Надежда Жандр
Вера

Она вошла в скайп, позвонила, но на том конце тоннеля никто не ответил. Записала в ленте сообщений: «Мам, я начинаю, да? Ты как?» Она ждала сигналов от высших сил или от окружения, тем самым пытаясь снять с себя ответственность за мысли, чувства и за то, что воспоследует, будучи начертанным.

Первое движение, как толчок, было похоже на вхождение в материю. Светлая серая масса перед глазами, лёгкая тошнота и заторможенность безвольных движений, даже обречённость какая-то во всём. Ещё не придя в себя, она стала записывать, вяло, так пишут автобиографию, резюме и прочее… о первом ударе раннего взросления, первых ранах незащищённости, о том, как ждала любви, но встретила стену…

«И я стала учиться лгать. Чтобы понравиться. Самое страшное —что я лгала себе, пытаясь следовать чужим представлениям о мире, о моём месте в нём, втискивала себя в рамки новых форматов и улыбалась. Мне кажется, что я попала тогда в некую компьютерную игру, где на выбор предлагалось несколько сценариев, остальное происходило по умолчанию. Я стала понимать всю несправедливость моей ситуации только будучи подростком…»

И тут Вера остановилась. Зачем это всё? Можно ли назвать это судьбой? Да вся ли здесь правда? Разве она собирается рассказывать о детских травмах, которых, кажется, у всех достаточно? Об этом ли книга? Или она заигрывает с читателем? Откуда, спрашивается, такой снобизм, почему она думает, что с читателем нужно заигрывать, иначе он не поймёт? Нужно начать с чистого листа. Да, пожалуй…

«Шестёрка Пентаклей обозначает в раскладе карт Таро покровительство, доброжелательность, а также подарки и шансы судьбы, благоприятные возможности, которые приходят свыше».

В центре города, на небольшом отдалении от главной его артерии, есть маленький оазис, где растёт тысяча деревьев: дикие яблони, лиственницы, липы, есть там и акации, образующие каре вокруг площадки с клумбами. Туда выбегают дети, чтобы поиграть в песке и посидеть на маленьких лавочках, придерживаемых с двух сторон серебряными медведями. У медведей открыты улыбчивые пасти, шкуры лоснятся на солнце, а сами звери смотрят с хитрым прищуром на незнакомцев, случайно зашедших сюда.

С этой площадки, называемой детской, открывается сказочный вид на колоннаду – часть ротонды, примыкающей к зданию. Там можно отдохнуть от зноя, спрятаться от дождя или даже быть повелителем грозы, пока не позвали домой. На полукруглый балкон над ротондой летом выходят аполлоны в тёмных очках, подставляя солнцу свои сияющие тела.

А внизу тропинка ведёт к палисаднику, огороженному ветшающим забором. Ворчливая дворничиха тётя Шура не пускает туда полюбоваться космеями, но дети точно знают: это – садик Кая и Герды, потому что в окне дома красуются большие красные цветы.«Это розы!» – «Нет, герань!» – «Нет, это розы!» Споры до слёз. Девичьи менуэты у палисадника прерываются криком: «Вера, домой!». И – да, уже темнеет.

После вечерних ритуалов Верочка отправляется спать, откидывается покрывало – ах! – это паруса ночной фелуки пахнут ветром. И вот бы уже и уснуть, но бабушка Анимаиса сегодня в особом настроении, и точно будет не до сна, она станет рассказывать свои сказки-были про стародавние времена, Вера слышала их уже тысячу раз, но лежит тихо, чтоб не нарушить этот миг ожидания чуда…Ночное окно открывается в зелень… Звёздочки душистого табака в траве, в чёрном небе звёзды, огненные звёзды.

«Семнадцатый Аркан Таро – “Звезда” – говорит о пути освещённом и полном надежды на будущее. Аркан является переходным, отделяющим мир людей от мира магов, он направлен на плавный переход сознания в касту магов и фиксацию в этом диапазоне».

В малом селении стоят дома цвета малахита да травка стелется бархатным ковром по завалинкам. И запах липы зависает туманом над тихой летней рекой. Это Салда —река липовая, медовая. Воздух дрожит от звона кузнечиков, празднующих приближение зноя. Пёстрое многотравье: кровохлёбка, ромашка, иван-чай…

Из большой рубленой избы выходят сёстры. И одна из них ведьма: что скажет – то и сбудется, а как на кошку взглянет – та летит от неё стрелой, и шерсть дыбом. Глаз у ведьмы чёрный: воздух вокруг движется, будто взрывная волна, но только голову повернёт – и всё приходит в равновесие. Нишкни! Вот села на лавочку, закурила…

Будто от напора ветра распахивается дверь, и свету являет свой орлиный лик сестрица другая. Всё в ней свобода и вихрь: душа ирокеза с берегов Онтарио, образ со старинных фотографий индейских племён: чёрные косы от висков спадают на грудь, взгляд птичий. Вот, кажется, поведёт рукой – и лес ляжет у её ног. Раздолья хочется, раздолья, где скачут молодые бизоны!

… И чистота… Неслышно и невесомо спускается на землю тонкая и невысокая девушка с лицом не очень складным и как бы боязливым. И с угольками глаз на фоне бледной кожи. Она молчалива. Она тиха. Она вибрирует. Мальчишеская угловатость тела, длинная шея. Она прячет свои движения, прячет, но голос – флейту Кришны – никуда не спрячешь: он образует над землёй гигантский купол. Она любит петь в церкви, она сама каждый раз её воздвигает. И в церкви той хитроглазый улыбчивый паренёк прибивает к полу калоши местного священника… Но о юноше позже…

И вот уж сёстры несут три лохани в натопленную баню, пахнущую хлебным мякишем и берёзовым листом. Ждут. Из облака и света, склоняясь в дверном проёме, появляется в темноватой баенке фигура в белом. Высокая-превысокая. Иконописная царица византийская из старообрядческой семьи. Мать. Венец на её челе – это коса, настолько тяжёлая, что оставила небольшую вмятину на темени. Эти роскошные волосы три дочери моют в трёх лоханях, как в сказке. А потом, утомлённые негой от горячих камней, направляются в дом.

Там ждёт отец. Великан вернулся с покоса, сидит за столом, опрятный, и оглаживает бороду. Чарка водки. Размяк. Подобрел. «У, филин горевóй!» – шутя припугнул детишек – рассыпались по углам, как горох, – и стал рассказывать им побáсенки приятеля своего, никому тогда ещё неизвестного писателя «Алёнушкиных сказок».

Смешлив отец, добр и могуч. Имеет два дома, хлев, покос и… двадцать пять детей от трёх жён. А работает токарем в нижнесàлдинском заводе. Его огромные натруженные руки нежно держат скрипку. И всех детей от мала до велика он учит нотной грамоте, даже тех, кто не хочет. Он учит их петь, вдохновенно организует хор и служит регентом в церкви. Любит классику.

На звуки домашнего оркестра со всех сторон сбегаются люди, заходят в дом, танцуют на улице. Эта музыка смешивается с ароматом липы и плывёт, плывёт над водой всё дальше, дальше, до кедровой рощи. Там, в тихих завязях сакральных хвойных плодов, спят будущие исполины. Их баюкает ветер.

«Паж Мечей. Аркан указывает на то, что вы очень хотите воплотить в жизнькакую-то идею,вы в восторге от этого и стремитесь как можно скорее поделиться ею с другими. По сравнению с вашим страстным сердцем, время, похоже, стоит на месте. Проблема в том, сможете ли вы поддерживать свой боевой настрой. Начало всегда выглядит многообещающим, но для дальнейшего движения требуется что-то ещё. Пришло время поговорить».

И Вера задумалась о том, что создаёт некую надмирную реальность. По-другому не получается. Она многое знала о своих ушедших предках, но их истории забываются, имена стираются из памяти. И нужно придумать нечто такое, что подчинило бы разные временные потоки: воссоздать прошлое и облечь существование людей, живших когда-то, в форму не исчезающего настоящего. Запечатлеть. А корень этого слова – «печать». Оттиск. Картуш фараонов… Но мысли сбиваются, записать ход событий линейно всё равно не получится – память движется своими путями.

Ранним утром солнце льётся маслом через край подоконника и нос щекочет запах жареной картошки. Любопытная Верочка притворяется спящей, прислушивается, как трещитлук на сковородке и как дедушка тихонечко напевает ему одному понятные мелодии. Дедушка – ранняя пташка – всем готовит завтрак, но сам уплетает тюрю из хлеба с водой. Щурится от удовольствия. Верочка точно знает последовательность всех его действий, мельчайшие перемены в мимике, даже его не видя. Он наверняка сейчас в своей светло-голубой рубашке, в брюках и фартуке, и голова его блестит, как начищенный самовар. Его легко можно себе представить в одеянии египетского жреца, но Верочка ещё ничего о посвящённых не слышала. Щупленький дед с раскосыми глазами не охоч до разговоров о себе. И можно только догадываться о происхождении его рода.

Вера слышала от бабушки Анимаисы, да и от самого дедушки Серёжи странные вещи. «Русские мы, русские!»Без сомнения! Большинство жителей России может похвастаться своими этническими корнями, и в большинстве случаев это – пёстрая мозаика. Но если бабушка и её сёстры прямо говорили о своих греческих и еврейских предках, то дед больше отмалчивался. Такие были времена. А Вере было интересно. Ведь сколько разных ощущений даёт знание, что ты причастен к разным культурам! Это же целый букет! И сначала её родовое древо, которое она скрупулёзно составляла, было больше похоже на гербарий, но позже почувствовался аромат, проявились краски и всё стало оживать: время шло вспять.

«Пятый Аркан Таро – “Иерофант” – знак высшей силы. Знак учителя, человека, находящегося на высоком уровне духовного развития. Символизирует мудрость предков, основанную на милосердии».

Издалека они шли, от янтарных берегов неспокойного моря, от дубовых рощ, от громовых камней и спрятанных в глуши деревянных идолов, которым поклонялись их предки. Несколько семей. Им приходилось держать рот свой на замке, чтобы люди не распознали в них чужестранцев. Они двигались к своим и знали, куда идут: к чудо-озеру, к Синему камню. Там с древних времён было городище, там поклонялись великому громовержцу, и там они остановились, у города Переславль-Залесский.

А потом поднялись на крыло, как птицы, в поисках нового пристанища. На берегу речушки Неи было им спокойно вдали от посторонних взглядов. Тогда и встретил наследник древнего племени смуглую девушку из восточных земель. Они поженились, обзавелись детьми, но житья им родичи не дали. Пошёл клан на клан, стена на стену, и родители прокляли свою дочь за то, что она вышла замуж за иноверца. Да и соседи косо поглядывали. Что делать? – поднялись на крыло.

А путь был неблизкий: за Уральские горы, в заповедные места к высоким скалам, где слагались легенды о самоцветных камнях, золотых приисках, малахитовых копях. И вот пришли туда, где в малом селении стоят дома цвета малахита да травка стелется бархатным ковром по завалинкам. И запах липы зависает туманом над тихой летней рекой.

Их прозвали «краюшкиными», потому что они поставили дом на окраине, а фамилию свою никому не сказали. Им было что скрывать. Дети их в церковь не ходили. Жили тише травы, ниже воды, и слова из них не вытянешь. Только муж молодой стал вдруг изменять своей супруге. Смуглая красавица, которая на всё была готова ради любви, сошла с ума. На улицу она больше не выходила: её держали взаперти.

А сыновья подрастали. Старший – статный и видный, с харизмой оратора и книгочея. Но спесив. Младший по уму ничем не уступал брату, отличался скромностью, хоть и шалун большой, и была у него одна бесценная черта: доброта. Именно этот мальчик увидел девочку с чёрными глазами, когда приколачивал к полу калоши священника. Со школьной скамьи они не расставались, до самой смерти. Именно этот мальчик оказался тем самым Синим камнем, по зову которого шло племя.

Он родился на Урале —небольшой человечек с каштановыми волосами, хитрым прищуром, в вечном поиске чего-нибудь забавного. Он изучил всё, что касается строительства, и строил, строил, строил под землёй, на земле, над землёй… Он собрал людей и посадил тысячу деревьев, чтобы детям было легче дышать после великой войны. Дверь в его дом всегда была открыта для всех, к нему приходили за советом, поплакать, поделиться радостью. Как по воде, он шёл в архипелаг ГУЛАГ, чтобы навестить родственницу, и никто его даже не остановил. Когда он покинул нас, проводить его собралось такое количество народу, что это было больше похоже на прощание с махатмой, и двигалась процессия подобно волнам далёкого моря.

Но до печальных событий ещё очень и очень далеко, и дедушка напевает что-то себе под нос, а бабушка Анимаиса уж тут как тут, подшучивает над ним, подсказывая текст песенки: «Кастрюлю вижу – пою! Картошку вижу – пою!», он сначала это повторяет, а затем спохватывается: «Да будет тебе!» И порывистая Анимаиса с душой ирокеза хохочет сипло, со свистом на выдохе – она ни дня не может прожить без сильных эмоций.«Тише, тише, Веру разбудишь!» – подаёт свой голос осторожная Зинаида. Однако сестра не унимается: «Да неча тут спать-то! Пора девку к порядку приучать. Вон, полы не мыты!» – «Мыты – не мыты, а сперва покушать ребёнку нужно». Вера завтракает, сидя на коленях у деда, а властная Анимаиса зорко следит своими птичьими глазками за каждым её движением. И вот, с тазиком и тряпкой, Вера стоит на пороге комнаты. Это – «вход в святилище».

Он завешен пологом размытого синего цвета, с золотистой бахромой и вышитыми на нём крупными маками. Приглашение в царство грёз. За белой дверью всегда царит прохлада – большое трёхстворчатое окно выходит на север. В центре находится полированный стол цвета чёрной вишни, слева – такой же буфет, точнее, гигантская дароносица, ибо сокровищ и даров в ней видимо-невидимо. По углам комнаты раскачиваются на высоких подставках диковинные новозеландские лилии, подарок из ботанического сада. А справа – чёрный ящик пианино, он же ящик Пандоры для бедной Верочки: она каждый раз надеется, что, разучивая очередной этюд Черни, мучиться придётся недолго, и что отпустят гулять. А пока можно полежать на холодном полу, который так напоминает ей большую плитку шоколада. Дощатый, неоднократно крашенный и гладкий, как застывшая глазурь, он совсем не скрипит и будто приглашает танцевать венгерский танец Дворжака, от которого в доме все так уже устали. Любимая изъезженная пластинка Верочки ждёт её в уголочке, как центр далёкой галактики с выходом в иные миры, на которые можно посмотреть в дырочку, как долгожданная награда за труды, как запретный плод, доступный лишь тогда, когда Зинаида и Анимаиса уйдут из дому, в очередной раз зажимая уши. «Ну сколько можно, Вера? Ну сколько можно?!» А она, нарядившись в шифоновое платье бабушки Зины, опять станет Майечкой Плисецкой, и дедушка будет её «помогатель». Ведь она не может сказать «балерун» – это как-то некрасиво… «Вера! Ты что тут валяешься? Полы домыла? Я проверю!»

После уборки следовали занятия арифметикой, после чего она садилась за фортепиано – трынь-трынь – попытка складывать звуки в гармонические композиции. Подумаешь, какая важность! И зачем, скажите, всё это во время летних каникул? Потом надо было читать Пришвина с его бесконечными описаниями природы, в то время как во дворе ожидали и дикие райские яблочки, от которых болит живот, и кивающие цветы.

«Шестерка Кубков отражает внутреннего ребёнка в поиске традиций. Карта символизирует прочные отношения с близкими людьми, благоприятное влияние на судьбу и наследование».

Вера была частью своего рода, его продолжением, маленьким кусочком смальты в большой мозаике. Поэтому рассказа о себе ей избежать не удастся для воссоздания общей картины. Что ж, пусть так и будет. И она предстанет здесь во всём блеске своих фантазий! Или нет… Вера хочет, чтобы всё было по-настоящему, она скрупулёзно будет отбирать предметы, явления, события из реальной жизни. Вопрос: как она будет это делать?

Есть чудесный фильм обо всём таком. Называется он «Фанни и Александр» Ингмара Бергмана. Один из героев этого фильма —Оскар, владелец и режиссёр местного театрика —рассказывает детям историю в рождественскую ночь о простом старом стуле, стоящем в детской. На нём, оказывается, восседала в давние времена китайская принцесса, и был этот стул ярко расписан, инкрустирован и украшен сусальным золотом. Не с него ли всё началось? Как попала она в паутину этих наивных выдумок, этих снов наяву? Нет, это случилось гораздо раньше, на Урале, когда она увидела витраж в полутёмном классе музыкальной школы. Мягкий предвечерний свет не распадался на осколки, проекция на стене вмещала в себя одновременно все оттенки цветов, они переходили друг в друга, переливались и дрожали. По законам оптики это вполне возможно, если учесть знойное марево на улице и движение воздуха от проходящих машин. Прозаично? Да где там! В её воображении это осталось даже не как свет волшебного фонаря, а нечто большее. Тогда она не знала ещё, что такое портал, только любила очень сильно кружиться, чувствуя, как земля уходит из-под ног, потому что мама однажды вот так полетела. Правда, у мамы в руках был тогда тяжёлый портфель, а Верочка брала большую сумку для противовеса и всё ждала, когда это случится. Чувство полёта возникало и во время танца: она становилась птицей, расправляла крылья и тянула подъём, но уже дошкольницей понимала, что в балетную школу её не возьмут: шея короткая, плечи широкие. А выходя во двор, где тысяча деревьев, она всегда смотрела на крышу, где, по словам дедушки, бегали мама и её приятельница, будущая великая балерина. И вовсе они не бегали, а летали. Вера подходила к пожарной лестнице, по которой они туда забирались: нет, высоко.

Ей казалось, что она с рождения знает историю этого дома, двора, где во время войны гоняли в футбол известные скрипачи, пока ещё мальчики, а на втором этаже жила семья Л. – «говорит Москва!», а в доме напротив – два подростка, будущие бард и кинорежиссёр. И все дружили. И мечтали о будущем. Тогда и открылся портал, связывающий людей узами дружбы, взаимопонимания, милосердия и высокой духовности, которую они осознавали и не осознавали. Просто жили, переживали вместе войну, читали книги и ходили в оперу, хотя бы для того, чтобы на время забыть о чувстве голода. То время зажгло новые звёзды, и жители окрестных домов через годы и расстояния наблюдали их далёкий свет.

Вера совершенно измучилась с выбором карты из колоды Таро для только что написанного отрывка текста. Для последнего абзаца. Голова гудела. Квартал, утопающий в зелени тысячи деревьев, посаженных дедом, всегда имел название, которое она в своё время придумала. И оно было тайным. И теперь, когда она хотела, наконец, произнести его вслух, то есть записать, вставить предложение с этим названием, определить его куда-то по смыслу, втиснуть в текст в конце концов, – не получалось. Видимо, тайна должна оставаться тайной. Гермесу гермесово. И её, конечно, не поймут: тема не раскрыта! А поскольку с логикой Вера никогда не ладила, она села и крупным шрифтом, от руки, красным, записала для себя: «Храмовый комплекс».

«Аркан “Умеренность” – это сбалансированность мыслей и чувств, неспешность, гармония и порядок, взаимодополнение, доверие. Карта золотой середины».

И ещё она записала в своём дневнике: «Сколько себя помню, я интересовалась знаками и миром невидимым. Ещё в детстве я замечала больших сонных медведей в спальне, а взрослые говорили, что их нет. Не существовало и кошек, которые отвечали мне на любой вопрос, а бабушка Капа с ними разговаривала. Не было и “шерстяного” домового, который ложился на мои ноги, когда я спала. Так они говорили. А я не верила, мне было значительно удобнее создавать свой собственный мир.

Я всегда ищу необычных впечатлений. Например, я часто вспоминаю, как мы ходили в церковь с бабушкой Зиной. Там она будто вытягивалась в струну и молча пела. Её высокий величественный голос был слышен в каждом закоулке. Зажигались свечи, окна горели закатным огнём, а купол с сусальными золотыми звёздами всё увеличивался, и пространство расширялось до неведомых горизонтов. В тот вечер бабушка расспрашивала меня о том, не хочу ли я поучиться пению или, может быть, меня больше интересует поэзия? И я смотрела на неё не понимая, хотя первые детские стишки писала вместе с ней, но можно ли серьёзно к этому относиться?

А бабушка Зина ко всему относилась серьёзно. Она не была улыбчивой и, по словам Анимаисы, с самого детства никому не доверяла, потому что её расстреливали во время Гражданской войны. Тогда она упала без сознания, вся в крови, и белогвардейцы решили, что она мертва. Пуля пробила только ладонь левой руки, и бабушка часто смотрела на оставшийся шрам и разглаживала его. А я, помнится, спрашивала: “Бабуль, а что это за звёздочка такая на ладошке?” Но она не отвечала. Когда я пыталась обнять её, она каждый раз говорила: “Ну хватит, хватит”, будто боялась нарушить своё внутреннее равновесие, податься на эмоции. Её и без того тонкие губы были сжаты, она находилась в состоянии постоянной мобилизации, праздность была не для неё. Свою любовь к семье бабушка выражала через неутомимый труд, служение: обед готов, в доме чистота и запах свежего белья, проглаженного чугунным утюгом.

Она была строгой и требовательной, а голос никогда не повышала, на окружение действовала её самодисциплина. Однако иногда бабушка Зина позволяла себе немного расслабиться. Приходили гости, она брала в руки гитару и начинала тихонько напевать. Тут спохватывалась сестра Анимаиса: вспыхнув, она летела в свою комнату за второй гитарой. Проснувшаяся душа ирокеза уже знала, что сейчас будет, птичьи глаза плавили пространство.

AveMaria
Gratiaplena
Maria, gratiaplena
Maria, gratiaplena
Ave, avedominustecum…

Верочка садилась близко-близко к бабушке, но ей всё равно казалось, будто невероятный по красоте голос исходит откуда-то сверху и обволакивает всех, как облако, пронизанное солнечными лучами. Она чувствовала сияние. И каждый раз это было, как сотворение рая: всё возникало сразу, из ниоткуда, сперва раскрывались цветы в утренней росе, просыпались птицы, волна нежности накатывала и разливалась по небу. Начинался восход, похожий на радужный сплав витражных стёкол, увиденных ею когда-то во время урока музыки, открывался портал неделимости звука и света, излучающий тепло, порождающий новую жизнь.

Но Зина так и не стала певицей, не поехала учиться пению к Неждановой, хотя и приглашали. Более того, она никогда об этом не сожалела, потому что для неё существовал в жизни один ориентир с самого детства: дорогой Серёженька. Когда они повзрослели, ему нужно было на время уехать в другой город, и она объявила отцу, что скоро свадьба. Зина не спрашивала разрешения, не просила благословения – она констатировала факт. Отец «осердился»: «За кого замуж пойдёшь? За скудента?!» – так он саркастически обозвал будущего зятя, мол, ни полушки за душой, а семью хочет построить. Однако, познакомившись с Сергеем поближе, тесть уже души в нём не чаял. Сергей относился к той редкой породе людей, которые вызывают не только уважение, но и всеобщую любовь. Дружелюбие, симпатия, умение видеть в людях хорошее, лучшее, умение восхищаться, поддерживать – это всё он.

А Верочка часто находила мелкие камешки у деда в кармане: он любил кидать их в воду. Подойдёт к водоёму и кинет один далеко-далеко. Круги расходятся, дедушка улыбается, долго смотрит на волны, будто задумал что-то и теперь доволен. Так же, одним словом, он мог примирить спорящих, утешить, согреть. Бросит словцо – и разбегаются волны добра. Вера ощущала в нём присутствие Бога. И не она одна.

«Дед выходил во двор и кричал соседям нашего большого шестиэтажного дома: “Эй! Кому ягоды нужны? Собирайтесь! Завтра едем в сад!” У него за городом был садовый участок, и он никогда не называл его дачей. Там стоял маленький домик цвета малахита, а вокруг всё росло, поднималось как на дрожжах, множилось, шелестело, цвело и благоухало. Казалось, он просто мог воткнуть в землю палку. А домик построил сам. На все руки мастер, о сооружениях и коммуникациях, мостах и дорогах он очень много знал, имея за плечами четыре техникума и два института. Однако возводить дворец в Крыму для Великого кормчего отказался, объяснив это климатическими условиями, которые ему, жителю Урала, якобы не подходят. И, что примечательно, дед от этого никак не пострадал, не впал в немилость. Также, как и в случае с одним из островов архипелага ГУЛАГ, который он посетил однажды и уехал оттуда живым и здоровым. Или просто ушёл по воде.

Помнится, он даже комаров не убивал. “Ну как же я его убью-то? Ведь он поёт мне под ухом «дяденька, пусти-и-и!»”Отмахивался. Очень сердился, когда Анимаиса травила тараканов дустом. “Серёжа, ты дурак? Это же зараза какая!” – “Да подожди, они сами уйдут”. И они тогда ушли. К соседям. Навсегда. Зато соседи прибегали чуть ли не каждый день. Они знали, что деду после работы нужно обязательно поспать, и появлялись после семи вечера. Им нужна была его точка зрения, его совет и утешение. Дед приглашал их в маленькую комнату, и они тихо переговаривались за чашкой чая с конфетами “Красный мак”. Но потчевали гостей не только этим. Конечно, в доме бывали большие застолья! И тогда Зина с Анимаисой всех забавляли блюдами семейной или, лучше сказать, интернациональной кухни: пельмени с капустой и рыба-фиш, форшмак и беляши с мясом, окрошка и плов! И всегда хороший армянский коньяк. И только коньяк. Почему? Всё очень просто: дед Сергей наливал себе “коньячку” из своей бутылочки. Был весел, пьян, балагурил с гостями. И мало кто догадывался, что он пил обычный чай. Дело в том, что он в рот не брал спиртного никогда. Ни при каких обстоятельствах. Зина притрагивалась к хрустальной рюмке губами, а уж Анимаиса… Нет-нет, она хмелела сразу, с одной капли, и то безудержно хохотала, то утирала платочком свои пьяные слёзы.

Я помню большие мягкие руки. Они шелестели, когда дедушка приносил мне на ночь тёплый кефир с ложечкой сахара в алюминиевой кружке, когда укрывал меня одеялом. Они шелестели во тьме, как листья на ветру, и он напевал мне свои странные, никогда не повторявшиеся колыбельные: “Занавесочка висит, да на ней цветочки, голубые, синие у меня в садочке…”,“Муравьишко-муравей, ты беги домой скорей, ты беги-беги домой, на-на-на да ой-ёй-ёй…”

Человек-сад с настурциями, бархатцами, космеями и райскими яблочками. Изначально я помню только его: он забрал меня к себе, когда мне было всего девять месяцев. Вокруг суетились бабушки, но я всегда очень ждала, когда он придёт с работы, чтобы устроиться у него на коленях и больше никуда его не отпускать. Кто катал меня на санках зимой? Кто устроил целый зоопарк из снежных зверей вокруг катка? Кто со мной танцевал, когда я выступала перед старушками во дворе? Тогда я оборачивалась к нему и видела, как от смеха дрожат его губы и слёзы текут по лицу ручьями, но он всё равно танцевал и поддерживал меня, не стеснялся! А пока мы пели-танцевали, Зина с Анимаисой занимались незаметной для меня работой. И всегда казалось, будто они почти ничего не делают. Анимаиса была домашним командиром, а бабушка Зина – тиха, как тень. А ведь это она воспитала троих детей и нянчилась с внуками. Не без помощи сестры, конечно. И для меня стало ударом, когда я узнала, что строгая и неприступная бабушка Зина всю свою жизнь хранила под подушкой мой детский чепчик. Как я рыдала! Как я могла не чувствовать, не видеть в ней этой нежности! Дети долго бывают слепы. Иногда очень долго».

Вера ничем не была похожа на свою бабушку. Крупная, полная, с волосами неопределённого цвета и острым носом, она, однако, считала себя вполне привлекательной. Её кумиром была Вивьен Ли, и, стоя перед зеркалом, Вера часто поднимала брови, придавая своему лицу загадочное выражение. Ей это удавалось. Но в старом зеркале большого дубового шкафа отражались ещё две фигуры, одной из них была красавица-мама, актриса. Вера представляла себе, как она одевается, приводит в себя в порядок, но в этом не было никакого шарма. Подходя к зеркалу, мама уже несла в себе какую-то роль, и её отношение к собственному лицу и процессу одевания было не то чтобы прозаичным, но функциональным. Даже в гримёрной, перед спектаклем, она неудовлетворённо оглядывала себя: нужно было как можно скорее начать соответствовать тому персонажу, которым она являлась. «Маскировочный грим… обмундирование… шлем», – каждый раз говорила Вера, будь то Марина Мнишек или Жанна Д`Арк, и мама смеялась своим заразительным цветочным смехом, ибо вся она была, как диковинный нездешний цветок.

Другое дело – бабушка. Она долго смотрела на своё отражение в том же самом зеркале, вглядываясь не просто в себя, а куда-то вдаль. Затем лебяжьим движением надевала комбинацию и чувствовала, как текучая ткань струится по телу. Осторожно, с мыска, натягивала всегда непрозрачные чулки и закрепляла их пажиками: не было ни одной складочки. Открывала скрипучую дверцу шифоньера и доставала платье. Она никогда не выбирала, что сегодня надеть, она заранее это знала. Тряхнув волосами, начинала их долго и задумчиво расчёсывать частым гребнем из китового уса, потом завязывала их в большой узел на затылке и всё так же смотрела вдаль. Последние штрихи: неизменный черепаховый гребень в волосах слева, немного белой пудры, помада цвета тёмного цикламена, и маленькие японские кружочки бровей, придающие лицу удивлённое детское выражение.

А отец Зинаиды, Пётр Алексеевич, был личностью незаурядной, на Урале его до сих пор вспоминают, хоть прошло уже столько лет, внуки и правнуки тех людей, с которыми он общался, называют легендой. Это был великан и добрейшей души человек, большой шутник и любитель охотничьих историй в стиле Мюнхгаузена. С хитрым прищуром он рассказывал, как ходили соседские мужики на медведя, но не могли спокойно сидеть в засаде, всё бегали в кусты то ли со страху, то ли оттого, что с кашей лягушек поели. Или как ранней весной олень с лосем встретились и начали рогами меряться, да так страшно ругались – у охотников уши закладывало. О том, как волк валенок утащил, а потом выяснялось, что не волк вовсе, а собака. Но Пётр Алексеевич говорил так убедительно, что люди не то чтобы верили, скорее просто получали удовольствие от его рассказов.

Ну и кроме того, у него был завидный голос. Однажды, надев фрачную пару, прихватив с собой трость и даже цилиндр из шёлкового плюша, он заявился к пермскому губернатору на званый ужин без приглашения. В качестве певца. Исполнил куплеты Мефистофеля и потом сочинял гостям небылицы о том, кто он и откуда. Хозяин позвал его в кабинет и попросил представиться. И Пётр Алексеевич рассказал, что приехал издалека с просьбой вернуть в сельскую школу любимого всеми директора. Просьба была удовлетворена. Кстати, директор носил звонкую фамилию: Маркс. Когда Вера услышала это, подумала: опять прадед всех разыграл. Оказалось – правда.

«Королева Жезлов. Личная сила и власть. Человек, выделяющийся из толпы. Авторитет. Аркан обозначает, что всё складывается так, как Королева пожелает».

А было три сестры в том малом селении, где дома цвета малахита, где запах липы зависает туманом над тихой рекой, и все три, так или иначе, принимали участие в воспитании Верочки. Старшей сестрой бабушки Зины была Капитолина – бабушка Капа. Она стала главной в семье после смерти родителей. Её авторитет был непререкаем. К ней обращались за советами, её благословения просили. Всё, что она говорила, сбывалось —как хорошее, так и плохое. И было чувство, будто за спиной Капитолины стоит весь род, вся сила рода, все знания рода, накопленные веками.

Её взгляда боялись, её слов ждали, её избегали. Сёстры звали её в город, но она не уступала, до конца оставаясь в старой избе хранительницей очага. Когда она сообщала о своём визите, начиналась суета. «Капа едет! Капа едет!» – быстро передавали эту весть друг другу соседи, а Зина ставила тесто на пироги. Анимаиса металась по квартире в попытке ещё что-то прибрать. Хотя при её чистоплюйстве нигде не было ни пылинки, она продолжала метать громы и молнии и гоняла Верочку с тряпкой. И только дедушка посмеивался и приговаривал: «Да будет вам!»

И вот, наконец, всё было готово, стол накрыт, и сёстры садились на кухне и тихо ждали. Стук в дверь… Открывается большая щеколда. На пороге появляется пожилая женщина среднего роста, совершенно седая, в пиджаке, похожем на мужской, и скромном сатиновом платье, обычно в горох или мелкий цветочек. Вносит хозяйственную сумку с домашними соленьями. Затем следуют троекратные поцелуи почти без прикосновения, но крепкие, и сразу после приветствий взрослые идут обедать. А Верочка прячется в другой комнате и решается показаться, только когда из столовой слышится дружный смех. Капитолина зыркает на неё: «Ну-ко, поди сюда», – и девочка, как под гипнозом, садится рядом. Она должна рассказать бабушке Капе, слушается ли старших, ведь перед ней самая главная бабушка: директор школы и учительница истории. Получив полный отчёт о Верочкиных делах или, точнее, приняв её исповедь, Капитолина сообщает всем, что «октябрёнок следует заветам Ильича», «молодцом, молодцом», и отпускает Веру гулять. Свобода!

А девчонки во дворе спрашивают: «Ну как?» и начинают ждать, выйдет ли к ним «лернейская гидра». Такое прозвище бабушка Капа получила потому, что часто пугала детей, рассказывая им интересные истории о древнем мире. Заслушаешься! В ожидании сказок девочки начинают свою игру: они собирают с деревьев «яблочки Гесперид», которые взрослые строго-настрого запрещают есть, и с опаской оглядываются по сторонам: не выползет ли из кустов какое-нибудь чудовище.

Вместо чудовища является долгожданная Капа – ей так не хватает детей после смерти сына. И – да, она выходит в тот самый сад, где растёт тысяча деревьев, а жёлтые акации образуют каре вокруг площадки с клумбами, откуда открывается вид на колоннаду. Там, конечно, обитает покровитель муз Аполлон, он весь из мрамора, но всё равно золотой, туда прилетает лукавый Гермес, а огромная сова Афины Паллады оставляет свои следы и перья у детской песочницы…

У Веры осталась только одна фотография бабушки Капы, где та стоит на фоне старого деревенского дома в белом платочке и неизменном пиджаке. Селянка. Директор школы. Убеждённая коммунистка. Ведьма, распугивавшая кошек и верившая во всех античных богов.

Да, жаль, что Капитолина не оставила Вере в наследство практически ничего. Что подразумевается под наследством? И Зинаида, и Анимаиса исписали несколько тетрадей своих воспоминаний о жизни, о семье. Вера получила это богатство уже будучи взрослой, после их ухода. И теперь, когда она погружалась в воспоминания бабушек, ей представлялись три парки, три норны, тянущие нить времени, ткущие полотна, шпалеры с яркими картинами прошлого, настоящего и будущего.

«Королева Мечей олицетворяет личность с твёрдой волей, мощной направленной энергией. С ней лучше не ссориться, ибо она воинственна, умна и даже деспотична, если не проявлять к ней должного уважения и внимания. Карта персоны импульсивной, но отдающей себе отчёт в своих действиях».

И вот – сестра младшая, Анимаиса.С переломом обеих ног, ограниченная в движении, она летала в своих мечтах и умела рассказывать простые истории так, что во время пауз было ощущение её полёта. Вера впитывала это молчание, чувствовала всё, что говорила бабушка Анимаиса, будто сама была свидетелем. А говорила она не только о делах семейных и родительском доме, но и о разных странах, континентах. Её любимой телепередачей был, конечно, «Клуб кинопутешествий», но самыми важными в жизни оставались книги про альпинистов, исследователей морских глубин, очерки и путеводители самого разного рода. Чтобы получить пищу для фантазии, она отправлялась в районную библиотеку.

Опираясь на костыли, которые в её случае больше походили на крылья птеродактиля или пеликана, Анимаиса быстро передвигалась по земле, потому что медленно ходить не умела – темперамент не позволял. На гвоздике, вбитом в деревянную перекладинку, болталась сетка с уловом: килограммов пять прочитанных и обласканных её взорами книг, бережно обёрнутых в газеты. Посещение библиотеки было для неё обязательным ритуалом. Она спешила туда по четвергам после работы, чтобы поймать новинку, полистать альманах «Вокруг света», и ещё раз в месяц устраивала себе воистину парадный выход, когда в читальный зал заглядывали любители пообщаться. Там они выбирали себе стол – без зелёной лампы: такая была одна на всю библиотеку, рассаживались кружками, отдельными небольшими стайками, и на птичьем базаре начинался гомон.

Анимаиса являлась туда, как в английский клуб, часто в своём лучшем твидовом костюме с чёрно-белым орнаментом под названием «гусиная лапка». Такой роскошной ткани в городе тогда ещё ни у кого не было, и, конечно, отрез ей привёз один хороший знакомый из-за границы. Надо сказать, что была она страшная модница, меняла яркие блузы, носила клатч, называя его ридикюлем, заказывала себе ортопедическую обувь в английском стиле и шляпки с вуальками. Не хватало только перчаток: они ей мешали опираться на костыли.

Гордая и вспыльчивая, старая дева Анимаиса была неотразима. Она несла своё одиночество, как жрица, давшая обет безбрачия. Её жертвенная чаша, казалось, расплёскивала огненную лаву – так она была горяча. И грезила неприступная красавица о холодных и жарких пустынях, о полуденном солнце в толще океанических вод, о покорении снежных вершин и о праздничных мегаполисах. Но более всего слух ей ласкали рассказы об Урале. Вот, историю родного края она знала не понаслышке. И посетители читательского кружка часто возвращались к этой теме, делились своими впечатлениями и даже вели переписку с путешественниками и археологами.

А Верочка иногда помогала бабушке Анимаисе отнести книжки и оставалась в библиотеке поискать что-нибудь для себя. И однажды она заметила, что бабушка всегда подходит к одним и тем же полкам. Почему? О романах и «прочей поэзии» Анимаиса всегда высказывалась резко, но произведения Даррелла, Лондона, Киплинга высоко ценила, часто перечитывала и даже внесла их имена и названия книг в свой списочек. Бухгалтер по профессии, она работала начальником отдела кадров в одном строительном тресте, поэтому списочки на все случаи жизни у Анимаисы были в полном порядке.

Книг в доме она не хранила, никогда их не покупала из боязни лишней пыли, зато вела дневники с записями о прочитанном в простых школьных тетрадках с аккуратно расчерченными таблицами: автор, название, год издания. Там были также графа, где она указывала библиотечные даты, и большое поле для помет и впечатлений. На обложку каждой тетради Анимаиса наклеивала картинку с изображением чего-нибудь экзотического. Верочка запомнила грифа. «И зачем такое страшилище? Почему бы не поместить сюда синичку?» – подумала она. Но у бабушки Анимаисы были свои представления обо всём.

Так, например, обнаружив где-то фотографии пирамиды Хеопса, она пошла с ними к деду Сергею спрашивать: правда ли это место бывшего захоронения? Он ответил, что всё может быть, но она не унималась: «А фрески-то где? Везде есть, здесь – нету». И шёпотом рассказывала близким, что фараонов там хоронили, как Иисуса Христа, который вышел из своего склепа и вознёсся на небо. То есть, что фараонов забирали из пирамид куда-то наверх, к богам, при помощи силы света или лазера. Поэтому и саркофаг там сломан из-за неточного попадания луча. Дедушка особенно потешался над «сломанным саркофагом». Логика у Анимаисы была «железная».

«Аркан “Императрица”. Здесь речь идёт о большом творческом потенциале, умении раскрыть свой талант. Карта чувственности, фертильности, женственности и материнства».

Так и текла Верочкина сладкая жизнь в компании бабушек и деда, а хитрые старушки-соседки, сидевшие на лавочке возле дома, получали особое удовольствие, когда спрашивали Веру: «Ну-ка, скажи, кого ты больше всего любишь?» Для ребёнка, однако, этот вопрос не звучал бестактно. И она отвечала спокойно и твёрдо, будто отдавала пионерский салют: «Дедушку. И маму». Деда она любила больше клубники, которую он для неё выращивал, больше пирожков с мясом, которые сам стряпал, больше мороженого, больше… всего на свете. А где же была мама?«А мама летит во-он в том самолёте, видишь?» – говорила ехидная Анимаиса. «Перестань травмировать ребёнка!» – жёстко осаживала её бабушка Зина. Да, мама часто летала на гастроли и редко видела дочку. Вот и теперь летает. Ноне в самолёте. Она просто ангел.

«Ангеле Христов, хранителю мой святый и покровителю души и тела моего, вся ми прости…» Вера молилась редко, но хранила молитвенник матери, которая была испуганно-верующей. Искала пометы, сделанные ею на страницах, представляла себе, как мама читает в одиночестве. Поворачивая голову влево, будто видела мать сидящей рядом с ней, и этот чистый старческий запах она помнила. Запах от ворота её халата. Вера даже упаковала старую оренбургскую шаль, всю в дырах, в полиэтиленовый пакет. Чтобы иногда открывать его…

А маленькая девочка всей душой стремилась к маме, в театр, в её праздничную жизнь… Нет, не так: она просто хотела, чтобы мама никогда не уезжала. Никогда-преникогда.

Амнерис

«Я вас очень прошу, отпустите меня!» – голосила райская птица в режиссёрском управлении оперой. Только её будто никто не слышал. Это был её дом на протяжении долгих лет, настоящий дом, и настоящая жизнь – только на сцене.

Тихими, осторожными шажками она входила в театр – так ходят гейши на своих высоких гэта…нет, так ходят босиком по храму монахини, и аккуратно раскланивалась… с привратником храма и со всеми служителями их общего культа. Тихо открывала дверь в гримёрную и вдруг, вольным броском скидывала пальто на диванчик, будто расправляла крылья. Пробовала голос у раздрызганного пианино. Хорошо, что настроили. Пора бы новый инструмент купить. «И-и-и-и-и-и-и-и-и…» – от мощи этого звука в маленьком помещении закладывало уши. Недолго сидела перед зеркалом, вглядываясь внутрь себя, разглаживая лицо, едва тронутое косметикой, и деловой походкой направлялась в фойе на спевку.

А там уже пристроился, вальяжно развалившись, мартовский кот – тенор с толстым брюшком – и оценивающе оглядывал её. Вошла Тая, супердива с густым масляным альтом, который слышен по всем закоулкам. Полный рот зубов —видимо, больше тридцати двух —и сверкающие бусины глаз, как у рыбы-телескопа, навыкате. О чём поговорим? О погоде? И тенор начал: «Вчера на собрании в поездку утвердили Меринова вместо меня. А меня здесь на подхвате оставили. Вот мерин сивый! Всегда знает, к кому подлизаться!» И Тая: «Ах, Васенька, какая вопиющая несправедливость! Впрочем, чего и ждать-то от главного? Всё и так понятно…». – «А что, а что, а что?» – запинькала мелкая синичка-сопрано, влетая в помещение, но она опоздала, по крайней мере на данный момент. Вошёл главный, как-то вместе с дверью, и придавил лаковым разношенным ботинком все попытки продолжать. «Здра-а-авствуйте, Виктор Бори-и-исович!» – засияла всеми зубами Тая, она совершенно не стеснялась переходить с одной частоты на другую. При всех. Начали репетицию, концертмейстер тренькал по роялю как-то невпопад, певцы переглядывались, но ничего. Пошла волна предвкушения настоящей жизни, которая ещё только предстоит, которая ещё не началась, но уже близко-близко тот вечер, когда все маски будут скинуты. Прямо по-театральному.

Сегодня спектакля нет. Перед «Аидой» она обычно ходила в Эрмитаж, в египетские залы – так они назывались, а на деле всего несколько комнатушек. Но там она чувствовала себя жрицей тайного святилища.

Как охотник, который видит только свою цель, как лучник, который видит даже не дичь, а лишь её зрачок, она входила в музей опустив голову и подымала взгляд только в египетских залах, где оживала её пластика. Она становилась Изидой на фреске, кошкой Бастет, львицей Сехмет, она впитывала в себя позу амфоры и сфинкса, подавала чашу фараону, держала скипетр… Только бы не расплескать всё это, только не расплескать! «О Уаджит, храни меня вечно! О боги небесные! О боги земные! Придите и узрите Тота, увенчанного Уреем. Он возложил на себя две короны в У-ну, чтобы царствовать над людьми. Ликуйте в чертоге Кеба тому, что он совершил. Молитесь ему, возвышайте его, величайте его, ибо он – владыка сладости…»

После раннего ужина надо полежать, прокрутить в уме весь спектакль, а перед сном – пройтись по набережной. И вот ночные огни отражаются в водах Ятрау, идёт факельное шествие, и она – впереди, с гирляндой из белых лотосов. «Девушка, что с вами?» – она шла одной ногой по проезжей части, другой – по тротуару. Козликом.

День наступил. В голове уже звучит увертюра. Настроение прекрасное. «О, приди, любовь моя, опьяни меня…». А с трёх часов начинается мандраж. Или депрессия. Или опять мандраж. Голос не звучит… где моё вот это, как оно… ноготь сломался… и как я только хожу в этих туфлях! Икоронное: может, позвонить, сказаться больной? Ещё не поздно. Сидит в своей комнате на кушетке, как приговорённая. Но уже готовая ко всему. И вдруг соседи: «Эй, у тебя картошка сгорела!»С трудом понимая, где находится, она чувствует запах. И это не запах кедрового ладана. Внутренне вспыхнув, Амнерис идёт выбрасывать картошку. Затем надевает платье, приготовленное по понятной причине со вчерашнего вечера, и, уже совершенно серая, но спокойная, направляется к театру. Точнее, эта махина, этот кит приближается к ней и втягивает её в себя, как песчинку.

В театре есть одно очень старое зеркало. Оно стоит за кулисами около выхода на сцену. Высотой в два человеческих роста, в тяжёлой барочной раме. Когда-то рама была помпезной, но со временем позолота стёрлась, и зеркало не очень выделяется на фоне зеленоватых стен и бутафории. Но без него нельзя! Оно вмещает в себя все возможные тени, в нём отразились фигуры великих и малых, мимо него идут и как бы невзначай кидают взгляд на удачу. Или просто стоят в ожидании выхода, будто поправляя костюм, парик, но смотрят не на себя, а куда-то выше – идёт полное вхождение в образ. Это портал.

Спускаясь по лестнице к зеркалу, она чувствует своё бешеное давление – сердце выпрыгивает, ноги подкашиваются, потому что она ждала этого момента всю свою жизнь, и так каждый раз, будто впервые. Здесь она встречается глазами с Амнерис… «Возрадуйся, дочь владыки Обеих Земель! Я, Амон, пребывающий в окоёме небесном, обратил сердце своё к тебе». И вот дочь великого фараона проходит сквозь зеркало и растворяется в свете.

Та-Кемет (книга в книге)
Две стрекозы

А помнишь, госпожа моя, как осторожно я наносила охру на твои ногти, слой за слоем застывала тягучая смола? И ты долго сидела, недвижима, и солнечные блики играли на твоём лице. А в водоёме плавали тихие рыбы. Двор окружали колонны цвета болотной зелени, золочёные наверху, и нам казалось, что мы сидим у берега в зарослях папируса, две маленькие стрекозы с крылышками из прозрачной слюды. И тогда пришли ещё служанки и принесли тебе систр и менат из меди и бирюзы, и начали ритмично постукивать, создавая шорохи и шёпоты трав. И ты заклинала бога Шу о ниспослании прохлады, но благодатный всё медлил, и тростниковые веера не помогали. Стоял великий зной.

И твой венценосный брат, да живёт он вечно, уехал далеко в пустыню, дабы увещевать и умилостивить Сетха, обуздать безумия его. Но из этого ничего не вышло, и рабы едва дотащили до дворца палантины, а животные пали. И я усомнилась: слышат ли нас зеленоликий Хнум и великие боги? Отчего не отвечают? Отчего золотой наш сокол и царь царей, живое воплощение живого бога, привёз из пустыни опасную глазную болезнь и лежал в темноте, и жрецы его тайно лечили? Всем было тяжело, песчаные бури не прекращались, и я не выдержала, в страхе перед смертью сказала одной служанке: «Все мы, куклы, обратимся в прах, раз уж сын океана создал нас из глины. Унесёт нас смерчем в пустыню. До богов далеко, да и зачем мы им нужны? Будем грунтом в полях Иалу». А колченогий нубиец это услышал! И донёс на меня! И я не знаю, что он сказал, но только две луны прошли, а я всё сижу в погребе под замком и вспоминаю тот день у водоёма. Две маленькие стрекозы… Мне кажется, мы были так близки, моя госпожа! Но я о тебе ничего не говорила! Я ведь знаю: есть люди, сошедшие с гончарного круга Хнума, а есть бессмертные боги на земле, и они не могут превратиться в пыль. Ты не можешь умереть, госпожа моя! Да не возложат на веки твои малахитовую зелень! Да живёшь ты вечно! Ты не из глины, ты – из крови священной матери Мут! О белая лилия священных небесных вод! Вспомни обо мне! Вспомни! Или ты, находясь на свету, ничего не замечаешь? Я кричу тебе из темноты… И, знаешь, я научилась здесь видеть…

Прачки

Статные и гибкие красавцы несли большие лари и корзины на берег реки, раскрывали их, и по воздуху разливалось благовоние. Это был аромат двух тысяч лилий, морского жёлудя, сладкого тростника, мирры, вина и корицы, крокусов, мёда и соли, и кардамона с каплями собранной дождевой воды. По преданию, эти духи в Та-Кемет приносила белоснежная птица Дедун, но все знали, что это не так, их везли из земли Пунт вместе с другими товарами: чёрным деревом, слоновой костью, золотом, рабами и ручными обезьянами.

И только лёгкое льняное полотно, находившееся в ларях, ткали, отбеливали и плиссировали здесь. А ещё его приходилось часто стирать в специально отведённых для этого местах на реке. Черпаками и кувшинами набирали воду в чаны, сыпали туда соду и время от времени поглядывали: спокойно ли на воде. К стирке допускались мужчины и очень смелые женщины. Полоскали бельё на мостках или с берега, если было хорошее течение. Прачки вскидывали руки вверх и с размахом кидали покрывала на поверхность воды, движение в воздухе мокрой ткани напоминало крылья белых цапель и фламинго. А голубые одежды для похоронных церемоний стирали отдельно.

И однажды все прачки видели, как разноцветной змейкой пролетел по воздуху драгоценный детский поясок, затерявшийся среди белья, и упал далеко в реку. На солнце блеснули бусины из финикийского стекла и медовые сердолики. Что делать? Мужчины вооружились рогатинами, полезли в воду, искали до вечера —хорошо, что крокодилы не приближались. И вот пришёл жрец и объявил, что виновников надо крепко наказать – избить кулаками, как положено при краже, и востребовать с них стоимость вещи. И прачки тут же, не сходя с места, начали тузить друг друга и ругаться, поднялся переполох. Неизвестно, чем бы дело кончилось, многие могли остаться покалеченными, но тут случилось чудо, которое спасло несчастных: на поверхности воды показался бегемот. «ОТаурт! О мать всеблагая! Повитуха богов!» – голосили люди. Жрец обомлел. Он остановил потасовку и решил сообщить о происшествии небеттер – хозяйке дома. Однако спустилась ночь, и Нут открыла своё звёздное лоно. Все успокоились.

А наутро небесное око окрасило воды Ятрау в розовый цвет, и пальмы-дум воздели свои руки в приветствии солнцу. И госпожа проснулась и велела принести свежие льняные одежды – они были сотканы из света имени богини. Выбирала украшения по случаю: тонкий усех из красного и зелёного бисера с большими малахитовыми вставками лёг ей на грудь. Иссиня-чёрный парик увенчала у лба белая лилия, а на запястьях тихо зазвенели медные браслеты. Она собиралась с визитом во дворец, и восторженный раб напевал ей песенку: «Был бы я зеркалом твоим, чтоб лишь на меня ты глядела, был бы я ниткой бус, что на шее твоей…». Раб, из пленных, отличался и хорошим воспитанием, и благородным происхождением, поэтому госпожа не сердилась, а только по-кошачьи щурилась от удовольствия.

И тут в опочивальню вошёл тот самый жрец (к слову сказать, близкий её родственник), поднёс небеттер чашу, полную молока, с пожеланием здравия и приступил к своему рассказу. Лицо хозяйки изменилось, хищница настаивала на том, чтобы виновные были наказаны, крики разносились по всему дому, а слуга богов требовал богатых приношений Таурт, охраняющей младенцев. Госпожа противилась, и разгневанный жрец хлопнул дверью. В воздухе повисло молчание. И тогда в конце анфилады показалась маленькая фигурка рабыни, семенящая к покоям хозяйки. Она то падала ниц, то опять торопилась-торопилась, чтобы сообщить… У маленькой дочки, единственного ребёнка госпожи, сильный жар.

Тут же начались сборы даров для богини, на столешницу для жертвенных приношений слуги укладывали отрезы белоснежного льна, несколько серебряных украшений, которым в стране просто не было цены, семь смальтовых скарабеев с гравировкой на брюшке – слёзными просьбами о здоровье наследницы, блюда с фруктами, ароматические конусы… А госпожа вдруг повелела подать себе лодку и погрузить туда весь этот скарб. Слуги ахнули: неужели она собирается в святилище Таурт? Далеко ведь! И вот лодка, несомая течением, достигла середины реки, а дальше все наблюдали невиданное: трясущаяся и злая красавица кидала фрукты в воду, будто камни, а потом начала сбрасывать свои одежды, парик, украшения, и с воплями: «Много ли ещё тебе надо? Бери! Забирай!» отправляла всё это на дно. И аромат Сешенен, тонкий аромат её духов, разливался волнами над рекой.

Жрец

«Я был помощником писца при Джихути, воздадим благодарения ему, великому и вечному. С детства воспитывался при храме. В мои обязанности входило кормить жертвенных рыб и лягушек, сохранять в чистоте и порядке письменные принадлежности. В отрочестве меня допустили к письму, и я тренировался палочкой по мокрой глине. Была и тренировка кисти в воде: я отыскивал на дне кувшина камушки по величине и форме. Рука нарабатывалась, как тонкий и точный инструмент. Потом в те же сосуды сажали несколько раков, сначала они щипали меня за пальцы, а потом я научился чувствовать, есть они в кувшине или нет. Позже наловчился двигать рукой так, что они меня не трогали. А ещё жрецы заставляли меня играть на флейте. Я не хотел, плакал. Но всё шло хорошо, несмотря на мелкие неприятности, пока не настал день перемен.

Это был влажный туманный час на реке. Мы собирали лотосы для храма, и меня чуть не схватил крокодил. После этого мне долго не давали ничего делать, не допускали ни к письму, ни к животным. Я спал во дворе, болел, но никто не лечил меня, никто даже не подходил. На священные изображения не позволялось смотреть, поэтому для меня нарисовали точку на стене, в углу около ворот, и велели глядеть на неё, если я захочу помолиться. Но я не умел, и тогда подошёл ко мне жрец и сказал:

“…Любим богами тот, кто им внимает. Лишь сердцем ты можешь их слышать, лишь им понимаешь. Следуй за сердцем своим, пока существуешь, впустую время не трать, в дней суете пребывая. Не сократится срок жизни того, кто мудрости следует, не обделен будет он жизненной силой. Помни: все блага жизни – в сердце твоём…”

И прошло несколько лун времени ахет, когда от слёз Исиды разливается великий Ятрау, закончился праздник реки и я узнал, что мне предстоит обряд очищения. Но сначала мне вручили небольшой полированный камень, на котором я должен был вытесать обращение к Джихути. Я и не думал тогда, что сам себе выношу приговор, не упомянув в своём послании имени великого бога. Ах, если б я к нему обратился, был бы под его защитой, потому что он владыка нашего храма, а так попал под власть совсем другой силы. Я трудился день и ночь, мне давали приличную пищу и пустили в помещение, где жрецы высекали иероглифы на плитах. На девятый день моя работа была готова, я написал тогда: “О Уаджит, следи за мной вечно!”, полагаясь на материнскую опеку богини. Когда позвали к Верховному жрецу, я спал. Он нашёл мою запись на камне удовлетворительной, и меня поселили вместе с коброй. О боги! Этим фактом я считался очищенным. Я не испугался змеи, и меня очень одобрили и сообщили, что она не укусит, если я её не обижу. Вообще-то, её держали в другом помещении, но она сюда постоянно заползала через большую дыру в стене. Эту дыру не заделывали, так как священные кобры облюбовали себе местечко и жили здесь уже не одно поколение. А я… я должен был научиться спать со змеёй. Но я устраивался ночью во дворе, днём – вообще где угодно, и, когда это заметили, меня заперли в моей каморке. Жрецы всё потешались, что я сам выбрал себе «мамочку». Потом она даже несколько раз ползала по мне, но к тому времени я её уже совсем не боялся.

“О, Уаджит, моя владычица, госпожа обеих земель! Пробудись в мире! Да будет умиротворённым твое пробуждение! Госпожа красной короны, кормилица юного Гора, прекрасноликая, да будет умиротворённым твое пробуждение!” – так я пел ей на восходе солнца, но она умерла, не прошло и десяти лун. Что я почувствовал тогда? Облегчение. Нет, не только. Мне показалось, что за мной теперь никто не смотрит, более того, будто я больше никому не нужен. И это было настолько странно, что я горько плакал несколько дней то ли от привкуса свободы, то ли от печали.

И опять наступило время ахет, и волны Ятрау омывали ноги божественных статуй зелёной и красной кровью, принося плодородный ил, а в застойных водах гуляли священные ибисы. В деревнях веселились люди, пили пиво, делились лепёшками с бедными, и однажды нашли толстяка, чтобы катать его в лодке и величать его богом Хапи, намазав маслом живот и водрузив на его плешивую голову подобие короны из тростника. Но сбежалась стража и стала хлестать их плётками, а потом принесли на носилках жреца, и он велел людям пасть ниц и просить прощения у благодатного Хапи за содеянное. И люди часами стояли в мокрых полях на коленях. Праздник кончился.

“Процветай, процветай же, Хапи, процветай же, всё оживляющий, с дарами полей приходящий!”

Для усердной молитвы Сехмет всех нас собрали в храме, чтобы умилостивить львиноликую, несущую и смерть, и исцеление, ибо гнев богини велик и страшен. Принесли трещотки и колокольцы— отгонять духов болезней – и чаши с мутной водой и с водой прозрачной, чтобы богиня очистила воду. И окуривали её благовониями, привезёнными из страны Пунт. И в этом мареве мирры и ладана я увидел одиноко стоящую фигуру незнакомого молодого жреца. Оказывается, он жил при храме уже несколько дней, а я его не замечал. Мы оба были странные: у него были веки в складочку, а у меня – верхняя оттопыренная губа. И мне показалось, что это нас как-то роднило. И он так загадочно мне улыбался. Назавтра меня переселили в светлое помещение с двумя лежанками и сказали, что я назначен к молодому жрецу в услужение. И тогда я узнал, что со временем он должен был стать главным писцом храма. Он быстро прошёл обряды посвящения, а я обижался и ревновал, потому что на меня не обратили внимания, не захотели немножко повысить и всё оставляли при нём. А ведь это я спал со змеёй! Когда мы познакомились поближе, я понял, что человек он очень добрый. Мне нравилось просто сидеть около него, и странное чувство охватывало меня: вокруг разливалась ласкающая тишь, когда он занимался письмом или чтением папирусов. Однажды я спросил его: “Зачем лягушек, за которыми я ухаживаю, скармливают ибисам? Ведь это так несправедливо!” А он ответил, что я неточно построил своё высказывание, поэтому в моём мире такое случается. Как он сложно выражался! И я не понял. Хоть и силился понять. Но я был так счастлив при нём! Это счастье продолжалось тысячи лун, оно не закончилось и тогда, когда его не стало. Я не ощутил его ухода. Ночью он сел, хотел взять воды и повалился набок. Я подумал, что он уснул. После похорон жрецы принесли мне верблюжье одеяло в подарок от его родственников из западных земель. Это была непозволительная роскошь. Я удивился и порадовался, что писец Божественного Писца, мой дорогой друг, сообщил им обо мне. Одеяло было добротным, и оно сослужило мне хорошую службу: я кутался в него, когда через пару дней заболел лихорадкой. И меня опять никто не лечил —все ждали, что я отправлюсь в Аменти вслед за своим так рано зашедшим солнцем. А я бредил пустыней в то время, так мне было плохо. Иногда выходил во двор, лежал там, и однажды ко мне подошёл павиан и опрокинул на меня кувшин с пивом. И тут жрецы забегали, как в муравейнике, начали меня срочно отхаживать, и я поправился через пару дней. Люди заговорили, что я отмечен Богом, но Верховный – да живёт он вечно – всё тянул и тянул с моим посвящением. Однако он приказал дать мне очень значительную свободу по сравнению с другими —как выяснилось, он хотел понаблюдать за моим поведением. Тогда я при первой возможности брал лодку и уходил на ней подальше от города, чтобы побыть в тишине и почувствовать незримое присутствие моего дорогого друга. От работы я, однако, не отлынивал, обязанности исполнял исправно и продолжал упражняться в письме. Много ли времени прошло, не знаю, но мой день настал! И вот я сидел уже в храме и считал капли водяных часов. Потом мне подали какой-то напиток, и я смутно помню тени в церемониальных масках. Они то обкуривали меня чем-то дурманящим, то посыпали землёй, то прижигали тело тлеющими печатями из трав. А я лежал на полу, и мне надсекали кожу на ступнях. Очнулся я в темноте, весь мокрый, опять где-то капала вода, и голос матери Изиды призывал божественного супруга отпустить меня и дать мне посвящение. Отныне я считался чистым, именовался “ваб”. Сын простого крестьянина из деревушки близ Хемену, я стал жрецом.

“О, Уаджит, следи за мной вечно!” – этот камешек на верёвке мне позволялось надевать во время торжественных церемоний. Тогда работы у меня прибавилось. Я отвечал за чистоту алтарей, святилищ и ниш, иногда выносил священную лодку оракулам для толкования знаков. Но при храме было много жрецов моего ранга, и такая честь выпадала редко. Шло время, я продолжал заниматься письмом, следуя основному закону: начертание букв, также как прикосновение к письменным принадлежностям – тоже служение великому Джихути, поэтому делать записи можно, только когда в душе царит мир. Я читал и переписывал священные тексты, ознакомился с движением планет, собирал лечебные травы, только в одном деле не слишком преуспел: мне нелегко давались законы божественного исчисления. Из любви к уединению я приходил в свою старую каморку, где теперь жила молодая кобра. Мы подружились. Она часто стояла передо мной и что-то мне напевала. Около моего жилища время от времени появлялись крестьяне с подношениями и просьбами помолиться о них, о спасении их душ от Дуата, для вечного счастья в Харт-Нитр. И я возжигал белый сандал:

“Слава тебе, Джихути! Я твой особенный поклонник. Всели любовь ко мне, похвалу мою, сладость мою, защиту мою в тела, в сердца, в утробы всех людей, соедини всех вместе…”

Я умер пожилым человеком от чахотки. Так что одеяло опять пригодилось: я кутался в него при ознобе и мечтал скоро увидеть моего друга в полях Иалу.А во время похоронной церемонии двоим жрецам младшего уровня смешинка в рот попала, этим мои похороны были особым образом отмечены. И на крышке деревянного саркофага нарисовали улыбающегося Анубиса».

Шета

Поставщик рыбы к столу владыки и смотритель льняных угодий стал наместником в Нижних землях и поселился в прекрасном доме в городе Буто. И, конечно, у него появились завистники. Он отчаянно трудился, доказывал свою состоятельность, но, по мнению некоторых, не блистал особыми талантами. Просто однажды привёз во дворец большую морскую черепаху для маленькой госпожи, дочери третьей жены повелителя, – тем и отличился. Морское животное запустили в водоём, и все дети могли плавать, держась за панцирь, и столько было всеобщей радости, что простой поставщик получил свой титул и власть в септе в одночасье. И прозвали его Шета – черепаха.

Служба и высокое положение не требовали от него частых разъездов, но он стремился всё проверять лично, и во многом благодаря его стараниям люди этих земель не бедствовали и не голодали, что вызывало ещё бóльшую зависть со стороны соседей. В своём маленьком дворце Шета работать не любил – обстановка расхолаживала, поэтому велел построить себе домик на холме, откуда можно было видеть весь город. Вот и сегодня он стоял на возвышенности, когда Ра менял свою солнечную ладью Манджет на ту, что уйдёт в подземное плавание.

«Что делать, о боги, что делать? Ведь так можно всего лишиться!» – подумал он и размазал чёрную подводку глаз по щекам. «Двери горизонта закрываются, и кто знает, увижу ли я свет солнечных лучей в царстве Усира? Я просил Себека, я просил Хапи, но мои люди обошли все речные заводи в Нижних и Верхних землях и ничего не нашли! Я писал письма своим ушедшим родителям, чтобы они явились ко мне во сне, дали совет, но нет мне ответа». И тут Шета почувствовал лёгкое, как перо, прикосновение к своим ногам. Это была его любимая кошка, чёрная и гладкая, как сама ночь, с зелёными звёздами глаз. Она часто сопровождала хозяина, если путешествие не было слишком далёким. Вот и сейчас она прибежала из дома звать его на ужин. Шета не мог ей отказать и, с мыслью о том, что надо бы сделать подношение Бастет, сел на коня в сопровождении двух охранников, нубийцев меджаи, и отправился по пыльной тропинке вниз, в город.

На пороге его встречала жена. Она нарядилась сегодня в серебристое платье-сетку из бисера, взяла жеребца за узду, нежно заглянула хозяину в глаза в молчаливом призыве и ожидании супружеских ласк. Но Шета не ответил, вошёл в дом, и она поспешила сменить тему разговора: «Я просила писца сходить в пермеджат, просмотреть папирусы по твоему делу». – «И что? Нашли что-нибудь?» – «Нет, мой господин». – «Сходи завтра в храм. Надо умилостивить Бастет». И она не рискнула сказать, что для снисхождения богини он мог бы, между прочим, возлечь с женою.

После омовения Шета позволил, однако, растереть себя бальзамом и сел за ужин. Рабыня поднесла ему плоды смоковницы и утку, как он любил. Налила пива. Он выпил. Потом ещё. И ещё. И вот белая занавесь качнулась от ночной прохлады, огни погасли и дом погрузился в сон. А он лежал с открытыми глазами и слушал, как мурлыкала его кошка. Путешественница в обоих мирах, она передавала ему свои мысли:

«Тихая ладья Месктет движется по руслу реки подземного царства. Она проходит врата, которые охраняют чудовища. Двенадцать врат – двенадцать часов. Чтобы плыть без препятствий, нужно знать имена злобных духов Дуата и заклинания. Эти имена ведомы богу, тянущему ладью».

И Шета вскочил с постели и зашептал кошке:

«Она обещала стереть рен – моё настоящее имя, – если я не исполню приказ. Кто? Молодая госпожа, жена наследника, которой я когда-то привёз черепаху. Она верит, что именно я смогу найти ей эти цветы. Но, с другой стороны, почему бы не отправить посланника за диковинными лилиями? И откуда такая жестокость? Стереть имя! За что?! Я преданно служу!» – Кошка смотрела на него округлёнными глазами. «Надо отправляться во дворец, найти раба, который рассказывал госпоже все эти небылицы, расспросить ещё и ещё раз!» И тут его осенило: «Нет, надо ехать немедленно на озеро, в тростники, искать белые лотосы. Это днём они белые. Может, ночью они меняют свой цвет? Кто приглядывался? Ведь они раскрываются только ночью… Седлать коней!!! – закричал он на весь дом. – Мы ещё успеем!»

«Владыка поминаний, всемудрейший, обе Земли ликуют при твоём приближении, а в преисподней сущие целуют прах у твоих ног! Излил тебе Нун воды свои, дует к югу для тебя ветер северный, для успокоения сердца твоего рождает небо звёзды и цветут лотосы по воле твоей!» – так молились рабы и воины, и все слуги, сопровождавшие кортеж, и прибежавшие на зов местные лодочники. И при свете факелов начали они обходить прибрежные заросли, объезжать их на плотах и мелких судёнышках, распугивая спящих птиц. И люди подносили огонь к раскрывшимся лилиям, чтобы посмотреть, какого они цвета, и передавали друг другу рассказ чати – великого визиря:

«Розовоперстая красавица поднимается из воды на заре. Она вытягивает свой длинный стебель выше, выше, и раскрывает бутон в развороте больших жадеитовых опахал. Её явление подобно улыбке Нут, спрятанной в краешке румяного облака, улыбке Бастет, владычицы всех удовольствий. Оно подобно любви самой. Самой любви! И дочь повелителя, супруга божественного наследника, этот цветок хочет иметь. Ей недостаточно белых лилий ночи и голубых лилий с жаркой дневной сердцевиной. Ей нужен царственный лотос оттенка зари, если он вообще существует».

Не существует. Они искали и до восхода, и всё утро смотрели, не найдётся ли хотя бы один такой цветок. По возвращении домой Шета проспал весь день, а вечером сел за письмо визирю. Нужно было давать ответ. Он начал издалека:

«О великий чати! (далее следовало перечисление имён визиря и его титулов) Припадая к ногам твоим, сообщаю, что розовый лотос мы искали везде, нам недоступны были только болота Ах-Бит, потому как смертному туда не попасть никак. Именно там из зарослей тростника поднимается цветок водяной лилии и на его лепестках начинает сиять солнечный бог в виде диска…»

И тут Шета услышал, будто что-то разбилось на террасе, и узнал голос своей испуганной кошки. Вышел и обомлел: с пола, около черепков, посланница Бастет лакала розовое молоко! Горизонт был в огне, пылали облака, и даже складки белоснежного синдона казались алыми. И тогда он улыбнулся, облегчённо вздохнул и продолжил своё письмо так:

«Я не нашёл божественного цветка, о мудрейший, но всё же смогу показать его госпоже. Это прекрасное явление длится всего один миг. На заре. Пусть жрецы уговорят супругу наследника пробудиться с первыми птицами и прийти на встречу солнца затемно. Я приеду и исполню её желание!»

Толкователь

Грузное тело владыки Нижних и Верхних земель, да будет он жив, здрав, невредим и благополучен, покоилось в широкой ладье. Близилось время перет, было сравнительно прохладно, однако возлюбленный слуга держал над его головой опахало из белых страусовых перьев – символ справедливости и симметрии обоих миров. Его мало занимал тот факт, что сегодня он почтил своим присутствием несколько селений и люди падали ниц, издалека завидев на реке золотую ладью Амона. Он думал о том, как вчера повелел доставить во двор страусов, предназначенных для храма Маат, чтобы посмотреть на них и решить, которые подойдут для кладки яиц.

Властитель и солнечный бог мог позволить визирю Птахмосу решать все вопросы, но только не этот. Только владыка имел право сказать, какими он видит глаза на каждом из сотен своих изображений и из чего они должны быть изготовлены. Обсидиан? Яичная скорлупа или матовое стекло? Но птицы оказались в бешенстве при его появлении, они то и дело нападали – не на него (этого только не хватало!), но на штандарты великих богов, и кто знает, что могло бы случиться, если бы их не стреножили. Владыка брезгливо отвернулся и походя сказал: «Глазурь и хрусталь».

А теперь он плыл в ладье и думал: как священные страусы могли допустить подобное святотатство? И отчего их используют в пищу, если они священны? Здесь что-то не так. Вот и ночью ему снилась лысая страусиная голова с улыбающимся клювом. Эта голова поднимала с земли мелкие камешки и то кидала их в сторону, то аккуратно складывала в горку. Интересно… интересно, а почему ему в голову лезет такая чепуха? Или это не чепуха вовсе? И он решил позвать к себе толкователя.

И вот властелина внесли во дворец, он медленно вылез из палантина, и теперь предстоял ритуал публичного раздевания, или «разоблачения», как он сам это называл. Жрецы снимали с него короны и ожерелье усех, брали из рук его посох, соответствующий времени года, а затем наступал момент, который он так не любил, хоть уже и привык: он стеснялся своей тучности и наготы. После переодевания он мог наконец пойти в свои покои, отдохнуть и подкрепиться.

Во время трапезы его буквально всё раздражало: вода для омовения рук оказалась слишком холодной, вино – тёплым, он выгнал из зала музыкантов и велел вынести вон ароматические конусы. Но после еды подобрел, как и положено полным людям, и решил немного вздремнуть – всё же поездка была утомительной. Переспросил слуг, когда явится толкователь, и, получив невразумительный ответ, уснул.

Он слышал сквозь сон, как в саду резвились его дети, по голосам понимал, в какую игру они играли. Вот раздался вой, и все разбежались с визгом: началась гонка за шакалами. И мальчики наверняка опять украли у учителя плётку из кожи гиппопотама. А издалека доносились звон колокольцев, шорох трещоток и мерное постукивание. Девочки разучивали танцы. Какие сладкие звуки! Какая предвечерняя безмятежность!

Владыка проснулся внезапно от мысли, что уже наступило утро и сейчас придут с докладом о вчерашней казни двух чиновников, о торговом договоре с септом Инпут и поставках древесины. Он знал, что разбираться в делах ему не придётся, не обязательно даже и думать —нужно только поглядывать на реакцию верховного жреца, чтобы принимать какое-либо решение. Всё равно какое. Или пусть его божественная супруга вникает в суть хозяйственных и других вопросов, если хочет. Она, так или иначе, ненавязчиво, но активно вмешивается в дела государства за его спиной. Вот и стены царской опочивальни расписаны восхвалениями стервятнице-Нехбет, чтобы он жену не забывал, наверное. Но до утра ещё далеко; властелин попросил пирога с мясом орикса, поел фруктов и…

Так где же всё-таки прорицатель? Нет, не прорицатель… как его… толкователь снов и прочего такого же… Оказывается, чати изгнал его из столицы, и теперь смутьяна разыскивают. Говорят, он прячется в пустыне. Нет-нет! Он сейчас будет, сейчас будет! Владыка Верхних и Нижних земель сперва нахмурился – царедворцы подобострастно присели – и вдруг расхохотался так, что затрясся его круглый живот и даже заскрипела постель, на которой он до сих пор сидел: он забыл, зачем ему понадобился толкователь! Напрочь забыл! Но вспомнил. Эти страусы… Властелину так хочется понять, что означает его странный сон! Может быть, стоит поговорить со своим Ба?

«Птица с моим лицом, малая и великая птаха, пребывающая в обоих мирах, ты несёшь на своих крыльях истину, знаешь всё, что было и что будет со мной! Пламя живого огня, дающее разум сердцу и благую пищу уму! Душа моя, дух мой среди бессмертных, в тайне хранящий имя моё, я тебя вижу. Я тебя вижу!»

Владыке стало не по себе и даже немного зябко. Рабы закрыли двери на террасу, внесли лампы. И тогда, полон серьёзных намерений, он взял в руки небольшую шкатулку из лазурита, открыл ящичек, высыпал на стол фишки и… начал игру сенет со своей душой.

Ход первый. Пер Ре Атум. Дом Двух Богинь. Исида и Небетхет перед Завершённым, что создал себя сам в начале времён. Чёрная Мать Небетхет, владычица всего неявленного и невещественного, несёт на голове своей дом и строительную корзину. Белая Мать Исида, сопровождающая Ра в его дневной ладье, несёт на голове своей царский трон. Богини преклонили колени, ибо Атум есть первоначальное и вечное единство всего сущего, множество множеств, великая гора, великий змей созидания и разрушения, диск заходящего солнца. Кого из двух богинь ты выберешь, о владыка? Кому доверишь судьбу? И он выбирает Небетхет.

И Ба отвечает: «Пер Пасидав Иуну – Дом Великой Девятки. Он же Дом Трёх Истин, он же Первый Священный Камень – символ суши, сотворённой богом. А на нём – древо Ишед, на листьях которого боги записывали свои имена и имена посвящённых. Видишь ли, владыка, перевёрнутую пирамиду и лавр, прорастающий вверх? Это то, что ты строишь в мире людей. Ты выбрал Небетхет, у которой строительная корзина на голове, – и воздвигаются города и храмы по воле твоей. Каков теперь твой выбор, о царь царей?»И владыка указывает на Три Истины, трёх ибисов в игровом поле.

Ход второй. Пер Сетх – Дом Сетха. Дом Великой Суши. Время наблюдения и ожидания. Время, когда пророчества сбываются по воле грозных богов. Пилоны храмов рушатся, и нечестивые низвергаются в пропасть. Пропуск хода в игре был бы обеспечен, но властелин Верхних и Нижних земель, да будет он жив, здрав, невредим и благополучен, может просить помощи у милостивого Джихути: три истины – три хода.

И Ба отвечает: «Молчи и внимай, владыка. Внимай и молчи.

Вот истина первая: сошедший с гончарного круга бога Хнума, воплотившийся в объятиях Геба, человек находит своё пребывание под солнцем весьма поучительным. Если ты познал эту истину, ты на верном пути.

Истина вторая: мудрый ищет знания для своего сердца и насыщается, невежественный ищет насыщения плоти и всё теряет. Если ты познал и эту истину, ты на верном пути.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.