, как правильно определить этот очередной сценический взрыв! Не разбираюсь в этом! Взрыв был, но откликов не было! А может быть и были! Ладно! Не важно! Москва! Город- гигант! С откликами сложно!

…Едем дальше! Маразм крепчал! Маразм – конь! Мы в телеге! Маразм, окрепший, несет нас стремительно! Куда? Вот куда!!!

…В одном большом периферийном оперном театре Модный Режиссер (и театр другой и режиссер другой) выпустил на сцену артиста в рубашке и трусах. И пропев что- то, смертельно бледный артист, трусы снял и продемонстрировал мужские половые органы крупных размеров. Публика покинула зал… Не вся.. Кто -то остался повеселиться. Несколько человек остались, надеясь понять смысл происходящего… То есть, зачем артист снял трусы!

…В другом театре, столичном, Модный Режиссер распял полуголую артистку на Кресте, как распяли Христа в свое время. Публика взвыла, и полезла на сцену… Требовала объяснений! Слово * кощунство* прогремело на весь зал стократно! Спектакль пришлось закончить. Когда публика шумно покидала зал, на сцене появился известный артист и злобно проорал, что тем, кому спектакль не понравился, место на кладбище!

…В другом театре Модный Режиссер заставил несчастных артистов во время спектакля есть дерьмо! Был яростный зрительский бунт! Потребовали объяснений! Режиссер объяснил, что, в этом процессе присутствовало нечто аллегорическое! Таков был замысел! Публика вознегодовала! И что? Результат какой- то был? К публике прислушались? Прислушались!

…Публику игнорировали, а Модного Режиссера назначили главным режиссером этого театра.

…Если бы я не читал книгу Даниила Андреева *Роза Мира*, я сошел бы с ума!..

…Когда я пришел с улицы, и написал все это, я выпил чаю и лег спать. Потом, как всегда с наслаждением, послушал Чайковского. Потом съел тарелку гречки. А потом посмотрел фильм Герасимова *Лев Толстой*! И был совершенно ошеломлен им! Как я мог не знать об этом гениальном произведении искусства! Я не понимаю! Растерянно листая странички интернета, я случайно наскочил на объявление, что сегодня был последний теплый день месяца! Жаль, что последний! Опять придется надевать старую куртку, которая мне смертельно надоела! Но это пустяки! Идет осень! Золотая, красная слезливая! И люблю я ее как Лето, Зиму, Весну, и Парк им. Горького, который в советское время казался мне самым прекрасным местом в мире! Сейчас оденусь, погуляю там и, вернувшись домой, заварю себе чай, и буду смотреть фильм Герасимова…

Борщ Спасская Башня

…Я помню, как Павел Первый умолял своих убийц: « Помолиться мне! Ради Бога помолиться!»… Я его понимаю.

…Я лечу по черному, узкому коридору! Долго! Странно! Кто меня отправил в это путешествие, я не знаю. Вдруг что- то хлопнуло, коридор кончился, и я вылетел в огромный зал. Потолок – синее небо, с сияющими звездами. Пол – тяжкие, искристые волны огня. Посредине висел маленький круглый столик, окруженный черными креслами. Я спрятался за какой – то каменный столб и замер. Послышалось хлюпанье, что – то взревело… И в зал на удивительных птицах, похожих на динозавров, тяжело влетели трое мужчин. Они были совершенно голые. Полетав по залу, и осмотрев его, они сели за стол, и приготовились чем – то заниматься. Птицы улетели, смеясь, и брызгая тоннами слюны.

…Я быстро разглядел мужчин, и сразу понял кто это. Это были черти. Один – трехглазый, другой – четырехрогий, а третий – красивый, трехметровый гигант. Правая рука его была обычной, а левая – целиком из золота. Гигант не двигал ей. Она висела неподвижно.

Четырехрогий. С чего начнем?

Трехглазый. С России!

Четырехрогий. И что же?

Трехглазый. Там все хорошо! Полный порядок! Народ страдает ужасно! Народ страдает прекрасно! И горы его физической и нервной боли, спрессованные нашими специалистами, регулярно падают на кухню к Герману Герингу! Он трудится, не покладая рук!

Четырехрогий. Надо укрепить руководство. От него большая прибыль.

Трехглазый. Сделаем!

Золотая Рука. Кто там на кухне?

Трехглазый. Братья Штраусы, Хошимин, Мерилин Монро, и Лолита Торрес!

Золотая Рука. Надо передать руководство кухней Хошимину и Лолите Торрес! А то Геринг закормил немецкой едой! Колбаса, да пиво! Надоело!

Трехглазый. Сделаем!

Золотая Рука. А кто следит за печкой?

Трехглазый. Троцкий и Ротшильды!

Золотая Рука. А, евреи! Это хорошо! Талантливый народ! На него можно положиться!

Четырехрогий. Дальше! Европа!

Трехглазый. Все великолепно! Главный Француз – наивен удивительно! Он считает, что ислам в *глубоком кризисе* и собирается смягчить эту религию! Он хочет учить исламистов *просвещенному* исламу! Как вы понимаете, мы уже собираем урожай этой плодотворной глупости! Безостановочно!

Четырехрогий. Надо расширить резервуары! Ожидается серьезнейшая схватка!

Трехглазый. Сделаем!

Четырехрогий. Германия?

Трехрогий. Превосходно! « Добрая» Немка – генерал, набила страну арабами. Пожалела их! То есть, на самом деле, хотела продемонстрировать свою святость всему миру. Самовлюбленность распирает ее. Теперь не знает, как от них отвязаться! Они, ведь, уже считают себя хозяевами Германии и собираются ее перестраивать! Значит – кровь! Много! Коктейль!

Четырехрогий. Немке тоже нужно помочь… Найти в ее деятельности что – то положительное… И внушить это каждому немцу…

Трехглазый. Сделаем! Хотя это сложно! Там появились пятьсот человек, типа Гитлера! И они авторитетны!

Четырехрогий. Китай? Индия?

Трехглазый. Разрешите напомнить! Не наша территория! Там работают другие коллегии!

Четырехрогий. Порядок нарушать не будем… Это основа нашего существования… Испания?

Трехглазый. Страна на грани развала! Ситуация благоприятная!

Золотая Рука. Соединенные Штаты?

Трехглазый. Там все чудесно! Белые целуют у негров ботинки! Страна на грани гражданской войны! ЦРУ готовится сталкивать негров с неграми! У населения 180 миллионов стволов на руках! И будет больше! Вулкан Йоллустоун оживает! Скоро на прекрасную Америку и Канаду польются океаны лавы! Все великолепно! Американская кровь перестанет быть деликатесом!

Четырехрогий. Африка?

Трехглазый (замявшись). Там неприятности… Появился негр уровня Ленина и его образа мыслей…

Четырехрогий (закричал). Зачем вы это мне докладываете?! Зачем портите мне настроение? Вы не знаете, что надо делать?!

Трехглазый. Знаем… Уничтожить! Сколько времени вы даете?

Четырехрогий (яростно). 6 минут!

Трехглазый (побагровел). Сделаем!

Четырехрогий (успокаиваясь). 3 минуты!

Трехглазый (позеленел). Сделаем!

Четырехрогий (смеясь) 2 минуты, 10 секунд!

Трехглазый стал белым, сияющим, полупрозрачным, на лбу выскочили еще два огненных глаза. Он колоссально увеличился в размерах.

Трехглазый. Сделаем! Команда уже в пути!

Четырехрогий. Стоп! Мне позвонил Геринг и сказал, что готово первое блюдо. Борщ «Спасская башня»!

Золотая Рука. Что такое борщ?

Трехглазый. Ну, это русская еда! Геринг мечтал сварить его в Москве, но вы, конечно, помните, что из этого вышло!

Четырехрогий. Слушайте, а почему у нас до сих пор нет русских поваров?

Трехглазый. Ерунда! Скоро будут! Кстати, Геринг предупредил, что в борще будут плавать кусочки души кардинала Ришелье! Вы не против?

Четырехрогий. Нисколько! Ну, идем?

Трехглазый. А что с этим делать? (Он указал в мою сторону.)

Четырехрогий. Золотая Рука, можно тебя попросить?

Золотая Рука. Конечно… Трехглазый, помоги мне!

Трехглазый. С удовольствием! (Трехглазый поднял Золотую Руку, и грянул выстрел. Шаровая молния ударила в столб, за которым я скрывался, и все исчезло.)

Очнулся я у себя на кухне. Передо мной стояла чашка чая. А Лариса, улыбаясь, жарила блинчики, которые я так люблю.

Вино Сталина

…Ночь. Жена и дочь спят в другой комнате. Я сижу перед мерцающим компьютером, и пытаюсь понять, что там происходит. Но не могу. Я устал. Завтра, то есть, через 15 минут мой день рождения. Мне стукнет 68 лет. Мои пьесы идут в Москве, в России, и на другом континенте, а денег на бутылку вина, торт и необходимые лекарства у меня нет. Десять дней назад я позвонил в Авторское общество, и попросил выслать лежащие там, наши с Ларисой девяносто тысяч. Пораньше. Жду! Ноль внимания. Молчание. Странно… Что происходит? Случай этот не исключительный, даже банальный, задержка денег всегда. Но как они нужны сейчас! Сотрудникам авторского общества ничего не стоит выполнить мою просьбу, но они её игнорируют. Почему? Дерут нос? Дают понять, что ситуация изменилась, и теперь не мы, а они хозяева положения? Ведь вся эта компания: администрация, инспектура, бухгалтерия, живёт на наши деньги! Но помочь нам в трудном положении вовсе не стремятся!

…Минутное шевеление пальцев, и я получаю деньги! Должно быть так! Нет! Пальцы шевелятся в уютном разворачивании конфет, и пересчёте собственных денег, в собственном кошельке!

Мой дедушка, Александр Павлович, умерший за два месяца до моего рождения, занимал ответственный пост заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров РФ. Может быть, нырнуть к нему в бездну, и попросить помощи? Может быть, он сможет помочь?

– Не надо нырять, Саша! Я рядом с тобой! – услышал я тихий мужской голос.

Я обернулся, и увидел дедушку. Я не испугался. Странным образом я ждал его. И дождался. Дедушка не стал садиться. Он стоял. Но не на полу, а над полом, в воздухе. Одет он был так, как обычно одевался на работу: костюм, рубашка, галстук, поношенные ботинки. Он улыбнулся и сказал:

– Ну что, внук, день рождения твой наступил! Давай отметим!

Дедушка махнул рукой, и перед нами появился стол с бордовой бутылкой грузинского вина, фруктами и пирожными.

– Это вино не простое, Саша… Это любимое вино товарища Сталина… Он угощал меня им, когда понизил в должности… Не пугайся. Он просто перевёл меня руководить большой областью, вдрызг разгромленной фашистами. Я обещал восстановить её как можно быстрее. И я это сделал. Ну ладно, внук, выпей бокал, и слушай меня. Я объясню тебе ситуацию, в которой вы с женой оказались. Ну, как вино?

Я сказал, что никогда такого не пил. Это была правда. Вино было потрясающим. Ясно, что у товарища Сталина другого быть не могло. Дедушкино лицо стало странно спокойным, ледяным даже, и он стал говорить:

– Авторское общество, в котором состоишь ты, и ещё 40 тысяч человек – на грани развала. Недавно театральный отдел, где собраны дела драматургов всей страны, возглавила некто Эльза Солёная, жена знаменитого скрипача – питерца Гены Банникова. Он возглавляет огромный ансамбль скрипачей, фактически живущий в Европе. Эльза невероятно деятельна. Она так навязчиво влезала в финансовые дела ансамбля, что ансамбль поставил Банникову условие: либо мы, либо она! Банников думал недолго. Используя свои серьёзные связи, он устроил Эльзу на вакантное место в Авторском обществе. То, что она никогда этим не занималась – значения не имело… Для сегодняшней России, это естественный вариант.

Эльза восприняла своё перемещение с огромной обидой. Обиделась навсегда… И решила доказать мужу и ансамблю, что она нисколько не хуже их, а может быть, и много лучше. Пользуясь шатким положением Авторского общества, она решила образовать из драматургов другое общество, обещая им серьёзные перемены к лучшему. Это вранье, конечно, но метод действий на сегодняшний день- основной. Она разослала свое предложение всем авторам и стала ждать результата. Согласием со стороны авторов являлась высылка ими финансовых счетов, на которые Соленая собиралась высылать приходящие авторам деньги. Пришло это предложение и к тебе. Ты на него не отреагировал, занятый массой других дел. И Эльзу это взбесило. Она стала ждать удобного момента, чтобы заставить тебя и Ларису вступить в её новое сообщество. И дождалась. Тебя в платной поликлинике ободрали врачи и тебе срочно понадобились деньги. Ты знал, что знаменитый московский театр, в котором 10 лет идет ваша детская пьеса выслал в Авторское общество солидные процентные отчисления и попросил агентство Солёной переслать вам эти деньги как можно скорее, объяснив, что попал в ужасное положение.

Солёная не даром вылетела из ансамбля. Она не была дипломатом. Она решила просто сломать тебя. Жестокость и глупость, в сочетании с сумасшедшей самовлюблённостью – её основные качества. Деньги она не выслала, и не способствовала появлению их у тебя. Она дала понять, что если бы ты вступил в её агентство, то деньги ты получил бы… А если ты в нём не числишься, то живи как хочешь… Пользуйся услугами других сотрудников Авторского общества, не очень понимающих где они, и кто они… Саша, скажи мне, ситуация с Солёной приходила тебе в голову? То есть, суть её?

– Дедушка, да, приходила. Но совсем не в таком ярком варианте. Спасибо тебе!

Дедушка странно улыбнулся и сказал:

– Мы накажем её, Саша! Она ведь чуть не отправила тебя в больницу! Пусть расплатится за мучения, которые она тебе причинила! Смотри!

На стене моей комнаты появился огромный экран. На нём неожиданно и ярко вспыхнуло изображение: великий Гена Банников в виде гигантской розовой бабочки, сидел на вершине зелёного, покрытого красными цветами, дерева, и на золотой скрипке играл чудесную, нежную, излечивающую измученные человеческие сердца, мелодию. К нему со всех сторон слетались сотни, тысячи, сотни тысяч разноцветных бабочек со скрипками, и все они, пихаясь и плача, пытались поцеловать его розовые, из ягод клубники сделанные туфли. Это была огромная честь! Огромная радость! У Эльзы, стоящей под деревом, вдруг, выросли крылышки, и она стремительно бросилась к ногам своего Великого Гены. Она уже почти подлетела к нему, как неизвестно откуда, выскочил чёрный, железный кулак, ударил её по голове, и она полетела вниз, не понимая, что произошло. Очнулась она на ветке другого дерева. Она оглядела себя, и с ужасом поняла, что превратилась в маленькую, зелёную гусеницу. Она стала плакать, но занималась этим очень недолго. Пролетавший мимо скворец, ловко склюнул её с веточки, и проглотил. Очень скоро он понял, что сделал это зря. Гусеница была так ядовита, что скворец через несколько секунд умер. Он упал в траву, дёрнул лапками, и застыл неподвижно. Пробегавшая мимо голодная, дикая кошка Венера хотела его проглотить, но не смогла. Несчастная птичка очень дурно пахла. И посему была несъедобна.

Экран погас. Я сидел потрясённый, онемевший. Дедушка ласково спросил:

– Как тебе это возмездие?

– Дедушка, не слишком ли жестоко?

– Сашенька, я Сталинский министр, и по-другому мы не умеем. Ну, внук, едем дальше. Следующая встреча фельдшер Коровина! Помнишь такую? Ты приехал в поликлинику за инсулином, Коровина запуталась в каких-то там цифрах и датах, которые месяц назад сама же и писала. И отказала тебе в инсулине, без которого ты жить не можешь. Ты так разволновался, что чуть было не схватил инсульт. К счастью, мимо проходила твоя доктор Офицерова, и всё уладила. Если бы не она, ты, Саша… Ох, ох! … Ну, ладно, не будем об этом… Мне странно, что моего внука чуть было не убила какая-то идиотка в поликлинике. Ну, поехали! По дороге, по которой можно только летать!

Экран опять вспыхнул. Я увидел Коровину. Она что-то рассматривала в компьютере. Секунда ожидания, вспышка! И Коровина превратилась в корову. Эта корова стояла в хлеву, и её никто не замечал. Она хотела есть, но её не кормили. У неё болел живот, но её не лечили. Корова ревела, хрипела, билась рогами о доски, но ничего не помогало. Мимо неё равнодушно ходили люди, и не замечали её. Через неделю она умерла от голода, и какой-то нервной болезни. Тут её заметили, разрубили на куски, и продали на ближайшем базаре. Хозяин Лыков не очень огорчился. Какая-то странная корова… Откуда она взялась? Он рад был, что избавился от неё, и получил за её мясо приличные деньги. На них он вызвал из города ветеринара, и тот вылечил пару очаровательных английских телят.

Экран погас.

– И третий эпизод, Сашенька, который оскорбил и тебя и меня! – спокойно сказал дедушка, – Ты смотрел по компьютеру какую-то передачу, в которой интервьюировали очень богатую женщину, Полину Юрьевну… Она была женой миллиардера, и занималась торговлей табака, очень серьезной и прибыльной. Её муж купил ей почти половину табачных плантаций в Колумбии, и огромные массы её товара покупали Лаос, Вьетнам, Индия и Китай. Известный журналист расспрашивал её о том, как она живёт. Она рассказывала. Охотно, самодовольно, красочно. И вдруг сказала, что ей противны люди с нежностью вспоминающие советские времена. Я думаю, Сашенька, это миллионов сорок, пятьдесят, шестьдесят… Что ты почувствовал после этого её заявления?

– Я почувствовал отвращение к ней!

Дедушка слегка нахмурился, и сказал:

– Я тоже! Поэтому объясним ей, что она сказала, а то она не понимает!

Экран вспыхнул. Полина Юрьевна сидела одна, в очень бедной комнате. Она не понимала, что с ней произошло. Муж – миллиардер бросил её, банковские счета её исчезли. Другие важные документы тоже. В паспорте имени ее мужа не было. И вообще у нее ничего не было, кроме этой однокомнатной квартиры, чистой, маленькой, и совершенно нищей. Она очень смутно помнила, что когда- то у нее были дома в Майями, Каннах, Цюрихе, и Лондоне. Но они куда- то исчезли! Почему? У нее было 800 миллионов фунтов, которые ей дал муж, но и они исчезли! Почему? Полина Юрьевна давно не выходила на улицу, ибо, что делать там одинокой женщине получающей пенсию 8 тысяч рублей? Она не могла ничего купить! Ни лекарства, ни элементарную еду, и даже на картошку с хлебом ей иногда не хватало! Выход был один – самоубийство… Иначе безумие, страшный сумасшедший дом, пренебрежение, грязь, и прочее… Выручала соседка Купавна Карловна. Она приходила с водкой, они выпивали, и Купавна Карловна с восторгом вспоминала свою жизнь в Советском Союзе. Как было хорошо! Как весело! Как свободно и уверенно жилось! Не то, что сейчас! Цветущая страна превратилась в концлагерь. Ничего, кроме подавленности, гнева, растерянности, огромное большинство людей не чувствует. Мысли о самоубийстве гуляли по стране бесчисленными стадами. Что делать?

Ну, и на фоне того, что происходило, Полина Юрьевна всё чаще и чаще стала вспоминать свою жизнь в СССР! И ничего плохого вспомнить не могла! Она честно работала бухгалтером на фабрике, и чувствовала себя счастливой! А сейчас это невозможно! Чувство счастья изгнано из России, и жизнь потеряла смысл!

Выход был один! Протест! Полина Юрьевна вышла на улицу, схватила красный флаг, и пошла вместе с огромной массой разгневанных москвичей, требовать свободу, равенства и братства! И так хорошо ей вдруг стало, как тогда, давно! В мощном и великом СССР!

Экран погас. Дедушка засмеялся и сказал:

– Спасли женщину! Герои мы с тобой, Саша! Внук дорогой мой, я ухожу! Не отчаивайся! Когда я уйду, появятся интересные вещи!

Дедушка махнул мне рукой на прощание, и исчез в стене. Около меня буквально из воздуха, появился ящик с вином Сталина… И вместе с его появлением, заиграла странная, приятная музыка. Я осмотрел мобильник, и увидел, что деньги пришли! Я и моя семья были спасены! Пусть на короткое время, но это тоже было важно! Я открыл бутылку, и с наслаждением выпил её из горлышка! Всю!

Маленький скрипач Миша и фея Носикова

Однажды бабушка сказала Мише странную вещь. Они шли мимо памятника Петру Ильичу Чайковскому у консерватории. Была зима, но солнце из-за облачков светило ярко, и памятник сверкал миллионами льдинок и снежинок, всегда к Новому году его украшавшими.

– Чайковский не умер, – улыбаясь, сказала бабушка. И, поправляя шерстяной платок, ласково посмотрела на Мишу. – То есть сам он, тело его умерло, а душа жива. Она просто раскололась на множество маленьких душ, и поселилась вот в таких маленьких музыкантах, как ты!

Миша оцепенел и стал прислушиваться, что делает сейчас кусочек Чайковского у него в голове. Впрочем, кто знает, где он там, Чайковский? Но скорее всего, в голове. Не в ноге же… Миша прислушался изо всех сил… Но, Чайковский молчал… Бабушка улыбалась. Врёт она, что ли? С ней это случалось. Миша нахмурился и строго спросил:

– А зачем он раскололся? Ему что, делать больше нечего?

– А он затем раскололся, чтобы Музыка продолжалась! Ты думаешь ты сам играешь, а это в тебе Чайковский играет! А в Чайковском – Бог!

Бабушка перекрестилась. Церковь была рядом. Золотой крест горел на солнце. Бабушка указала на него и сказала:

– Вот, всё отсюда идёт! Вся жизнь! И музыка! И искусство всякое! И вообще всё хорошее! – и опять перекрестилась. Трижды. Миша подумал и спросил:

– А Бетховен и Бах? Они тоже раскололись и в детей залезли?

– Тоже! – сказала бабушка. – Но эти поменьше. Они у Чайковского в подчинении.

– А как узнать, кто в кого залез? – спросил Миша, и посмотрел на бабушку внимательно. Врёт? Нет, кажется, не врёт…

Бабушка, растирая себе и Мише щёки, чтобы не обморозились, сказала:

– Я тебя поняла. Вот как узнать. Если маленький музыкант всё время хмурый, серьёзный, сердитый, конфетками не делится… В этом сидит Бетховен… А если мальчишка не знает куда себя девать, орёт и носится без толку, в этом, наверняка, маленький Бах сидит… А если кто смеётся без удержу, и по полу от счастья катается… В того, наверняка, Моцарт заскочил… Ну, пойдём, а то холодно!

– Подожди! А Чайковский где? Ты не сказала! – Миша схватил бабушку за пальто, и не отпускал, пока не скажет. Бабушка поцеловала Мишу (чего он терпеть не мог), и сказала, что Чайковский сидит в таких ласковых и хороших детях, как Миша.

– А в памятнике он сидит? – спросил Миша у бабушки, когда они отошли от консерватории метров на сто.

– Сидит, сидит, – уверенно сказала бабушка. – Ведь все свои дома охраняют. И Чайковский тоже… А то залезет какой-нибудь Оффенбах… Не выгонишь потом…

– А что он там ест? – недоверчиво спросил Миша.

– А что Бог велит, то и ест! – сказала бабушка и они вошли в подъезд своего дома. Поднимаясь в лифте, Миша представлял себе, как маленький, седенький, похожий на мышку Чайковский, сидит в ледяном доме-памятнике, и чутко слушает, не лезет ли к нему разбойник Оффенбах…

На обед бабушка дала Мише варёную курицу с рисом и яблочный пирог, печь который лучше её не умел никто.

– Ох, вкуснота! – подумал Миша, медленно, с наслаждением поедая сочный, хрустящий пирог. – Наверняка, мой Чайковский тоже доволен! А тот, кто в памятнике сидит, завидует! Откусив ещё кусочек, Миша задумался. Мысли пошли волной, тяжёлые, неприятные…

– Когда ему есть? Кроме Оффенбаха есть много всякого народа, который выпер бы Чайковского на мороз, и занял бы его место! Сто процентов! Композиторов поумирало тучи! И разве у всех есть такие красивые домики, как у Чайковского? Нет! Вот они и бродят вокруг, как собачки! Голодные! Они думают, что у Чайковского в памятнике есть яблочный пирог, а у него нет! Что ему Бог даёт? Не знаю! Но такого пирога, как у меня и у моего Чайковского – у него точно нет! Угостить бы его! Но как? Невозможно!

Поняв, как живёт Чайковский в памятнике, Миша очень расстроился. Ну как так? Великий композитор, ну пусть кусочек его, а сидит без пирога! Мало того, что голодный, так его ещё и выгнать хотят из дому всякие Оффенбахи!

Миша обожал музыку Чайковского, даже плакал, когда кто-то её хорошо играл, и ненавидел Оффенбаха. Он представлялся ему злым, коварным клоуном, с ножом за пазухой.

«Но что же делать? Как накормить Чайковского яблочным пирогом и спасти его от злого Оффенбаха!»

Об этом Миша думал целую неделю. Но ничего придумать не мог… Плакал ночами, бил себя кулаком по голове, но ничего не получалось! Мысль не приходила! Чайковский сидел голодный, а Оффенбах делал опасные круги вокруг памятника, хищно посмеиваясь в напомаженные, шпионские усики… «Ничего», – шептал ночью Миша, вытирая кулаком слёзы: «Я помогу тебе, мой дорогой учитель, Пётр Ильич! Лопну, но помогу!»

На одном из своих концертов Миша играл так хорошо, что гость училища, в котором учился Миша, старый, подвижный американец, похожий на боксёра, предложил Мише выступить в США, в знаменитом Карнеги – Холле.

«Я открою вас Америке!! – кричал американец… «Карнеги – Холл рухнет от аплодисментов в вашу честь, молодой Паганини!» – заливался америкашка.

Педагоги училища, где учился Миша, и его одноклассники смотрели на него с завистью и восхищением. Ещё бы! В восемь лет такие успехи! Дядька – американец был страшно знаменитый продюсер, и слов на ветер не бросал. Это знали все. Но Мише было на него наплевать… И на Америку и на знаменитый Карнеги – Холл тоже… Он постоянно думал как ему спасти Петра Ильича… Даже переставал порой есть. Ему было стыдно… Бабушку это очень удивило, и она решила отвести Мишу в театр, чтобы развлечь его как-то…

В театре Мише было противно… Когда артисты просто говорили, он ещё мог их терпеть… Но когда они, вдруг, начинали петь, ему становилось невыносимо. «Ну зачем они поют?» – с тоской думал Миша. «Как гадко, как безголосо, как фальшиво! И ещё как собой довольны! Счастливы просто! Вот дураки! Поют и не понимают, как противно они поют! Радуются! Дураки набитые!»

Миша достал ватку, которую носил с собой для подобных случаев, и заткнул ей уши. Стало хорошо. Миша уже спокойно смотрел на сцену, надеясь, что поющие артисты столкнуться лбами, или кувыркнуться с золотого ящика, с которого они с наслаждением выли… Должно же быть в театре что-то интересное, думал Миша, надеясь, что артистов Бог накажет за такое пение! Но Бог сегодня был снисходителен, и артисты горланили сколько хотели… Не сталкиваясь, и крепко держась на своём, будто бы золотом ящике.

«Уйду!» – подумал Миша и посмотрел на бабушку. Она смотрела на сцену, сияя от счастья. Ей всё нравилось. Даже рот раскрыла от удовольствия. Нет, уйти было нельзя. Жалко было бабушку. И Миша приготовился набраться мужества, и вытерпеть всё это безобразное кривляние до конца. Он положил в рот конфету и стал разглядывать ярко раскрашенный потолок. Там куда-то летели белоснежные лебеди с коронами на изящных головках. А рядом с ними, толстый огромный дядька с чёрной кудрявой бородой, засовывал в карманы своих полосатых шаровар маленьких, бледных детей. Дети были печальны, покорны, и висели в лапах у дядьки, как тряпочки…

«Ну и гадина!» – подумал Миша про дядьку. «Миша!» – громко зашептала бабушка. «Смотри, фея пришла! Сейчас интересно будет!» Миша посмотрел на сцену. Песни прекратились. И среди заколдованных, застывших артистов, медленно бродила красивая стройная девушка… В воздушном, розовом платье, и в красной, островерхой шапочке. Это была фея. Она изящно притрагивалась к артистам блестящей волшебной палочкой, и они плавно улетали куда-то вверх… Навсегда… Безвозвратно…

«Вот это здорово!» – подумал Миша, и стал смотреть сказку дальше.

Но «дальше» было опять скучно. Фея ушла, по дороге, зачем-то превратив какую-то лохматую, толстенькую старушку в тыкву… И на сцену опять выскочили артисты… Какие-то новые. В красных шёлковых рубашках. Они опять противно, визгливо пели, плясали очень некрасиво, коряво… И дрались флейтами… Сказка кончилась.

«Зря время потерял,» – сердито подумал Миша, и они с бабушкой пошли к выходу, в раздевалку… Бабушка помолодела, расцвела… «Какие талантливые артисты!» – говорила бабушка с чувством, и смотрела на Мишу. Хотела, чтобы поддержал. Но Миша сурово молчал. Когда речь шла об искусстве, он лгать не мог. Это был закон.

В раздевалке какая-то группка детей собралась к фее. Они хотели её попросить сделать для них что-то хорошее. Ну что ей стоит? Притронулась к тебе волшебной палочкой, и весёлый Новый год обеспечен! Подарки, подарки, ещё подарки… Лопай до ошаления!

Мишу как иголкой в сердце кольнуло! Вот оно! Он пойдёт с этими ребятами к фее и попросит у неё подарить ему волшебную палочку! И при помощи этой волшебной палочки переправит яблочный пирог маленькому, замёрзшему Чайковскому, сидящему в памятнике! Гениально!

Фея, молодая артистка Вера Носикова, привыкла к таким делегациям. Она быстро постукала детей палочкой по головам, пообещала, что всё у них теперь будет лучше, чем у других… И выставила из гримёрки. Дети, очень довольные, ушли к своим мамам. И только один мальчик остался стоять, видимо ожидая ещё каких-то чудес. «Навязались на мою голову! Небось сейчас попросит, чтобы я ему лично, шоколадку из снега сделала!» – подумала Верочка. Она сердилась. Ей не позвонил артист балета Эдик Мухин, красивый, талантливый и остроумный… Он сегодня плясал-изображал на сцене Большого театра какого-то алхимика…

«У меня горе, а тут мальчишка торчит настырный!» – сердито думала Верочка.

«Ну что тебе?» – натянуто улыбаясь, спросила она у Миши.

«Подарите мне вашу волшебную палочку!» – сказал Миша, и посмотрел на Веру так, что она поняла – этому надо подарить!

«А зачем она тебе?» – спросила Верочка

«Вообще секрет, но вам скажу!» – прошептал Миша. И рассказал про Чайковского.

«Бери, мой дорогой! Бери!» – сразу сказала Верочка… И, отдав палочку Мише, быстро закрыла за ним дверь. Ключ в замке повернула два раза. Дёрнула дверь. Всё было надёжно.

«Н-да!» – сказала Верочка, и стала перебирать в уме фамилии известных детских психиатров. Верочка была доброй девушкой и хотела помочь Мише. Но тут позвонил коварный плясун Эдик, и она мгновенно забыла о странном, сероглазом, худеньком мальчике, который хотел накормить памятник.

Ей нужно было сделать выговор легкомысленному алхимику, и она его сделала. Как всегда колко и неотразимо. Алхимик каялся, умолял простить, и обещал через пять минут быть у входа в театр, где служила Верочка. «Почему через пять, а не через три?» – смеясь, спросила Верочка. Ей хотелось шутить и плакать…

А тем временем Миша и бабушка вышли из театра. Шёл крупный, мокрый снег. Бабушка заспешила домой, но Миша упросил её дойти до памятника Чайковскому. Это было рядом. Бабушка поворчала, но согласилась.

«Спятил ты, Миша, от своего Чайковского!» – сказала бабушка, когда они подошли к памятнику. Миша не ответил. Он быстро подошёл к памятнику, оглянулся, и тихонько сказал: «Здравствуйте, Пётр Ильич! Кушайте яблочный пирог! Теперь он у вас будет всегда!» – и незаметно прикоснулся к памятнику волшебной палочкой.

Ночью Мише приснился удивительный сон. Он сидел в космическом облаке между Землёй и Луной, и ждал чего-то… В руках у него было боевое, лучевое ружьё… Что-то он должен был сделать… Но что?! Ясно что! Из глубины Космоса, мимо облака, в котором притаился Миша, величаво и стремительно летел-плыл колоссальный Чайковский. В руках у него был поджаристый, яркий как солнце яблочный пирог. Следом за Чайковским, на космических мотоциклах неслись расхристанные Оффенбахи и Штраусы! Они хотели отнять пирог у Петра Ильича!

«Не бывать этому!» – грозно крикнул Миша и, прицелившись, ловко всадил в шайку Оффенбахов и Штраусов широкую, страшную струю огня! Бабах! Бандиты и огонь смешались в атомном вихре, и когда он рассеялся, Космос опять был чист и прекрасен!

А Миша проснулся. Рядом с его кроватью стояла серьёзная, сосредоточенная бабушка. В руках у неё была чашка с горячим молоком и мёдом. Оказывается, Миша где-то простудился, и ночью, во сне, сильно кашлял…

Добрый Ганс

Евгений Николаевич сидел в своём саду, на старенькой даче-развалюшке, среди пышных ярких цветов, и смотрел на заходящее солнце. Он всё решил, и ему стало хорошо, спокойно. Как никогда. Через 15 минут он покинет этот омерзительный мир, и исчезнет в багровом сиянии заката. Там радость, счастье, и вечный покой. Он твёрдо верил в это.

…Утром Евгений Николаевич был в больнице, и показал свои почерневшие пальцы на ногах хирургу, наблюдавшему диабетиков. Хирург сказал, что пальцы нужно экстренно ампутировать, но сделать это можно только в платной клинике. Операция стоила 55 тысяч рублей. Можно было сделать и бесплатно, но для этого нужно было собрать необходимые документы. И месяца через два операцию сделают.

– Где? – спросил Евгений Николаевич.

– Рязань город большой, дорогой мой! Где-нибудь сделают! – сказал врач, и странно посмотрел на Евгения Николаевича.

– Что значит экстренно? – спросил Евгений Николаевич.

– В течении трёх дней! – сказал доктор, и стал что-то разглядывать в мониторе компьютера. Лицо его было хмурым и жёлтым.

– А если не сделать в течение трёх дней?

– Будут осложнения! – сказал доктор.

– Какие? – спросил Евгений Николаевич.

– Через месяц отрежут ногу!

– А через два? – спросил Евгений Николаевич, хотя понимал, что будет.

– Через два… Неизвестно, – сказал доктор, и лицо его пожелтело ещё больше. – Ищите деньги! Иначе… Плохо будет!

– Я умру? – уходя спросил Евгений Николаевич.

– Не знаю… Но это возможно… Учтите, там очередь! Деритесь как лев! Но пробивайтесь!

– До свидания! Спасибо! – сказал Евгений Николаевич, и хромая, вышел из кабинета.

Что делать, он не знал. Денег у него не было. Он был поэтом, и пенсия у него была шесть тысяч. Занять было не у кого. Свою квартиру он сдал на лето каким-то сибирякам, и жена и дочь, счастливые, уехали в Турцию, к однокласснице жены. Эта одноклассница предложила им работу на восемь месяцев.

Евгений Николаевич знал, что после его смерти жену и дочь искать не будут. Он был слишком незначительной личностью, чтобы полиция этим занималась. Так что работу он им не сорвёт. Они найдут его труп через полгода, а может, вообще не найдут. Информация о подобных эпизодах в газетах попадалась. И не так уж редко.

…Пора! Евгений Николаевич встал, и медленно пошёл в дом. Почему-то ему захотелось перед смертью сжечь свои книги, напечатанные читинским издательством. Деньги за них он получил такие смехотворные, что воспринял их как оскорбление. Но это быстро прошло, стало просто безразлично.

Ну, а бесплатная операция… Евгений Николаевич знал, что это такое. Бегание, унизительное и бесполезное… Пустые, равнодушные глаза, ложь, отказы… Ворчание очереди… Хватит! Он не нужен этому государству, и оно ему не нужно! В ещё большей степени!

Инсулин был в холодильнике. Ввести пятикратную дозу и конец! Встречайте меня Солнце и Мировое искусство!

Евгений Николаевич открыл холодильник, и с удивлением обнаружил в нём, непонятно откуда взявшуюся банку пива. Такого он ещё не видел. Он взял банку в руки, и стал рассматривать. Пиво было немецким, и наверняка, очень дорогим. В банке вмещался литр, и в лицо Евгению Николаевичу смотрел улыбающийся, румяный, седой старик… Длинноволосый, с большой, широкой бородой, одетый в красно-зелёный- синий балахон. Он, видимо был, эмблемным изображением фирмы, производящей это пиво. Странно… Нарисованный на банке старик, поражал своим совершенно живым видом. Казалось, он сейчас откроет свой розовый рот, и скажет что-нибудь приятное. Серые глаза смотрели весело и доброжелательно. Евгений Николаевич усмехнулся, открыл пиво, налил стакан, и попробовал. Пиво было поразительно вкусным. Такого он ещё не пил.

– Приятного аппетита, Женя! – сказал густой бас.

Евгений Николаевич посмотрел в сторону, откуда донеслись эти слова, и увидел сидящего на диванчике старика, копию того, что был изображен на банке.

– Я знаю, что ты воспринял моё появление спокойно, и поэтому объясню, кто я такой, и зачем к тебе так странно явился! Ты пей! Пей… Пиво в банке не кончится. Я буду краток. Зовут меня Ганс. Я помогаю симпатичным мне людям переправиться в другой мир, если у них появится такое желание. Причём в твоём случае, совершенно обоснованное. Операцию тебе вовремя и бесплатно не сделают, и через месяц ты умрёшь от заражения крови… Предсмертные мучения твои будут ужасны. Твои небесные коллеги читали твои стихи, они знают, как ты жил, поэтому решили тебе помочь. Ты хороший парень, Женя… Пей пиво, и твоя душа в скором времени освободится от тела… Дорогу в Высший Мир я тебе укажу… Мы полетим туда вместе!

Евгений Николаевич допил стакан, налил другой, причём пиво стало тёмно-вишнёвым. Это его нисколько не испугало. Он спокойно отхлебнул глоток, и спросил:

– Скажите, Ганс, прежде чем я улечу отсюда, мне интересно знать, что будет, в конце концов, с нашей страной? Она так и будет гнить до конца света? Люди незаслуженно живут ужасно! Жаль их! Страной управляют господа, не имеющие на это права! Что будет с Россией?

– Всё будет просто… В один прекрасный момент, так называемые олигархи, вынуждены будут бежать отсюда. И сделают они это совершенно бесстрашно, смеясь! Они думают, что в Европе их ждёт интересная, насыщенная жизнь! Ведь там у них есть роскошные виллы, небоскрёбы, квартиры, замки, собственные острова! В европейских банках лежат горы их денег! Да, всё так… Но они не смогут жить той жизнью, которая бы их там устроила. Их не пустят ни в политику, ни в бизнес! Конкуренты, тем более с дурной репутацией никому не нужны! Они станут людьми второго сорта, и это их очень удивит! Они будут жить богато, но очень скучно, страдая от бездеятельности. Россия им будет сниться, но и только! Участвовать в её жизни они уже не смогут. А жизнь в твоей стране будет яркая, кипящая, плодотворная! Ну, ладно, дорогой Женя, летим?

– Летим! – сказал Евгений Николаевич, и они с Гансом оказались в небе над Рязанью.

– Хочешь облететь свой город? – спросил Ганс.

– Нет! Я хочу в Москву! – крикнул Евгений Николаевич, и море огней вспыхнуло под ними. Кремлёвские орлы и звёзды пылали ярче всего.

– Нет! Нет! Летим отсюда! – крикнул Евгений Николаевич, и унёсся в не очень ясном ему самому направлении. Ганс едва поспевал за ним.

Остановились над Тверской. Она тоже была ярко освещена, но почему-то преобладали огни лиловые, мрачные. Евгений Николаевич указал Гансу на маленькое, симпатичное здание:

– Знаешь, что это? Это Литературный институт! Я учился в нём! Как было хорошо! Прощай учитель! Прощай! И спасибо тебе за все!

– А с Пушкиным ты не хочешь поговорить? – улыбаясь, спросил Ганс.

– Это возможно?! – вскрикнул Евгений Николаевич.

– Конечно! Он ждёт тебя!

Две красные молнии сверкнули над Москвой, и Евгений Николаевич, и Ганс исчезли в бархатно-синих глубинах космоса.

Через неделю после смерти Евгения Николаевича, на даче, в его комнате, где лежало тело, появились участковый Макаров, и фельдшер скорой Эдик Ухов. Их вызвали соседи Евгения Николаевича, встревоженные запахом, идущим со стороны дачи. Да, и самого Евгения Николаевича давно не было видно. Как так? Каждое утро он поливал цветы, а теперь вот исчез! Да и запах необычный!

Когда Макаров и Ухов вошли в комнату, где лежал мёртвый Евгений Николаевич, они зажали носы, осмотрелись, и всё стало им сразу ясно. На столе коробка с инсулином. На шее мертвеца висела железная пластинка с надписью «Диабет»… Ну, вот и всё!

Приступ, коллапс, смерть. Случай банальный. Да и нога распухшая, чёрная, гнилая. Ну, что… Составили документы, положили их в карманы, и осмотрелись.

Ухову понравились лакированные, концертные полуботинки покойного, и он забрал их себе, в надежде продать… А Макаров спрятал в сумку фото жены и дочери Евгения Николаевича, в поразительной по красоте рамочке. Он планировал это фото из рамки выдрать, и вставить другое – голой артистки Клаудии Кардинале, которая будила в нём сексуальную энергию. Макаров позвонил куда нужно, его заверили, что тело в течение пяти часов заберут, и участковый вместе с фельдшером ушли к своим машинам. То, что они сделали, было делом обычным, и преступлением не считалось.

Правда, в пути с ними произошли странные вещи. В машине фельдшера произошёл взрыв, неясного происхождения, и воришку, обожженного с головы до ног, едва спасли.

А участковый увидел на шоссе старуху Зайчевскую, торгующую яблоками, и пытался её изнасиловать. Однако, мужики, стоявшие с ней, и торговавшие картошкой, забили участкового насмерть. Они не хотели, но почему-то так получилось. Странно, правда?

И ещё одна интересная вещь произошла. В Минздаве, в кабинете одного из начальников, пили редчайшее итальянское вино. Это был подарок известного олигарха Г. Прислал он целый ящик, поэтому, пили много, и с удовольствием. Поскольку слово «экономия» презирали. И в данном случае, и вообще! Когда третья бутылка была выпита, с чиновниками стало происходить что-то странное: вдруг, у всех заболели животы, и началась коллективная рвота. Никто не мог понять, как это могло произойти? Богатейший Г. которого обследовали, и капитально подлечили, буквально за копейки (600 тысяч рублей за 10 дней. Мелочь!) Прислал своим спасителям какую-то химическую дрянь! Как можно?!

Сотрудников Минздрава увезли в госпиталь, но в процессе выхода из здания, на лестнице поскользнулась в собственной рвоте одна очень значительная дама… Поскользнулась, и упала, ударившись головой об урну. Но всё обошлось! И дама, и урна остались целы! Но это ещё не всё. Когда отравленные чиновники покинули Минздав, в одном из кабинетов, загорелся сначала портрет Пирогова, а потом портрет Вишневского. Сине-красные струйки огня разбежались по всему зданию, по дороге вырастая в гигантские волны пламени. И здание сгорело дотла! Жаль! Очень жаль! Правда, не все так думают! Но это неважно!

И ещё момент, довольно любопытный! Загадочными красными молниями, мелькнувшими над Москвой, заинтересовался знаменитый институт Космических исследований! Пожелаем этому научному гиганту успехов! Правда, половина гиганта находится под следствием, но разве такая мелочь может помешать другой половине идти своим ярким, оригинальным, единственно правильным путём?!

Красавица

Я стоял на платформе метро, ждал поезд… Краем глаза уловил, что рядом со мной встала девушка, кажется, очень красивая… Я мгновенно оглядел её, и понял, что это действительно так. Очень красивая, стройная, волосы потрясающие… Единственное, что ужасно портило её, это выражение её лица: грубо-самодовольное, жёстко-высокомерное, самовлюблённое… Что ещё? Ещё читалась на этом лице попытка придать всему облику своему царственно-неприступный вид… Желание дать понять, что она случайно, временно здесь… Что её остро ждут элитарные мужчины, элитарные машины, элитарные курорты… И что простые смертные не имеют права даже смотреть в её сторону… Плебейский интерес оскорблял её…

Ну ладно. Сели в поезд. Поезд был почти пуст. Девушка изящно села напротив меня, и сразу же отвернулась, чтобы не встретится со мной взглядом… Демонстрируя полное отсутствие интереса ко мне…

Вообще, мне это всё надоело, и даже стало слегка раздражать. С некоторых пор, у молодых девушек, при взгляде на меня лица становились скучными, разочарованными… Глаза тускнели… Я понимаю, что всему своё время: мне 60 лет, я среднего роста, очень полный, у меня седая борода… И иначе смотреть на меня они не могут. Правда утешало, что 30 лет назад, я встречал взгляды весьма заинтересованные, даже горячие, и даже пламенные! (Клянусь!) Но это было 30 лет назад… А сейчас… Ну, не могу я спокойно отнестись к тому, что происходит! Не могу! Мне плохо, тяжело, тоскливо… И я обиделся на всех девушек сразу!.. И, в свою очередь, тоже решил на них не смотреть. Краем глаза я наблюдал, какое впечатление это на них производит. И быстро убедился, что никакого. Это меня серьёзно разозлило, и я решил сменить тактику: я ловил случайный взгляд какой-нибудь цветущей девицы, и, неожиданно для неё, сморщивался, будто бы от отвращения к ней… Отворачивался от неё с брезгливо перекошенной физиономией, и до следующей станции выражение лица не менял… Вот это подействовало! Девицы терялись, бледнели, самодовольство оставляло их, и они изо всех сил пытались понять, почему произвели на этого мужчину в возрасте (на меня, то есть), такое неприятное впечатление? Они пытались заглянуть мне в глаза, растерянно озирались, поправляли одежду, красились,

– но ситуация не прояснялась… И на следующей станции они выходили в полном потрясении и изумлении… Как так? Старый гриб, недостойный поцеловать землю у их туфелек, с явным, отчётливым презрением отнёсся к их молодости, яркой красоте, прелести, и даже не пожелал посмотреть на них, чтобы до конца жизни запечатлеть в своей памяти эту встречу, и с трепетом восторга вспоминать её в своей окончательной старости?! Как так?! Почему?!

Обычно я не очень злоупотреблял этим приёмом, но сидящая напротив девица жгуче провоцировала меня на него. Я хотел его немедленно применить, но почувствовал, что наклёвывается новый, необычный вариант: девица вдруг очень захотела, чтобы я на неё посмотрел, и я понял почему… Вовсе не потому, что я её очаровал, а просто все эти самодовольные, неземные красавицы нуждаются в постоянном самоутверждении… Они секунду не могут прожить без заинтересованности со стороны мужского пола… Казалось бы, если ты так уверена в себе, зачем тебе нужно, чтобы на тебя постоянно восторженно пялились? А вот нужно и всё! Как наркоману нужен наркотик, совершенно так же.

Так вот девица изо всех сил пыталась поймать мой взгляд, привычно привести меня в восторг, а потом равнодушно отвернуться, удовлетворив свою потребность в восхищении… Но! Нашла коса на камень. Девушка волновалась, ёрзала, вертелась на месте, а я безжалостно смотрел на метр правее её. И своего добился. Постепенно с лица её исчезла гнусная маска хищной покорительницы сердец. Девушка стала печальной, беспомощной, кроткой, и именно поэтому по-настоящему привлекательной. Сейчас, в обаянии скромности, она могла действительно покорить сердце любого приличного мужчины. И если это выражение лица она сохранит хоть на час, то жизнь её, безусловно, изменится к лучшему.

Да, я сознаю, что вёл себя не хорошо, жестоко… Но кто знает, может быть я дал этой девушке путёвку в жизнь! Разве это не главное?

Розовые крылья

…Выстрел! Бах! Я вылетаю из какой- то черной ямы и взмываю над Москвой! У меня розовые крылья и чудесное настроение! Кто- то крикнул вслед: «Поищи русское счастье!». Ха-Ха! Я не дурак! Я не буду искать то, что давно исчезло! Я просто полетаю! Откуда у меня крылья? Не знаю! Лечу и все! Где я? А, над родной консерваторией, в которой я когда- то учился! Привет, старушка! Вот он, я! «Не шуми!» -тихо прошептал кто-то. Правильно, шуметь в святом месте не нужно… Я умолкаю…

Как я в первый раз посмел войти к своему Учителю – я не понимаю. Меня трясло. Он был знаменитостью огромной. Почему он взял меня к себе в класс – загадка для меня. Я чуть с ума не сошел от радости и изумления!

Как удивительно я провел четыре года в стенах консы! Как я был счастлив! С каким наслаждением занимался! Не передать!

Все!

Улетаю!

Прилетаю!

Где я?

Я сижу в каком – то сквере и смотрю на дорогу. Мимо меня медленно проезжает длинная черная машина, дипломатического типа. В ней возят богов. Наверняка она бронированная. Где – то в середине спрятаны пушки, пулеметы, огнеметы… Машина, сверкая черными боками, уезжает. Уехала. Кругом красивые дома. Тихо. Мне кто – то шепчет на ухо: « Несколько десятков миллионов сидят в болоте, стонут, кричат от боли. Огромная сила, которая может им помочь, известна. Но у этой силы другие планы. Она смотрит на сотни лет вперед и ей не интересно, что у нее делается под носом. Ей жизнь этих людей несчастных мешает. Они ей не нужны. Что скажешь?» Я заорал: « Пусти!!!». И улетел.

…Мне 17 лет. Я хожу по красивому бело – зеленому южному русскому городу…50 лет тому назад… Я зачислен в один из музыкальных институтов, но редко там бываю. Скоро домой, в Москву! Я мечтаю о консерватории. Меня ждут. Кто? Ну, мама, например…

В городе много хороших ресторанов, кафе… Люди одеты красиво, модно… Они веселы, деятельны и так прекрасно выглядят, что на какое – то время забываешь о быстротечности жизни и ее печальном, и неизбежном завершении, что очень хорошо, конечно…

Захожу из любопытства, в продуктовый магазин. Оглядываюсь и цепенею от изумления: в огромном продуктовом магазине, продуктов – нет! Лежат горы синих, жилистых, уже почти окаменевших кур и пирамиды из рыбных консервов, в начинающих ржаветь банках! Все! Как! Почему?! Где купить еду? На базаре? И только? И это в крупнейшем, областном советском городе, где по идее всего должно быть навалом?! Как я мог тогда не понять, что государство гибнет?!

Я не в силах больше здесь находиться! Взмахиваю крыльями и лечу неизвестно куда! В пути маршрут должен как – то определиться. Сам собой! Лечу!!! Неожиданно дорогу пересекает жук! Большой, мощный, блестящий —майский жук! Ныряю под него и… пикирую вниз! Куда? Во двор Кембриджского университета… Студенты, пацанов 20, играют в футбол… Половина россияне… Они тут свои… Где их дом, уже не понимают… Ну, это естественно… Улетаю!

…Упал куда —то… Какой-то странный, голубой, прозрачный шар… Ну, плевать, какой… Там, внизу, картинки: в шампанском и в грязи плавают люди… И тем и другим – смешно… Шампанского бассейн, грязи —океан…

Под шампанским и грязью стройно идут духовые оркестры… Их музыка похожа на карканье миллиона ворон…

Ещё ниже – трёхлетние дети бросаются пирожными… Подражают киногероям…

Бац! Съезжаю куда-то вбок… Южно-Русский ветерок меня туда сдвинул… Ну, и где я?

А! Двор московского дома, где я бегал мальчишкой. Странный он стал: раньше в нём были румяные старухи, румяные дети, румяные цветы. А теперь – пусто! Впрочем, появились странные скамейки, изготовленные в виде весёлых бегемотов. Сделано хорошо, талантливо… Но сидеть на них некому.

Улетаю!

Синева небесная! Звёзды! Странные бабочки из солнечного света!

Сижу на ветке мирового искусства! Слушаю Синатру… Как чудесно он поёт! Какая музыка! Его искусство сильнее ракет, танков, многообещающих, фальшивых речей президентов… Для меня, по крайней мере! Поёт Синатра, кстати, романс Рубинштейна на стихи Пушкина. И как!!! Я блаженствую! Но! Но! Но!!! Навстречу мне несётся белый шар! Приближается! Это не шар! Это лохматый седой старик в белом балахоне! Он крикнул: «Во всей стране исчезло моё лекарство! Где взять?! Говорят, бери, где хочешь! Как я буду искать и брать?!» – крикнул старик и, превратясь в огненный шар, взорвался! Вниз потекли реки пламени, загорелись несколько городов. Каких-то очень знакомых по очертаниям. Берлин… Лондон… Париж… Калуга… Рыбинск… Странно, они-то тут при чём?! Я запутался… И от досады стукнул кулаком по шару… «Не смей!» – крикнул кто-то, и я оцепенел… Но вскоре произошло нечто, оживившее меня! Что-то разноцветное, красивое, в виде русской праздничной шали в розах, приближалось ко мне. Потом свернулось в клубок, и с музыкальным сопровождением рассыпалось в множество поющих женщин. Они пели и кричали: «Мы оперный хор! Нас уволили из экономии! Опера умирает! Спасите нас!» По моему лицу певицы поняли, что я ничего сделать для них не могу, и, превратившись в стальные, тяжкие стрелы, ужасным градом понеслись вниз. Я видел, как они вонзились в оперные театры, разрушили их совершенно, и оперное искусство приказало долго жить.

Стало жарко. Я обливаюсь потом. Мимо меня медленно проплывает странный дуэт: оранжевая обезьяна верхом на синем брюхатом бегемоте. Обезьяна крикнула: «Где больница? У меня будут дети! Его дети!» Она похлопала бегемота по жирной шее, и они улетели. «Жёлтая пресса! То есть, обычная! Зачем ей больница? Она так неприхотлива, что может рожать, где угодно! Например, в общественном туалете!»

Пока я размышлял об этой парочке, на меня чуть не наехало глубокое, золотое блюдо. В нём фиолетовой горой лежал заплесневелый фарш из людей.

…Крики, визг, дурной запах! Знакомые лица!

А! Это политическая жизнь проехала… Какая вонь! Господи, помилуй!

…Нет! Не помиловал! Едет ещё что-то грандиозное… Что это?! Машина, люди, жареные куры… Огромный город хочет двигаться, но не может! Он трясётся в страшном напряжении, но не может! Слышен сумасшедший вой, и треск человеческих нервов! Господи, отпусти! Умоляю!

Тихо. Всё исчезло. Я вишу над бескрайними ледяными пространствами… Вскоре на горизонте появляется странная точка. Что это? Точка движется ко мне. А! Понял! Ледокол! Он стремительно несётся по океану, лёд трещит, и, из под него брызжет… КРОВЬ!

О, ужас! Я взлетаю ещё выше, и вижу, как ледокол делает маневр! Он движется в нашу сторону! Мы погибнем! Ледокол стал таким огромным, что заслонил Солнце! Он хохочет! Он счастлив! Он сейчас угробит огромную страну!

Но нет! Он ошибся! Он рано радуется! Перед ним со дна океана, до неба, вырастает и открывается самое страшное, что есть на земле: Пасть Исторического Процесса!

Ледокол влетает в неё, и исчезает. Пасть бесшумно закрывается, и уходит на непостижимую глубину, вниз, к себе… Слышно как тело ледокола, с хрустом разламывается где-то во мраке исторических коридоров…

Тишина. Покой. Небо становится тёплым, светлым, нежно-голубым, и в нём появляется сияющий Лик Божий!

Райская жизнь

…Средиземное море… Острова… Солнце опускается в багровый пожар, полыхающий по всему горизонту. В воду входит молодой человек в клетчатой рубашке и смешных, рваных шортах. Поворачивает ко мне своё загорелое, бородатое, счастливое лицо… Смеётся…

…Выключаю компьютер. Смотрю в окно. Идёт дождь. Мрачный, чёрный, московский ноябрь. Совершенно беспощадный, беспросветный… Да…

А он (!) … входит в золотое море! Вообще, завидовать нехорошо, мелко… И вредно для здоровья. Особенно, если оно ушло погулять, а вернуться забыло… Но разве у меня нет приятных воспоминаний? То есть, я о том, что не так уж всё плохо. В смысле, не окончательно плохо.

Вглядываюсь в начало жизни. Что-то там, в розовом тумане поблескивает. Летим туда! И…! Приземляемся, сели… Розы! Я хожу по аллеям просторного, удивительного сада, где цветут одни розы! Множество роз! Самых разных! Красные, синие, жёлтые, чёрные-бархатные, нежно-розовые, зеленовато-белые… Какие хотите! Огромные и совсем маленькие! Красивые, до слёз! А как они пахнут! Мне кажется, в таком саду, атеисты должны понять, что о жизни они имеют совершенно неверные представления!

…Так, так… О розах сказал, а о том, как я в эти райские кущи забрёл – не сказал…

И так… Прекрасная, цветущая Грузия! Маленькая, очаровательная Абхазия… СССР, мощный и великолепный!

Август 1964 года, жаркий, оранжевый, синий… Пахнущий весёлыми, загорелыми женщинами, и густым, мутновато-лиловым вином изабелла, льющимся в кастрюли, бутылки, бидоны на каждом углу… И расположенный на самом берегу моря детский санаторий имени Леселидзе… Генерала, героя войны, освободителя Абхазии… Всё очень удобно… Три минуты ходу – и ты плывёшь в тёплом, зелёном море… А у тебя над головой, вздымаются в небо горы белоснежных, неподвижных облаков!

Я бы никогда не поехал в подобное заведение, (детский санаторий, а мне уже 14 лет!) если бы не долгожданная возможность увидится с моим тбилисским родственником, Гоги. Какие родственные связи нас связывали, я не очень понимал, но разбираться в этом мне совсем не хотелось. Главное, что из Тбилиси, нам (вернее моему дедушке, неродному) приходили потрясающе вкусные посылки. Много там было всего, но одно лакомство меня особенно поражало: варенье из белой черешни. Вкус его передать бессильно слово человеческое. Понятно только, что ничего более вкусного я в жизни своей не ел. (Ни до, ни после). Ну, и естественно, к Грузии я относился с горячим интересом и уважением. Даже бабушкины сладости не дотягивали до этого шедевра. А она была великой мастерицей!

Так вот Гоги! (Я его всегда считал своим братом, так же думаю и сейчас). Мы ещё ни разу с ним не виделись, но я знал о нём почти всё. В мае этого года он закончил школу с золотой медалью, и собирался поступать в Московский медицинский институт. В Тбилиси тоже был медицинский институт, но Гоги это заведение было не по карману. Все знали, что за поступление в этот «храм науки» нужно заплатить фантастическую взятку, 10 000 рублей. (Две машины!) А если не заплатишь, то тебя не возьмут, даже если ты будешь увешен золотом как породистый бульдог.

Гоги встретил меня с высшим шиком. Мы сразу помчались в Гагры в известный ресторан. Он, я и его подружка Эмма, эстонка из Нарвы, красивая, смешливая девушка 16 лет, поразившая меня своим прекрасным, сильным телом взрослой женщины… Высокая, синеглазая, гибкая, с пышными, русыми косами вокруг головы… Она казалась мне богиней! Ну, и могло ли быть по- другому? Мне было 14 лет, и я ещё ни разу не целовался! Стоило ей случайно коснуться меня бедром или грудью, как всё во мне загоралось сладостным, мучительным огнём!

– Ничего себе детский санаторий! – думал я, когда мы летели на такси по извилистой дороге в Гагры…

– Пацанам лет по 18—20, они пьют, курят анашу… Куда я попал?!

…Ресторан меня потряс. Это был огромный куб из дерева, насквозь продуваемый тёплым ветром… Потолок был такой высокий, что показалось, что где-то там, в самом верху, живут совы… Довольно часто над нами с писком, чёрной молнией проносились стрижи. Сделав вираж, они стремительно вылетали в окно, чтобы через минуту опять появиться, опять сделать круг, крикнуть, и исчезнуть…

– Саша, что ты не ешь хачапури? В Москве таких нет! – сказал Гоги, и поднял тост за Эмму.

Через 15 минут я был совершенно пьян, и безудержно смеялся. Эмма приложила к своей щеке кусок хачапури, и пообещала через два дня стать такого же цвета… И разрешила себя съесть.

Гоги посматривал на нас совершенно спокойно. Такие сцены его не пугали. Он уже умел пить. Когда официант принёс очередную бутылку, Эмма спросила у него, где можно взять трубу, потому что «московский мальчик, музыкант» будет играть для неё «Калинка-малинка.» Гоги сказал что-то растерявшемуся официанту по-грузински, тот рассмеялся и ушёл… Вернулся с букетом роз, и вручил Эмме… Конечно, вместо трубы… Смягчая недостатки сервиса…

На следующий день началась совершенно райская жизнь. Мы купались, бродили по посёлку, постоянно пили вино, постоянно смеялись, и чтобы с нами ни происходило, я испытывал только блаженство. Я, конечно, осознавал, что всё дело в присутствии Эммы. От неё шли токи, опьяняющие меня сильнее изабеллы.

Когда они с Гоги исчезали где-то в тёмных, прохладных дебрях нашего сада, я испытывал такое острое чувство потери и одиночества, что спасался, как ни странно, хулиганством, к которому совершенно не был склонен.

А куда мне было деваться?! Иначе беспощадные мысли разорвали бы мою душу в клочья.

О хулиганстве… Фокус был придуман такой: я никого не бил палкой по голове, не пытался, будто-бы случайно, обмочить кого-нибудь в сортире… Я использовал, смело можно сказать, артистический элемент: я подходил к какому-нибудь мальчику постарше, и ласково, дружелюбно, говорил ему ужасное, грузинское ругательство… Парень застывал, густо краснел, и заикаясь осведомлялся, знаю ли я, что я сказал?! Я делал вид, что не знаю, и просил объяснить, что такое я натворил… Парень тихо, недоверчиво объяснял, и внимательно всматривался в мои лживые глаза… Разумеется, я приходил в отчаяние, хватался за голову, извинялся, преувеличенно горячо, и меня прощали… Но после третьего «этюда», ко мне подошёл Гоги, и потребовал немедленно прекратить «эти идиотские игры».

– Побить могут! – сказал Гоги, потягивая изабеллу.

Эмма молчала, и смотрела в сторону моря. Улыбалась чему-то. Она всё поняла, конечно.

– Я, разумеется, не дам – сказал Гоги, – Но лучше ребят не раздражать. Они очень вспыльчивы. А в гневе страшны. Вон тот, (он указал на шестилетнего Тенгиза, что-то ковырявшего в песке лопаткой) одним ударом убивает взрослую, сильную божью коровку!

Мы засмеялись и пошли на баскетбольную площадку. Гоги там ждали. Он играл лучше всех. «Пока он будет там прыгать, я буду сидеть рядом с Эммой, и буду к ней прижиматься!» – страшно волнуясь, мечтал я. Я не любил баскетбола, я любил Эмму, море и вино. А Эмме нравился загорелый, ловкий Гоги. Вот такая коварная интрига подстерегла меня в «детском» санатории. Ужасно!

…Когда я уставал от людей, я уходил в сад. Длинные аллеи, розы в метр над головой, аромат, который валит с ног. Удивительно, почему я хожу здесь один? Где остальные ребята? Неужели они думают, что могут попасть в этот рай, когда им захочется? Я не понимал, как этот цветочный оазис может их совершенно не волновать?

Ну и прекрасно! Буду здесь царить в одиночку, мечтать о любви, о счастье… Как хорошо!

…А где-то Гоги и Эмма устраиваются на шёлковой травке в прохладной тени деревьев! О, ужас! Как это пережить?!

Вот показалась любимая полянка: розы жёлтые, синие и алые. Под одним из кустов, перемещаясь по саду, всегда видна необычайно широкая спина Чёрного Давида. Он ухаживает за розами, и целый день проводит в саду. Почему его зовут Чёрным, не знаю. Может быть, потому, что лицо и руки его загорели до черна. И одежда на нём всегда чёрного цвета. Говорят, он сумасшедший, обладает страшной физической силой. На меня он не обращает ни малейшего внимания. На вид ему лет 45. Он совершенно седой… Лицо его мужественно и красиво. Выражает оно всегда одно и то же: предельную сосредоточенность на своей работе.

Да! Ещё Давида зовут Чёрный Садовник…

Хожу по саду час, два… Уходить не хочется, но нужно… Скоро обед, Гоги будет меня искать, волноваться… Прощайте розы! Я скоро приду!

На спортивной площадке страшный ажиотаж: Гоги обыгрывает длинного Гурама в настольный теннис! Считалось, что Гурам непобедим. Но вот нашла коса на камень! Крик! Визг! Всё! Мокрые от пота, Гоги и Гурам бросили ракетки на стол и обнялись! Чудо! Свершилось чудо! Сломлен непобедимый чемпион! Ура! Эмма подошла к Гоги и поцеловала его…

Вдруг раздался страшный крик:

– Бегите! Черный Давид идет убивать нас!

Что за ерунда?! Безвредный, тихий Давид?! Убивать нас?!

– Расступитесь! Разойдитесь в разные стороны! – крикнул Гоги. Мы быстро разбежались, и увидели Черного Садовника… Он медленно шел к нам, широко расставляя ноги, и ревел как бык. В руке у него был огромный булыжник. На площадке нас было много и мальчиков и девочек. Самое правильное, что мы могли сделать в этой ситуации, это броситься в рассыпную, и предоставить сумасшедшего администрации санатория. Но мы так испугались, что не могли пошевелиться. А сумасшедший грозно надвигался. Неожиданно между ним и нами выскочила ловкая, как бы пляшущая фигурка Гоги. Рубашка его развевалась. Сумасшедший взревел и изо всей силы швырнул в Гоги камень. Гоги отскочил, и камень снес голову какой-то гипсовой фигурке… Сумасшедший взревел еще страшнее и бросился на Гоги, нелепо размахивая огромными лапами. Гоги опять увернулся, и со всех сторон обрушил на Садовника серию жестких, точных ударов. Лицо сумасшедшего залилось кровью. Он остановился и закрыл лицо руками. Гоги тоже остановился и крикнул сумасшедшему, чтобы тот ушел. Черный Садовник посмотрел на свои руки, залитые кровью, на Гоги, и молча, бросился на него. Гоги легко увернулся, но зацепился за корень ореха и упал. Мы остолбенели. Сейчас на наших глазах Гоги погибнет! Эмма тихо вскрикнула, и прижала меня к себе. (Счастливый миг!) Она дрожала и беззвучно плакала.

Садовник бросился на Гоги и, уперевшись руками в землю, застыл над ним. Кровь с его лица лилась Гоги в рот. Что делать дальше Садовник явно не понимал. Мы хотели помочь Гоги, но он, отплевываясь, крикнул: « Не подходите!» И лежа на спине, стал наносить сумасшедшему молниеносные, хлесткие удары. Сумасшедший заревел и, проламывая розовые кусты, неуклюже побежал к морю.

Гоги быстро пришел в себя и предложил искупаться. Но это оказалось невозможно. Эмма плакала навзрыд. Ей было жалко Черного Садовника.

– Старый, больной человек! – заливаясь слезами, с акцентом говорила Эмма.– В его возрасте так страшно получить по роже! О, как это обидно!

Гоги был потрясен.

– Я защищался! И себя защищал и всех вас! – крикнул он, смертельно бледнея.

– Да, мой дорогой, я понимаю- сказала Эмма, и обняла и поцеловала Гоги.

Через пол часа она успокоилась. И, не зная, куда себя деть, мы опять понеслись в Гагры, в ресторан, в котором были совсем недавно. И опять было прекрасное вино, золотистые хачапури, тосты, смех, радость без края… Стрижи с криками про носились над нами как пули… (Кстати, не всегда безобидно для посетителей. Но это только радовало и смешило.)

Потом мы уже у ворот санатория купили канистру с вином, и пошли купаться. Я, потеряв от веселья рассудок, бросился в море… И крикнув, что я немецкая подводная лодка, нырнул, провоцируя пьяных «детей» на охоту за мной… Когда я вынырнул, раздался вопль: « В море фашист!» И полетели камни. Меня чуть не убили. Но было очень и очень хорошо!

А утром труп Эммы нашли на одной из аллей сада. Черный Садовник исчез. То, что Эмму убил именно он, никто не сомневался. В груди у Эммы торчал его маленький топорик, которым он рубил что-то во время работы… Рядом с Эммой лежала сумка, в которой были свежие хачапури и бутылка вина. Видимо ей было жалко Черного Садовника и она хотела его утешить. Прощай моя милая, прекрасная, добрая Первая Любовь —Эмма!

В Тбилиси мы случайно узнали, что Садовника видели в горах, у пещер, в которые, как говорили местные, можно зайти, но выйти из них еще не удавалось никому.

Как прекрасен был августовский Тбилиси! Какой это был веселый, гостеприимный, богатый город! Незабываемое время моей юности! Только приехали, и колесо сразу завертелось: поездки, гости, вино… Заснеженные горы над Тбилиси! И – свобода! Я взрослый! И вырастают крылья за спиной!

Тогда, давно, я еще не знал, что Черный Садовник сидит под каждым кустом… И день и ночь точит свой маленький острый топор!

Звезда

На кухне, звонко, с наслаждением, засмеялась моя дочь Маша… Я знал почему она смеётся. Она только что снялась в каком-то странном новогоднем клипе и никак не могла забыть Ольгу Марковну… Ольга Марковна была учительницей младших классов. Она привезла на съёмку своих восьмилетних учеников и обращалась к ним всегда одинаково:

«Ну что, твари…»

В том смысле, например, что: « Ну что, твари, куда вы подевали свои карнавальные костюмы?!» или ещё что-нибудь говорила, так же…

Ольга Марковна была очень высокая, худая, в очках с фантастическими диоптриями, увеличивающими её глаза так, словно у неё была базедка… Все восемнадцать часов съёмок, она что-то пила из большой фляжки и ходила, качаясь… Дети её совершенно не боялись и передразнивали, когда им было скучно…

Маша опять засмеялась, мне захотелось с ней поболтать и я пошёл на кухню. Маша налила мне апельсиновый сок и спросила:

– Папа, а почему в клипе, нашего русского Деда Мороза играла голая негритянка в оранжевых тапочках?

Я сказал, что это режиссёрская находка, Машу ответ устроил и мы пошли смотреть телевизор. Выступали молодые «звёзды», развязные, крашеные мальчики, похожие на девочек и ложно – скромные девочки в невероятных по глупости и бесстыдству одеяниях. Пели они – и те и другие – какую-то нудную чепуху из трёх нот…

– Тебе нравится? – спросил я Машу.

Маша с изумлением посмотрела на меня:

– Папа, как это может не нравится?! Это же звёзды!

Я поцеловал её в голову и пошёл гулять. «Звёзды, звёзды…» – повторял я, спускаясь по лестнице. «Маше тринадцать лет… Звёзды, конечно…»

День был хороший, тёплый, солнечный… Июль стоял – очаровательный! Цветы, шмели… Вороны ходили по двору с таким видом, как будто мы, люди, им что-то должны… Может быть и правда должны? Что мы понимаем в этой жизни?

На зелёном газоне перед домом, у подножья старого тополя, обычно лежал Тима, огромный чёрный кот с золотыми глазами. Этот Тима, мне очень нравился, я хотел с ним подружиться, но ничего не получалось – кот меня игнорировал.

Я звал его: «Тима, Тима!» Звал почтительно, ласково, почти заискивающе, но он даже не смотрел в мою сторону…

Однажды только, он повернул ко мне свою широкую морду с бакенбардами, секунду смотрел на меня, золотистыми, непроницаемыми глазами, потом отвернулся, встал и грациозно ушёл, мягко покачивая, высоко задранным пушистым хвостом…

Я искренне на него обиделся. Всё-таки я человек, а он кот… У нас весьма различное общественное положение и он должен был это понимать и ценить внимание, которое я ему оказываю… Но он ничего не хотел понимать… Он выгибал спину и смотрел в противоположную от меня сторону. «Самовлюблённый, невоспитанный кот!» – подумал я с раздражением и решил забыть о его существовании…

Но сегодня, выйдя в тёплый, солнечный день, я впал в блаженное состояние и как-то незаметно для себя пошёл искать Тиму. Мне хотелось кому-нибудь сказать что-то хорошее, даже коту, который отказывался со мной дружить.

Тима был на своём месте у тополя. Я позвал его. И вдруг, он поднялся и, выгибая спину, медленно подошёл ко мне и потёрся о мою ногу. Я обрадовался и осторожно почесал его за ухом. Ответив на мою ласку, откровенно дружеским мурлыканьем, Тима, плавно обошёл меня и направился в сторону гаражей…

Сколько в его движении было изящества, достоинства, благородства! Вот это звезда! Настоящая!

Богатыри

Кажется, мне было 5 или 6 лет, когда я осмысленно прочитал первую заинтересовавшую меня книжку.

Это были сказки и легенды про древних богатырей. Русских и нерусских.

До сих пор помню обложку этой книжки. Статный, русский богатырь, мощно вздыбив красивого, белого, длинногривого коня, неумолимо занёс огромную, в шипах, палицу, над необъятным половецким богатырём, в круглой, железной шапке с лисьим хвостом, и в полосатом, толстом халате, обшитом круглыми железками. Половец, уже падая с коня, из последних сил, отчаянно пытался защититься широкой кривой саблей.

Схватка была нарисована так убедительно, так доходчиво, что я мгновенно понял, что старинный враг Руси, половец, доживает последние секунды своей гнусной жизни.

Я возликовал! Щёки мои запылали! Патриот проснулся во мне! Неожиданно и ярко!

Смотрю жадно на схватку и фантазирую: вот сейчас карающая, могучая русская рука всмятку расшибёт эту беспощадную, подлую, степную тварь! Я представил себе момент удара! Бац! Железная шапка с лисьим хвостом мокро треснула, развалилась, и половецкие мозги мелкими брызгами летят в разные стороны! Какое счастье! Злодей наказан! Справедливость восторжествовала! Слава русскому богатырю! Слава русскому оружию! Смерть захватчикам!

То, что я прочитал об этом сражении, и то как живо я его увидел, так взволновало меня, так разожгло во мне героические чувства, что я впал в воинственное, восторженно – болезненное состояние. С пунцовым лицом, вспотевший, со вздыбленными волосами, в белой, короткой рубашечке, без трусов, носился я по квартире, и рубил всё подряд своей золотой сабелькой!

Но скоро был пойман и обезврежен моей бабушкой. Она была по профессии медсестрой, и сразу поняла, что я немножко заболел. И чем заболел.

Книжку с богатырями у меня отняли, напоили чем-то успокоительным, и я быстро уснул.

Когда я проснулся, то немедленно потребовал вернуть мне моих богатырей… Но бабушка, пытаясь меня успокоить, стала нежно, ласково врать, что богатыри ускакали охранять советскую границу, и предложила мне вместо богатырей мой любимый торт, сметанник.

Я стал плакать. Плакать горько, горячо, у меня поднялась температура, и богатырей мне вернули.

Я набросился на книжку, и стал жадно проглатывать сказку за сказкой… Естественно за мной осторожно и пристально наблюдали, опасаясь очередных приступов воинственности и героизма. Но опасались напрасно. Я привык к сражениям, и стал читать спокойно, но с прежним интересом.

Так я вошёл в мир литературы, и он навсегда стал моим главным миром.

30 августа 2010 года.

Как зовут Шопена…

Я, студентка знаменитой консерватории, Софья Твардовская, пианистка. Я жрать хочу! Сегодня утром я села за фортепьяно и вдруг поняла, что забыла как зовут Шопена! Через несколько секунд я вспомнила, но сам факт меня ужаснул. Если так и дальше будет продолжаться, я забуду, чем диезы отличаются от бемолей. Одна деталь! Все свои деньги я плачу за обучение! На еду не остается ничего! Что дальше?! Бросать? Идти в поломойки?! Я машинально подошла к холодильнику и попыталась там что-то найти, но ничего, кроме луковицы там не было. Я с отвращением съела её и решила, что больше так продолжаться не может. Нужно в корне менять свою жизнь, но как? И вообще любопытно, способна ли я ещё соображать? Я погладила рукой пианино и с удовлетворением подумала, что пока ещё отличаю его от холодильника. Значит я ещё не безнадёжна. Так что же делать? Подработать, так сказать, по – женски? Но для этого я недостаточно эффектна. К тому же объятия намыленной верёвки, мне кажутся более приятными, нежели объятия старого, пьяного, незнакомого мужика, обуреваемого шизофреническими сексуальными фантазиями. Торговать? Но это значит таскать огромные баулы со шмотьём… Что будет с моими нежными, плавными руками? Отпадает…

В это время, открылась дверь и в комнату влетела шикарная, бокастая шоколадная конфета. Это, конечно, подарок Тоськи Загорянской. Следит, чтобы я не сдохла с голоду. Спасибо. Я съела конфету и почувствовала, что у меня ещё существует кровообращение и обмен веществ. Мысли оживились и я с нежностью стала думать о Тоське. Вот уже третий год, Тоська живёт воровством. Тащит всё, что можно: конфеты, джинсы, кур, шампунь, туалетную бумагу, тампаксы, книги, стиральный порошок – в общем всё. Промышляет она, преимущественно на базаре. Тоська румяная, крепкая, очень подвижная. Баха она играет так, как нам пожирателям лука и не снилось. Какая мощь! Какие краски! Даже не завидно, поскольку она недосягаема…

Вот уже третий год, Тоська зовёт меня на базар, для ознакомления с её деятельностью и, следовательно, для обучения. Я понимаю, она хочет мне добра, но всему же есть предел, братцы! – как говорил Высоцкий.

У Тоськи на этот счёт своя философия – она уверена, что отработает всё интеллектуально. Я в этом не сомневаюсь, она лучшая пианистка на нашем курсе, но… Проклятое но! Я опять подошла к холодильнику, и тут же отошла: после конфеты я стала лучше соображать, и вспомнила, что там ничего нет… Господи, помоги мне! Я стала собираться. Нельзя же годами сидеть на шее у Тоськи. Это непорядочно. В конце концов, я тоже могу отработать интеллектуально.

Базар меня приятно удивил. Он был до такой степени бестолков, так одно наезжало на другое, что продукты сами буквально просились в руки. Но как, как это сделать?! Мне, студентке консерватории, носительнице духовного начала?! Я решительно собралась уйти, но пустой холодильник грозно восстал в моём сознании. Нет, уходить нельзя! Иначе прощайте, Фредерик Шопен и Людвиг ван Бетховен! Здравствуй, больница! Судя по всему, психиатрическая. И я пошла по рядам. Вот груши, они прозрачные, сочные, несомненно очень сладкие… Если бы ими накормить моих сокурсников, они бы приятно удивили свою профессуру. Вот персики, яблоки, дыни, поражающие нежным, сильным запахом. Вот арбузы, фейхоа, гранаты – и всё это роскошное, зрелое, прекрасное! Райский сад! Но как это взять?! Неожиданно, какой-то восточный человек, протянул мне грушу и сказал: « Скушай, деточка, ты такой бледный, как мацони!»

Я съела грушу, не очень чистую, но чудесную, и пошла в овощи. Я наделась, что там будет не так соблазнительно, но куда там! – те же красота и сияние. Надо было на что-то решаться. Я подошла к картошке, взяла одну штуку и откровенно бросила её в сумку. Продавец удивлённо посмотрел на меня и вдруг засмеялся: « Бери ещё одну.» – сказал он. Я взяла и пошла дальше. Я поняла что нужно делать. Продавец явно принял меня за сумасшедшую и я решила разыграть эту карту. Я шла по рядам и забрасывала в сумку всё подряд. Продавцы вздрагивали, но молчали. Фокус удался, – что взять с сумасшедшей? Вдруг у неё в сумке топор? Когда сумка наполнилась, я пошла в мясные ряды. Я понимала, что забрасывать кур и телятину, как картошку, мне не позволят и решила изучить ситуацию. Я встала в очередь за курами и огляделась. Вот они лежат, задрав ножки, упитанные и розовые. Возьми-ка! Передо мной стоял красноносый сопливый мужик, алкогольного вида. Он смотрел на кур, как в зоопарке дети впервые смотрят на неизвестных животных, но не шумел. Потом он взял одну, взвесил на руке и замер. Так, неподвижно, он простоял несколько секунд. Потом, скрывая курицу за спинами покупателей, он мелкими шажками прошёл мимо прилавка, спиной почувствовал, что всё хорошо и, бросив курицу в сумку, побежал куда-то гадкой рысью. Я была потрясена! Он украл! Украл курицу и убежал как крыса! Я бросилась за ним, схватила за куртку и крикнула в его трусливое пьяное лицо: «Верните курицу!» Мужик побагровел и бросил курицу мне в сумку. Пока я соображала, что произошло, он исчез.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.