Светлана Тулина
Холодная сварка, или Ближе, чем секс

Холодная сварка – сварка без нагрева (обычно при температуре около 20°C) приложением давления, создающего значительную пластическую деформацию соприкасающихся поверхностей. Используется для сварки материалов (в том числе разнородных), имеющих высокую пластичность и происходит за счет взаимодиффузии деформируемых заготовок в зоне соединения

Глава 1. 1-е сутки аренды. Мыслеотчёт арендатора. НОВОЛУНИЕ

Максим, наш патологоанатом, с пеной у рта доказывал, что я не могу помнить ничего за несколько минут до катастрофы, и уж тем более – после. Что всё это, мол, ложные наведённые воспоминания, смоделированные подсознанием из ранее виденных медицинских и криминальных сериалов, пусть даже я и не смотрела специально ничего подобного, но хотя бы краем глаза и периферией сознания наверняка доводилось видеть, когда была в гостях или ожидала в приемных, там такое гоняют постоянно, а человеческий мозг – штука хитрая, он запоминает многое из того, чего мы, казалось, и не замечаем вовсе. А потом лепит из обрывочной информации вполне связные и достоверные сюжетики, подсовывая их вместо настоящего. За яркую картинку сознанию проще ухватиться, чем за абсолютную черноту.

Максим говорил, что на самом деле всё было совсем не так, и что оперативники из второй машины это могут подтвердить, если я у них спрошу. Может быть, когда-нибудь и спрошу. А может, и не стану. Пока мне вполне достаточно того, что я помню – или мне кажется, что помню. Пусть это даже и наполовину самонаведённая фальшивка. Пусть даже на две трети.

Но это – моя фальшивка. Только моя.

Глава 2. Трое суток до начала аренды. 74 часа до первого мыслеотчёта

Я хорошо помню ночное шоссе, и это воспоминание вряд ли ложное. Хотя на самом деле нет ничего фальшивее полуночной трассы вдали от манящих огней большого города, да ещё и в дождь. Нет ничего подлее и обманчивее её неизменности, она успокаивает, убаюкивает, внушает ложную уверенность в незыблемости мира и собственном постоянстве. Особенно на высокой скорости – шорох ветра, шуршание дворников, шелест шин, перемигивание редких размытых фонарей вдоль обочины и длинный жёлтый язык дальнего света впереди, слизывающий километр за километром… Время от времени фары встречной машины заливают салон моей питержанки жидким янтарём, и кажется, что так будет всегда и мы никогда никуда не приедем, так и будем висеть в стремительной неподвижности ночной трассы между пунктом А и пунктом Б, как залипшая в янтаре муха, а в сотне метров, видимая лишь в зеркальце, точно так же будет вечно висеть машина опергруппы, такая же стремительная и неподвижная. Люблю скорость, люблю ночное шоссе, люблю августовские ночи – уже тёмные, но ещё короткие. Люблю, когда рядом никто не сопит, не шуршит фантиком от конфеты, не дымит сигаретой, не пристаёт с пустопорожней отвлекающей болтовнёй.

Оперативников трое всего, они предлагали ехать одной машиной – удобнее, мол, можно поспать на заднем сиденье, да и бензин. Но я отказалась. Не люблю чужие машины, пусть даже и со знакомым водителем, предпочитаю сама сидеть за рулём. И не какого-нибудь там чужого круизера, уставшего хозяина подменяя, а родной питержанки. Люблю свою машинку, вёрткую и мелкую, способную запарковаться на самом крохотном пятачке. Хоть я и оголтелая патриотка малой внутримкадной родины, но это не мешает мне признавать, что хорошие машины делают лишь на питерском ЛАЗе, нашим не чета. А если бы и делали – как бы её назвали? Москвичка, что ли? Смешно…

А потом всё вдруг меняется.

Встречка бьёт по глазам дальней галогенкой – обрывком растерянное возмущение: как они техосмотр прошли, с такими-то фарами?! Страха нет, лишь недоумение и почти обида – с какой стати на моей полосе? Паники тоже нет, но руль почему-то рвётся из пальцев, словно живой, покрышки визжат по мокрому асфальту, машину заносит боком, неумолимо, прямо под эти ослепительные галогенки, кинжальные, режущие, беспощадные, ближе, ближе… скрежет сминаемого металла… чей-то крик. Кажется, мой.

Боли не помню.

Темнота. Тишина. Холод.

Нет, холода не было, это я, наверное, потом придумала, по аналогии с операционной, там всегда очень холодно, ещё с института запомнилось, как мёрзли пальцы. Просто темнота. И тишина. И больше ничего и нигде во всём мире, и меня, наверное, тоже больше…

Вспышка!

Звуки – хриплое дыхание нескольких человек, топот, стеклянное дребезжание, дробное стаккато колёсиков каталки по коридорным плиткам…

– Восемь кубиков… давление падает… фибрилляция…

– Мы её теряем!..

А вот этого точно быть не могло, слишком уж по киношному звучит, я бы даже сказала – по сериальному. Причем из самых мелодраматичненьких и низкобюджетных. И однако же я отлично помню, что слышала именно эту фразу, и даже визгливые истеричные нотки в голосе молоденькой медсестры, её отчётливый страх – наверняка молоденькая, как же иначе, иначе по законам жанра не положено. Человеческий мозг – забавная штука…

Снова темнота и тишина. Кажется, на этот раз они длятся намного дольше. А впрочем, не уверена. Не знаю. Там, где нет ничего, нет ни уверенности, ни времени.

Вспышка!

Удар.

Или сначала был удар, а вспышка уже потом?

– Удвоить напряжение! Перейти на искусственную…

Темнота.

На этот раз точно дольше.

Максим говорит, что никакой больницы не было. Вернее, была, но не для меня, поскольку я умерла прямо там, на шоссе. Да и попробуй не умри при столкновении с гружёной фурой лоб в лоб, когда скорости удваиваются и двигатель твоей питержанки в долю секунды оказывается на заднем сиденье. Вместе с тем, что осталось, собственно, от тебя.

Но даже если бы в ту ночь, так резко изменившую мою жизнь, всё было бы именно так, как мне запомнилось, то запомнить этого я бы всё равно не смогла, мозг милосердно стирает последние несколько минут даже перед клинической смертью, что уж говорить о настоящей. Накоплена-де обширная статистика, причём опрашивались не только пережившие краткосрочную клиническую, но и выходцы из коматозных состояний разной этимологии и длительности. Он много чего ещё говорил, наш Максим. Он хороший человек и патологоанатом отличный, непьющий совсем, что редкость, Шеф его всегда в пример ставит. Максим обладает энциклопедической памятью и много знает про смерть – утверждает, к примеру, что мёртвые не умеют хранить своих секретов, в отличие от живых, надо только уметь спрашивать. И единственный способ сохранить тайное тайным – не умирать.

Может быть, он и прав. Не про мёртвых с их явными тайнами, а про то, что я ничего не могу помнить. А с другой стороны – откуда ему-то знать, что там могло быть, а чего не могло?

Он ведь сам ещё ни разу не умирал…

Глава 3. ПЕРВАЯ ЛУНА. 5-е сутки аренды. Мыслеотчёт теловладельца

…Зачем согласился?

А потому что дурак! Да-да, вот так и запишите себе!

Пираты не дураки были, женщина на борту и всё такое. Ага-ага! К беде, ясен перец! Знали, что говорят. А раз не знаешь, то как есть дурак. Мог бы сразу впетрить, что ничем хорошим… Поверил, кретин! «Ты нужен стране, твоя жертва не останется и всё такое, бла-бла-бла…», ага-ага.

Жертва, как же ж! Жертва собственной дурости! Мог бы сразу догадаться. Тот дядька в штатском был такой убедительный, такой правильный… Сразу надо было понять, что врёт! Их, наверное, в ихней академии так обучают. Ну типа выглядеть честными. Нормальный чел постесняется так выглядеть, особенно как раз таки если честный. А эти свою типа порядочность гордо несут, как знамя. Да ещё и всем в глаза тычут – смотрите, мол! Какие мы! И стыдитесь, что сами не такие.

А дураки стыдятся. И вляпываются. Раз за разом.

Не, ну поначалу-то просто как все. Рыжий, что ли? Все пошли, все подписали. Ну вот и тоже. Как все. Нет, ну сперва-то хотел отсидеться на задней парте, всегда так делаю. Но тут классуха углядела, вредина глазастая:

– Воробьёв! А ты чего от коллектива отбиваешься?

А чё Воробьев, Воробьёв не рыжий! Все пошли – и Воробьёв пошёл. Раз надо.

Ну и подписал это согласие дурацкое. На голубом глазу, ага-ага! Нам ведь поначалу и не объяснили ничего толком ни про какой эксперимент. Ну, до всех этих подписок о неразглашении и прочей хни. Да и после них не так чтобы очень. Типа – предварительное и ни к чему особо не обязывающее согласие на чрезвычайно маловероятную гипотетическую возможность участия… Бла-бла-бла, короче! Плюс мутотень на полчаса о патриотизме и передовых рубежах науки. Чуть не заснул.

Понял только, что ни в чём интересном поучаствовать не светит. Всё равно. И даже не из-за согласия родаков. Этот в штатском сказал – оно обязательно, мол. Без него никак. Но не в этом соль. Просто наверняка не подойду. На что хошь спорить можно. Как всегда. Хоть и дурак, да не слепой же. Видел, как тот дядька косился, самый главный ихний. Когда думал, что не вижу. И как у него мордень при этом перекашивало.

Ну да, ну да, знакомый взгляд. И выраженьице. Проходили, и не раз. Да что там!

Эвридейно, так сказать. Эвритаймно.

Так что нет, тогда дураком ещё не был. Тогда был просто как все. И точка. Не прикопаешься!

Дурака позже свалял – когда дал окончательное согласие. Проявил, так сказать, гражданский энтузиазм и социальную сознательность. Вместо того чтобы свалить, как все умные. А теперь поздно вопить: «Ну кто же знал!».

Надо было знать! Догадываться. Предчувствовать! Не сумел задницей почуять подвоха – на неё же приключений и огребай.

До чего же противная тётка всё-таки. Вся из себя, пальцы веером! Фунт презрения? Какой там фунт! Тонна, как минимум! С лопатой не разгребстись! Думает, если она со мною напрямую почти что не разговаривает, то и не чувствую, чем от неё шмонит. Ага-ага! Слепо-глухонемой от рождения. Типа.

Одно счастье – волшебная кнопочка. Не настоящая, конечно, а типа внутри башки. Но работает как настоящая! Нажал – и тишина! Снова один. Счастье-то какое!

Главное, очень хорошо её себе представить. Кнопочку эту. И как нажимаешь тоже представить. И не перепутать цифры пинкода. Жаль, часто нельзя, и надолго тоже. Только по необходимости или когда до крайних чёртиков допечёт. Не совсем дурак, понимаю.

Глаза у того дядьки аж белые стали, когда почти на день затянул. Ну забылись цифирки обратного отжатия. Сами как-то. Не специально, просто из головы совсем. А что не сразу в ихнюю контору пошёл – ну так достала! Решил отдохнуть маленько. Но ведь пришёл же! Не очень-то и тянул, один денёк всего. Даже вечера ждать не стал. Прям со школы.

Заценил турникет у них на входе – лажа голимая! От честных и законопослушных, не иначе. В нашей проходной и то круче. Правда, шустрые они там – не успел ещё и жетона вынуть, а уже встречают. Тот дядька, что с перекошенной мордой. Когда узнал, почему пришёл не в положенный день, его ещё больше перекосило.

Он и не орал даже, шептал только. Очень вежливо так шептал, на вы и с пожалста-звиняйте. А глаза белые-белые. Как у варёной рыбы. И почему-то это оказалось куда страшнее. Не из-за глаз, а что вежливый.

Он после несколько раз просил тот код повторить. Потом уже. Когда с тёткой поговорил и успокоился. Теперь в жизни не забуду! Посреди ночи разбуди – оттарабаню. А если и забуду – на браслетике гравировка. Прямо там у них и засандалили. Браслет запаян намертво, не снять. Даже купаюсь с ним.

Купание – кайф высшего левела. Пойти, что ли, снова купануться? Не потому что грязный. Просто перед тем, что она называет «гигиеническими процедурами», всегда нажимаю кнопочку. С полного на то согласия и даже настаивания. Счастье-то какое!

Так бы весь день в ванной и просидел. В одиночестве. Полном, в натуре! Кайф.

Никогда раньше не понимал, какое же это счастье – быть одному в собственном теле…

Глава 4. 14-е сутки аренды. Мыслеотчёт арендатора

Он опять меня отключил.

Между прочим, восьмой раз за последние три дня. Или девятый? Вот я уже и путаться начала, интересно – это так, ерунда, или важный признак, который обязательно нужно зафиксировать и вписать в отчёт? Первая ласточка ослабления памяти и начала распада личности? Надеюсь, что нет, просто сбилась со счёта, с кем не бывает. Ну да, со мною раньше не бывало. Но смерть многое меняет, с этим не поспоришь, даже если смерть и была временной. Скорее даже можно сказать, что временная смерть меняет куда больше, чем постоянная и окончательная. Окончательная ведь по сути всего лишь одно и подвергает изменению, делая ранее живое неживым, сразу и навсегда. И всё. Все остальные перемены блекнут и выглядят ничтожными в свете такой глобальной трансмутации, перестают иметь значение. Но если ты продолжаешь существовать – значение мелких изменений, затрагивающих тебя лично, куда важнее изменений абстрактно-глобальных, и прав был Маяковский, когда говорил, что «гвоздь в моём сапоге важнее трагедии Гёте». Конечно, важнее. Гёте с его трагедиями далеко, а продранная гвоздём пятка вот она, к тому же Гёте чужой, а пятка родная, ей больно.

Эти постоянные отключения – тоже многократно повторяющиеся маленькие смерти, каждый раз как в первый, к ним невозможно привыкнуть, и страшно даже представить что случилось бы, окажись на моём месте кто-нибудь с более слабой психикой. Тем, кто просматривает эти отчёты, лучше бы учесть – так, на будущее… Нет-нет, не подумайте, я не жалуюсь. Просто…

Он. Меня. Отключил.

Опять.

Чтобы не «капала на мозги» и не «портила аппетит».

Ага, такому испортишь… Жрёт, что ни попадя, почти непрерывно, называет это: «поддерживать силы». Силы? Утром встать с кровати – проблема, локтями опирается, переворачивается на бок, и лишь тогда может – не встать, нет, но сесть. Вставание – это уже второй этап. На пятый этаж исключительно лифтом, упаси, если не работает, вот где трагедия, куда там вашим Гёте. Две остановки до школы – только на бусе, причём выбирает каждый раз авто, а не аэро – только потому, что до станции рейсовой летучки необходимо проделать ужасно долгий дополнительный путь длиною аж в целых двадцать шагов. Его шагов, меленьких таких, он семенит, как древне-японская гейша. Или как детская игрушка-пингвин с примитивным гироскопом внутри: стоит поставить такую на наклонную поверхность – и она пойдёт вниз, такими же меленькими шажочками, смешно переваливаясь с боку на бок.

Мой миленький арендодатель и теловладелец Володечка – лентяй, каких мало, к тому же сластёна и обжора, дважды лечился от ожирения. Если судить по видимым результатам, лечение не имело особого успеха: когда сидит – задница свисает со стула сантиметров на пять в обе стороны, на пухлых коленях возлежит двухэтажный живот. И щёки, щёки… куда тому хомяку! Эти щёки дорогого стоят, их и со спины видать.

А ему нравится собственное лицо: каждое утро подолгу любуется, гримасничает перед зеркалом, и слева посмотрит, и справа, и щёки надует, и губы сковородником выпятит – думает, очевидно, что так его мужественный подбородок вылезает из жировых напластований и становится доступен взглядам окружающих. Наивный юноша, там до того подбородка не добраться и с экскаватором! Отцовским станком соскабливает жалкий пушок, который сам наверняка (и совершенно напрасно!) полагает бородкой. Смешно! Но хотя бы козлом не воняет, как некоторые в его возрасте. Вообще в плане гигиены Вовчик на высоте, тут ничего не скажу, хоть с этим повезло: зубы чистит сразу после еды, ежедневно меняет носки и бельё, душ трижды в день, а то и чаще, поскольку лето жаркое; кремы-лосьоны до и после, дезодоранты опять же.

Вот только если бы он в душевой не занимался ничем, кроме мытья… Как же, размечталась! Шестнадцать лет, самые гормоны, а где ещё, как не в душевой, наиболее подходящее место, сама понимаю, только от этого не легче. Левой рукой «вьюнош» при этом поддерживает живот, иначе не получится. Всё бы ничего, если бы одна из стен не была зеркальной… Не знаю, действительно ли он просто забыл меня тогда отключить, как потом утверждал, извиняясь, или же специально, напоказ поработал. Не удивлюсь, если второе, желание шокировать чопорных и ничего не понимающих взрослых – типичнейшая мотивация для подростка, а период полового созревания даёт довольно чёткую направляющую как и чем именно этого можно добиться. Ну что ж, если это была провокация – со мною она сработала на все сто, зеркало поспособствовало. Может, кому и нравится любоваться на подобное, а меня так вырвало миской свежесъеденного борща – прямо на наше с Вованчиком общее жирное пузико.

С тех пор перед душем Владимир-свет отключает меня от органов чувств. Маленькая смерть, повторяемая ежедневно по многу раз, но так и не ставшая от этого менее мучительной или более привычной. Один беспризорный философ по имени Гек когда-то сказал – попробуй, посиди на раскалённой плите подольше: может быть, привыкнешь. По сути он, конечно же, прав, но вот в частности и конкретике… иногда мне кажется, что я бы с ним поменялась – всё-таки раскалённая плита даёт хоть какие-то, но ощущения, а любые ощущения, пусть даже и самые неприятные, куда лучше их абсолютного отсутствия. Идеальная депривационная камера – полная тишина, полная темнота, полная неподвижность. Мыслю – значит существую? Никому не пожелаю подобного существования… Безразмерная точка вне времени и пространства…

Интересно, мой столь подробный и обстоятельный мыслеотчёт действительно нужен науке? Его хоть кто-нибудь станет читать-прослушивать? Или просто ребята из ЦКБ отлично понимали – каково это будет? Вот и настаивали так на особо подробном и чётком формулировании всего переживаемого чуть ли не поминутно или даже посекундно, в режиме реального времени – это, мол, очень важно, первый эксперимент, на вашем опыте и всё такое. А на самом деле дневниковая дотошность и рабочежурнальная чёткость формулировок важна не столько для них, сколько для меня самой. Чтобы хоть чем-то занять мой несчастный мозг, паникующий от отсутствия внешних раздражителей. Отвлечь. Хотя как тут отвлечься? Если мой персональный Вованделаморд сбивается в алгоритме моего изгнания, я не поправляю. Просто затаиваюсь как мышка под веником и делаю вид, что меня тут вовсе и нет. Лучше уж так, чем наоборот…

На прошлой неделе Вованчик забыл обратную мантру. Почти сутки во тьме и безмолвии, в полном отсутствии всего и вся… Что знал тот Декарт о существовании? Его самого никогда не помещали на сутки в чёрную бочку чужого подсознания. Хотя в бочке, кажется, был не он, а один из его коллег-философов, и то была вполне себе комфортабельная бочка, с видом на тёплое море. От такой бочки я бы и сама не отказалась. Особенно если в хорошей компании.

Я – экстраверт, хотя и в достаточной мере флегматичный (что, кстати, сейчас очень даже спасает, холерику пришлось бы куда труднее, не говоря уж про меланхолика, они бы уже давно в истерике бились оба), всякие рефлексии и самокопания не по мне. Как там говорила Скарлетт О'Харра? «Я подумаю об этом завтра». Вот и я точно так же, всегда предпочитала действия размышлениям о них, подумать можно и завтра, или послезавтра, короче – когда-нибудь потом. Помните, как в том анекдоте про банан – чего тут думать, прыгать надо! Вот это про меня. Я убеждена, что вопреки житейской мудрости бородатого анекдота добиваются всего именно те, кто прыгает, и прыгает без устали и сомнений. А остальные завидуют и рефлексируют на кухнях или диванах. Всегда презирала этих вторых, вечно всем недовольных и всегда знающих, как надо было сделать правильнее и лучше, но никогда ничего не делающих.

По мне так лучше уж делать и ошибаться. И снова делать. Тогда обязательно получится рано или поздно.

Помнится, на первом курсе прочла историю про физика, который на спор за три года закончил филфак с отличием, а потом предложил обратное пари философам – хотя бы с физтехом, если уж на физмат кишка тонка. Можно, конечно, оправдываться, что философы отнеслись к этому спору с чисто философским пофигизмом – мол стоит ли суетиться, если труп твоего врага всё равно когда-нибудь проплывет по реке жизни мимо твоего берега, даже если ты не приложишь к этому ни малейших усилий? Однако факт остаётся фактом – отыграть то пари так никто и не смог. И для меня этот реальный грубый и зримый факт оказался куда убедительнее всех заумных теорий. Позже, уже в конторской академии, препод по рукопашке тоже всё тщился убедить в пользе медитаций и расслаблений. С нулевым результатом, так и не получилось у меня ни разу проникнуться, хотя и притворялась, чтобы его не расстраивать. Сама себе при этом казалась гнусной обманщицей и шарлатанкой, от заунывных мантр в дзадзен и падмасанах всегда так и тянуло на глумливые ухмылочки и подхихикивания – казалось, что все вокруг просто прикалываются, сговорились и в любой момент могут расхохотаться сами. А вот теперь поневоле пришлось осваивать на столь любимой мною практике все эти столь нелюбимые мною же методики самопознания и углублённой концентрации, казавшиеся в теории откровенной чушью. Чтобы не утратить себя в безвременье мрака, чтобы не свихнуться в бессильном cogito ergo, твержу, как заведённая, то, что желаю помнить.

Я – человек.

Я – женщина.

Мне тридцать семь. Дочери девятнадцать. Хорошая девочка, умненькая, хотя и не хватает звёзд с неба. Учится в Питере, прилетает домой на каникулы, иногда – на выходные. Если не хватает денег, становится ласковой. Даже и не знаю, как теперь буду встречаться с ней, находясь в теле малосимпатичного пацана. Да и стоит ли?

Я свободна, с последним мужем рассталась более полугода назад. Ушёл. Тихо так ушёл, без скандала и битья посуды, не сразу и заметила, что чего-то не хватает, а потом вдруг поняла, что в стаканчике под зеркалом лишь одна зубная щётка. Не виню. Я – капитан налоговой полиции и преподаватель АНП со всеми вытекающими не слишком-то приятными последствиями: работа допоздна и в выходные, привычка командовать, занудство в общении и беспомощность в быту. Готовить терпеть не могу, уборку всегда считала неким эквивалентом садо-мазо для домохозяек. В столь обожаемом бывшим мужем большом спорте не разбираюсь совершенно – как-то при обсуждении национального чемпионата по городкам позорно обозвала биту клюшкой. Даже не знаю, что из перечисленного его раздражало больше. Плюс обоюдные поводы для ревности. Обоснованные, чего уж там, ни мой бывший, ни я сама не могли бы послужить идеалом супружеской верности, и сейчас уже совершенно неважно, кто там начал первым, а кто всего лишь побоялся отстать. Плюс острое, порой граничащее с манией, желание обязательно протянуть ниточку своего генотипа в вечность. Его желание. И совершенное игнорирование моего нежелания более плодиться и размножаться.

Нет, я не чайлдфри, просто не создана для материнства, некоторые созданы, а я нет. Причем могу утверждать это не голословно, проверила сей постулат экспериментально и убедилась. Очень хорошо помню свои ощущения и переживания после рождения дочери – растерянность на грани паники и никакого родительского умиления. Нет у меня материнского инстинкта, все эти пелёнки-распашонки, соски-подгузники, сюси-пуси и прочее – не моё. Да и секс после родов утратил прежнюю привлекательность. Вот такая нестандартная реакция организма, многие подруги признавались, что только после рождения первого ребёнка до конца прочувствовали всю прелесть горизонтальных танцев, я же наоборот, как-то вот разонравилось.

Последнего мужа тогда ещё и в проекте не намечалось, я с ним куда позже познакомилась, доче как раз двенадцать стукнуло. Долго ухаживал, красиво. И начал правильно – сначала дочке понравился, а потом они уже с двух сторон и за меня принялись. Подозреваю, что дочка послужила для него дополнительным аргументом за – раз, мол, сумела один раз родить, да такую умницу-красавицу, сможет и второй, обеспечит наследником или наследницей. Вслух такого он, конечно же, не говорил, я позже сама догадалась. В сущности, тут мы оказались квиты, я ведь ему тоже далеко не всё говорила, да что там, даже на головную боль старалась ссылаться не слишком часто и имитировала всё, что полагается, и так, как полагается. Для этого не надо быть психологом, достаточно просто женщиной, любая женщина отлично понимает, что можно, а чего нельзя говорить своему мужчине – если, конечно, хочет она, чтобы мужчина этот и дальше был ее, хотя бы частично. Я хотела. И потому молчала как замороженная рыба на допросе у партизана. Но о нежелании иметь детей и отсутствии материнского инстинкта сказать всё-таки пришлось, иначе он бы меня совсем замучил всеми этими интимными термометрами, высчитыванием овуляционных дней и наиболее благоприятными для зачатия позами. Пришлось объяснить, что благодаря неким маленьким таблеточкам сколько бы после акта я ни лежала, задравши ноги к потолку, это никоим образом не произведет во мне столь желательного ему эффекта.

И что это – серьёзно.

Но какой нормальный мужчина поверит? Вот и он не поверил. Посчитал бабскими капризами, которые можно и перетерпеть какое-то время ради высокой цели. Долго терпел, почти семь лет, мне уже даже казаться начало, что совсем притерпелся и теперь у нас всё будет хорошо. Но тут мой долготерпеливый как раз решил, что капризы что-то подзатянулись, а время идет, он не молодеет, и ниточку генофонда с каждым упущенным годом протянуть в будущее становится всё сложнее. Во всяком случае, с каждым прибавившимся сантиметром на лысине или килограммом на талии делается всё труднее найти ту, которая согласится тянуть эту ниточку вместе с ним. И вот тогда он сорвался во все тяжкие, словно спешил наверстать упущенные за все прошлые годы возможности, казанова хренов.

Страдала? Наверное, страдала, хотя сейчас уже и трудно сказать наверняка. Но не от того, что мне предпочли других, помоложе и покрасивше (видала я одну из его новых пассий, что помоложе – соглашусь, а вот насчет всего остального… даже как-то бальзам на душу, даже приятно, хотя вообще-то подобной склонности к мелкому злорадству я за собою ранее как-то не замечала). Страдала скорее от того, что это случилось как раз тогда, когда я наконец-то поверила и сама решила окончательно вернуться к семейному очагу, обстоятельно объяснив шефу, что очень ценю все проведённые с ним пятиминутки на столе, на диване и на заднем сиденье его аэроволги, но пора бы уже и честь знать. Я ведь тогда почти честная была, ну так, разве что по мелочи иногда, разово, не в пустыне работаю, и не в школе, где из мужиков учитель пения да физрук, один вечно молодой, другой вечно пьяный. Наоборот, у нас даже в аналитическом отделе мужчин чуть ли не на треть больше, а уж среди оперативников традиционное один к семи никто не отменял, там на каждую белоснежку по семь гномов в камуфляже. То есть не гномов, конечно же, богатырей, если учитывать традиции национальной специфики. Все красавцы, все истинные мачо и круче варёных яиц, все тестостероном так и пышут. При таком раскладе любая царевной расцветёт, донельзя привлекательной и чертовски сексуальной. Как тут себя не побаловать – так, по мелочи, ничего серьёзного.

Я всегда очень четко разделяла семью и службу, никогда не брала работу на дом, и мелкие рабочие развлечения тоже оставляла исключительно для внутрислужебного пользования, не вынося за порог. Мой же благоневерный подобной щепетильностью не заморачивался, и очень часто, придя с работы, я обнаруживала чужое кружевное бельё в нашей стиралке, следы губной помады не моего оттенка на наволочке или же повисшие на люстре колготки. Помню, эти кроваво-красные драные колготки в ажурную розочку меня особенно зацепили.

Сейчас, по прошествии времени, я не могу исключить, что все эти эскапады свидетельствовали вовсе не о запредельной наглости и совершеннейшем раздолбайстве моего теперь уже окончательно бывшего, а в те дни вполне ещё настоящего. Возможно, с его стороны это был жест отчаянья. Попытка вызвать интерес – хотя бы через ревность. Может быть, он тоже не хотел рушить наш брак, пусть и не самый лучший, но привычный, может быть, он просто стремился меня спровоцировать на скандал, вызвать приступ ярости, даже драку с бурной истерикой и не менее бурным примирением в постели… Тем более что с его первой они частенько такое практиковали, помнится, на заре наших отношений он сам рассказывал чуть ли не с ностальгической грустинкой в голосе.

Как бы там ни было, добился он прямо противоположного – я стала всё больше задерживаться на работе, часто даже ночевала на знакомом диванчике в приемной. Одна, не подумайте. А потом, чтобы как-то заполнить вдруг образовавшуюся пустоту, вообще сменила кабинетную работу на оперативную. Оперативная – это только так называется, а по сути те же бумажки, не опаснее, чем улицу перейти. Шеф говорил, что в автокатастрофах ежегодно гибнет народу в тысячу раз больше, приводил статистику (как накаркал с этой статистикой, и чего он тогда именно автоаварии в качестве примера привёл? поневоле задумаешься задним-то числом). Я кивала, делая вид, что поверила, а сама надеялась на приключения. Неделю назад отправилась в командировку, продолжая надеяться и ждать – может, хоть там…

Дождалась.

Огромная фура с закемарившим водителем, прямо в лоб, и пофиг ей, что по встречке, дальний галоген по глазам, мокрый ночной асфальт, секундная растерянность… визг тормозов… скрежет сминаемого металла… чей-то крик. Кажется, мой. А дальше – тишина. Абсолютная тишина и абсолютная темнота моей первой смерти.

Но об этом я уже, кажется, отчитывалась, в самые первые дни, по свежей памяти. Хотя Максим и говорит, что та память ложная… Впрочем, про теорию нашего патанатома я уже тоже отчитывалась.

Мне повезло.

Нет, тела спасти не удалось, настолько моего везения не хватило, не безразмерное оно. Но у ребят из второй машины оказались крепкие нервы, а главное, они были в курсе Проекта и знали, что я тоже среди подписавших предварительное согласие. Не стали дожидаться неотложки и полиции, что сумели, собрали в пакет и с сиреной – до ближайшего села. Сылва, что ли, село-то? Свердловской губернии… По счастью, сельский фельдшер оказался на месте и трезв, и компетентен, и энергичен, и знаком с методикой. Законсервировал по науке, да на «скорой» – прямо в Москву, в ЦКБ. Ребята говорят – даже по базе пробивать не стал, на слово поверил, что все положенные бумажки и доступы у меня имеются и оформлены по правилам. Пробивать по базе, постоянно подтверждая право на получение информации и ожидая подтверждение каждого нового подтверждения – лишняя трата времени, а его мало: даже при всех современных чудесах науки и техники личность не так уж долго может обходиться без тела, сохраняя себя именно как личность. Декарт ошибался, одной только способности мыслить человеку недостаточно для существования.

Вырастить новое тело, а потом ещё и добройлерить его до возраста, при котором возможна трансплантация сознания – не лебеду посеять. Естественным способом и с той скоростью, что задала матушка-природа, клону только до состояния новорождённого девять месяцев дозревать. Хорошо, что человек давно уже не ждёт милостей ни от кого, и от природы в том числе. Методика, правда, пока ещё неотработанная, экспериментальная, и времени тоже требует немало. Семь лунных месяцев вынь да положь, иначе никак, в том перенасыщенном разной полезной химией бульоне клетки и так делятся как сумасшедшие. Сильнее подстёгивать нельзя – риск онкологии возрастает в геометрической прогрессии. Так много времени требуется ещё и потому, что в тело младенца сознание взрослого человека не подсадишь – зрелая психика недостаточно пластична, она неспособна меняться так быстро и непредсказуемо, как того требует растущий организм. Приходится ждать. Семь месяцев – самый оптимальный компромисс. Но ждать более полугода в коме – тоже не выход, велик риск превратиться в растение. Теперь, когда я на собственной отсутствующей шкуре испытала все коматозные прелести, как нельзя лучше понимаю, что не перестраховка это вовсе. Не вынести такого человеческому сознанию. Даже представить страшно, мне и суток хватило, чтобы возблагодарить наших добрых докторов за гуманный отказ от мысли продержать меня в этой абсолютной тишине и темноте весь период выращивания новой меня. Спасибо – поняла, оценила, прониклась и теперь сознаю, что была не права, когда полагала иначе.

На эти семь месяцев мою личность – меня? что есть я? чёртов Декарт! – подселили в мозг донора-добровольца. На казённом языке – арендодателя. Теловладельца. Или мозговладельца? Как будет правильнее? А я, стало быть, арендатор. Мозгосьёмщик. Вернее, субарендатор, подселенец, ибо хозяин никуда съезжать не собирается и все права-обязанности в его руках. Мда… жирненьких таких ручках.

Экспериментальная методика означает, что мы с Вовенцием – из пионеров. Или подопытных? Поневоле вспоминаются средневековые байки об одержимых… Суеверие – или прорывы гениального предвидения, своеобразная память о будущем? Если последнее, тогда интерпретация понятна – средневековое сознание и не могло воспринять наш с Вовчиком тандем иначе как самую настоящую одержимость юного непорочного отрока гнусным демоном женского полу. Ну да, ну да, у них же тогда женщины вообще сосудом греха считались…

Не знаю, почему мне так не подфартило и столь завидная участь первопроходца и моего партнёра выпала именно свет-Володимиру. Самой до чёртиков интересно. Случайность ли сработала, вечное моё невезение, я ведь всегда если уж вляпываюсь – то по полной. Или же подселение именно в такого арендодателя – тонкая мстя шефа за отказ в доступе к телу и врёт он, что выбора не было. Тонкая, м-да… если к Вольдемарчику вообще в каком-либо контексте применимо слово «тонкий».

Впрочем, выбор действительно был не слишком широк. Психика взрослого человека мало пригодна для нормального восприятия подобных подсадок, внутренние межличностные конфликты практически неизбежны и чреваты нервным срывом. Ребёнок более вариабелен, но, понятное дело, отпадает по причинам морально-этического порядка. Хотя одна пара из Управления очень даже не против была, шеф жаловался, никакого от них прохода, даже домашний телефон разузнали каким-то образом. Впрочем – какие могут быть секреты для управленцев? Их настойчивость можно понять – девять лет возиться с клиническим дауном, тут за любую подсадку ухватишься с радостью, если в результате твой ребёнок хотя бы полгода будет казаться почти нормальным. Их можно понять, да. Им можно посочувствовать. Но и только. Ибо шеф прав – детские правозащитники только и ждут чего-то такого, чтобы наброситься всем кагалом и прикрыть проект, они не будут разбираться и входить в положение, для них главное – ущемление прав больного ребёнка. Как ни смешно, но они тоже в чём-то правы.

Шеф не стал рисковать.

Шестнадцать-семнадцать лет – оптимум, и по юридическим, и по физиологическим параметрам. И мне это представляется логичным. В пустой голове современного недоросля отыщется место и для посторонней тётеньки… Специалисты ЦКБ дружно ржали, когда я это высказала. А по мне – ничего смешного, чистая правда. Я вообще не умею шутить, и анекдоты плохо воспринимаю. Ну да, зануда, что тут поделать. Так что и про пустую голову я тогда говорила на полном серьёзе.

Найтись-то найдётся. Но ты попробуй подобрать добровольца и убедить родителей… Шеф мамой клянётся, что в моём случае опрашивали в основном девушек, но ни одну не сумели уговорить, окончательное согласие дал вообще только этот вот юный толстяк. И то лишь после того, как узнал размер предлагаемого вознаграждения. Он как раз тогда заканчивал курс гормональной реабилитации, а борьба с лишним весом – аттракцион не для бедных. Так что я ему тоже нужна, у него имеется несколько достаточно веских причин не держать меня в зиндане собственного подсознания слишком долго.

Во-первых, шеф его неслабо тогда пуганул, после первого раза. Методику устрашения по третьему уровню задействовал, между прочим, даже мне не по себе стало, хотя я все эти примочки наизусть знаю, а вот поди ж ты.

Во-вторых, как уже говорилось – деньги. Без моего подтверждения банк не оплатит еженедельную аренду.

Пять минут в неделю. Я вам песенку спою про пять минут. Договор подразумевает, что раз в неделю мы приходим в банк. На пять минут Володимир-сан засыпает, а я получаю наше тело в своё единоличное распоряжение. Пять минут, пять минут… вся моя жизнь теперь свелась к этим несчастным пяти минутам еженедельно, и так будет продолжаться целых семь месяцев. Что можно успеть за пять минут? Перечислить арендную плату. Поздороваться с дочей. Связаться с ЦКБ, подтвердить свою вменяемость и переслать мыслеотчёт. Высказать жалобы на арендодателя, если таковые имеются. Н-да. Жаловаться? На приютившего меня ребёнка?

В-третьих, обучение «приёмчикам». Наш Вовчик – трус. С его колобкообразной конституцией слабость понятная и вполне простительная, не осуждаю. Понемногу занимаемся тайчи, самыми азами, это доступно даже такому жирюге. Подогреваю начальный энтузиазм долдона байками о собственной крутости в духе голливудских боевиков из полицейской жизни. Ну и с очень прозрачными намёками на то, что, немножечко постаравшись и приложив совсем чуточку усилий, он и сам сможет достичь чего-то подобного. Смешно, но он верит, а это сейчас главное.

Если честно, я ко всем этим приёмчикам и приключениям в стиле Ангелики Лойс имею касательства не более, чем сам Вовчик. Наверное, даже менее – ибо никогда не увлекалась фильмами подобного содержания. А уж по службе-то и подавно, одно название что оперативный работник, на самом-то деле я – психолог. Работа со свидетелями, методы вербального и невербального воздействия на подсознание и бумаги, бумаги, бумаги, файлы, файлы, файлы. Анализ видеосъемок, как прямых, так и скрытой камерой, и снова бумаги, бумаги, бумаги… Драться в реале не случалось ни разу, и слава богу. Вообще считаю кулак аргументом слабого, проигравшего спор на более высоком интеллектуальном уровне. Сенсей утверждает, что я из тех воинов, которые так и не смогли реализоваться. Жертва столь модного три-четыре десятка лет назад узко-гендерного воспитания, когда совсем маленьких несмышлёнышей было принято стыдить за проявления «чуждой» поведенческой матрицы, возводя тем самым барьеры и блоки на всю последующую жизнь. И теперь никакие тренировки не спасут – хорошим бойцом мне не стать, нет внутреннего настроя.

Как психолог, я понимаю, что по большому счёту он прав. Хотя и полагаю, что воспитание тут как раз ни при чем, если оно и сработало – то с большим запозданием. Когда ты младшая сестра трёх братьев и единственная девочка во дворе – трудно не заразиться мальчишеским идиотизмом. Как бы ни старались родители этому противодействовать при помощи розовых бантиков, платьев с кружавчиками и умилительных говорящих зверюшек. Помню, как мечтала о лучевом пистолете или хотя бы светящемся кинжале, таком же, как у Санька со второго подъезда, а получала в подарок лишь новую ненавистную барби или юбочку с рюшами. С каким удовольствием я потом ломала этих длинноногих сисястых уродок с тупыми улыбками! Ежегодное деньрожденческое и новогоднее расстройство. А ещё ведь восьмые марта были…

А потом как-то переросла, что ли? Смирилась.

Так что тихая спокойная застольная работа – для меня самое то, мне вполне хватает того экстрима, который я вижу, просматривая и анализируя записи допросов. Но зачем трусливому жирненькому домашнему мальчику знать, что тело с ним делит кабинетная дамочка? Пусть воображает, что приютил «крутого бабца», оперативника, профессионального спасателя мира. Пусть хоть немного побаивается. Пусть мечтает и сам сподобиться когда-нибудь, пусть. Такие мечты чрезвычайно полезны для неустойчивой психики пубертата.

Увидев, сколько и чего он жрёт и ужаснувшись и тому, и другому, в первую же личную пятиминутку заказала дистиллят соевого белка, из расчёта на месяц для активно тренирующегося олимпийского чемпиона. Обозвала секретным тибетским порошком для наращивания мышц и под этим соусом убедила жирдяя добавлять по одной-две ложки в каждый съедаемый компотик или супчик. Забавно, что почти не врала при этом, разве что про Тибет, да и секреты тут скорее в духе Полишинеля. Растительный белок снимает патологическую тягу к сладкому, остаётся только привычка, с этим работать будет уже проще.

И всё это время – гнала от себя мысль, что почему, собственно, этим занимаюсь я? А не его, к примеру, родители – милые, интеллигентные, умные, добрые? Они ведь этого уродца вроде как любят, они ведь недоразумению этому вроде как счастья желают. Так почему же это я суечусь, а не они? В сущности ведь ничего сложного, сработало почти сразу – и недели не прошло, как при помощи волшебного порошка мне удалось-таки убедить ленивца в необходимости некоторых ограничений в еде и некотором же (пока совсем незначительном) увеличении физической активности. Проще говоря – зарядка и диета теперь для нас не совсем пустой звук. В первые дни он меня отключал при малейшей попытке об этом заговорить, а сейчас, когда вожделенную раньше шоколадку хочется вроде как и не особо, иногда соизволяет слегка прислушиваться. Хотя какая там диета, плакать хочется: две булочки вместо трёх – уже прогресс. Но всё-таки хоть какие-то подвижки, Париж не за один день строился, курочка по зёрнышку, вода камень точит.

Только вот сегодня этот слизняк опять меня отключил.

Жирный безвольный слизняк! Небось опять втихаря набивает брюхо свининой с жареной на сале картошкой и сдобными булками. Не слизняк он – хомячок, жирненький да запасливый. Или опять в душевой засел, ублажает свои гениталии? Если в душевой – это ещё ладно, какая никакая, а всё ж таки трата калорий. Хоть какая-то польза от подросткового гормонального бума.

Выпустит. Обязан выпустить, никуда не денется, самое позднее – перед ужином, и вот тут мы подходим к четвёртой причине – его собственные родители и бабушка. Интеллигентные, тактичные, мягкие, любящие – ну просто словно с рекламного ролика об идеальной семье. Под их нажимом каждый вечер, за ужином, я получаю право голоса. Мой тюфяк не возражает. Впрочем, он, похоже, вообще возражать не умеет и даже не пробует – никому, кроме меня. Да и мне не возражает, если уж на то пошло, – вырубает просто. Чтобы не спорить. Не любит спорить мой хомячок, как и все хомячки, трудно спорить с набитым ртом. Так что вечером – мой бенефис, даже если бы юноша и захотел продержать меня в темноте и безмолвии до утра – родители не позволят. Счастья им и долгих лет за это.

Рассказываю о себе и так далее, наслаждаюсь порцией доброжелательного внимания, ответными историями и обсуждением злободневностей. Политика. Экономика. Искусство. Милые люди, вот только их традиция плотных семейных ужинов… обстоятельных таких, с первым-вторым-третьим. И десертиками. Ох уж эти десертики!

Но – милые люди. Полчаса в день – это очень много, особенно если сравнивать с официальными еженедельными пятью минутами по воскресеньям. В сорок два раза больше, цифра серьезная, с математикой не поспоришь.

Это вечером, полчаса. Вечером.

А в сутках ещё ночь, утро и день…

Глава 5. 21-е сутки. Отчет теловладельца

Презирает. Ха! Ненавидит даже. Пытается скрывать, думает – не замечаю. Типа дурак такой. Глухой на оба уха и слепой, ага! На оба глаза.

Ха!

Может, она по жизни боевой профи и все дела, взвод морпехов одной левой и всё такое, но по жизни туповата. Как валенок! Сибирский. В людях не волокёт. И в психологии – лошара полная, и актриса из нее, как пуля. Из дерьма. Дерьмо и есть, как чел в натуре. Пытается притворяться. Родаки верят, им же не видно, какая она на самом деле. Наглая противная баба, стерва высокомерная, не зря её муж бросил. Дрянь человек, короче. И дурра. И сам дурак, раз связался. Вот и злюсь. На себя. С самого начала мог бы понять, так нет, развесил уши. Понадеялся, что она умной будет. Дурак! Если она суперагент – зачем ей мозги? Их другому учат на ихних супертренировках. У нольнольсемов, бетменов и миссиссмиток другие козыри в рукавах.

Наверняка красивая была. Очень.

Такими полными дуррами только самые красивые быть и могут. Другим не выжить. А красивым как с гуся! Им не нужно быть умными. Стильная упаковка рулит! Зачем мозги, если есть внешность? Задарма, просто так! При рождении отоварили. Зачем им думать? Незачем, ясен перец. Их и так любят. Безо всяких усилий и напрягов.

А вот если упаковка досталась так себе, тогда приходится крутиться. Выезжать за счёт содержимого. И тут уж расслабляться нельзя! Съедят. Научился, ага-ага! Времени много было. Спасибо за наше счастливое, и всё такое.

Помню себя годиков с двух. Отчётливо, хоть и урывками. Четырнадцать лет – достаточный срок, чтобы научиться. Видеть: кто и где затаился, для чего заманивает, какую гадость готовит. Потому что иначе не бывает. Ни фига! Просто так конфетку никто не даст. А любовь и ласку – тем более. Никто. Ничего. Никогда. Или с подначкой, или не расплатишься потом. Бесплатный сыр и всё такое. Спасибо семье и школе, ага-ага. Ну и садику, конечно, как же без садика!

Потому каждый день подолгу в зеркало и смотрюсь. Специально. Чтобы помнить. Чтобы не забыться и никогда, ни на секунду, не возомнить о себе… Зеркало в ванной тоже очень помогает. Хорошее оно такое. Мощное, не спрячешься. Разве только зажмуриться. Но долго ли проживёшь зажмуренным? Зеркал-то везде полно. В школе тоже. Спасибо и ей.

Недавно скачал кинчик про всего из себя такого типа несчастного средневекового дядьку. Постебался от души. Комедь! Не, в натуре комедь! Ну да, с имечком чуваку предки заподляну вмочили. Реальную такую заподляну. Сирано, гы! Блин, с таким неймом никакие кулаки и никакое фехтование не спасут от какашечного погоняла. Понятно, что ему постоянно драться приходилось.

Хотя кента того он красиво уделал. «Я попаду в конце посылки», гы! И не сбрехал ведь! Таки припечатал. Бандеролькою! Красивая фраза, надо засейвить.

Так что имя – да. Не свезло. А в остальном – мне бы его траблы! Ну, шнобель здоровый. Подумаешь – шнобель! Ха! Да махнулся бы, не глядя. Делов-то… У Бороды из двенадцатого «В» хрюльник вообще на сторону перекошен, вроде как в драке сломали – и что? И ничего. Девчонки так и млеют: ах, Жорик, ах, настоящий мужчина, ах, герой.

Героям хорошо. Жрут, что хотят, и не в коня корм! Живут, не оглядываясь – всё путем. Делают, что левая пятка желает – все счастливы! Везде уважуха и от баб отбоя нет. Их же с детства, дурр, программируют! С детского сада! Книжки, мультики, даже игрушки! У каждой барби должен быть свой кен с белозубой улыбкой, широченными плечами и кирпичами на пузе. Настоящий герой! Что, не так, скажете? Ага-ага! Как же ж!

Сорюсь, но назовите хотя бы один фильм, где главным героем был бы урод? Некрасивый толстяк, к примеру? Не пухлявая симпатяшка, а именно что прыщавый толстый урод. Главным положительным! Не старайтесь. Не сумеете. Специально искал – нету их. Вот с главным злодеем подобного типа – до фигищи. Предатели там всякие и мерзавцы, уничтожители мира и прочие извраты. В крайнем случае – малосимпатичные идиоты второго плана, которых главный герой вынужден спасать. По ходу сюжета. Поигрывая рельефной мускулатурой. Чтоб зритель умилялся, значит. Ага-ага! Он и умиляется. Когда кирпичнопузый спасает. Проявляя чудеса героизма, обвешиваясь новым бабьём и вызывая всеобщие восторги.

Ненавижу.

Это ведь тоже программирование. Постоянное и неизбежное. И куда более подлое, чем с кирпичнопузыми кенами.

В Древней Греции было так же. Если ты урод – значит, и человек нехороший. Значит, боги тебя специально отметили уродством, клеймо поставили. Чтобы прочие хорошие люди сразу видели и относились как надо. Плохо, то есть. И поступали с тобой, как с мерзавцем и сволочью.

Даже если пока ты ничего плохого не совершил. Ибо боги не ошибаются. И ты таки проявишь свою гнилую натуру. Когда-нибудь. Рано или поздно. Но обязательно! Бог шельму метит, нет дыма без огня, на воре шапка горит – народные мудрости, ага-ага!

И любой может тебя безнаказанно ударить. Ограбить. Заклеймить. Или даже убить. Заранее, ни за что, просто потому что ты наверняка мерзавец, а мерзавцев нужно наказывать.

Или даже не убить, а казнить. Так правильнее. Чтобы хорошим людям жизнь не портил. Это как штамп «третий сорт», как средневековая лилия на плече. Даже хуже – лилию хоть спрятать можно было. Рубашкой там прикрыть или ещё чем. Пока не разденешься – и не видит никто. Уродство, которое невозможно спрятать, куда страшнее.

Думаете, в наше время хоть что-нибудь изменилось?

Фиг.

Ну разве что не убивают. Ну или не сразу. А относятся точно так же.

«Как и все от природы худые люди, она считала полноту чем-то вроде греха». Ага-ага, оно самое! Клёвая фраза, у бабули в статусе подсмотрел. Года три как. В её любимой социалке «назавалинке», они там с баб-Клавой ругались, всю стенку исписали. Сильно поругались тогда, баб-Клава с тех пор к нам даже и не заходит.

Но фраза кульная, да. Не знаю, сама бабуля её придумала или скопипастила где, не спросил. Как-то неудобно было. Типа подсматривал. Хотя страничка и открытая, всё равно. Но засейвилось.

Наверняка кто-то умный сказал. Если бабуля не сама придумала, чтоб баб-Клаву уесть, та на рыбий скелет похожа и вечно разговоры только о диетах. Всегда, когда меня видела. И морщилась. Ага-ага, знаю такие взгляды.

Улыбался. Кивал. И делал вид, что не понимаю.

Не понимаю. Как же!

Просто давно лазейку нашёл. Можно попытаться протиснуться. Как раз под размерчик, гы. Если понравится.

Не герой, конечно, но и не мерзавец. Не заведомый грешник, которого надо варить в котле, исправился чтобы. И даже слегка положительный, если режиссёр по жизни добрый попадётся. Или у сценариста настроение хорошее.

Клоун.

Смешной, неуклюжий, эвритаймно влипающий в неприятности. Падающий в каждую лужу. Спотыкающийся на ровном месте. Вечно получающий тортом в мордень.

Комический персонаж, короче. Ржали чтобы. Такого, может, и не пнут лишний раз. Особенно, если он ну уж очень прикольно сам на банановой шкурке навернётся. И заверещит. И вообще смешной по жизни.

Нравится? Нравится? Нравится?!

Ну так хлопайте!

Чё ручки поопускали? Аплодируйте! Весь вечер на арене и всё такое.

А ведь это – единственный выход… Единственный, понимаете? Бей себя сам. Первым. Пока другие не успели. И первым же смейся над этим. Главное – искренне смейся! Чтобы и другим смешно стало. Тогда эти самые другие будут бить не так часто. И не так больно. Хороший выход, чё. За неимением.

Многие открывают его для себя слишком поздно. Ну и в итоге ужасаются. И начинают ныть или вешаться даже, вены там резать. С этим по жизни повезло – рано понял. И пережить успел ещё до школы. В школе было бы сложнее, да. Хорошо, что ещё в детском саду всё очень наглядно объяснили. Повезло. Ага! Не шучу, в натуре повезло.

Впрочем, тогда так не думал. Маленький был. И дурак. Расстроился очень.

Пять лет было, старшая группа. Или даже четыре. Не помню точно. Ничего такого, ерунда вроде. Подумаешь! На горке застрял. Велика важность!

Детская площадка, мы там всей группой гуляли. Лесенки, качельки всякие, карусель-самокрутка. Тренажёры разные. Горка вот тоже. Хорошая горка, с кучей наворотов. Можно залезать не только по лесенке, но и сбоку, перебирая ногами по трубе, она спиралью идёт. Хорошая такая труба, толстая, удобно лазить. Металлопластиковая, синяя, как сейчас помню. А наверху, вместо дверцы, что-то типа толстого и упругого спасательного круга, сквозь него надо пролезть. Чтобы в домик попасть. А из домика уже две горки, крутая и не очень, для совсем малышни.

Там-то и застрял. Не в домике, конечно. В круге том. Как в мультике про Винни-Пуха.

Вот-вот.

Тоже, наверное, смешно со стороны смотрелось: торчит из толстого кольца толстый пузанчик толстой попой наружу, дрыгает толстыми ножками, орёт толстым голосом. И ни вперёд – ни назад.

Капитально тогда там застрял – воспиталка с нянечкой вдвоём еле вытащили. Воспиталка ещё причитала, типа за десять лет, как горку поставили, впервые такое. Дурра. Это типа как, утешение для ребёнка что ли, да? Типа он – типа я! я! – самый, типа, толстопузый и толстопопый за все эти десять, типа, лет?! Хорошенькое утешение, ага!

А нянечка ржала. Потом конфетку дала. Карамельку.

Терпеть их не могу.

Мы тогда играли по какому-то анимэ. Не помню названия, чё-то про супер-героев. Разумеется, представлял себя одним из. Дурак был, ну. Тяжеловесно топтал газоны с супер-мега-плазмомётом наперевес, делал «Пш-пш! Бд-бд-бд! Бдыщ-бдыщ! Пш-пш-пш!» и проявлял прочие чудеса ловкости. Ага-ага! Прятался за перилами беседки. Пыхтел в кустах. На горку вот тоже полез…

Идиот.

После этого не играл в героев.

Как отрезало.

Глава 6. 24-е сутки. Отчет арендатора

Стыдно признаться, но я никогда не любила детей. Дети, они такие… дети. Особенно те, что постарше и могут смело именоваться подростками. Сложный возраст, ранимое эго, хрупкая индивидуальность, психологические проблемы пубертатного периода, сюси-пуси, давайте все дружно вокруг танцевать и оберегать всячески, а то не дай бог сформируем комплексы на всю последующую жизнь и будут у них потом ужасные проблемы…

Одна у них проблема – драть их некому!

Шестнадцать годков, на год старше жюльверновского капитана, а Гайдар так и вообще уже два года как полком командовал. А этот – ну просто зла не хватает. Взрослый парень, а ведёт себя как балованная трёхлетка: капризы, обидки на пустом месте, истерики и угрозы. На любую попытку установить хоть какой-то мало-мальский контакт реагирует как викторианская старая дева на подозрительный шорох под старой викторианской кроватью среди целомудренной викторианской ночи: что это?! кто это?! ах-ах!!! спасите-помогите! вторжение на частную территорию, насилие над личностью!!!

Не сдаюсь. Всегда доводила все начатые дела до конца, и это на полпути не брошу, пусть даже и не надеется. И рефлексировать долго тоже не стану. Помните, я уже говорила – я не из тех, кто долго думает, я из тех, кто сразу начинает прыгать. Вот и сейчас прыгаю. А что ещё остаётся? Пытаюсь сгладить – и, о да, загладить, хотя чего там заглаживать? Я-то нормально себя вела, в отличие от некоторых, не будем указывать пальцем… жирненьким таким пальчиком… Спокойно, спокойно. Я – взрослая женщина. Начальница и мать – какая-никакая, но вырастила же не самую плохую девочку. В конце концов – я офицер, пусть и запаса. К тому же дипломированный психолог. А он – всего лишь ребёнок. Великовозрастный балбес, избалованный донельзя, запуганный и изнеженный одновременно, но – всего лишь ребёнок.

Наверное, в этом и причина, я просто не люблю детей, вот и всё. Не люблю и не понимаю, и никогда не понимала, как ни стыдно в этом признаваться человеку моей профессии. И единственный выход, наверное, остаётся как раз именно в ней, в профессии. Подойти к делу с точки зрения именно что профессиональной. Относиться не как к арендодателю, теловладельцу или (тем более) ребёнку – как к работе. Никаких сантиментов и переживаний. Просто ещё один клиент. Сложный, да, с крайне нетипичными характеристиками и плавающими показателями, но и только, ничего личного. Проблема, которую нужно решить. Рабочая проблема.

Так проще войти в нужный настрой и саму себя убедить, что всё обязательно получится. Должно получиться. Главное – убедить саму себя, остальное придёт. С работой я всегда справлялась, в отличие от жизни личной.

Изучаю, убеждаю, пытаюсь крайне аккуратно внедрять в его донельзя зашлакованное сознание основы самых простейших понятийно-поведенческих матриц – незаметно, исподволь, деликатно и осторожно, как балерина на минном поле. Знать бы ещё, что именно послужило причиной нашего изначального конфликта? Почему мой хомячок, мягкий и пушистый, вдруг оказался так негативно настроен именно по отношению ко мне? Что вызвало столь острую реакцию отторжения? Вряд ли этот негатив был изначально, иначе зачем соглашался. Но и за собой я не обнаруживаю никакой вины, хотя и перетряхнула воспоминания о наших первых совместных днях чуть ли не по минутам. Ничего оскорбительного с моей стороны не было – ну, если не считать инцидент в душе. Но это ведь тоже не сознательное оскорбление было, а естественная реакция организма, да он и сам потом извинился. Больше ничего криминального припомнить не получается, но факт остаётся фактом – хомячок обижен, и сильно. Причем обида эта носит чётко выраженный личностный характер – то есть на меня он обижен чуточку более, чем на весь прочий мир.

Может быть, зря я ему велотренажёр подарила? Уязвила, так сказать, мужскую гордость? Но ведь надо же было что-то делать! Родители бы ни за что не купили, удовольствие дорогое, а на улицу этого слизняка не выгнать, так хоть минимальную нагрузку обеспечить удаётся, пусть хотя бы иногда педали крутит под кинцо, а не печеньки лопает. Тренажёрчик специально сделан для таких вот хомячков, не очень трудный и завлекательный, с огонёчками и всякими нафиг ненужными нормальным людям гаджетами типа измерителей пульса-давления-количества теряемых калорий. И с голо-проектором, синхронизированным с педальками: чем быстрее крутишь – тем быстрее вокруг тебя проскальзывает проецируемый пейзаж. В память загнан стандартный набор – весенняя степь с маками, предгорья Кавказа, пицундские сосны на взморье и двенадцать европейских городов, но на сайте предлагают скачать еще более пяти сотен разнообразных маршрутов по желанию. Нет, тренажёр хомячку вроде как даже слегонца нравится, гоняет вяленько так экскурсии по городам, минут по десять-пятнадцать за раз, но всё-таки хоть что-то. Да больше ему пока и нельзя, при таком весе физическая активность противопоказана, слишком велика нагрузка на сердце, чтобы заняться спортом – надо сначала похудеть. А как похудеть без физической активности? Замкнутый круг. Вот и приходится по чуточке, десять минут – оптимально со всех точек зрения и хомячку не внапряг. Так что тренажёр, пожалуй, ни при чём. Тогда что?

Ладно, с этим разберусь позднее, когда будет больше информации. В конце концов, он мог обидеться на такую ерунду, про которую мне и в голову никогда не придёт, что именно она могла послужить причиной. В каждой избушке свои тараканы. Оставим непонятные обидки великовозрастному недорослю, пусть в них сам копошится и маринуется. Меня же куда сильнее волнует другое: почему я – взрослая, повидавшая жизнь, неглупая женщина (ещё и профессиональные навыки добавим!) – не смогла с первого же дня взять под контроль шестнадцатилетнего мальчишку? Причём – отнюдь не лидера, по всем параметрам!

М-дя… крупным таким параметрам.

Что это, как не вопиющая профнепригодность?

Ладно, до сентября доживём, станет полегче и попонятнее, что и как делать, куда и как нажимать. У каждого есть своя кнопка, надо только найти и применить правильно. Человек – животное. Хорошо, что август уже на исходе. Скоро начнутся занятия, и это не может не радовать. Человек – животное стадное, его чрезвычайно трудно понять вне социума, в отсутствии друзей и врагов. Однокласснички, одношкольнички, тут-то я тебя, голубчика, и просчитаю. Это во дворе у нашего хомячка не то что друзей, но и просто знакомых почти что и не имеется, потому что он во двор иногда неделями не выползает, а в школе так не получится. Спасибо нашему обязательному и очень среднему! Посмотрю на его школьных приятелей-недругов, сориентируюсь, подкорректирую линию воздействия. Скажи мне, кто твой друг…

С родителями сложнее. Интеллигенты, блин. Добрые, ласковые, неконфликтные и всем довольные.

Тоже драть некому.

Вечерние совместные трапезы – Барабек обзавидуется, и всё мало того что растипопное, жирненькое да сладенькое, так ведь ещё и вкусное!. Причем каждый день, а не только по праздникам там или хотя бы выходным!!! А потом сразу баиньки – жирок нагуливать. И вот как прикажете при таких условиях работать над этим телом?!

А работать придётся, тут уж ничего не поделаешь. Жалко ведь парня, это даже если отбросить то немаловажное обстоятельство, что нам предстоит провести вместе отнюдь не единственный уикенд, а я всегда достаточно щепетильно подходила к качеству того, что на мне надето. И особо ничего не меняет то обстоятельство, что сейчас это не подпорченный молью костюмчик, а тело, доведённое владельцем и его добрыми родственничками до полной непрезентабельности,. Я-то что, я-то здесь временно, могла бы перетерпеть и уйти, а ему-то ведь в нём жить всю оставшуюся. Сколько там её будет – избыточно крупные физические тела редко живут долго и счастливо, это я ещё по изучению элементарных частиц хорошо запомнила. Нет уж. Как-то совсем не радует меня перспектива потом всю жизнь мучиться угрызениями совести оттого, что бросила бедного ребёнка один на один с проблемой, которую сам он решить не в состоянии. Если хомячок окажется умным мальчиком – сам же потом мне спасибо скажет. Если же с мозгами у него те же проблемы, что и с прочими органами – ну что ж, хотя бы останусь сама удовлетворена результатом собственных усилий по приведению в относительный порядок маленького кусочка вселенной.

Глава 7. 26-е сутки. Отчёт теловладельца

Завтра в школу. Первый день. А настроения уже нет. Со всем хорошим всегда так: быстро кончается. Вот и лето тоже. Раз – и нету. Осень уже. Паскудство такое. Даже отдохнуть толком не успел. Сначала больничка, потом эта стерва на мозги капала. То ей не так, это не этак.

Достала.

Сам иногда начинаю отключаться, только чтобы её не слушать. Научился, ага-ага! Раз уж её нельзя часто и надолго, то почему бы не развернуть волшебную кнопочку наоборот? Сначала ставил таймер, чтобы включиться, потом и просто так научился. Нетрудно. А под кнопочкой хорошо. Темнота, тишина, безопасность. И не достаёт никто. Кайф! А стерва пусть сама выкручивается как знает.

Если честно, ведь тогда, в конторе ихней, пожалел её просто. Ага-ага, такой вот дурак. Знал бы заранее, какая она нудная да доставучая – ни за что бы не согласился!

Ну ладно, ладно… Другим врать нехорошо, а самому себе глупо. Согласился бы, конечно. Остаться без тела – это ведь похуже, чем на горке застрять. Там что самое жуткое было? На горке-то. Не то что застрял, а то, что сделать ничего не можешь. Беспомощность. Ручки вперёд торчат, ножки назад. И ни теми, ни другими ни до чего не дотянуться. Ну типа не оттолкнуться, не зацепиться.

Больше всего тогда этой беспомощности испугался. То есть руки-ноги вроде как при тебе, а сделать ты ничего не можешь. Жуть, короче. Словно нет ничего.

А если на самом деле нет ничего?

Ни рук, ни ног, ни мира вокруг? Вообще ничего. И ни до чего не дотянуться – ничем. Нечем. Да и не до чего. Вообще…

Как представил – аж мурашками продрало.

Не, ну поначалу от другого струхнул, ясен перец. Это когда чёрная авиетка, правительственный баклан с мигалкой – и прямо у балкона больнички зависла. И трое из неё этак синхронно, как роботы. Десантировались типа. На наш балкон. Один в штатском и чёрных очочках, двое в камуфле. Очкарик башкой повёл, палату отсканировал – и сразу ко мне. А пятнистенькие за ним пристроились. На два шага, как положено. А очкастый передо мной остановился, голову набок склонил и вежливо так:

– Вы будете Воробьев? Владимир Валерьевич?

А морда при этом как у манекена. Даже бровью не дрогнул. Уважаю.

– Ну я, – говорю.

А чё отпираться-то, когда он сразу ко мне пошёл, на других и не глянул толком.

И он тогда – опять же, вежливо так:

– Вам придётся проехать с нами для конфиденциальной беседы. Вещи можете не брать, это не займёт много времени.

Ну в эту чёрную и погрузили. Но опять-таки вежливо: дали переодеться. Могли бы и в больничной пижаме уволочь, кто бы пикнул? Грузили тоже обходительно. Один в камуфле дверцу открывает, другой под локоток поддерживает. Не сбежал чтобы, ага-ага. А в машине уже третий сидит. Он и не выходил, типа тайное прикрытие.

Так они и сели – слева, справа и сзади. Дверцы блокируя. Словно по жизни дурак и наружу сигану – с тридцати-то метров служебной трассы, ага-ага! Вот тогда-то и струхнул малёхо. Слишком уж всё… вежливо.

Не, ну виду не подал, ясен перец. Но разнервничался так, что даже не понял, куда летим. Добрались быстро. А чего им, с мигалкой-то? Служебная трасса выше муниципальных, и даже неотложки сюда редко когда. Лишь когда крайняк совсем. На такой высоте пробок не бывает. По определению!

Приземлились на крышу Конторы. Это потом уже выяснилось. Тогда и оглядеться не успел: двое в камуфле вежливо в лифт втиснули – и вниз. Там другие встретили – и в зал. Друг другу с рук на руки, и в рации бу-бу-бу. Типа игра такая: почувствуй себя посылкой! В зале народу десятка два, девчонок больше. Все верещат, возмущаются. Ни одной знакомой рожи, и то хорошо.

Кресла у них там – смех, да и только. Тапочка, а не кресло. Но в уголке диван ничё так, вместительный. Сел на него и прикинулся ветошью. Авось забудут. В читалку упулился. Какой спрос с читаки?

И сработало! Охрана интерес тут же потеряла. Им истеричных девиц хватало, что объяснений требовали или выйти хотели. Но ничё так, с девицами они тоже вежливо – обождать просили, сейчас, мол, главный придёт и всё расскажет.

А тут как раз ещё один тип вошёл. Тоже в штатском. И в очочках. Но не тот, что за мной прилетал. Другой. Хотя и похож. Их там клонируют, что ли? Или спецом под копирку пластику мастрячат? Ну чтобы сразу знать, издалека и с первого взгляда – это наш секретный чел! Свой типа шпион. Агент типа.

Агентом его про себя назвал, чтобы от прочих отличать. Ну, а ещё потому, что заливал он больно складно. Словно рекламщик какой. Как заговорил – меня сразу и отрубило. Всегда на рекламе отключаюсь, рефлекс такой. Условный типа. Как у той собачки, ага-ага!

Поначалу Агента этого и не слушал даже, в голову бы не пришло на себя примерить. Ну подписывал, ну и что? Все подписали, и Воробьёв не рыжий! Интересы науки – оно конечно… и тётку жалко. Но не фатально же! Не навсегда померла. И не на мне же свет клином. Найдётся кому. Не с моей рожей лезть в герои. Какой из меня герой, гы-гы три раза! Найдутся более подходящие. Куда денутся! Да любого в этом зале ткни да рядом со мною поставь – кого выберут? То-то и оно-то, брат. То-то и оно-то. Или любую. Любую даже лучше, наверное. Тётка же. Во-во, и Агент как раз говорит, что предпочтительнее девушку, но рассмотреть готов любую кандидатуру.

Любую. Ага-ага! Это он так говорит, пока меня не видит. Пошутить, что ли? Подойти, сказать, что согласен – и посмотреть на реакцию? Не, вломак. Вставать ещё. Да и знаю её отлично, реакцию эту. Видел. Много раз. Аж надоело!

Ну вот так сидел, значит, скучал. Делал вид, что читаю. Ждал, когда отпустят обратно в больничку. Боялся, что пропущу процедуры – там медсёстры строгие. Ругаются. Не люблю.

А потом услыхал, как девчонки ахали и ужасались между собой. Они на соседнем диванчике впятером устроились, и ахали как по команде, и ладошки к щекам прижимали, и глаза округляли. Синхронно так.

Вот почему-то как только это увидал – так сразу и понял, что ни одна из них не согласится. И вообще ни одна. Во всём зале. Вот почему-то сразу и понял. Эти пятеро – они ведь точно такие же, как и все прочие. Им их секретики глупые и прочая бабская лабуда важнее человеческой жизни. И такая злость накатила…

Внешне, ясен перец, ничего не показал. Сидел себе, как и прежде, улыбался дебильно – эту улыбку несколько месяцев перед зеркалом репетировал. Чтобы как надо выглядела, чтобы ни у кого ни малейших сомнений с первого же взгляда. Дебил – он и есть дебил. Какие с дебила взятки?

Решил не торопиться и подождать. Вдруг всё-таки кто более подходящий… Ну да, конечно! Щаз. Никто не подошёл. Даже когда Агент сказал, что за аренду их контора хорошо заплатит. Ну надо же! Он так и сказал – за аренду! Словно велик кому напрокат или комнату там.

Нет, конечно, ловить Агента на выходе не стал. Или бегать за ним по коридорам. Что, больной, что ли? Просто когда один их охранников оказался рядом, попросил позвать. Типа, мол есть желающий.

Помню, он удивился. Ещё бы! Будь на его месте – тоже бы удивился. Наверное. А потом… Потом это как раз и случилось.

Он посмотрел.

Вроде бы – ерунда какая. Ну посмотрел – и посмотрел, чего такого? Ничего ведь не сказал даже, посмотрел только. Да только вот… тут ведь всё дело в том – как он посмотрел.

Как на человека.

А не как на жирную белопузую личинку, такую, что и раздавить противно.

Блин!

Да после такого и без денег бы согласился!

Только делать добрые дела просто так почему-то считается постыдным. Собственные родаки не поняли бы.

Нет, похвалили бы, конечно, ибо так поступать вроде бы и положено. Типа. Сами же и учили, ага-ага. Но смотрели бы при этом с жалостью. Словно как на больного. И переживали бы: как он такой, мол, бедный да глупый типа, дальше-то жить будет? Бабуля бы опять плакала. А оно мне надо?

Поэтому для предков на деньги упирал. Мне, мол, новый комп, а то старый ни одну приличную интерактивную бродилку не тянет. Ну и на семейный типа бюджет. Сами же стонали, что давно никуда не ездили. А тут – пожалста! Люксовый круиз, да ещё и на новый кухонный комбайн останется.

Они, конечно, снова в расстройствах, бабуля даже всплакнула – надо же, какой меркантильный мальчик растёт, кто бы мог подумать! Разочаровал, типа, и всё такое. Тоже обидно, конечно. Не угодить на них. И так плохо, и этак не лучше. Но пусть. Пусть неодобрительно поджимают губы и считают жадным расчётливым чмошником. Пусть. Лучше буду казаться меркантильным уродом, чем блаженненьким идиотиком. Так спокойнее.

И мне, и им.

Глава 8. ВТОРАЯ ЛУНА. 30-е сутки. Отчёт арендатора

Он опять меня отключил.

Опять!

Нет, ну что это за… и… !..

Но – по порядку.

Вчера нам нехило влетело, до сих пор больно, когда он руки поднимает или просто плечами шевелит. Ну и сидеть – тоже, это уж как водится, от любых приключений первой страдает именно та часть тела, на которую их ищут. Вчера милого Вовчика застукали на месте преступления: подглядывал за тринадцатиклассницами, когда те переодевались после физры. Поделом влетело, сама бы за подобное ещё и не таких люлей навешала. Вот только тело у нас с этим начинающим вуайеристом одно, и когда его бьют – мне тоже больно. И потом тоже больно, синяки остались добротные, нескоро пройдут.

Очень паршиво получилось. Лучше бы поймали учителя или охрана, последствия были бы неприятные, да, но вовсе не такие болезненные, а уж несколько визитов к школьному психологу на профилактические корректирующие беседы я бы как-нибудь пережила. Но везением Володечка не отличается, как и я, а минус на минус даёт плюс исключительно в абстрактных математических конструктах. Поймали на горячем Вовика сами девчонки. И обработали по всем правилам: в лицо наплевать, майку порвать, мордой в газон – чтобы не видел, кто тебя охаживает каблуками по заднице. Кто-то хорошо приложился коленом между лопаток, потому и больно теперь шевелить плечами. И главное – возразить сложновато, и даже не из-за морально-этического внутреннего конфликта: я ведь по-прежнему считаю, что девчонки были в своём праве и хомячок сам напросился. Но даже если бы я так и не считала, всё равно не смогла бы активно возразить – физические параметры этого тела не позволили бы. Что проку в навыках тайчи и самбо, если на каждой конечности висит по тонне жира, на загривке – две, на пузе – три? Остаётся только пожалеть, что никогда не увлекалась сумо, сейчас оно как раз могло бы пригодиться.

Что ж, будем искать крупицы положительного и в этой россыпи негатива. Есть у нас тут положительное? Есть, как не быть. Во-первых, закрепление полученного опыта путём болевой стимуляции – очень действенный механизм воспитания, а потому есть надежда, что урок въюношем будет-таки усвоен. Второй несомненный плюс состоит в том, что среди нападавших были исключительно старшеклассницы и ни одного старшеклассника, и не только потому, что последние могли бы нанести моему арендодателю куда более серьёзные повреждения. Просто для особей мужского пола в подобного рода примитивных социумах характерен ещё и обычай мочиться на поверженного соперника-претендента. Древнейший ритуал инициации воинов-охотников, дошедший до нашего времени в сильно искажённом виде и диаметрально поменявший значение, окончательно утвердившись как ритуал доминирования, то есть подчинения противника и утверждения собственного лидерства. Женским особям такое несвойственно, что не может не радовать. Никогда не стремилась испробовать на себе прелести уринотерапии, тем более – принудительной.

Надо сказать, Вовке почти каждый день попадает и без причины, то есть по причине его слабости и трусости. Не то чтобы бьют… Нет. Так, «дружеские шутки», учителя не обращают внимания на подобное. К примеру – обнималочки: жертву обхватывают сзади и подбородком нажимают на позвоночник между лопаток или у основания шеи. О! Непередаваемые ощущения. Или – карандаш между пальцев. И сжать. А? Подошвой ботинка по голени, с размаха, по косточке. И ведь отлично знают анатомию, вот что удивительно! Во всяком случае – безошибочно находят места, где больнее, их бы энергию – да в мирных целях, город бы осветить можно было. А они тратят её на единственную достойную в их понимании цель – причинение боли тому, кто не может за себя постоять. Затруднюсь перечислять все способы причинить боль беспомощному одностаднику. То есть – и мне. Неприятно обнаружить, что подсадили тебя в явного аутсайдера, даже не пытающегося повысить свой социальный статус хотя бы на ступеньку. Могла бы и раньше сообразить – он же за всё это время ни единого разу ни в одну активную адреналиновую игрушку не сунулся. Никаких тебе гонок или войнушек, охот на мутантов или перестрелок в древних подземельях. Сплошные квестовые стратегички да осторожные собиралки. Он не лезет туда, где стреляют или дерутся, даже в виртуале – не нравится ему. Никогда не пойдёт по тёмной улице, никогда не перебежит дорогу на красный, даже если дорога абсолютно пуста… и не потому, что само слово «перебежит», применённое в его отношении, может вызвать лишь смех. Нет. Просто – а вдруг? Маленький зашуганный хомячок, замирающий при каждом подозрительном шорохе. Такое впечатление, что его с самого раннего детства били по морде сапогом, причём не снимая оный с ноги. Так ведь ничего же подобного!

Родители – милые, интеллигентные, любящие, прыгают вокруг, пылинки сдувают. Один раз была свидетелем, как его наказывают, долго потом в себя приходила. Не знаю уж что он там натворил, это в самом начале нашего симбиоза было, но что-то видно из ряда вон, потому что хомячок в своей комнате затихарился, как набедокуривший кот под кроватью, делал вид, что играет, но только бесцельно елозил курсором по экрану; а вся старшая троица семейства на кухне долго шушукалась, после чего делегировала бабушку в качестве прокурора и палача. Та в комнату заходить не стала, на пороге остановилась и сказала виновато так, но решительно:

– Извини, конечно, Владимир. Но ты сильно нас огорчил сегодня. Всех нас. Очень сильно.

И ушла.

Я потом слышала – собственными владимировыми ушками! – как на кухне мама моего Вовика охнула так и испуганно спросила:

– Таисия Леонардовна, а мы не слишком ли с ним сурово?

Сурово, блин!

Драть, драть, драть, и родителей в первую очередь. Это они кого растят – мужчину, да? Будущего защитника отечества, если вдруг что? Бедный Вовик… неудивительно, что вырос хомячком, безвольным и беззубым. Непонятно другое – откуда взялась такая зашуганность, при столь любящем и трогательном до полного безобразия окружении? Он же от собственной тени шарахается. Вернее, шарахался бы, если бы весил поменьше. Не верю, что одна только школа могла довести до подобного, больше похоже на незалеченную детскую травму, которую проморгали коллеги из ранне-дошкольного отдела. Хотя школа, конечно, тоже могла, современная образовательная система – тот ещё виварий.

Ну вот хоть убейте, а не считаю я современную политику минимизации воспитательного вмешательства со стороны преподавательского состава в устройство внутришкольного подросткового социума такой уж правильной. Да, понимаю, что подросток должен сам учиться выстраивать взаимоотношения, да, школа инструмент не столько обучения, сколько социализации, раньше её ещё называли и инструментом воспитания, а теперь словно бы стыдятся этого термина. Да, педагог-наблюдатель, стоящий выше и не встревающий в детские разборки, а лишь иногда ювелирным воздействием корректирующий происходящее в нужном направлении, куда лучше педагога-надзирателя. Это всё отлично, да. В теории. Но дети – они такие… дети. И они всегда будут искать границы разрешённого, проверять – насколько много им позволено.

Отсутствие границ идеально работает с пяти-семилетками, когда идёт взрывное познание мира вообще, скорее на естествоиспытательском уровне. Позже, когда оно потихоньку сходит к минимуму и перетекает в социальную сферу, границы становятся жизненно необходимы. Без них и взрослому-то трудно, не то что ребёнку. А подростки – те же дети, только хуже, потому что уже считают себя вполне взрослыми. Политика минимизации вмешательства неверна по сути, ибо рассчитана на воспитание единичных лидеров в ущерб большинству, и хорошо, что в последние годы в большинстве школ её начинают потихоньку сворачивать, возвращаясь к проверенным временем системам Макаренко и Песталоцци.

Вованчику с этим не повезло – его школа как раз из «минимизированных», где учителя и охрана свято блюдут политику невмешательства и постулат «чем бы дитя не тешилось». Разве что прямого убийства не допустят или сильного членовредительства, тогда, пожалуй, вмешаются. Ну или если потерпевшая сторона принесёт заявление о причинённом ущербе – всё как в большом мире, с системой адвокатов и прокуроров. Только вот для того, чтобы жаловаться, быть обиженным мало – надо ещё специфический склад характера иметь… а какой склад характера может быть у явной омеги?

Могла бы, кстати, и заранее догадаться. По школьному рюкзачку, мамулин подарок к началу учебного года. Сиреневый такой, с бабочками и стразиками. Ну какой пацан подобную гламурную хрень на себя напялит?! А Вовочка не то что скандала не закатил – он обрадовался. Искренне. Я же чувствую! Типа вместительный, много влезет. А что девчоночий – да пофиг. Омега типичная, даже в собственной семье…

А я-то, идиотка, на друзей рассчитывала… какие у омеги могут быть друзья? У омеги и врагов-то нет по большому счёту, неприкасаемым по статусу не положены ни друзья, ни враги. Есть только те, кто выполняет свою социальную функцию по затравливанию слабейшего с большим или меньшим энтузиазмом и удовольствием. Классический гадюшник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.