Паула Хен
По ту сторону моря

Моему любимому человеку, который сейчас улыбается.

Благодарность моей бабушке Зое, без помощи которой я бы никогда не познала силу литературы, моей бабушке Рае, которая научила меня смотреть на мир с трепетом, и всем сложностям, которые закалили меня, делая из моих мыслей кладезь льющихся в душу строк…

ПЛЕЙЛИСТ

1. IAMX – Mercy

2. Anoice – Ripple

3. Olafur Arnalds – So Far

4. Jaymes Young – Infinity

5. Placebo – Follow the Cops Back Home

6. Indila – Dernière danse

7. Siouxsie Sioux & Brian Reitzell– Love Crime

8. Imagine Dragons – Birds

9. Tommee Profitt, Sam Tinnesz – Hold On For Your Life

10. Jaymes Young – Moondust

11. Hurts – Stay

12. Clint Mansel – Memories

13. Benjamin Leftwich – Midnight City

14. Billie Eilish – Lovely

Моя любовь из последних сил. Она бывает у тех, кто слишком много потерял или слишком сильно обжегся. Кто понимает, что готов снова отдать себя другому, но если чувство не будет понято тем, с кем связано, то окончательно исчезнет.

– Эльчин Сафарли

ОБ АВТОРЕ

Паула Хен – псевдоним, возникший абсолютно из ниоткуда, берущий свое начало в форме моего имени и в состоянии моей души, которая дает окрас моим текстам, ведь Хен переводится как «тёмный» или «таинственный».

Тексты – моя траектория желания, траектория разрушения и вознесения на вершины самого большого умиротворения, эпицентр моего мира.

Я живу в военном городе тысячи роз, окутанная боевыми действиями, но это не мешает мне творить. Я начала писать внезапно, еще ребенком, погруженным в литературу. Писала стихотворения о войне, издавалась в местном литературном сборнике «Исток», мои строки занимали первые страницы в газетах, которые отправлялись солдатам на фронт для поддержания боевого духа. За моими плечами опыт из малых научных работ по Владимиру Маяковскому, Сергею Есенину и Иосифу Бродскому. Награждена дипломами, номинант премии «НЕФОРМАТ» и «Писатель года».

До этого я писала в стол, не считая двух пабликов в пределах социальной сети, в которых публиковалась под псевдонимом «пьяный февраль».

С каждым годом, все больше погружаясь в писательство, я понимаю, как это необыкновенно: ночь, чашка кофе с корицей или холодный гренадин со льдом, ворох мыслей, который отдаётся приятным теплом в каждом нервном окончании. Мне нравится относиться к творчеству не как к работе, очередному проекту, обязанности – искусство теряет свою вечность, прогибаясь под давлением выгоды. Я пишу душой, а разве можно выменять ее на мизерную плату?

Не бывает минуты, когда в моей голове не витают строки, которые после становятся чем-то целостным, непохожим на то, что есть у других, моим. Мне нравится, что люди действительно ощущают тепло благодаря моему тексту, что не молчат, а открыто говорят об этом. Я стараюсь создать свой уникальный стиль. Мои тексты грубы, местами безумны и бесконечно печальны, но посредством этого я хочу показывать людям, что они не одни, когда такое случается, что холод – не выход, а любовь всегда в твоем сердце. Я люблю текст каждой буквой, запятой и точкой. Он мое сердцебиение. Я училась на Международных отношениях, но ушла, не побоявшись сломать привычные устои, бросая вызов правилам и нормам, потому что я дышу творчеством, а это была не моя стезя, не мой путь. Я дарю часть себя и это дарит мне счастье.

Я практик, а не теоретик, не верую в судьбу, таро, арканы и то, чем сейчас занимается каждый третий. Я верю в голос своего сердца, созданного частью вселенной, и в рукописи жизни, написанной собственноручно.

Я начинала писать чернилами, сейчас пишу кровью, а там, где она строками льётся, прорастают вечные цветы.

ПО ТУ СТОРОНУ МЕНЯ

Тут бы я, конечно, вспомнила о тебе,

Если бы когда-нибудь забывала.

– Вера Полозкова

1

Этой холодной весной ты стоял на причале и курил. Море тревожилось от шепота ветра, которое вторило ему что-то своим ласковым голосом, запредельное и таинственное. Что-то такое, что должно было стать тайной и принять форму вечности – солёная вода, доходя до берега и сливаясь с потемневшим песком воедино, достигала твоих ног, вылизывая носки грубых ботинок, – так женщины порой снисходят до мужчин, находя место у их ног слишком правильным, надёжным и будоражащим воображение. Тот, кто держит кого-то на цепи, имеет столь же ограниченную свободу, коей владеет на ней сидящий. Человеческий мозг обладает практически волшебным талантом возводить всё в корень квадратный, вырисовывая те вещи, которых на самом деле нет.

Вода заливается в твои ботинки, пока взгляд твоих глаз устремлён на размытую линию горизонта. Мне не нужно видеть твоё лицо, чтобы знать, что цвет их напоминает выдержанный мартини, гладкую гальку, разгорячённую от солнечных лучей, небо в ноябре и глубину моря, в котором отражался небосвод, – они словно смотрели в таинственность душ, превозмогая умения самого Бога, над существованиями которого я бесконечно подшучивала, ловя твои строгие взгляды.

Что я не помню, пока карандаш лишает невинности белоснежные и прекрасно-гладкие наощупь листы блокнота, подаренного на нашу маленькую дату, ставшую началом и концом всего того, во что мы вложили самую весомую часть наших душ, вырезав по живому из груди и швырнув, как груду грязного тряпья под колёса рейсового поезда, способного за час тридцать доставить тебя из одной части города в другую?

Порой, в наши единственные выходные, мы любили тонуть в бархатных объятиях сидений, которые убаюкивали под размеренное покачивание поезда, а картинка за окном плавно плыла, проскальзывая мимо вместе с линией домов, выстроенной слишком близко, как ты чопорно подмечал, к скрипучим под тяжестью поезда рельсам. Тогда было сладко-терпкое на вкус счастье, имеющее аромат твоего парфюма от Dior, и твоя рука на колене, вытесняющая всё ненужное и тяжёлое из черепной коробки, в которую ты поселился пару лет назад, после первой нашей встречи, не спросив разрешения. Как беженец или беглец, находящий полуразрушенный от сырости и времени дом с неприятно скулящими под тяжестью тела половицами, и отстраивающий его заново. По кирпичику. Тогда ещё я не знала, что спустя несколько лет тяжесть и напор твоей руки заменит вызывающая невесомость блокнота в твёрдом переплёте. От этого понимания что-то глухо ныло в груди.

Я не помнила твои губы. Какими мягкими и влажными они могли быть, вовлекая меня в глубокий поцелуй, норовящий добраться до моей души и начисто вылизать её, как приятно было кусать нижнюю и после ужина жадно впитывать вкус виски, который ты пил за столом, пока моя обнаженная нога достигала твоего бедра под ним. Как бешено стучало в груди твоё сердце после того, как ты кончал во второй раз и благодарно целовал меня в лоб, а на твоём языке по-прежнему был мой вкус. Как желание продолжить не утихало, но мы оба были выдохшиеся, обессиленные и влажные от пота, тяжело дышащие, словно бежали марафон, стараясь перегнать друг друга.

Каким был твой взгляд, когда мы впервые столкнулись с друг другом. Это был вечер пятницы. Самый жаркий за весь июль. Казалось, что даже асфальт плавился под взбешёнными солнечными лучами, раскаляющими воздух до градуса адской печи крематория, разносящий специфический запах близь проезжей части, вперемешку с дорогой резиной автомобильных шин. Я заказала себе латте, попросив добавить двойную порцию орехового сиропа, а ты взглянул на меня так, словно вместо сладкой и янтарной добавки, обостряющей все вкусовые рецепторы, я изволила желание присыпать воздушную пенку бодрящего напитка самым что ни на есть опасным наркотиком, – с примесью иронии, удивления и нескрываемого интереса.

– Был горький день? – спросил ты, ловя мой взгляд, отчего от твоего голоса почему-то все волоски на теле встали дыбом.

– Вы когда-нибудь запивали сильнодействующие обезболивающие крепким кофе? – я позволила взгляду задержаться на твоём наглаженном воротнике рубашки, прежде чем сигануть с моста в пучину и глубину твоих глаз, – показалось, что даже Тихий океан может тебе позавидовать!

– Это небезопасно, – ироничные нотки, аккуратный изгиб тёмных бровей, ползущих вверх – так принято изображать удивление, но я почему-то вижу в этом жесте нечто другое.

– Тогда Вы можете представить, что мой день был не только горьким, но ещё и смертельным, – тривиально и слишком неразумно-мечтательно, но мне понравилось, как я звучала в тот вечер. Умирая от духоты, но параллельно этому умоляя Всевышнего сломать слишком шумную кофемашину шустрого бариста с раскосыми глазами и воистину детской внешностью. Я бы дала ему от силы лет тринадцать, но мои предположения вмиг с треском разбивались, настигая тонкой линии обручального кольца на пальце, которое, ко всему прочему, кажется, было на него велико.

Я любила нашу постель. Особенно, твою часть кровати, на которую перебиралась в полудрёме, когда тебя вызывали на работу по выходным. После чувственного утреннего секса, ощущая полнейшую наполненность тобой и безоговорочное счастье. Только так мне удавалось уснуть – без тебя сон не шёл, оставаясь за порогом, меняя координаты, путаясь в номерах квартир, лестничных пролетах, попадал к кому-то другому, но только не ко мне.

Твой аромат, отдающий чем-то запретным, опасным, но вместе с тем тёплым, направлял его, а он, ведомый его направлениями, покорно шёл, доходя до моих объятий. Пока ты не возвращался домой, практически с порога начиная раздевать меня, удовлетворённый моим обнаженным телом, прикрытым одной лишь тканью твоей белой рубашки.

Я помню это чувство. И то, как сердце плясало на моих рёбрах до мелких трещин, которые образуются на гладкой поверхности тарелок от времени. Эти ощущения были сравнимы с уничтожающим по своей силе взрывом космоса, который зарождался где-то в солнечном сплетении, а после вынуждал пульс учащаться до немыслимых отметок, получая необходимую разрядку. Я слышала твои шаги на лестничном пролёте, а мое тело уже отзывалось на твоё присутствие. Мелкой дрожью и любым отсутствием мыслей.

Сейчас морская пена была такой же воздушной и легкой, как шапочка моего орехового латте – в груди вновь что-то надсадно заныло.

Ты просил меня начать писать – не книгу, так дневник, либо что-то на него похожее. Мысли шли только после наших громких ссор, когда ты был вне себя от ярости, грозясь послать все к чёрту, включая меня. Я умела варварски выводить тебя из себя, ты же совершенно не умел быть непреклонным перед гордостью. Мы дополняли друг друга своими различиями, но вместе с тем уничтожали. Это стало понятно лишь со временем, когда оба наших мира, столкнувшись, пошатнулись, образуя землетрясение.

– Ты умеешь слушать что-то ещё, помимо своей гордости, непреклонности и боязни замарать собственное эго? Словно за непризнанием собственной правоты последует расстрел.

Мой голос был сорван. Я практически готова была разреветься, но сглатывала этот ком, застрявший в горле, который с каждым разом все больше походил на клубок раскалённых игл, спаянных между собой и больно разрывающих мою гортань. Видимо, я тоже была порабощена гордостью, раз не позволяла себе давать волю слезам рядом с тобой.

– А ты делаешь это для меня? Не нужно отвечать на этот вопрос вслух. Советую для начала ответить на это самой себе… Черт!

Палец натыкается на осколки пепельницы на столе. Плотное стекло жалит большой палец, я вижу, как из свежего пореза начинает сочиться кровь, на снимки, сделанные тобой на фотосессии для очередной модели. Вязкие капли стекают на глянцевую поверхность, пачкают тёмные волосы девушки, навсегда запечатленной на фотокарточке. Её глаза застилает кровавая пелена, я не могу прочитать её взгляд.

– Мне нечего тебе сказать. Ты и сам прекрасно знаешь, как сильно я для тебя стараюсь, но некоторые вещи не изменить.

Порой я боюсь признаться даже самой себе, что ревность, подобно раку, разъедает меня изнутри. Ее во мне слишком много, она заполоняет собой все пространство организма, вместе с тупой болью. Живет во мне болезнью, которую невозможно вырезать, как новообразовавшуюся опухоль. Она поглощает и отравляет жизнь, не способная позволять здраво мыслить.

2

Жизнь – трагикомедия, лишенная двух актов, сборник сатирических событий, сотканных в одну линию, пепел и возрождение. Ты можешь ждать храброго рыцаря на белом коне, способного освободить тебя из цепей заточения, а вместо этого полюбить дракона. Бесконечные метания между тем, что правильно, а что нет, подобно тому, как учитель выносит твои грубейшие ошибки за красные линии, помечая восклицательными знаками, чтобы после не позволить тебе ступить на одни и те же грабли. Хиромантия дело тонкое, если в неё верить, высчитывая по линиям жизни карму, чтобы после покорно нести её на своих плечах.

Любовь с привкусом дыма и оттенками металла, лишенная праведности и святости, камнем тянущая на дно, сметающая все «но» на своём пути, не терпящая возражений. Она постепенно становится чем-то привычным, постоянным, словно некогда вырванный из тебя кусок заново пришили, оставляя на безупречной коже выразительный рубец. Не забывай и смеряйся с мыслью, что ты такой же изувеченный, как все. Коллекционируй их и доказывай себе снова и снова, что способен стерпеть любой удар судьбы, подминая её надменность, нездоровую иронию и язвительность под себя. Потому что устои и правила пишутся не пером писателя, а твоими пальцами, измазанными собственной же кровью, вырванной душой из груди, и голосом изувеченного сердца.

Что человек ощущает в моменты нестерпимой боли? Говорят, что для каждого она звучит по-своему. Незримыми нотами, которых не существует в продублированных пособниках для музыкантов, заученных наизусть, избитых и изломанных настолько, что даже звуки осеннего ливня начинают кому-то напоминать известную палитру аккордов, пренебрегая тем фактом, что у природы своё звучание. Потому что дождь, который уже не просто льёт двое невыносимых суток, а лавиной обрушивается на город, вовлекая окраины и всю его, казалось бы, необъятную территорию в непроглядный мрак, напоминает концерт в филармонии, которую каждый из нас однажды посещал в детстве.

Мартовский ливень же просто идёт. Смешивается с рыжими и багряными листьями и промозглым ветром, который непристойно забирается под одежду и пробирает до костей, вынуждая каждый раз едва уловимо для чужих глаз вздрагивать, стоит ощутить на себе новый неистовый порыв, вновь и вновь гулко проносящийся по улицам и характерным свистом отдающийся в каждом углу.

Сырость, путающаяся в промокших волосах, с которых раз за разом срывались назойливые капли, стоило совершить долгожданное, но позабытое за несколько минут движение головой. Слякоть, грязь, пронизывающий ветер и минимум людей, которые предпочитали переждать непогоду в уютных кафе и маленьких невзрачных забегаловках. После бесконечной зимы каждый имел абсолютное право ощутить, что такое мартовская непостоянность. Такая, какая она есть: мрачная и унылая, несколько пустая. Когда в воздухе едва не разит сталью, а если прислушаться, можно услышать тихое, но от того не менее неприятное лязганье. Несуществующее, но почти осязаемое. Всё остальное для меня не больше чем глупые, никому ненужные романтические бредни умалишенного.

Когда мироощущение стирается под кончиками пальцев, выбрасывая за буйки, когда под кожу словно проникают сотни раскалённых игл, пронизывающих тебя, подобно осколкам на минном поле.

На войне у тебя есть всего секунда, чтобы пролистать картинки своей жизни перед глазами перед тем, как ощутить нестерпимую боль от трескающейся кожи, изламываясь в агонии и позволяя этому поглотить тебя. Так и с людскими эмоциями – мы себя собственноручно вспарываем, подобно диким зверям, вцепляющимся в самих себя в моменты вселенского отчаяния. Пронизываем плоть острыми клыками и миримся с этим, свыкаемся, обручаемся и понимаем, что этот брак самый крепкий из всех тех, которые может познать человеческая душа.

Глотать таблетки по утрам от головной боли, топить, заглушать и заполнять в себе те отголоски, что изо дня в день мир упорно пытается возрастить в тебе, даже не догадываясь, что почва давно засыпана солью и не пригодна для порабощения и освоения. Она – не новая земля, а нерушимое государство с необъятными границами, намеченными прямой, идущей в неизвестность.

Пленница города, в котором дамы бесконечно сметают с полок брендовые вещи, спускают деньги на дорогие безделушки и каждое завоёванное сердце складывают в шкатулку, доставшуюся по наследству от прабабушки, запирают на ключ и не замечают, как раздают себя по частям каждому прохожему, под конец хороня пустоту за самыми прочными замками.

Я всегда мечтала проснуться – распахнуть глаза и осознать, что жизнь, которую я проживаю, не принадлежит мне. Что эти обрывки неудач и падений, чёрными лентами обволакивающие мою шею, давят так туго, но не меня. Вместо этого – парк, шесть скамеек по одной стороне и столько же по другой.

Одна из них сломана: перекошенная, с подбитой ножкой и частично оторванными тонкими и аккуратными брусками, на ней красуются глумливые рисунки подростков или детей, у которых не хватает денег на хорошие карандаши и плотные листы бумаги. Белоснежные и пахнущие новизной – такие привозила мне мать с работы, вместе с холодом и порцией разочарования, что однажды поселилась в венах, и я по-прежнему не могу достать их оттуда. Поэтому подростки предпочитают заниматься мародерством, хороня своё предназначение глубоко в себе и засыпая сырой землей.

Но лавка не походила на чистый лист. Скорее, напомнила избитого жизнью человека и была похожа на меня, олицетворяя все то, что бушевало внутри: горечь, оцепенение, глухая тоска по прошлому и нерешительность вновь перечитать твое письмо, которое я нашла среди бумаг в старом комоде, а сейчас оно было бережно спрятано в кармане моего пальто.

Написанное твоими руками в далеком прошлом, пропахшее твоим ароматом, сливающимся с чернилами ручки, которую ты каждый раз вынуждал выводить аккуратные линии, пропитывая листы плотной бумаги собственным теплом и мыслями, которые расползались по некогда чистому полотну, образовывая целые фразы.

Ты никогда не писал мне писем, за исключением наших переписок в сети, которые больше походили на выстрел в вечность, непреодолимую и бесконечно долгую – не прожить и не переплыть. Но даже то, что не поддавалось прикосновениям и не имело абсолютно никакой формы, поселялось во мне необъяснимым теплом и трепетом. Ты пронизывал от макушки до кончиков пальцев ног, посылая вибрацию по позвоночнику и покалывание под ногтями (до 15 лет я считала, что это вызвано холодом, но после выяснилось, что чрезмерная чувствительность скрывается в деталях). Скитаясь по городам и странам, позволяя своей души мигрировать и превращаться в обедневшего туриста, которому не хватает даже на стаканчик растворимого кофе в грязной забегаловке, с тобой я впервые ощутила себя дома.

Если бы меня попросили привести множество синонимов к слову «обитель», я бы назвала твоё имя. Это не стены, не высокий потолок, а твои руки, твоё имя, звук твоего голоса и аромат, который не выдворить из легких, ибо он навсегда поселился там, не спрашивая разрешения на прописку.

Одна тысяча девяносто пять дней без тебя, тянущиеся, словно столько же жизней, прожитых под бесконечными дождями, не имеющих начала и конца. Одно письмо, которое почтальон в своей фирменной фуражке доброжелательно сунул мне в руки с таким видом, будто знал его содержание наизусть, обладая сокровенной для других способностью просвечивать плотно запечатанные конверты насквозь, подобно рентгеновским лучам, самым бестактным образом заучивая строки, которые после будет долго пересказывать коллегам, треща об этом без умолку. Жизнь с детства давала мне самые сложные уроки, которые оставили неизгладимые отпечатки, иногда возникало желание крикнуть, что есть мочи: «Это нечестно! Нечестно, что кому-то постоянно выпадает что незаурядное, у меня же – вереницы заданий, помеченных звездочкой!». Но бесполезно кричать, когда вокруг – бескрайнее поле и свод горизонта, выжженная солома, которая когда-то была зелёной и сочной травой, пускающей пахнущий летом сок на пальцы, стоит, заливаясь смехом, выдрать охапку из влажной почвы. С пустотой разговаривать бесполезно – она может быть немым слушателем, который отвечает, если ты долго смотришь в его глаза, пускает ответы снегопадами и желтой листвой, черными полосами, событиями и хрониками, что образуют жизнь, имеющую форму, запах, диктующую свои правила, подобно голосу, доносящемуся из старой пластинки, скулящему и скрипящему иногда от потёртостей и царапин на блестящей поверхности. Сейчас даже она молчала. Оставалось нарисовать на календарном листе грустный смайлик и перевернуть страницу.

В Питере вновь облачно. Северная столица словно скованна родственными узами с Лондоном, в который с необычайным отчаянием мечтает вырваться каждый, но только не тот, кто имеет возможность дышать её влажным воздухом, кутаясь в шарфы получше. Для них красные телефонные будки, знакомые по всему миру, изображенные на страницах учебников, которые преследуют на уроках английского, теряют свою яркость, походя больше на консервные банки, а Тауэрский мост напоминает средневековую развалюху, нависающую своей мрачностью над холодной гладью Темзы. Люди не отличаются своим постоянством и логикой: живущий в Мурманске мечтает купить билеты в Москву в один конец, а французы, бесконечно спорящие в своих национальных различиях с итальянцами, были бы рады перебраться в венецианский рай на месяц-другой.

Передо мной сидит Романтик. У него клетчатые рубашки, широкие свитера и очки в странной оправе – она абсолютно не подходит к его типу лица, искажая общий вид, но его, несомненно, всё устраивает куда больше тех, кто встречает его на своем пути, считая нужным ткнуть именно в эту деталь его продуманного до мелочей образа. Романтиком его прозвали, потому что он жить не может без милых безделушек, ассорти комплиментов, вырывающихся у него изо рта чаще, чем пожелание доброго утра пожилой соседке, на которую он любит, якобы между прочим, пожаловаться всем без исключения, и своими взглядами на жизнь. Ничего не смыслящий в любви, но не упускающий возможность посмотреть на звёзды, название каждой из которых он знает наизусть. У него нос со смешной горбинкой, которую он практически презирает, и слишком звонкий голос.

Кто-то твердит, что у него ко мне чувства, я же этот факт стараюсь игнорировать, не акцентируя на нём внимание. Мы знаем друг друга год и три месяца. Он верит в приметы и вызывает во мне смех – мой цинизм не ладит с его мировоззрением, у них бесконечные войны и они без двух минут враги. Иногда он покупает мне кофе и рассказывает о своих любовных неудачах, о которых я бы без труда смогла написать книгу в трех томах, не боясь осуждений и критики в свой адрес.

– Твоя мать нашла способ достать даже меня. Не знаю, что ей было нужно, но она отчаянно названивала мне вчера весь вечер. Пока мой мобильник добросовестно переадресовывал все её звонки на автоответчик, – Романтик поправляет очки, улыбается лучезарно и мне хочется сделать также, но почему-то одна мысль о той, которая должна вызывать во мне приступы тепла, дарит разочарование.

– Моя мать найдет способ достать кого угодно. Считай, что ты, подобно смелому рыцарю, взял мою жестокую участь на себя.

– Ты невыносима.

Он смеется.

Телефон вибрирует. Я смотрю на имя и внутри все холодеет.

– Всё в порядке? Ты выглядишь так, словно кому-то на голову внезапно упал кирпич.

– Порой мне кажется, что мои страдания успешно завершились бы, прилети этот кирпич именно на мою голову.

– Перестань бросать такими ужасными словами.

Романтик хмурится, теребит пачку красного Marlboro в нагрудном кармане своей рубашки, в которой практически тонет, и укоризненно смотрит на меня.

– Перестань быть таким суеверным. Кирпич не упадет на голову, если его кто-то случайно не подтолкнет.

Он замолкает (на самом деле, его зовут Азве, но для меня это практически непривычно), позволяя мне вновь остаться наедине со своими назойливыми мыслями, которые, подобно букашкам, неприятно лезут в глаза, жалят колени и вынуждают кожу неприятно зудеть до образования волдырей. Подобное случилось, когда в детстве, проводя лето на даче, я случайно устроилась в муравейнике. Тогда мои ноги были искусаны, а бабушка обтирала их травами, стараясь унять дискомфорт.

Помню, как однажды мать решила нанести визит без предупреждения. Казалось, я слышала звук её каблуков и тяжелых шагов уже на лестнице, ведущей на второй этаж. Тогда мне пришлось затаиться в ванной, стоя там и практически не дыша, пока назойливый стук в дверь не прекратиться.

Вернуть телефон к привычному режиму, чтобы еще около пяти минут слышать звуки уведомлений, подобно тому, как Турция однажды открыла границу с Сирией и предоставила сирийским беженцам свободный проход в Европу в течение следующих 72 часов, а четыре миллиона желающих сразу же ринулись занимать своё место под солнцем. Из них три миллиона сообщений от одного человека, которому я хотела отвечать меньше всего.

В моей семье люди не умели долго находиться на одном месте, желая руками обхватить весь мир и побывать на каждой улочке мира. Они верили в приметы, гадания и могли без труда спустить все купюры на якобы счастливую монетку, которую мужчина в глумливой шляпе со странными усами и тростью сможет им предоставить. Счастливая монетка, чаще всего, оказывалась обычной, много радости не приносила, кроме осознания горечи утраты и собственной глупости, её небрежно бросали при покупке пачки самых крепких сигарет, чтобы забыть и вновь всё повторить месяцем позже.

С какофонией мыслей кофе постоянно остывал, пушистая пенка исчезала, и это была не самая дурная из всех моих привычек. Я часто рисовала на салфетках, не верила в судьбу и по утрам старалась вставать исключительно с правой ноги. Юношеские заморочки не ушли окончательно, оставляя четкий и максимально ощутимый след.

– Как тебя отпускать в Стамбул? Я всё ещё помню, как горячо ты проклинала этот город, эту страну, ненавидя всё, что с ним связано. Вдруг с тобой что-то произойдет?

– Ничего со мной не произойдёт. Перестань. Меня ведь уже отпустило. Частично. По крайней мере, я не буду пытаться жечь костры в центре города, Азве.

– Однажды тебе хотелось, да?

Я не смотрю на него, тупя взгляд в стол. Однажды мне хотелось, ведь от обиды и злости мои мысли доходили до еще большего абсурда.

– Буквально бредила этой идеей. Но прошло уже достаточно времени. Я не должна убегать. Жизнь любит смелых.

– Ты же знаешь, что всегда можешь звонить мне, если это будет нужно?

– Знаю, но впервые хочу положиться только на свои силы.

Графит приятно соприкоснулся с шершавой поверхностью бирюзовой салфетки, которые в этом месте всегда стояли в центре стола, охваченные пленом аккуратных подставок. Фоном играл джаз, ближе к вечеру скопление людей испарялось, как капли дождя на оконных стеклах автомобиля, не способные выжить под напористым действием прямых солнечных лучей, и было легче дышать, словно тебя внезапно переставали душить, впуская в вены адреналин и пробуждая желание, подобно Наполеону, завоевать весь мир.

Но до Наполеона было слишком далеко. Я пыталась изобразить твой образ, как ты однажды делал это, прежде чем нас разбросало расстояние, рассадило по разным местам, не давая право выбора, а нам ничего не оставалось, как покорно следовать этому. В твоей квартире всегда был запах цитрусовых и кофе, ноты карамели и абсента, что присутствовали в моём парфюме. Оттуда видны башни города и изобилие балкончиков. Окна большие и просторные, впускающие ночь и весну. Ты варишь кофе без рубашки, я смотрю на тебя и чувствую то, что едва решилась бы высказать словами.

3

Большое окно, приглушенный свет. Удобный диван и стол. Кипы бумаг в углу, карточки и карандаши, разбросанные в хаотичном порядке. Я ловлю себя на мысли, что доплатила бы ему ещё около тысячи сверху, позволь он мне убраться здесь и, пообещав помолчать хотя бы несколько минут. Вычурная отделка, напоминающая бархат, что приятно подстраивается под кожу, стоит прикоснуться, и большое количество стеллажей с книгами не спасают ситуацию. Отсутствие нормального света дарит ощущение нахождения на самом дне. Здесь я ещё более остро ощущаю себя тонущей в мыслях и страхах, что берут своё начало если не из детства, то с момента моего рождения.

После сеансов с мистером Петергофом каждый раз складывалось ощущение, словно мою голову промыли с антисептическим средством, умело разбавленным водой один к одному. Запах сандала на долгое время въедался в мои упругие локоны, и после таких встреч я часами стояла под прохладными струями душа, усердно пытаясь вытравить из себя его въедливый образ.

– О чем вы думаете? – голос, отдающий хрипотцой, красивые руки и педантично выглаженные рубашки, по линии пуговиц которой я проделываю путь несколько раз в минуту, наматывая хаотичные круги.

– О том, как бы ваш галстук смотрелся на моей абсолютно обнаженной шее, – чувство недосказанности развеивается, стоит фразе слететь с губ, покрытых алой помадой, имеющей неудачный вишневый вкус.

Мой психотерапевт говорит, что это своеобразная защитная реакция – я ему не верю. Снисходительно усмехаюсь и предпочитаю отмалчиваться, рассматривая планшет с бумагами в его руках. У него нет кольца на безымянном, и меня почему-то этот факт раздражает, потому что о наличие жены в его жизни знают все. От него пахнет дорогим алкоголем и морозным утром, – он не терпит подобных выходок в свою сторону и невежественных пациентов, но в силу излишнего профессионализма стойко терпит каждого из них, включая меня.

– Вы пытаетесь отвлечь меня от попыток вас анализировать, либо же хотите соблазнить? Я не сплю с пациентками, Алиса.

– Тогда я больше не хочу быть вашей пациенткой.

Взгляд пронзительных глаз касается моей щиколотки и ведёт строгую линию вверх, задерживаясь на обнаженном колене. Я привыкла, что слова мои расценивают, как очередной приступ безумства, вызванный пережитым стрессом, но понимание, что я действительно не отказалась бы проверить на прочность рабочий стол своего доктора, сделанного из тёмного дуба, вытесняет всё прочее.

Он покидает своё место, стараясь не уделять слишком много внимания моему вызывающему виду. Он мог бы поспорить, что на мне нет белья, прокручивая в голове момент, когда его ладонь коснётся гладкой кожи, пробираясь под невесомую ткань платья прямиком по внутренней части бедра. Но вместо этого, большим пальцем он касается моих губ, ведя по ним с нажимом правее, оставляя после столь неопределенного действа красную линию помады к аккуратной, но выраженной скуле. Закрепить это жёстким поцелуем в нижнюю губу и выпрямиться, позволяя мне ощутить, как вмиг лёгкие начинают отказывать нормально функционировать.

– У вас разновидность аддикации, Алиса. Лучше последуйте моему совету. На сегодня у нас всё.

Мы знаем, что я здорова, а он – лжет.

Красная помада на бледном лице смотрится ярко и вызывающе, даря ощущение обжигающего внутренности дежавю: чужие пальцы в растаявшем молочном шоколаде и вине, которые касаются губ, проводя алые дорожки. Наша с тобой ссора, мои слёзы и твои попытки вновь пустить всё под откос. Это схоже с одержимостью. Возможно, это она и есть. Поэтому я верю словам человека напротив. Слушаю, потому что знаю, что он – неотъемлемая часть меня, моей истории, тех воспоминаний, за которые я себя ненавижу. Ненавижу и чувствую себя предательницей, потому что позволила другому мужчине касаться себя, решив, что это поможет заглушить глухую тоску по тебе. Хочется отдать ему все свои деньги и больше никогда не возвращаться – ни в его кабинет, ни в этот город.

В одном он был прав – я была зависима. Одержима. Я действительно была больна, но только тобой. И винить сейчас кого-либо в этом было бы слишком беспечно и неправильно.

***

Помнишь, тот день, у моря? Когда твои руки скользили по моему голому и влажному от воды животу, вызывая во мне приступ обоснованной и острой нежности. Ты сказал, что я стала выглядеть слишком тоскливой, осунулась, похудела, моё лицо приобрело серый оттенок, а тебя не покидали мысли, что в этом была только твоя вина. Ты всегда и во всем почему-то винил лишь себя одного. Моей матери есть чему у тебя поучиться.

В тот день ты решил «поговорить со мной серьёзно», в то мгновение ты смотрел на меня с такой нежностью и причастностью, что, вспоминая твой взгляд сейчас, мне хочется плакать. Я словно видела отражение своей души, смотря в твои глаза, видела надежду и верила тебе, следуя слепо и самозабвенно, позволяя тебе вести себя, как в один из вечеров, когда мы с тобой танцевали под несуществующую мелодию у меня в голове, а только после оказалось, что она совпала с твоей и этот случай еще больше сблизил нас.

– Тебе нужно найти специалиста, нужно посвятить этому как можно больше времени.

Ты поглаживал мою руку своими длинными пальцами, в глазах твоих плясали солнечные блики, в наши маленькие моменты я не ощущала, что мне нужны психотерапевты, помощь и нравоучения со стороны.

– Если тебя это успокоит, я схожу к психологу. Позволю ему покопаться у себя в голове. Только не ревнуй, если еще один мужчина войдет в пределы моей черепной коробки, решив навести там порядок.

Я смеюсь, мне хорошо и легко, сжимаю твою руку и позволяю целовать себя в висок, прежде чем ты спустишься поцелуями к шее, а твои пальцы тем временем умело потянут тонкие атласные ленты моего бикини.

– Ни один мужчина не войдет в тебя так глубоко, как я. И ни один не заменит тебе меня, но я фотограф, а не психолог, поэтому придется немного посоперничать.

Твой хриплый голос пробирается под кожу, пока по ней бегут толпы мурашек. Позволяю уложить себя на разгоряченный песок, видя, как ты целуешь мой живот, а после умело скользишь языком ниже. Шум крови в ушах, сердце, готовое разорваться в клочья – забытье, потому что мне больше не нужно думать.

4

Однажды, вечером, у нас разгорелась ссора. Самая обширная и серьёзная из всех тех, с которыми нам приходилось сталкиваться. По крайней мере, я так считала. После неё все рухнуло, или я заставила себя так думать? Мы часто вздорили, но никогда не уходили спать, не помирившись. Да что там говорить – мы никогда не спали раздельно, даже когда наговаривали друг другу много лишнего. В тот день ты уснул на диване.

Ты стоял у кухонного стола, подперев столешницу тяжестью собственного тела, твои глаза были темнее обычного – море штормило, выходя из берегов, заливая и поглощая все пространство у побережья; радужка стала практически свинцовой от вспыхнувшей в ней ярости и недовольства.

Я узнала, что ты встречался с Кэти – новой сотрудницей, о которой до этого самого момента мне не было известно. У вас был проект и общая страсть к фотокарточкам. Ты задержался с ней в кофейне, в которую мы, соблюдая наши маленькие традиции, всегда ходили вместе. Именно это зацепило больше всего, как крюк, цепляющийся за кожу и стягивающих ее с тебя. Заживо и с треском. Маленькая ложь оказалась практически предательством для меня.

– Ты сказал, что у тебя были дела на работе! – я практически шипела, находясь вне себя от ярости.

– Это и есть моя работа, Алиса! Я делаю это ради нас! Ради всего того, что мы имеем, ради нашего светлого будущего!

Теперь настала твоя очередь кричать.

– Её ты тоже будешь иметь ради нашего светлого будущего? – я хохотнула, истерично и надрывно, а ты посмотрел на меня так, словно я предала тебя, а вместе с тем стала самым большим разочарованием в твоей жизни.

– Что за чушь ты несёшь? Послушай себя со стороны. Твоё поведение отвратительное. Не заставляй меня говорить то, о чем я буду жалеть ещё долгое время.

– Она красивая?

– Достаточно.

– Ясно.

– Ты мне противна, когда ведёшь себя так, – уголки губ искривились, словно подкрепляя смысл сказанных тобой слов.

Позже оказалось, что Кэти – красивая блондинка лет двадцати шести. У неё синие глаза и светлый взгляд. Тонкие черты лица и тёплые оттенки в одежде. Предпочитает нестандартные фотоснимки, на обед ест одну брокколи и даже не смотрит в сторону фастфуда и колы. Даже если на бутылке надпись вызывающе вещает: «Без добавления сахара!». Она считает, что это просто маркетинговый ход, чтобы девушки, помешанные на фигуре, но не умеющие жертвовать чем-то, в общем-то, важным для себя во благо своего организма, клевали на эту удочку, а эта маленькая ложь тем временем порабощала их, подкреплённая эффектом Плацебо.

Кэти каждый вечер пропадала в зале, бесконечно вторила о том, что «тело – это храм для души», её кремовое платье, обтягивающее точенную фигуру, напоминало вторую кожу, вызывая восхищенные взгляды у окружающих, а мне при виде таких хотелось вычеркнуть своё имя из списка существующих. Если раньше я понятия не имела, откуда мне известно столь много о женщине, с которой я даже не была знакома, то сейчас, снимая розовые очки и смотря на этот мир через призму реальности, я понимаю – ты сам мне все это рассказал.

***

Мы жили у моря. Точнее, переехали, когда решили, что расстояние – это не для нас. Мы боролись с ним не один год, вынужденные несколько лет существовать абсолютно немыслимым образом, не имея возможности коснуться друг друга. Помню, с какой нескрываемой завистью я смотрела на тех парочек, которые смело целовались в общественных местах, вызывая у многих отвращение и недовольство во взгляде. Они часто касались друг друга и ловили губами счастливый смех. Порой ссорились в кофейнях, проливая крепкий американо и активно жестикулируя руками, бросались проклятиями, чтобы спустя пять минут позволить гневу утихнуть под действием родных и сильных рук. Тогда даже пожилой администратор держался от них подальше, делая вид, что занят другими посетителями, потому что знал, что такое молодость.

Что было у нас, кроме потока сообщений в директ, которые будили утром, вызывая ощущение счастья где-то в левом подреберье? Редкие письма, написанные рукой, твоим аккуратным почерком, телефонные звонки в WhatsApp и общие мечты.

Я называла тебя Ноябрем – олицетворение месяца, который я каждый год ждала с необоснованным трепетом, а теперь мне посчастливилось закрутить с ним самый лучший и страстный роман. Только после мы решились назвать это любовью – тогда в нем и появились морозы.

Тебе было под тридцать – загадочный незнакомец из той самой кофейни, спросивший меня о горькости жаркого дня, друг, лучший любовник и без пяти минут муж. Ты был тогда в командировке, вернувшись в родную Северную Венецию, которую однажды покинул, предпочитая карьеру Родине. У тебя был чистый русский, лишенный лишних слов, и небольшой акцент, доставшийся от страны, в которую ты переехал.

Твои красивые руки, длинные пальцы и радость от того, что обручального кольца на них не было обнаружено, на удивление, заставила поразиться, спустя несколько минут заменяя это чувство другим, – смятением. Мы не знали ни имени друг друга, ни номера телефона, ни даже эмейла, но в тот вечер, забирая свой латте и практически сразу же уходя, чувствуя твой взгляд в спину, я ощутила, что это начало чего-то нового и совершенно незнакомого раннее, – и это впервые меня не напугало.

среда, октябрь, 14:52

«Он: У тебя были роскошные волосы. Хотелось скупить весь сахар в супермаркете, который находился недалеко от моего офиса, и засыпать этими приторными кристалликами всю твою квартиру. Или увести в сладкое королевство. Как тебе?

Она: Такого нет, ты же в курсе? Я давно отказалась от сладкого. Тот вечер – самое большое исключение. Кстати говоря, ты тоже. Я не знакомлюсь с подозрительными мужчинами, смотрящими на меня так, словно никогда не видели красивых женщин.

Он: Ты самовлюблённая, но мне это нравится. А такое королевство есть. Для жительницы Северной столицы очень совестно не знать о существовании «Щелкунчика».

Она: Пришлось полюбить. Думаю, у нас фиктивный брак. Можешь считать себя любовником.

Он: Ради тебя я бы согласился даже на столь унизительную роль. Так что насчёт Щелкунчика?».

То, что ты случайно отыскал меня спустя несколько месяцев в сети, мы восприняли, как самый большой подарок судьбы. Наверное, это он и был, но мы были слишком окрылены счастьем, чтобы распорядиться им верно и оценить по достоинству.

понедельник, ноябрь, 23:15

«Она: Я говорила, что терпеть не могу понедельники? Сыро, зябко, все куда-то бегут и спешат, не успев оправиться после выходных и вернуться в реальность. Иногда мне кажется, что я не успеваю за этим городом, плетусь позади, когда толпище уже виднеется вдалеке, идущее впереди, а между нами образуется пропасть, затягивающая меня с необычайной силой. Это как постоянно опаздывать на свой поезд, который, как назло, приходит на пять минут раньше, а ты стоишь и ждёшь то, что давно уже прошло, слишком быстро становясь тем, что уже не изменить, чего никогда не будет вновь. Да, поезд приедет вновь, но ничего не будет таким же, как тем утром, в шесть тридцать. Мне часто кажется, что вся моя жизнь – нескончаемые шесть тридцать. С душным вагоном и детским плачем, который больно бьет по слуху и жалит ещё не успевший проснуться мозг. Я пью слишком много кофе. Больше восьми кружек или около того. И отсчёт их начинается в три тридцать ночи, когда я не могу уснуть от бессонницы.

Он: У меня возникло желание встретить тебя на перроне, в твои шесть тридцать, а после, совершив диверсию, заставить поезд отвезти тебя куда-то очень далеко. По железным венам. В мои объятия. И мои поцелуи заменили бы тебе самый крепкий кофе».

Я работала в издательстве – не как автор, скорее, как помощница. Иногда мне выпадала честь читать рукописи, которые, если им повезёт, могли изменить мир современное литературы, взойдя на его арену. Но это было редко, когда Анна, помощницей которой я была, отлучалась по важным делам, либо ей необходимо было переболеть дома.

В те моменты, когда она звонила мне поздно вечером или слишком рано утром, и сообщала, что мне придётся потрудиться сегодня за двоих, оставаясь допоздна, вызывали во мне чудовищных размеров восторг, который я постоянно пыталась скрыть, говоря своим серьёзным и сострадающим тоном. Когда по ту сторону слышался характерный звук, оповещающий, что разговор окончен, моя радость могла вырваться наружу – и мне не было за это стыдно (разве что чуть-чуть). Но я готова была носить Анне апельсины и яблочный сок, иногда проведывать ее по пятницам, возвращаясь домой с работы и проходя мимо ее окон, только бы ещё хоть немного ощутить это приятное опьянение от строк, которые либо вызывали в душе моей восторг, либо в конечном счёте оставались незамеченными.

Анна – это сорокалетняя, упитанная женщина, выглядящая на пять лет старше своего возраста. Она очень много курит, у неё глаза цвета мутного янтаря и забавная улыбка, которую Анна каким-то необычайным образом умеет совмещать со своими приказными нотками и напускной строгостью. Муж Анны ушёл на покой два года назад, а она по-прежнему часто рассказывает об их уик-эндах, походах по магазинам и о том, как крепко, но трепетно, он сжимал ее полноватые пальцы, желая постоянно ощущать мягкость ее кожи.

Я делала себе крепкий чай, накидывала на плечи свой темно-синий и приятный наощупь шарф, и погружалась в неизведанные миры. Понравившиеся рукописи я откладывала на левый край рабочего стола, остальные – правее. Я не отличалась особым педантизмом, а если быть точнее, то пришлось отказаться от него задолго до этого, но Анна мне почему-то верила. Параллельно этому я разбирала электронную почту, печатала бланки, рассматривала анкеты и иногда пробовала себя в роли курьера, но самое главное, что я ощущала, это причастность к тому миру, который мне не хотелось покидать.

Наверное, именно поэтому ты так настаивал, чтобы я начала писать. Ты видел во мне потенциал, верил в мои силы, когда я лишь отмахивалась. Тебя это сильно раздражало, а я, кажется, совершенно не желала этого замечать.

Ты доводил меня до слез и ярких оргазмов, которые я не испытывала ни с одним мужчиной, находящимся ближе дозволенного, тяжесть тела которого я ощущала на себе, пока его толчки лениво разгоняли пустоту в моей груди, вынуждая её еще больше сгущаться.

декабрь, 00:01

«Она: Если бы в мире было всего две вещи, которые ты был способен мне дать, что бы это было?

Он: Бесконечные оргазмы и осязаемое счастье. Неисчерпаемое.

Она: Я открыла бутылку вина, в моей руке полусладкое, а в животе – желание. Доставишь меня до пункта «оргазм» на поезде под названием «счастье»?»

Оргазмы накрывают меня снова и снова. Тело влажное и его бьет мелкая дрожь, вино пролито на поверхность кожаного дивана. Молочного и ласкающего кожу своей мягкостью. Плотно стиснутые колени и моя рука между ними, ощущая, как легкие категорически отказываются принимать ставшим вмиг тяжелым воздух. Запястье стало практически багровым от того, в каких тисках оно побывало. После оргазма мне становится пусто и холодно, потому что рядом нет тебя, но почему-то чувство безоговорочного счастья, о котором ты так часто твердил, не покидает меня.

История диалога была очищена. Сейчас все, что у меня было – воспоминания тех дней, когда мы неслись навстречу своему счастью, не боясь налететь на случайную стену, находящуюся впереди.

5

Мою мать звали Софи, и она меня истязала.

Грубые черты лица, широкие плечи, волосы цвета влажного песка, прокуренный голос, отдающий хрипотцой и хорошо подвешенный язык. У неё был взрывной характер, любовь к мужчинам на грани помешательства и полнейшее отсутствие материнства. Я запомнила ее узкие чёрные джинсы, изумрудную блузку из чистого атласа с росинками стеклянных пуговичек на ней, то, как умело она ходила на высоких каблуках, привлекая внимание мужчин, и как один ее взгляд заставлял кровь в венах стыть.

Она работала главным бухгалтером в какой-то ведущей фирме по разливу и производств лучшего алкоголя. У неё были громкие связи и целое море неприязни ко мне. Я не помню название фирмы, но точно знаю, что именно с неё началось ее пристрастие к алкоголю. Она много пила, страдала от одиночества и, чем старше я становилась, тем жёстче становились черты ее лица, отчего курносый нос больше не выглядел так несуразно.

Я была лишена материнской любви, отцовской – тем паче. Вместо поцелуев и тепла родных рук я узнала лишь то, какими жесткими и сильными они могут быть в порыве ярости.

Колотили меня за любую оплошность, даже детские шалости выходили боком в виде синяков и следов от тонких, но болезненно жалящих веток осины.

В шесть лет я ощущала гордость, идя в свой первый класс, крепко сжимая её руку и чувствуя себя защищённой. В восемь я ждала её с работы, мои руки были в краске – я каждый день рисовала её под чутким присмотром бабушки, чтобы, дождавшись, вручить этот неудачный портрет. На тот момент (всегда) я старалась не замечать, что ей было не до этого, как и не до меня тоже. Её безразличие часто душило сильнее, чем её руки, когда она злилась. Когда мне исполнилось пятнадцать, единственное, чего я стала бояться – стать похожей на неё. Именно поэтому я никогда не смогу простить тебя за это. Неосторожность порой оборачивается ножевым ранением, а ты продолжаешь прокручивать рукоять, стараясь воткнуть лезвие глубже.

– Боже! Сколько можно, Алиса?! Я попросил тебя всего вечер. Один чертов вечер спокойствия! Жалкие пять часов позволить мне дышать спокойно! Неужели это не доходит до тебя?! В кого ты превратилась?!

Ты кричал. Так, что охрип. А ещё изменял мне. И я это знала.

В последнее время твоя ярость могла вспыхнуть на самом неожиданном месте. Неделю назад, например, потому что я поменяла стулья на нашей кухне местами – твой теперь стоял иначе, и это взбесило тебя. Со временем я перестала понимать, что я делаю не так, ты же заставил меня поверить, дав простой, но вместительный ответ, заключающийся всего в одном слове: «всё».

– Успокойся, Ноябрь. Ладно? Ничего страшного не произошло. Я просто спросила, понимаешь? – мой голос дрожал, и я ненавидела себя за это. Ощущала слабость и беспомощность, как тогда, когда она смотрела на меня так же, как ты сейчас, – с примесью недовольства, отвращения и желания укусить больнее.

– Ты никогда ничего не делаешь. Только все больше начинаешь походить на свою мать. Такая же. Со своими неадекватными приступами. Видимо, я ошибался.

Я не стала спрашивать, в чем ты ошибался. Да и сейчас это уже было не так важно. Потому что на тот момент все это было одним большим недоразумением.

Все чаще и все острее я стала понимать, что, скорее всего, полноценное счастье и тепло я ощущала лишь в бабушкином старом доме, который заменил мне собственный. Там всегда было светло, уютно и пахло ее свежей выпечкой, табаком, который нескончаемо курил дед, и его парфюмом.

Я любила сидеть на бабушкиных коленях, пока она заплетает мои тёмные волосы в косу. Она всегда говорила, что я красивая, и я ей верила. Больше, чем кому-либо другому в этом мире. Сейчас я понимаю, что она единственная, кому стоило верить.

Помню наш аккуратный домик – выкрашенный в персиковый цвет, крыша с красным ободком и деревянные оконные рамы тёмно-зеленого цвета – краска трескалась под воздействием солнца и летних дождей, бралась пузырьками и надувалась, а мне нравилось драть её пальцами. Твердые пластинки попадали под ногти, иногда больно жалили, но, когда я нервничала, меня можно было отыскать лишь в одном месте – возле самого дальнего окна, в тени ореха, что раскидывал свои кривые ветви и бросал глумливые тени на выбеленные стены дома.

Бабушка любила печь яблочный пирог – мягкий и воздушный, сладкий, с легкой кислинкой, вынуждающий млеть от неповторимого фейерверка вкусов, сливающихся воедино и радующих каждый вкусовой рецептор. Пекла она его в сковороде, зажаренной и потемневшей, которая верно служила ей со временем молодости. Пирог вкусно паровал, а мне не хотелось ждать, маясь и представляя, какой он на вкус (я всегда это знала, просто все, о чем я могла думать на тот момент, это как вгрызться в его мягкость зубами, чувствуя, как зажаренная корочка приятно хрустит на зубах, а яблоки, мягкие, карамелизированные, превратившиеся в сладкую кашицу, тают на языке, обжигая его, но даже это боль из детства казалось нипочем, если сравнивать её с той, которую преподносит нам взрослая жизнь. Далеко не на блюдечке с голубой каёмочкой, как заботливая рука бабушки, а швыряя к ногам и лишая выбора. Можно избежать жизни, но боли в ней – никогда.

С беззаботного детства, когда я ощущала себя в безопасности, прошло слишком много времени, а я так и не научилась печь яблочный пирог: тесто получалось неживое, бездыханное, оно не говорило со мной через прикосновения, не «пищало» под натиском моих пальцев, я не чувствовала с ним взаимосвязь, какую чувствовала она; яблоки не имели привкус варенья, не карамелизировались и даже обжигали иначе. Приходилось стыдливо уничтожать «улики» до твоего возвращения с работой, чувствуя себя разочарованно и тоскливо.

6

Я сижу у моря, на том самом месте, которое было нашим. Стамбул постепенно начинает просыпаться – его басистый голос доносится отовсюду. Среди тринадцати миллионов человек, из которых состоит население одного из крупнейших и колоритных городов, наверное, я одна чувствую себя настолько одинокой. Тогда, когда мы жили в пятидесяти шагах от моря, все было иначе.

Знаешь, теперь я понимаю, почему ты однажды переехал в этот город, покидая постоянно холодный и дождливый Питер, а следом и меня поманив за собой: здесь жизнь бурлит особыми красками, о существовании которых я даже не догадывалась, – их нет в общей палитре, их невозможно воссоздать, потому что единственное место, где они существуют, это твое нескончаемое воображение.

Здесь люди безбрежно добрые и солнечные – без них все было бы иначе. Впервые, просыпаясь в той квартирке, которая тебе показалась бы слишком душной и тесной, от чужого шума под окном, звонкого голоса девушки с первого этажа или же детского смеха, я не испытывала привычного раздражения.

Ты был прав – Стамбул лечит. Он исцеляет, оставляя часть себя в твоей душе. Почему я раньше не замечала этого, Ноябрь? Виной тому было безграничное счастье или моя пелена перед глазами? Ведь все, что я видела, это ты: в моих мыслях, чувствах, снах, в присутствии и аромате пахлавы, которая приятно липла к зубам, после которой хотелось постоянно облизывать губы и пить крепкий чай на несколько чашек больше – во всем этом был ты.

Я вновь вернулась туда, откуда год назад бежала, сломя голову, не оборачиваясь, но разрываясь между желанием вычеркнуть все из своей память или же покрепче ухватиться за каждое из них и как можно лучше запомнить. Вернуться, чтобы исцелиться, прожить это снова и оставить здесь, на берегу, навсегда. Это безумие или самое большое вознаграждение за все те страдания, которые однажды уготовила мне судьба? Тогда почему ничуть не легче?

Море сегодня тихое – после ночного шторма оно предпочитает лениво гнать низкие волны к берегу, больше напоминающие незримое колыхание, словно кто-то невидимый, склонившись над соленой гладью воды, дышал на неё, вынуждая содрогаться.

Я помню, как холодно здесь бывает зимой, как снежинки, срываясь вниз и падая гурьбой в тёмную гладь воды, умирают, обретая в ней вечный покой.

Сейчас я не знаю, где ты, Ноябрь, да и нужно ли? Зачем ворошить то, чему никогда не суждено стать настоящим? Просто почему-то хочется верить, что ты счастлив. Что кто-то варит тебе кофе по утрам, целует в обнаженные крепкие плечи и не позволяет тебе тосковать по пустякам. Надеюсь, что впервые за долгое время ты счастлив. Пусть и не со мной.

Тут и вправду всегда пахнет выпечкой. На обратном пути я знакомлюсь с Марией. У неё пухлое лицо и светящийся самым солнечным и погожим утром взгляд, она словно переносит тебя в детство. На ней ситцевое платье голубого цвета, усыпанное яркими цветами, рыжеватые волосы подобраны позолоченной заколкой с ярко-красными бриллиантами-подделками и грудной голос – приглушенный и умиротворенный, слыша его, я чувствую, как мне становится спокойно.

У неё вкусные симиты: круглые, мягкие, щедро посыпанные кунжутом – с шоколадным наполнением. Мария не скупится на начинку. Её руки, со вздутыми от постоянного замеса теста венами, выглядят небольшими, но дарят ощущение, что они способны на самые фееричные и невероятные вещи в мире. С черным бархатным чаем, отдающим горчинкой на языке, немного терпким и насыщенным, вполне себе можно проглотить собственный язык, не заметив.

– Пообещай заглянуть к нам завтра в обед. Ты совсем посерела, Алиса. Я чувствую ответственность перед этим прекрасным городом – спасти его от твоей серости и тоски, а иначе он и сам позаимствует у тебя это настроение, – она натирает стол, который и без этих манипуляций был блестящим и приятно-гладким наощупь.

Я не удерживаю улыбки, откидываясь на спинку своего удобного стула, пока во мне парочка шоколадно-сырных симитов и больше литра самого вкусного чая.

– Для этого я и здесь, Мария, – стараюсь вложить в свой голос как можно больше уверенности и тепла – ей не о чем беспокоиться, и я это знаю.

– Заставить наш город впасть во вселенскую депрессию, девочка моя?

– Нет, Мария, исцелиться. А твои булочки мне в этом здорово помогают.

И мы вместе заходимся весёлым и лёгким хохотом, позволяя тёплому ветру разносить его по просторной и пустующей террасе, не считая пару, сидящую через три стола от нас.

Они влюбленные и уже остепенившиеся, с большими планами на будущее и уверенностью, что они – то самое исключение, о которых пишут в книгах, что у них, мол, все будет иначе. Не так, как у всех. Наверное, они прилетели в город невиданных красот в свой медовый месяц, либо же просто выбрались в семейную поездку. Но у меня не возникает сомнений, что, вероятнее всего, это первое. Потому что то, с какой любовью и чувственностью они смотрят друг на друга, не позволит сомневаться – они молодожены. В их глазах все еще нескончаемое желание прожить вместе всю жизнь и наблюдать в дальнейшем, как их дети, такие же счастливые и смотрящие на кого-то с еще большим вожделением, однажды смогут занять их место под солнцем и познать настоящую силу любви. Им нет дела ни до моего пристального и бестактного взгляда, ни до нашего громкого хохота с Марией.

Её рука с длинными и тонкими пальцами, идеальным маникюром молочного цвета, гармонично контрастирующего с равномерно загорелой кожей, принявшей оливковый оттенок, находится в его ладони – крепкой и сильной, надёжной, с мягкими касаниями, потому что его большой палец трепетно поглаживает нежную кожу своей спутницы – прямо там, где обручальное кольцо с увесистым бриллиантом, берёт безымянный в прочный плен.

Я пытаюсь вспомнить, когда меня в последний раз касались вот так, давая понять без слов, одним лишь прикосновением, «ты в безопасности, никто не причинит тебе боль и не навредит».

Это было на Мальте. В городке, отрезанном от всего мира. Я помню свой открытый купальник цвета скарлетт, который придавал мне ещё большей яркости на фоне тёмных волос и бледной кожи – я никогда не стремилась загореть, занимая самое лучшее место на лежаке среди девушек, обсуждающих между собой своего нового любовника, показ Versace или свежий выпуск Vogue. И пока я ловила себя на мысли, что они напоминают мне главных героинь знаменитого среди всех женщин планеты сериала «Секс в большом городе», натирая своё тело толстым слоем крема от загара, ты смотрел на меня такими же глазами, перенимая инициативу в свои руки и покрывая поцелуями те участки кожи, которые еще не были замурованы белоснежной и легкой массой со специфическим запахом. В такие моменты, в этих прикосновениях, поцелуях и взглядах не было пошлости, они несли в себе одно простое напоминание: «Я здесь, рядом с тобой, чувствуй меня и знай, что ты под моей защитой, Алиса».

Что с нами стало, Ноябрь? Почему все те печальные мелодрамы, которые ты так не любил, но смотрел со мной только потому, что искренне желал быть причастным ко всему, что мне нравилось, оказались на самом деле правдой? Или у любви действительно есть срок годности?

Быть может, чем красивее всё начинается, тем больнее будет в конце? Это как прыгать с парашютом, не зная точно, раскроется он или тебе не повезёт. Слишком абстрактное сравнение, ведь по статистике всего 0.2 % парашютов так и остаются закрытыми. Тогда почему я попала именно в этот чудовищно узкий диапазон? Мой парашют не успел раскрыться, как бы отчаянно я не пыталась дергать за кольцо, прикрепленное к тросу, и мне ничего не оставалось, как окрыленной, с большой ношей твердых планов на будущее, упасть плашмя на землю.

Она журналистка, а он, скорее всего, архитектор – его уверенные руки излучают силу. Она высокая и длинноногая красавица, которая не скупится на дорогих вещах и роскоши. Её волосы, тёмного и благородного оттенка, играют на солнце медным отливом, гладкие и наверняка приятные, если запускать в них пальцы. Безупречная прическа и точенная спина, которую целует тонкая застежка цепочки на шее, змейкой скользящая к лопаткам. «Все же она, вероятнее всего, модель» – думаю я, пока Мария, улыбаясь приветливо, принимает у них заказ. Он же просто средиземноморский красавец, который смотрит на неё влюбленными глазами, будто это их первое свидание.

Пока Мария собирала мне с собой некоторые сладости, категорично заверив, что мои попытки отговорить её не принесут никаких плодов, я прислушивалась к какофонии шумов, которые переполняли город. Закрыла глаза и ощутила, как тело охватывает приятная истома. Люди, одинаковые, но каждый уникален по-своему, подхваченные круговоротом собственных дел, счастливые и несчастные, но всех объединяет одно – нескончаемое желание жить.

***

«Я люблю тебя» – что я чувствовала, когда ты говорил мне эти слова? Отчаянно стараюсь сделать вид, что внутри меня не происходило ничего особенного, кроме выброса адреналина и всех гормонов разом, но после нескольких попыток опровергнуть собственную же ложь, ловлю себя на том, что эти бегства от собственного разума порядком успели надоесть. Потому что сердце заходилось, и в животе словно порхали сотни бабочек. Говорят, что таким образом тело пытается предупредить нас об опасности. Опасности ощутить боль, разочарование, остаться на борту корабля, который идёт ко дну, потеряв себя в круговороте отчаяния? Если да, то мой корабль уже давно покрылся водорослями, а соль разъедает его существо, а заодно – и мою душу. Каждодневное ощущение, словно стоишь в нескончаемой очереди, самая последняя, впереди же ничего не сдвигается с места.

Я все жду момента, когда память перестанет гонять меня кругами по этим бесконечным лабиринтам из вязких воспоминаний, подобно тому, как бешено сердце качает кровь после утреннего забега, но сердце не может иначе, а воспоминания тем временем перманентно садят на скамью подсудимых, чтобы после забросить на самое дно отчаяния, из которого уже невозможно будет выбраться.

вторник, май, 07:10

«Он: Май знойный. После длительной пробежки кажется, будто кожа вот-вот треснет по швам, пот катится градом, сейчас только семь утра, а я успел сделать слишком много. Подозрительно, да?

Она: Иногда мне кажется, что мы живем с тобой в каких-то разных измерениях. Где у тебя 34 часа в сутках и все люди высыпаются. Я сижу на работе, всю ночь мучала бессонница, приехала раньше всех, чтобы смириться со своей участью в одиночестве. На столе крепкий кофе, он горький и едва соленый – люблю закидывать в него щепотку соли, смешанной с корицей. У нас за окном дождь. Питер – что тут скажешь! Я никогда не любила пробежки, для меня это хуже любого ночного кошмара. Сейчас подумаешь и решишь, что фигура у меня просто ужас, да? Ну и черт с ним. Я давно перестала расстраиваться и решила, что жизнь слишком коротка, чтобы лишать себя самого вкусного пончика, покрытого шоколадной глазурью.

Он: Я просто из обычного человека превратился в холостяка. Это когда знаешь, что никто не заставит поднять тебя задницу с тёплой постели и нет надежды поедать вкусный завтрак, пока ты сам себе его не приготовишь. На самом деле, готовлю я превратно. Как думаешь, мы смогли бы восполнить эти пробелы друг другом?

P.S. Почему Питер тоскует даже в мае?

Она: То есть, я буду готовить тебе завтраки, а ты будешь бегать за двоих?

Он: Я гениален, да?

Она: Без пробежки я смогу прожить, даже если буду занимать всю кровать одновременно, а вот ты без еды – вопрос интересный. Что ещё предложишь?

Он: Одиночество больше не коснётся твоего порога.

Она: Даже если коснётся, ты и его прогонишь.

Он: Так почему Питер тоскует?

Она: От любви, которой у него не было никогда.»

Ступни утопают в мокром песке, платье липнет к ногам, брызги солёной воды летят в лицо, остаются на языке, когда я заливисто хохочу, пугая птиц. По крайней мере мне так кажется, но пляж пустой и совершенно безлюдный – наш маленький островок счастья, бескрайнее море и ощущение свободы, которая никогда не закончится. Мы так считали и безоговорочно верили в это. Ровно до тех пор, пока сами не сковали друг друга прочными цепями, которые приходится тащить по сей день, надрываясь и стирая ноги в кровь. И если ты от своей избавился, то я по-прежнему не могу.

Но мы всерьёз бегали. Каждое утро уходя к морю, тогда я боялась, что ты поймаешь меня, приходилось бежать изо всех сил, хватать ртом влажный воздух и мчать, что есть мочи. Сейчас все оказалось куда проще – я мечтала бы быть пойманной, летела бы к тебе навстречу с распростертыми руками, мол, «ну же, вперёд, я жду твоего распятия». Жизни познаётся в сравнении, наверное, именно по этой причине мы любить умеем только мертвых.

Сегодня на улице не так солнечно. Вспоминаю слова Марии о том, что с лёгкостью могу загубить этот город своей хандрой, распугивая туристов и заставляя влюблённых осознавать, что однажды их постигнет такая же участь. Тогда в её словах прослеживалась добрая ирония, но сейчас это казалось вполне реальным. Говорят, что это город должен пропитывать тебя своим менталитетом, насыщать своими красками и делать тебя своей частью, но даже здесь промах, потому что все, что я от него получаю – воспоминания и тонны сладостей и выпечки, от которых под вечер вяжет во рту, поэтому приходится запивать все это пряным вином, напоминающим май, заключённый в кувшинах.

Я сижу в кофейне, название которой оказалось слишком недосягаемым для меня. Но, если быть до конца откровенной, я даже не смотрела на него. Дошла до того, что взглянуть вверх оказалось слишком сложным занятием, словно у меня внезапно обнаружился синдром Сикстинской капеллы, когда запрокинутая голова могла обернуться потеряй сознания. Забавно, как мозг, лишившийся насыщением кровью, может заставить твоё сознание «выключиться».

Столик возле окна. Удобные диванчики, обтянутые кожей. Шум кондиционеров, к которому привыкаешь спустя несколько минут, а через пять начинает казаться, словно это ветер шумит за пределами кофейного храма, заигрывая с ветвями деревьев и пальм.

Турция – удивительная страна. Здесь все сплелось меж собой прочными морскими узлами, когда деревья соседствуют с экзотической растительностью, и тебе начинает казаться, словно так и должно быть.

Так что же у нас все же было? Твоя съемная квартира в Мюнхене, в которой ты варил мне кофе без рубашки, затем небольшая студия в Стамбуле, не в самом лучшем районе, где до моря нужно было добираться не менее двух часов, три месяца жизни в Питере, а затем дом практически у моря, чтобы можно было заниматься любовью, слыша, как прибой что-то шепчет за окном, заглушая порой даже наше частое дыхание. На самом деле, по-настоящему счастлива я была тогда, в той старой квартире в Германии. С безвкусными обоями, старыми оконными рамами и слишком шумным сливным бачком, который часто мешал спать по ночам, действуя на нервы. Иногда мы ссорились, когда ты кормил меня обещаниями починить его, но это было что-то ребяческое, лёгкое и безобидное, как в школе. Мы быстро сдавали оружие и утопали в объятиях друг друга, возвращаясь туда, как в первый раз. Тогда все только начиналось – неопознанное, таинственное. Стамбул тоже сделал немало, но счастье, которое он нам подарил, оказалось слабее боли, когда мы открылись и доверились ему.

Я тушу окурок. Во рту привкус табака, пальцы теперь до обеда будет хранить запах его присутствия. Американо в следующий миг приятно обжигает язык, вынуждая прикрыть глаза от наслаждения. Руки скользят по невесомой ткани платья, натыкаются на скользкую и прохладную поверхность записной книжки на коленях – внутри разливается тепло.

На меня смотрит мужчина. Лет сорока, пронзительные синие глаза, словно способные пробраться под платье – от этого его взгляд кажется тяжелым. На нем костюм от Yves Saint Laurent, темная щетина аккуратно покрывает смуглое лицо. За сорок минут лицезрения меня он делает вид, что знает содержимое моей чашки вплоть до мелочей, я же – что его абсолютно не вижу.

– Что читаете? – он оказывается около моего столика. Теперь я могу отметить его высокий рост и статность.

Ты не был таким высоким, да и я не могу похвастаться этим. Мы просто всегда приятно дополняли друг друга, как ты и мечтал.

– Не читаю. Пишу.

В моём голосе не было враждебности, но и заинтересованности тоже. И последнее мне было куда важнее.

– Пишите? Так Вы писательница? – Его брови удивленно поползли вверх, а ещё он сделал такой жирный акцент на последнем слове, будто в нем было что-то постыдное и запрещённое, но все же протянул руку, без спроса занимая место напротив и продолжая:

– Меня зовут Эльбрус.

– Пока что нет. Необязательно быть писательницей, чтобы писать. Вам не кажется? – я перехватываю его взгляд, голос звучит надменнее, чем мне хотелось бы. Пусть лучше считает, что я стерва, так будет легче отбиться. В знак тактичности приходится ответить взаимностью, пожимая его тёплую, но крепкую руку. – Алиса. Вас невозможно покорить, получается?

– Простите, не сочтите за грубость, просто я нахожу это пустой тратой времени. К чему тратить чернила и порочить листы, если уж у Вас нет планов покорить этот мир строками? – Эльбрус пожимает плечами, на его лице появляется тень улыбки. – Покорить можно любую вершину. Было бы желание. Что вы забыли в Стамбуле?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.