Алексей Юдин
Авантюрные хроники: английская дипломатическая служба в России

Книга первая: От Ивана Четвертого до Павла Первого

Нет ничего более обманчивого, чем общеизвестные факты.

Сергей Садов

Факты не существуют – есть только интерпретации.

Фридрих Ницше

Человека можно запутать фактами, но если он знает тенденции, то его запутать очень сложно.

Аллен Даллес

Истина способна изменить факты, но фактам никогда не изменить Истину.

Колин Уркхарт

Твоё прошлое – это доказательство, что враг пытался уничтожить тебя. Твоё настоящее – это доказательство, что у него это не вышло.

Освальд Чемберс

От автора

Предвижу, что данная книга вызовет массу критических замечаний со стороны любителей традиционных, академических подходов к русской истории и не любителей конспирологических теорий. Спешу заверить – эта книга совсем не конспирология и тем более не теория – это факты из истории работы английской дипломатической службы в России. Эти факты в большинстве случаев извлечены из документов, часто редко цитируемых или даже забытых, из дипломатической переписки и мемуарной литературы с учетом специфики обоих эпистолярных жанров, из многочисленных исследований, посвященных политике британского истеблишмента в отношении России. В ряде случаев, когда связь между фактами не удавалось подкрепить документами или надежными свидетельствами, приходилось прибегать к традиционному методу расследования – к гипотезам, ставящим по сомнение традиционные, устоявшиеся интерпретации. Некоторые из них требуют дальнейшей разработки, поиска дополнительных подтверждений. Впрочем, почти все выдвинутые гипотезы и интерпретации выдерживают проверку на характерный почерк, почти все они выстроены на основе своего рода традиций английской дипломатической, в широком значении этого термина, службы: политики, дипломаты и сотрудники специальных служб, не только английских, используют, как правило, одни и те же оправданные временем приемы и алгоритмы. То, что они повторяются, должно волновать только жертву очередной шаблонной операции. Людям свойственно забывать собственную историю, и потому новые поколения с неизбежностью попадают в ту самую ловушку, в которую ловили их предков. Декорации и времена, конечно, меняются.

Идея такого расследования возникла не случайно. Несколько лет назад автор написал книгу¹, в которой попытался разобраться в «истоках и движущих силах русской революции». Сейчас уже трудно удивить читателя рассказами о роли английского посла Дж. Бьюкенена и английских разведчиков в событиях 1916–1917 годов, но до сих пор мало кто знает, что англичане на тот момент располагали в Петрограде собственным бронедивизионом под командованием британского офицера, капитан-лейтенанта Оливера Локкер-Лемпсона, и отрядом из двух сотен британских офицеров-подводников под командованием капитана Фрэнсиса Кроми. В Петроград кроме того доставили от двух до трех тысяч боевиков из нью-йоркской мафии, которые отнюдь не сидели, сложа руки. (Об этом эпизоде русской революции будет подробнее рассказано ниже). Вмешательство во внутренние дела Российской империи было столь масштабным и впечатляющим, что невольно возникло желание проверить другие эпизоды русской истории на наличие в них «иноземной составляющей». Надо признаться, крупных открытий ожидать было трудно – слишком далеки от нас события первых англо-русских контактов. Тем не менее, кое-что удалось. Удалось, в частности, установить, что присутствие англо-американского контингента в Петрограде в 1917 году – своего рода дань традиции: в критические моменты русской истории на русской земле оказывался или готов был оказаться вооруженный контингент, не обязательно англичан или шотландцев, но людей готовых действовать в пользу английской короны.

Это заставило переосмыслить концепцию работы. Первоначально у книги было другое, вполне академическое название, однако по мере приближения к завершению работы над рукописью стало очевидно, что требуется иное – более точное. Великое Московское княжество, а потом и Российская империя на протяжении почти четырех столетий выступали в роли объекта специальных операций и манипулирования со стороны британской дипломатии и разведки. При этом никаких ограничений в методах не существовало. Подкуп, вербовка на компромате или «на идейной основе», предательство, яд, кинжал или пуля, кампании диффамации и дезинформации, наконец, государственный переворот – не существовало никаких ограничений когда на кону стояли британские интересы. А интересы эти требовали подчинить российскую внешнюю политику задачам английской «большой игры», а все русские ресурсы поставить на службу военному могуществу и экономическому доминированию Британской империи.

Английскую элиту как носителя подобной политической программы вряд ли можно упрекнуть в отступлении от правил морали – в межгосударственных отношениях редко кто оглядывался на библейские нормы, регулирующие человеческое поведение. Борьба за выживание, за жизненное пространство, право победителя на добычу, право сильного эксплуатировать слабого и тому подобные принципиальные установки почти всегда определяли характер отношений между государствами, вынуждали вести войны или действовать хитростью, когда применить силу было невозможно. Тем меньше оснований для упреков, когда речь идет о заштатном европейском государстве, каким была Англия в XV или XVI веке. Английских купцов не пускали ни в Индию, ни в Новый свет. Испания и Португалия блокировали Атлантику, и англичане судорожно искали обходные пути, чтобы приобщиться к заморским богатствам.

Упрекнуть московских князей и царей в недооценке противника тоже язык не поворачивается. В XVI веке в Москве, возможно, кто-то среди монахов-книжников еще помнил имя Гиты Уэссекской, английской принцессы, ставшей женой великого князя Владимира Мономаха, определенно знали о существовании королевства Англии, но представление об этой стране было самое общее, туманное. Тем более в Великом княжестве московском не могли догадываться о сложных общественных процессах, происходивших в то время в этой далекой стране. А процессы были поистине тектоническими. На острове ковалась новая, невиданная элита: к бритто-англосаксоно-норманнскому дворянству и джентри подсадили мощный «социальный катализатор» в виде некоторого количества семей венецианской торговой аристократии. Знаменитая Венецианская республика, спорившая за влияние с Ватиканом, интриговавшая против всех королей Европы, владевшая секретами всех европейских государей, стремительно теряла свое влияние. Оттоманская империя перехватила большую часть торговых маршрутов средиземноморья. Богатство и политическое влияние Венеции оказались под угрозой. Стало очевидным, что звезда Венеции закатывается, и часть венецианских аристократических семейств приняли вполне осознанное решение оставить берега уютной лагуны на Адриатике. После долгих поисков венецианцы остановили свой выбор на Англии. Ее островное положение чем-то напоминало огражденную со всех сторон водой Венецию, вокруг английских островов проходили главные торговые пути европейского севера и запада, а местная знать была еще очень молода и неопытна, чтобы противостоять замыслам изощренных социальных конструкторов из Венеции. В неспокойной Европе XV–XVI веков такое сочетание удобств и преимуществ оказалось уникальным. Венецианская республика получила шанс на перевоплощение, и она его не упустила. Королевская Англия стала реинкарнацией торговой венецианской республики, правопреемницей ее опыта и богатства, влияния и традиций древней островной цивилизации.

В какие-то сто лет в стране возникла новая нация и новая элита, вобравшая в себя дерзость и энергию германцев и бриттов, а также мудрость, коварство и жизненную силу небольшого народа, корни которого уходили чуть ли не в древний Шумер². Новая английская элита взяла на вооружение венецианскую традицию знать все, обо всех и раньше всех. Искусство разведки в Англии было доведено до совершенства уже при королеве Елизавете I. Один из крупных политиков своего времени Уильям Сесил, лорд Бёрли, бессменный член и руководитель английского правительства на протяжении почти полувека, немало этому способствовал. Разведка при нем стала органичным элементом едва ли не идеального для того времени государственного аппарата, важнейшим инструментом английской внешней политики и продвижения британских торговых интересов. Его правая рука, Фрэнсис Уолсингем непосредственно отвечал за безопасность королевы – труд и искусство немыслимое без надежной и разветвленной агентуры. Уолсингем оказался прирожденным агентуристом, сеть его шпионов и информаторов накрыла не только Англию, но и всю Европу. Как утверждают, для его разведки, как в свое время для венецианской, не было тайн и это не удивительно: на содержание разведки и специальной курьерской службы отпускались невероятные суммы. Достаточно сказать, что оплата услуг доверенных курьеров, доставлявших особо срочные сообщения, могла превышать годовое жалование профессора Падуанского университета³. Искусство шифрования и тайнописи было доведено до высочайших вершин, но самое главное достижение Уолсингема и лорда Сесила заключалось в «кадровой политике». Английская знать стала считать честью службу империи. На английскую разведку работали известные писатели, ученые, путешественники такие, как например, Фрэнсис Бэкон, обосновавший идею исключительности англосаксов и заложивший основу английской государственности, Ричард Хаклит, обстоятельно задокументировавший историю английских путешествий и колониальных завоеваний, Себастьян Кэбот, картограф и путешественник, предложивший идею продвижения на Восток через Северный ледовитый океан и по сути открывший Московию для англичан. Был среди них и Джон Ди, один из первых легендарных разведчиков английской королевы. Известный математик, астроном и астролог, картограф Джон Ди, прикрываясь «легендой» неудовлетворенности уровнем английской науки, много путешествовал по Европе, читал лекции в ряде европейских университетов (Лувене, Праге, Париже, Кракове), был принят при многих европейских дворах, включая императора Священной римской империи Рудольфа II. Многих европейских монархов интересовали его астрологические предсказания, а также принципы «герметической магии». Как утверждают, ему принадлежал знаменитый псевдоним «007», которым он подписывал сообщения королеве. Он стал автором термина «Британская империя», теоретического обоснования прав Англии на иностранные колонии. Ему же принадлежит авторство концепции «Зеленой империи». В соответствии с этой концепцией будущее английского королевства было бы вполне обеспечено только в одном случае: Англии следовало объединить под английской короной территории Нового света и Московское царство. «Зеленая империя», по мнению Ди, раз и навсегда решила бы задачу мирового господства: у нее просто не было бы равнозначных противников.

С тех пор, борьба за контроль на Россией превратилась для англичан в навязчивую идею и вызов для любого английского правительства. Невозможно привести в качестве примера ни одного русского монарха, который бы не испытал на себе силу и изощренность английской имперской машины. Требовательный читатель, знакомый с русской историей, не может удовлетвориться подобными общими фразами и, несомненно, потребует доказательств. Собственно этому и посвящено предлагаемое расследование. Многообразие найденного и переосмысленного исторического материала вынудило автора разбить исследование на три книги. В первой – речь идет о периоде, начиная с первых англо-русских контактов во времена Ивана Грозного и до убийства императора Павла I. Вторая книга посвящена событиям и людям XIX и начала XX века, главным образом тем, благодаря которым достигались цели английской стратегии в отношении России, а также роли английской дипломатической службы на этом отрезке русской истории. В заключительной, третьей части предпринята попытка показать реальные события 1917 года, явные и скрытые пружины двух переворотов, подоплеку взаимоотношений внутри большевистского правительства, непростые поиски моделей построения новой экономики на фоне борьбы англичан и американцев за «русские богатства» в 1920-е годы. Подобные временные ограничения продиктованы вполне понятными соображениями: в конце этого периода И.В. Сталин в принципе решил вопрос о начале строительства социалистического общества в одной отдельно взятой стране. Надежда на мировую революцию перестала быть актуальной, влияние англосаксов на «русский проект» стало сокращаться, хотя выйти из-под внешнего влияния Советской России удалось не до конца. Исследование последующего советского и постсоветского периода противостояния двух империй представляет несомненно огромный интерес, однако оно будет сопряжено и с огромными трудностями, ввиду ограниченности источниковой базы. Советские и иностранные архивы вряд ли будут в ближайшее время открыты в объемах, сопоставимых с периодами XVI–XIX веков. Впрочем, для вдумчивого читателя современные события, переживаемые нашей страной, дают ключ к пониманию происходящего.

Описывать сам алгоритм расследования полагаю излишним, он станет вполне понятен из дальнейшего изложения. Повторю только, что в большинстве случаев неортодоксальные, выпадающие из академических подходов, не принятые в официальной историографии выводы, оценки и трактовки событий и фактов истории базируются на документах, забытых или недавно обнаруженных, на наблюдениях современников с учетом их, как правило, субъективного характера, на многочисленных исторических исследованиях, подготовленных за последние почти триста лет, а в ряде случае на основе детального хронологического анализа череды событий. Такой прием использовался, например, при разборе обстоятельств смерти Ивана Грозного или бегства за границу царевича Алексея. Это дало возможность выявить важные детали, без учета которых суть происходившего изображалась в искаженном виде. В подобном расследовании невозможно обойтись без хотя бы небольших портретных набросков хотя бы некоторых из основных участников описываемых исторических событий. Иногда эти портретные наброски представляют собой если не доказательство тех или иных выводов или гипотез, то весьма важное, пусть даже косвенное свидетельство. Кроме того, автору хотелось поместить описываемые события в контекст современных общественных, хозяйственных и финансовых реалий, ибо без этого историческое расследование не может дать объемного, стереоскопического видения изучаемого объекта. Для данного расследования такой подход оправдан тем более, что попытки замедлить, приостановить, подорвать хозяйственное развитие русского государства были характерны для деятельности английской дипломатической службы в России на всем обозримом отрезке истории.

Заранее приношу извинения читателям за возможные погрешности стиля, опечатки или не совсем ясно прописанные логические построения. Под влиянием лиц, имевших возможность ознакомиться с фрагментами текста, был вынужден прервать четвертую редакцию ввиду высокой актуальности тем, затронутых в расследовании.

Англия XVI века

Процессы, запущенные венецианцами в Англии, в середине XVI века несколько притормозились. Мария Тюдор, ярая католичка, активно боролась с реформацией, не давая возможности Англии выйти из сферы влияния Испании. Только с вступлением на английский престол в 1558 году Елизаветы Тюдор началось освобождение от влияния католицизма. Личная уния Англии и Испании была разорвана, усилилось соперничество обеих стран на море. Началась длительная и упорная борьба.

Англия еще уступала Испании, Франции и германским землям по уровню развития промышленности. Всесторонне разработанное цеховое законодательство мешало переходу от ремесленного к мануфактурному производству. Только в сукноделии цеховая регламентация была слабее, поэтому переход к мануфактуре в этой отрасли начался быстрее. Кроме того, королевский статут, запрещавший вывоз шерсти и необработанного сукна из Англии, стимулировал рост мануфактур, производивших разнообразные сукна. В середине XIV века Англия вывозила ежегодно около 32 тыс. мешков шерсти и около 5 тыс. кусков сукна. К середине XVI века ситуация изменилась кардинально: ежегодный вывоз сукна поднялся до 122 тыс. кусков, в то время как количество вывозимой из Англии шерсти не превышало 5–6 тыс. мешков. Уже в 1564–1565 годах сукна и шерстяные изделия составляли 81,6 процентов всего английского экспорта.

Некоторые успехи были сделаны в производстве шёлка, полотна, кожи и кожевенных изделий, замков, ножей, скобяных товаров, стекла и мыла, но мануфактуры в этих производствах были еще редки, преобладало ремесленничество. На судоходных реках и во многих портах побережья в XVI веке строилось большое количество современных судов различного типа, грузоподъемностью 100, 200 и более тонн. Жители побережья занимались ловлей сельди и китобойным промыслом. Выросло производство свинца и олова, которые были известны в Англии с древнейших времён. Началась выплавка меди и были построены казенные мануфактуры, отливавшие медные пушки. Вместе с тем выплавка чугуна и производство железа оставались примитивными, несмотря на богатые залежи руды и каменного угля в переделе железа использовался в основном древесный уголь. Каменный уголь шел главным образом на отопление домов. В результате железо было низкосортным, его производилось гораздо меньше, чем требовалось, и недостаток покрывался ввозом из других стран, прежде всего из Швеции и Германии, где выплавка железа производилась из качественных руд с использованием каменноугольного кокса. Следует подчеркнуть, что способность производить собственное качественное железо, по сути главный стратегический товар того времени, следовало рассматривать как важнейший критерий оценки уровня развития государства.

Развитию производства в Англии XVI века оказывали помощь опытные мастера – эмигранты из других стран Европы. Много фламандских ткачей, спасаясь от произвола испанских властей во время Нидерландской революции, переселилось в Англию. Они принесли с собой секреты производства лучших сортов сукон, их отделки и окраски. Французские гугеноты-иммигранты занялись производством шёлка и трикотажных изделий. Во второй половине XVI столетия в Англию была приглашена из Южной Германии большая группа рудокопов и специалистов по выплавке и обработке качественного железа и цветных металлов. Тем не менее прогресс английской промышленности оказался под угрозой – на континенте резко сократился спрос на английское сукно, как результат – упали доходы от внешней торговли. Англия остро нуждалась в расширении рынков сбыта своего сукна.

Себастьян Кабот, сын венецианского мореплавателя и картографа Джона Кабота, перебравшийся в 1547 году вслед за многими венецианскими семьями в Англию, вспомнил, что его отец давным-давно предсказывал, что до Китая и Индии можно добраться северным путем. Такого же мнения придерживался и флорентиец Паоло Джовио. На основании рассказов московского посла Дмитрия Герасимова, побывавшего в Риме в 1525 году, он написал книгу, в которой высказал предположение о возможности обогнуть Сибирь: «…море там имеет такое огромное протяжение, что, по весьма вероятному предположению, держась правого берега, оттуда можно добраться на кораблях до страны Китая, если в промежутке не встретится какая-нибудь земля»⁴. Дело пошло быстрее, когда к поискам путей в Китай подключилась гильдия купцов-путешественников.

«Открытие» России англичанами

Как установила историк Л.Ю. Таймасова⁵, английская гильдия купцов-путешественников, в ведении которой находилась торговля шерстяными тканями, была образована во второй половине XIV века. К концу столетия купцы-путешественники прочно завоевали рынки Норвегии, Испании, Пруссии и Нидерландов. В 1391 году представительство гильдии в Пруссии получило статус дипломатической неприкосновенности. Такие же привилегии купцы-путешественники получили в 1408 году в Норвегии, Швеции и Германии. К тому времени гильдия объединяла торговцев шелком, драпировочными тканями, галантерейным товаром, кожевников, а также торговцев рыбой, скобяными изделиями и портных. Позднее к гильдии присоединились купцы, торговавшие бакалейным товаром. Торговцы шелком занимали лидирующее положение, из их числа выбирались говерноры компании. Гильдия имела собственный флот для доставки товаров в другие страны.

Генрих VII пожаловал купцов-путешественников особыми привилегиями. Согласно королевскому патенту, два выборных представителя компании осуществляли контроль над деятельностью мэра Лондона. Впоследствии мэра Лондона стали избирать из числа наиболее уважаемых членов гильдии. Со временем гильдия приобрела черты сложного с административной точки зрения института, наделенного широкими полномочиями, в ведении которого находились вопросы международной торговли Англии. Многие богатые и уважаемые купцы гильдии являлись представителями палаты общин или входили в состав Тайного королевского совета. Гильдия купцов-путешественников представляла собой симбиоз правительственной и коммерческой структур, так повелось в Англии: торговля и политика были тесно связаны между собой. Купцы-путешественники выполняли некоторые дипломатические функции, а также располагали сетью негласных информаторов. Важная политическая информация докладывалась Тайному совету.

Гильдия купцов-путешественников не только экспортировала английские товары, но также осуществляла закупки сырья, необходимого для компаний-участниц: квасцы для протравки шерстяных тканей и выделки кож, соль для засолки рыбы и мяса, железо и медь для производства оружия и скобяных изделий. Импортное сырье использовалось в военных целях: квасцы и натриевая селитра – для производства калийной селитры, а затем и пороха, железо и медь – для отливки пушек и изготовления ружей. Часть продукции шла на экипировку конвойных кораблей, сопровождавших купеческие суда, а также вооруженных отрядов, прообразов современных частных военных компаний, остальное отправлялось на экспорт.

Кабот несколько раз обращался к английскому правительству с предложением организовать экспедицию на поиски северного маршрута в Китай, но финансовые проблемы каждый раз вынуждали откладывать предприятие. В конце 1551 года гильдия купцов-путешественников взяла на себя финансирование расходов по подготовке экспедиции. Двести сорок купцов-пайщиков вложили по 25 фунтов в капитал компании, которая получила сложное название: «Общество купцов, искателей открытия стран, земель, островов, государств и владений неизвестных и доселе не посещаемых морским путем»⁶, а Кабот стал ее почетным президентом. На собранный капитал в 6000 фунтов были куплены, перестроены и полностью снаряжены три судна – «Благая Надежда», водоизмещением в 120 т, «Эдуард – Благое Предприятие» – в 160 т и «Доброе Доверие» – 90 т. Возглавил экспедицию адмирал Хью Уиллоуби, который прославился своими военными похождениями, не всегда, впрочем, добропорядочными. Свой адмиральский чин он получил буквально накануне отплытия. К слову сказать, адмирал на флоте никогда не служил. Как полагают некоторые историки⁷, в этом был определенный расчет. Главным кормчим экспедиции по предложению Генри Сиднея, воспитателя малолетнего короля Эдуарда VI, был назначен Ричард Ченслор.

В мае 1553 года английский король Эдуард VI вручил Уиллоби и Ченслору верительные грамоты, а также «Устав, инструкции и постановления для руководства предположенным путешествием в Катай…», которые подробнейшим образом регламентировали все действия членов экспедиции и команды. Плавание началось неудачно. Во время бури корабли потеряли друг друга. Хью Уиллоуби и его товарищи, как считалось, дошли до окрестностей Новой Земли и во время зимовки погибли. Ричарду Ченслору повезло. Ему удалось найти проход в Белое море и бросить якорь в бухте св. Николая, недалеко от Николо-Корельского монастыря. Англичане сообщили местным властям, что хотят завести с русскими торговлю и имеют грамоту к московскому князю. Только в конце 1553 года Ченслор получил приглашение пожаловать в Москву.

Город оказался гораздо больше Лондона, но его постройки были выполнены из дерева и разбросаны по городской территории практически бессистемно. Дворец же Ивана Васильевича поразил Ченслора своим великолепием. Иностранцы были приняты царем радушно. Англичане передали королевскую грамоту и несмотря на то, что она была составлена в предельно безличных выражениях в расчете на любого встреченного правителя, были приглашен к царскому столу. Миссия оказалось успешной. Россия сама искала новые торговые пути. Балтийская торговля была монополизирована Ганзой, сухопутные дороги в Европу были блокированы враждебными Польшей и Литвой, поэтому торговые связи с западными странами могли осуществляться исключительно через северные гавани, неподконтрольные врагам. Англичане привезли образцы товаров английского производства, в том числе сукна различных сортов и расцветок, шерстяные и шёлковые чулки, обувь из различных сортов кожи и бархата, стекло, зеркала, очки, оружие, ножи, иголки, замки, ключи, пружины, болты, железную и медную проволоку, свинец, железо и чугун. Следует отметить, что большая часть металлических изделий производилась из импортных металлов, и англичане это тщательно скрывали. Сукно – было их главным экспортным товаром. В Москве по достоинству оценили привезенные товары. В феврале 1554 года Ченслора отправили обратно с ответным царским посланием, которым Иван Васильевич приглашал английских купцов в Россию, обещая содействие и безопасность, свободу передвижения и самоуправление английским поселениям, если такие возникнут⁸.

В 1555 году в Лондоне старая компания со сложным названием была переучреждена указом королевы Марии Тюдор и получила название Московской торговой компании. Венецианец Себастьян Кабот стал ее первым и пожизненным говернором. Сохранился список из 201 члена новой компании. Его открывают фамилии семи главных учредителей, в том числе: сэр Вильям, герцог Винчестерский, он же главный казначей короны; сэр Генри герцог Арундельский, королевский камергер; сэр Джон герцог Бэдфордский, хранитель государственной печати и другие высокопоставленные лица. Восьмым по счету упомянут государственный секретарь Уильям Сесил, лорд Бёрли⁹.

Как отмечают исследователи, «нельзя сказать, чтобы перечень членов компании был типичным для XVI века. Среди учредителей Московской компании насчитывалось необычно большое количество представителей высшей знати. Ее административный штат представлялся необычайно раздутым. Компанию возглавляли 2 президента, 4 консула, при которых состояли 24 ассистента. Это была первая из целого ряда хартейных компаний¹⁰, которые на несколько столетий стали основным инструментом английских колониальных завоеваний. Главная особенность этих компаний состояла в том, что им по уставу-хартии было позволено держать частные армии и военные корабли.

«Обществу предоставлялось право делать свои открытия по направлению на север, северо-восток и северо-запад; употреблять королевские знамена, флаги и штандарты; завоевывать и принимать под королевскую державу все языческие города, укрепления, селения, острова и земли неверных народов; отражать силою иноземцев, которые старались бы вредить их плаванию или торговле, и самим ездить по открываемым ими морским путям. Англичанам, не принадлежащим обществу, воспрещалось ездить или торговать теми путями без разрешения общества под страхом отобрания их кораблей и товаров: причем половина отобранного имела поступить в королевскую казну, а другая – быть отдана в пользу общества»¹¹. На всех служащих компании возлагалась обязанность собирать сведения о Московии, «доносить обществу обо всем, что они узнают: о нравах, обычаях, приемах торговли русских; о тех товарах, которые с пользою для Англии могут быть вывозимы из России и привозимы в нее; о природных произведениях страны; об употребляемых в оной деньгах, весах, мерах; о пошлинах, способах перевозки и прочее»¹². И это было далеко не лишнее поручение.

Московия XVI века глазами иностранцев

О Московии к тому времени было написано несколько сочинений, получивших известность, но ясного представления об этой стране еще не сложилось. Было только очевидно, что совершенно неожиданно, в каких-то полвека на восточной границе христианства возникло огромное государство, которое уверенно преодолевало свою культурную и политическую отсталость и продолжало расширяться на восток¹³ и на запад, все больше надвигаясь на Литву и на Польшу.

Приметы происходящих в Московском княжестве изменений особенно ярко прослеживались иностранцами в описании столицы. Еще в 1470-х годах Амброджио Контарини, посол венецианской синьории, побывавший в Москве у Ивана III и Софьи Палеолог, описывая столицу, писал: «Город Московия расположен на небольшом холме; он весь деревянный, как замок, так и остальной город. …Вокруг города большие леса, их ведь вообще очень много в стране». А в 1526 году посол германского императора Сигизмунд Герберштейн¹⁴, автор известных «Записок о московитских делах», увидел очень большой даже по европейским меркам город, в котором по переписи насчитывалось более 40 тысяч домов. Правда, дома по-прежнему были выстроены в основном из дерева, но кремль, его стены и башни были уже сложены из красного обожженного кирпича. Герберштейна поразили размеры крепости: «…кроме обширных палат князя, великолепно выстроенных из камня, митрополит, также братья князя, вельможи и весьма многие другие имеют в ней большие деревянные палаты… Крепостные укрепления и дворец князя выстроены из кирпича на итальянский манер теми итальянцами, которых князь вызвал к себе обещанием больших наград. …В нашу бытность строились весьма многие храмы из камня…» Герберштейн также констатировал, что дремучие леса вокруг Москвы исчезли, и на их месте раскинулись хорошо обработанные поля.

Из оценок двух очевидцев может сложиться впечатление, что каменное зодчество на землях Московии только начинали осваивать, однако это далеко не так.

Каменное зодчество на Руси

История русского каменного зодчества начиналась еще в X веке, тогда же, когда оно возрождалось в Европе. Тогда на Руси были построены многие каменные храмы Киева, Чернигова, Новгорода, Смоленска, Владимира, Ростова и других русских городов. С разорением монголами Киева в 1240 году удельные князья утратили смысл великой государственности и обособились в пределах своих небольших княжеств. Вслед за распадом единого государства из-за нехватки доходов прекратилось строительство каменных храмов, княжеских и боярских построек, и как следствие навыки каменного зодчества были утрачены.

Причины упадка каменного зодчества носили в основном экономический характер. Отсутствие выходов к морю и крайняя узость удельных рынков, суровый климат и низкая товарность земледелия, неразвитость ремесел и неграмотность населения предопределили весьма небогатый княжеский быт, мало отличимый от крестьянского, и крайне низкие темпы хозяйственного развития. Как утверждают некоторые историки, по итогам ордынской переписи на Северо-Востоке Руси 1275 года, ежегодная дань Владимиро-Суздальского княжества составляла примерно 1,5 тонны серебра. Для сравнения, с трех малонаселенных провинций на севере Китая монголы ежегодно взимали 4,5 тонны. Еще не завоеванная монголами империя Сун, занимавшая южную часть Китая, откупалась ежегодной данью в 7,5 тонны серебра. На 1,5 тонны русского серебра в 1380 году можно было купить 16 тысяч тонн ржи. Этого хватало на годовой прокорм войска в 10–12 тысяч сабель. Очевидно, что больше с русских взять было просто нельзя, не обрекая население на голодную смерть. Надо отдать должное монгольским чиновникам – учет у них был поставлен очень хорошо¹⁵.

В условиях крайней скудости казны удельных князей у них исчезла и сама потребность в возведении крупных монументальных сооружений. Как следствие, были утрачены и навыки работы с камнем и кирпичом, перенятые русскими зодчими от византийских и германских мастеров в X–XI веках¹⁶. Дмитрию Донскому в XIV столетии еще удалось заменить дубовые стены Кремля на стены из мягкого белого камня, а вот Ивану III, который почти через сто лет решил заменить «поплывшие» белокаменные стены на кирпичные и обновить обветшавшие кремлевские храмы повезло меньше. Новый Успенский собор удалось возвести только до куполов. Стены повело, и они обрушились. Великий князь был вынужден пригласить в Москву итальянского матера Аристотеля Фиораванти, известного своими передовыми техническими решениями. Он приехал в Москву весной 1475 года и сразу взялся за дело. Уже в августе 1479 года собор Успения Богородицы в Московском Кремле был окончен и освящен митрополитом Геронтием. Аристотель Фиораванти в дальнейшем построил еще один собор, но в основном использовался великим князем как литейщик-пушечник. Строительством Кремля и храмов занимались уже русские мастера и другие итальянцы: Антонио Джиларди, Марко Руффо, Пьетро Антонио Солари, Алоизио да Карезано.

Одновременно с сооружением Великокняжеского дворца и обновлением кремлёвских храмов шло строительство новых кремлевских стен и башен. Начиная с 1485 года на протяжении целого десятилетия под руководством итальянских зодчих белокаменные стены и башни разбирали, а на их месте возводили новые из обожжённого кирпича. Площадь крепости была увеличена за счёт присоединения значительных территорий на северо-западе и достигла почти 28 гектаров. Форма башен и завершения стены в виде зубцов напоминали замок Скалигеров в Вероне и замок Сфорца в Милане.

На Русь потянулись не только итальянские строители, но и пушечники, врачи, мастера серебряных, золотых и горных дел, привлеченные обещаниями щедрых заработков. Иван III уже мог себе это позволить. Ему удалось покончить с раздробленностью Руси на удельные княжества и значительно расшить земли Великого княжества Московского. Оно действительно стало великим. Площадь княжества выросла с 450 тысяч до 2,8 миллионов квадратных километров, то есть более, чем в 6 раз. Новые земли и возросшее население давали дополнительные налоги, но изменилась и сама налоговая система.

Иван III

Налоговая система при Иване III

При Иване III был создан Казенный приказ как аппарат взимания налогов и впервые был введен прямой налог – «данные деньги». Плательщиками «данных денег» являлись черносошные крестьяне и посадские люди. В практике появилось «сошное¹⁷ письмо» – один из первых документов переписи и учета того времени. Писцы наместников объезжали свои уезды, описывали селения, устанавливали количество податных людей и площади обрабатываемых земель, на основе которых и рассчитывались подати. Сошные письма сводились в писцовые книги, что давало представление об общих размерах взимаемых налогов. Помимо «данных денег» устанавливались и целевые сборы: пищальные – для литья пушек, засечные – для строительства пограничных укреплений, полоняничные – для выкупа ратных людей и другие. Через систему откупов взимались косвенные налоги, главным образом винный оброк и таможенные пошлины.

Основанием для налоговой реформы стала реорганизация административно-территориального деления. Московия¹⁸ была поделена на уезды, а те, в свою очередь, на волости. В уезды из Москвы назначали наместников и волостелей. Они ведали, как правило, всеми вопросами управления: военными, судебными и фискальными вопросами. Часть собранных податей они оставляли себе для «корма», поэтому сроки их пребывания в должности ограничивались самое большое тремя годами. К концу XV века начали принимать меры к ограничению наместничьего управления, были введены в практику выдача наместникам и волостелям специальных уставных грамот, регламентировавших их права и обязанности, подвергались сокращению «доходные статьи» кормлений, которые постепенно переводились на деньги. Были ограничены судебные полномочия; в состав наместничьего суда вводились местные «лучшие люди», появилась фигура земского дьяка, была введена практика протоколирования процесса, судебные документы стали заверять целовальники и дворские люди.

Управленческая реформа Ивана III

Стало очевидно, что разросшимся княжеством было невозможно править по старинке. Масштабы и количество новых задач требовали специализированных органов управления. Так в Московии появились первые приказы, включая приказ Большого дворца для управления землями великого князя, приказ Большой казны для сбора казенных доходов и осуществления расходов, а также сношений с иноземцами и ведения архива¹⁹. Разрядный приказ занимался военными делами. Были созданы также Конюший, Ловчий и некоторые другие приказы. В начале XVI века, то есть к завершению княжения Ивана III, их уже было десять. Иван III радикально изменил и высшее государственное управление. В качестве совещательного органа при великом князе стали регулярно собираться видные бояре. Без их советов великий князь решений не принимал. В частности, на боярском совете решался вопрос о согласии великого князя принять в жены наследницу византийского престола Софью Палеолог.

Задумался Иван III об изменении принципов великокняжеской службы. Как полагают историки²⁰, великий князь взял за основу организацию службы Османской Порты. Именно с этого времени в Московии начали вводить поместную систему. Теперь примерная воинская служба давала право получить в пользование земельный надел с крестьянскими душами, но право собственности на землю оставалось за великим князем. Он давал, но мог и отобрать землю. В Судебнике 1497 года появилось понятие «поместья», которым закреплялись новые правила ненаследуемого землепользования.

Одновременно шла ревизия боярского землевладения (наследуемых вотчин). При отсутствии бумаг, подтверждающих право на земли, вотчины переходили в собственность казны, пополняя земельный фонд для последующей раздачи служилым людям – дворянам. Следует, однако, отметить, что в старомосковских землях, крупное вотчинное землевладение не было сильно поколеблено, значительная масса земель по-прежнему сосредотачивалась в руках светских и духовных вотчинников, бояр и крупных монастырей.

Однако самым сильным ударом по положению боярства стала утрата права не служить или откупаться от службы, как тогда говорили, право «отъехать» от Москвы. Бояре и дворяне ставились как бы на одну доску. Некоторым утешением для бояр стало введение института местничества. По местнической системе боярские фамилии выстраивались по родовитости и заслугам и все воинские и гражданские назначения могли производиться только в соответствии со старшинством. Все назначения тщательно фиксировались в разрядных книгах.

Военная реформа Ивана III

Практически непрерывные войны, которые вел Иван III, а также широкое распространение огнестрельного оружия, пушек, изменения в тактике ведения боя потребовали серьезных преобразований в военном деле. Феодальное ополчение, составленное из холопов, было не способно воспринимать новые веяния, что потребовало перейти к формированию постоянной, общерусской армии. Основой ее стали «государевы служилые люди» и дворянская поместная конница. Дворяне были обязаны являться регулярно на военную службу «конно и оружно». Дворянская конница была обязана иметь защитные доспехи, сабли единого образца, даже легкое огнестрельное оружие – «ручницы». Следует особо отметить, что практически все вооружение завозилось из-за рубежа, либо ковалось из крайне дорого импортного металла. В России производилось только примитивное, так называемое кричное железо, годное для изготовления простейших металлических изделий, да и его было крайне мало. Поэтому доспехи русских воинов, матерчатые «тегиляи» представляли собой простеганные пенькой и набитые конским волосом кафтаны²¹. Проблема дефицита качественного железа стала едва ли не главным ограничителем русской военной активности вплоть до XVIII века.

Отряды объединялись в полки под командованием великокняжеских воевод. На протяжении XV века пятиполковая организация армии (большой полк, передний полк, полки правой и левой руки, сторожевой полк) стала обычной. К концу XV века численность армии достигла почти 200 тысяч человек. Появились новые военные формирования – отряды «огненных стрельцов» или «пищальников» и «наряд» (артиллерия). Тогда же появились и первые штабные документы. Перед походом «большим воеводам» вручался великокняжеский «наказ», которым определялись задачи каждого полка, диспозиция на бой, но инициатива не сковывалась. В наказе ясно говорилось: полки следует ставить «где пригоже», поступать «посмотря по делу».

Дипломатия Ивана III

Военные успехи Иван III дополнил дипломатическими победами. Следует отметить, что за время раздробленности Руси и прекратившихся внешних контактов искусство дипломатии было утрачено, перевелись толмачи и знатоки дипломатического этикета. Контакты с Европой стали эпизодическими, в основном осуществлялись через крымские торговые колонии итальянских морских государств.

Возрождение Руси как единого мощного государства пробудило к ней интерес со стороны европейцев. К этому их подталкивала и новая угроза в лице Оттоманской империи. В 1453 году турки-османы взяли Константинополь, захватили территории, населенные греками и славянами. На европейском континенте образовался плацдарм для дальнейших турецких завоеваний в Европе. К тому времени турецкий флот уже плотно контролировал восточное средиземноморье и путь через Аравийский полуостров в Индию и Китай. Именно тогда венецианская торговля с Востоком стала увядать, и в Венеции лихорадочно искали средства, способные сковать турецкие завоевательные устремления. Далекая Московия при определенных обстоятельствах могла стать важным союзником в борьбе с турками. Первым шагом к сближению с русским двором стал венецианский проект женитьбы великого князя московского на наследнице византийского престола Зое (Софии) Палеолог²², с детства находившейся под покровительством Римского папы. В Ватикане с энтузиазмом восприняли это предложение, поскольку помимо вовлечения Московии в антитурецкую лигу, брак католички (Софью в детстве перекрестили) давал надежду в перспективе заключить унию с русской православной церковью.

Перспектива породниться с Палеологами показалась Ивану III одновременно и заманчивой, и опасной. Турки-османы истребили почти всех потомков Палеологов. Появление Софии на московском престоле могло иметь неоднозначные последствия для отношений Московии с Османской империей. Нельзя исключать, что в Москве стало также известно о перекрещивании Софьи по латинскому обряду, хотя папский посол Юрий Траханиот официально не сообщил об этом. Совещались в Кремле очень долго, переговоры продолжались три года. Только в ноябре 1472 Софья Палеолог прибыла в Москву. Венчание проходило в Успенском соборе. На Руси ее прозвали Софьей Фоминишной.

Одновременно с невестой в Москву прибыл полномочный папский «легат» и заодно посланник Венецианского тайного совета – Антонио Бонумбре. Ему предстояло «разъяснить» великому князю московскому его права на наследие византийских императоров, захваченное «общим врагом всех христиан». Иван Васильевич, однако, не позволил увлечь себя туманными перспективами. Более того, оказалось, что Москва заметно активизировала черноморскую торговлю с Оттоманской Портой и была заинтересована в мирных отношениях с турками. Не оправдались надежды Ватикана и на сближение с русской православной церковью. Новая супруга московского князя с самого начала продемонстрировала возвращение к вере предков и при вступлении в Москву не позволила Бонумбре возглавить процессию с латинским крестом в руках.

Уже в следующем году Ватикану пришлось заступаться за Джованни Баттиста Тревизано, секретаря сената Венецианской республики. Тревизано был послан в Москву для поиска контактов с ханом Большой Орды Ахматом. Поводом для этого неофициального посольства послужило сообщение Ивана Фрязина, венецианского авантюриста на русской службе Джованни-Батисты делла Вольпы, о способности Орды выставить до 200 тысяч воинов против турецкого султана Мехмеда II. В Москве посольство Тревизано истолковали по-своему и приговорили венецианца к казни за интриги и тайные сношения с татарами. В Риме заволновались. Из Ватикана было направлено приглашение принять участие в крестовом походе на Константинополь – «удел московского князя» в силу его брака с Софьей Палеолог и отсутствия наследников мужского пола у византийской династии. Ивану III пришлось искать поводы для отказа от такого предложения. В общей сложности на спасение Тревизано ушло три года, и хотя он все-таки побывал в Орде и в целом договорился с ханом Ахматом о совместном выступлении против турок, поход по разным причинам не состоялся.

В Ватикане несмотря на подобные конфликты и недоразумения не теряли надежды укрепить свое влияние на Московское царство. Помимо подарков от Папы Сикста IV папский банкир Лоренцо ди Медичи выдал Софье Палеолог в качестве приданого шесть тысяч дукатов, которые, как утверждают некоторые историки²³, пошли на закупку артиллерии, боеприпасов и пороха для русского воинства. Использование артиллерии на Руси упоминают с 1382 года, когда Москва отражала нашествие ордынского хана Тохтамыша, но массового распространения она не получила. В те времена артиллеристы представляли собой замкнутую касту, как правило, немецких наемников²⁴, которые оказывали свои услуги любому европейскому монарху, который был способен заплатить требуемую сумму. «Приданое» пришлось Ивану III по душе, а Ватикан пошел навстречу русскому царю и прислал в Москву искусного литейщика уже упоминавшегося Аристотеля Фиораванти, который создал целую школу русских пушкарей. Проблема заключалась в том, что пороха на Руси производили мало, не было основного сырья – калийной селитры, точнее еще не были обнаружены ее месторождения, а секрет ее производства из натриевой или кальциевой селитры с использованием азотной кислоты, получаемой за счет нагревания смеси натриевой селитры, медного или железного купороса и квасцов, не был освоен. Таким образом, Россия оказалась в тяжелейшей зависимости от поставок необходимого сырья из Италии, которая на тот период времени обладала уникальными месторождениями квасцов и выступала крупнейшим производителем калийной селитры и пороха в Европе. Зависимость от импортного пороха была тяжела, но еще больше Иван III опасался зависимости финансовой от итальянских ростовщиков, и прежде всего от банка Медичи, представители которого стремились вовлечь северного соседа в систему международных займов. Москва платила за все золотом и серебром, и надо сказать для этого появились определенные возможности.

В 1478 году Новгород выплатил Москве огромную контрибуцию. По некоторым данным, великий князь вывез из разоренного города триста телег золота и серебра²⁵. Тогда же Заволочье и Двинская земля были обложены данью, а с 1480 года, после знаменитого стояния на Угре, Иван III прекратил платить дань Орде. Копившиеся девять лет деньги стали большим подспорьем для великокняжеской казны. К концу века стала приносить свои плоды и налоговая реформа, появились дополнительные возможности для проведения независимой внешней политики²⁶. Весной 1500 года русские послы в Ватикане позволили себе проигнорировать призывы папы Александра VI к новому крестовому походу против «общего врага всех христиан», явно не опасаясь проблем с поставками калийной селитры и пороха²⁷. В Москве к тому времени уже заработало «Алевизово пороховое производство», но самое главное – у Ватикана появился сильный конкурент в лице Якова Фуггера из Аугсбурга и его финансовой и промышленной империи. Фуггер скупил в Европе все важнейшие рудники, на которых добывались золото, серебро, медь, свинец, ртуть, но самое главное – он стал крупнейшим оружейным торговцем, поставщиком лучших пушек, мортир, пищалей, производимых в Германии. Непосредственную торговлю с Московским государством наладил партнер Фуггера Янош Турзо²⁸.

Брачный союз с Палеологиней, наследницей Византийского трона, придал вес титулу русского царя и великого князя. В 1486 году Фридрих Третий, император Священной римской империи германской нации, предлагал Ивану Васильевичу через своего посла Николая Поппеля принять от него титул короля, но получил отказ. Иван III заявил, что не считает себя ниже германского императора по статусу, и титул царя устраивает его больше, чем королевский. Как полагают, именно тогда была изготовлена печать Ивана III с двуглавым орлом, одним из символов Византийской империи, доставшимся Московскому княжеству вместе с Софьей Палеолог.

Греки, прибывшие вместе с Софьей Палеолог в Москву, стали первыми дипломатами московского княжества. В конце XV века Посольский приказ еще не сложился, международными отношениями в Московском государстве ведал Казенный двор, который вел зарубежную переписку великого князя и посылал миссии дворам иностранных государств. Во главе миссии обычно стояли двое – грек и русский – первый лучше знал Запад, второй тверже отстаивал интересы великого князя. Одним из наиболее активных послов той эпохи оказался византийский грек Юрий Траханиот, «боярин великой княгини Софьи», сватавший ее за Ивана III. Траханиот ранее жил в Неаполе и Риме, неплохо знал европейские порядки. В начале 1490-х годов Иван III трижды направлял его в Вену, к императору Фридриху III и его наследнику Максимилиану, пытаясь заручиться поддержкой Священной Римской империи в борьбе против Польши и Литвы. Зная о соперничестве Максимилиана с польскими Ягеллонами за обладание Венгрией, Иван III предлагал заключить союз с целью раздела ряда европейских территорий: Венгрию – Римской империи, Литву – России. Союз, однако, не сложился, а позднее Максимилиан решил примириться с Польшей и предлагал Ивану III свои услуги посредника в достижении согласия с поляками, но отношения не складывались. Сказалась, видимо, еще и затаенная обида. В 1493 году русские посланники отказались участвовать в торжествах по случаю свадьбы императора Максимилиана и Бьянки Сфорца, поскольку за два года до этого события Иван III предлагал выдать за Максимилиана одну из своих дочерей²⁹.

Удачней сложился антилитовский союз Москвы с крымским ханом Менгли-Гиреем. Иван III домогался этого союза ценой любых уступок. Он соглашался даже, если потребует хан, титуловать его «государем» и не щадил расходов на «поминки», то есть ежегодные подарки для своего татарского союзника. Посредником в переговорах с Менгли-Гиреем выступал еврейский купец из Кафы (Керчи) Хозя Кокос. В некоторых источниках его называют первым русским резидентом в Крыму, и с этим можно согласиться. Хозя Кокос вел выгодную торговлю с Москвой, в основном драгоценностями³⁰, оказывал содействие русским послам, получал жалование, а в награду за заключение столь желанного союза получил щедрую награду от Ивана Васильевича. Крымские татары стали производить периодические набеги на литовские владения, проникая далеко в глубь страны, до Киева и дальше, нанося материальный ущерб и подрывая обороноспособность Великого княжества литовского.

Союз с Менгли-Гиреем помог решить и другую, не менее важную проблему русской внешней политики конца XV – проблему даннических отношений с Большой Ордой. При ее разрешении Иван III более чем когда-либо действовал не столько оружием, сколько средствами дипломатии. Союз с Крымом оказался решающим фактором. К союзу были привлечены ногайские и сибирские татары. После «великого стояния на Угре» в 1480 году, когда Ахмат не решился вступить в бой с объединенным русско-татарским войском, даннические отношения были прекращены. При отступлении хан Ахмат был убит ногайцами. А Менгли-Гирей в 1502 году окончательно разгромил Большую Орду. Как говорили тогда, Иван III «погубил одного татарина посредством другого»³¹. Попутно была решена еще одна задача. Ивану III удалось большей частью дипломатическими ходами добиться вассального подчинения другого татарского ханства – Казанского – возникшего в среднем Поволжье в первой половине XV века.

Дипломатия Ивана III в сочетании с военными действиями против Великого княжества литовского тоже давала важные результаты. По окончании русско-литовской войны 1487–1494 годов стороны приступили к переговорам. Литва отказалась от дани с пограничных районов Новгородчины. Некоторые земли Верховских княжеств отошли к Москве, включая Фоминск, Вязьму, Березуйск, Перемышль, Воротынск, Одоев, Козельск и Белев. Ивану III пришлось вернуть литовскому князю Мосальск, Серпейск, Мценск и некоторые другие города с волостями. Желая закрепить мир с Московией и рассчитывая вернуть некоторые уступленные земли, великий князь Александр Ягеллон посватался к дочери Ивана Васильевича, Елене. Брак был заключен, но земель Александр не получил. Самое же неприятное для литовцев состояло в том, что Вильна была вынуждена признать за великим князем московским право на титул «государя всея Руси»³², а Московско-Владимирское княжество с завоеванным Новгородом и другими удельными княжествами стало Русью, Россией, Русским государством. Московия как самоназвание на Руси не использовалось. Новые войны между Литвой и Россией были, однако, неизбежны. Положение православной церкви в Литве и православных верующих не улучшалось. Даже православное дворянство Литовского княжества становилась второсортным по сравнению с польской католической шляхтой и все больше посматривало в сторону Москвы

При Иване III наметилась линия на продвижение в сторону Балтийского моря, без которого великое княжество не имело возможности вывозить в Европу свои «произведения», прежде всего зерно и меха, а также обеспечить транспортную доступность для европейских специалистов. Итальянские архитекторы, художники, мастера были вынуждены месяцами пробираться в Москву через Молдавию и Крым. Разгром Ганзейского двора в Новгороде и установление дружеских отношений с Данией, в чем опять помогал Юрий Траханиот, имели, несомненно, целью освободить новгородскую торговлю от тех преград, которые ставила ей всемогущая Ганза. В 1503 году по договору с Ливонским орденом Москва получила право требовать с Юрьевской епископии так называемую «дерптскую дань», что стало первым шагом к распространению русского политического влияния на Ливонию.

Особое место в эпоху Ивана III занимали связи между Москвой и Миланом. Еще в 1470-х годах итальянский архитектор Аристотель Фиораванти, работавший в Москве, прислал миланскому герцогу Галеаццо Мария Сфорца двух белых кречетов. В 1486 году Юрий Траханиот привез ему из Москвы «двое сороков прекрасных выделанных соболей и двух кречетов и несколько живых соболей». Во время посольства в Милан Юрий Траханиот много рассказывал итальянцам о России. Его сведения дошли до наших дней в виде записей герцогской канцелярии, где упоминаются Москва, Новгород, Владимир, Псков и другие города. Траханиот рассказывал про большие запасы зерна в России, обычай носить одежду из меха и любовь русских к охоте. Следующему миланскому герцогу – Лодовико Моро посланники великого князя Мануил Ангелов и Данило Мамырев привезли в 1493 году белого кречета, пять сорок соболей, татарскую саблю, резную пластину и «рыбий зуб длиною в локоть и похожий на слоновую кость».

В результате тонкой и осторожной политики Ивана III Русское государство к началу XVI века, не претендуя на особую роль в Европе, заняло в ней почетное место. Все Великорусские земли подчинились Ивану Васильевичу, были ликвидированы почти все княжеские уделы – свидетельства прошлой раздробленности страны. Братья великого князя больше не помышляли о соперничестве с Москвой. Пришла пора освобождать остальные земли, населенные православными. Иван Васильевич прямо заявил прибывшим в Москву польским послам, что отныне он не признает законными произведенные в прошлом захваты земель, населенных православными людьми, и не допустит ущемления их прав и насильственного перекрещивания в католическую веру. Он заявил о намерении объединить под властью великого князя московского все исконно русские территории, став не на словах, а на деле «государем всея Руси». Именно в княжение Ивана III, по мысли В.О. Ключевского, произошло осознание православными поддаными великого князя своей русскости, принадлежности к единому народу: «Вобрав в состав своей удельной вотчины всю Великороссию и принужденный действовать во имя народного интереса, московский государь стал заявлять требование, что все части Русской земли должны войти в состав этой вотчины. Объединявшаяся Великороссия рождала идею народного государства, но не ставила ему пределов, которые в каждый данный момент были случайностью, раздвигаясь с успехами московского оружия и с колонизационным движением великорусского народа»³³.

Русское государство при Василии III

После Ивана III на русский престол взошел его сын от брака с Софьей Палеолог Василий III. Правил он самовластно, возражений не терпел, однако, не обладая талантами отца, сумел сделать немного – в 1510 покончил с самостоятельностью Пскова, а спустя четыре года присоединил к своим землям Смоленск. Вместе с тем это было время спокойного и быстрого хозяйственного развития Московского государства. Россия не вела разорительных войн, внутренние усобицы не причиняли заметного ущерба. Некоторых усилий требовали лишь эпизодические столкновения с татарами на южных и восточных рубежах. Хозяйство Московии было в целом нехитрым. Подавляющая часть населения, до 94 процентов, занималась обработкой земли, товарность производства была не высока, но определенная специализации уже стала складываться. Прежде всего, это касалось районов добычи соли и ловли рыбы на продажу. Солеварение развивалось в Старой Руссе, Соли Вычегодской, Соли Камской, Соли Галичской, Костроме. Предпринимались попытки попутно производить основной компонент при производстве пороха – калийную селитру, получившую на Руси название «ямчуг». Псковская земля в силу климатических условий сосредоточилась на льноводстве, что вызвало к жизни товарное производство полотна и холста. В ярославских землях местные жители научились качественно выделывать кожи. Постепенно развивались ремесла. В Новгороде в конце XVI столетия насчитывалось свыше 230 мастеров, занятых обработкой железа, которое выплавляли по всей стране примитивными способами из так называемых «болотных руд». Но на новгородчине, в Устюжне Железнопольской образовался своего рода центр производства железа. По качеству оно мало отличалось от того, что производили в других местах, но его было гораздо больше, хотя все равно железа стране не хватало критически. Значительную часть железа приходилось закупать через ганзейские города в Германии и Швеции. Из Новгорода железо в виде «прутья» развозилось купцами по всей Руси³⁴. Некоторое количество железа производили в Туле и Серпухове. Иными словами, внутренний рынок в Московии уже складывался и товары могли перевозиться на значительные расстояния.

Ремесленники тянулись к городам, где было проще обменять свои изделия на хлеб и другие продукты. В середине столетия городов в России насчитывалось без малого сто. Крупнейшим была Москва, в которой проживало до 100 тысяч человек. В Новгороде – около 25 тысяч человек, в Можайске – около 6 тысяч человек, в Коломне – тысячи три. Одновременно с городами росли и более мелкие торгово-ремесленные поселения – «посады», «рядки». Такие поселения зачастую имели свою узкую специализацию, что требовало налаживания обмена. Именно в этот период в России начинает формироваться сеть мелких «торжков», располагавшихся при монастырях или в селах и слободах. Основным товаром на внутреннем рынке был хлеб. В хлебной торговле принимали участие посадские люди, крестьяне, монастыри. Важными товарами также были рыба и соль. На торговле солью специализировались северные монастыри – Соловецкий и Спасо-Прилуцкий. Росту хозяйственных связей способствовали ярмарки, обычно организуемые в городах и при монастырях. Монастыри были заинтересованы в том, чтобы ярмарки проходили возле монастырских стен, поскольку торговые пошлину частично шли в их казну. В середине XVI столетия предпринимались попытки упорядочить взимание различных пошлин, связанных с торговлей и провозом товаров. В эпоху раздробленности каждое из княжеств и земель имело свой порядок сбора торговых и проезжих пошлин. При Василии III начали вводить единые нормы и устанавливается понятие «государственного рубежа», единого для всей страны. Принимались меры для предотвращения незаконного (беспошлинного) ввоза и вывоза товаров: «по рубежам литовским, и по немецким, и по татарским заставы крепкие, и явка и мыт добре… бречи всего, и осматривати и беглых людей и заповедных товаров»³⁵.

Литовско-украинский клан в Московии

По мере хозяйственного развития Московии и повышения привлекательности условий великокняжеской службы в Москву потянулись служилые люди, прежде всего полонизированная литовско-украинская знать. Особенно заметным это переселение стало при Иване III, когда на сторону великого московского князя перешли Федор Бельский, князья Одоевские и Воротынские, целый ряд пограничных князей, а в результате похода на Литву 1492 года – многие местные литовские князья. К концу правления Василия ІІІ вокруг московского трона прочно обосновались Милославские, Оболенские, Палецкие, Микулинские, Гедиминовичи

(Щеняевы и Голицыны), Одоевские, Лятцкие, Трубецкие, Стародубские, Ромодановские, Вишневецкие и многие другие. Все они составляли клан, спаянный происхождением и идеалами польской жизни и порядков, стремлением «взять свое от русских богатств». При этом «выезжане», как их было принято называть, не порывали связей с Польшей. Несмотря на враждебное отношения Василия III к полякам, его литовско-польско-украинское окружение посчитало возможным установить надёжную связь с польским королём и сеймом через специального посланника Заболоцкого³⁶.

Знаковым событием стало появление на русской службе братьев Глинских. Михаил, Иван и Василий Львовичи Глинские перебрались в Москву в 1508 году вместе с семьями и дворовыми людьми. Следует отметить, что Михаил Львович получил воспитание в Германии и долгое время служил при дворе Альбрехта Саксонского. Василий Львович был женат на Анне Якшич, дочери сербского воеводы Стефана Якшича. Якшичи были в родстве с Бранковичами, последней династией сербских деспотов, и совместно владели серебряными, медными и свинцовыми рудниками в Венгрии и Трансильвании. Сбыт металлов осуществляла компания, известная как «Общая венгерская торговля» и принадлежавшая на паях уже упоминавшемся Якову Фуггеру и Яношу Турзо. Семейные кланы Якшичей и Турзо были связаны брачным союзом. Нельзя поэтому исключать, что переезд Глинских в Москву был предприятием с дальним прицелом: Фуггеры и Турзо хотели закрепить связи с Россией династическим браком³⁷. И это им вполне удалось. После двадцати лет брака под предлогом бездетности жены Василия III Соломонии Сабуровой царя развели и женили в 1526 году на Елене Глинской, дочери Василия Львовича. Первенец от этого брака и наследник престола Иван Васильевич стал воплощением надежд «выезжан». Они без колебаний признали его «своим», а Анна Якшич стала первой воспитательницей будущего русского царя Ивана IV.

Следует признать, что Василий III сознательно пошел на мезальянс, он видел выгоды этого союза. Через Глинских он породнился с влиятельнейшим финансовым и промышленным кланом Европы, получил возможность ликвидировать зависимость от Ватикана в поставках важнейшего стратегического сырья, калийной селитры, и пороха и самостоятельно развивать и интерпретировать идеологическую концепцию «Москва – третий Рим», навязанную его деду римскими понтификами. Вместе с тем Московское царство все-таки попало в долговое рабство к Фугерам–Турзо. В последние годы правления Василия III из России интенсивно вывозилось серебро, и в стране стала ощущаться хроническая нехватка драгоценного металла. Но этими вопросами пришлось заниматься уже преемникам великого князя.

После кончины Василия III в 1533 году Елена Глинская совершила государственный переворот и отстранила от власти семерых регентов при малолетнем великом князе Иване Васильевиче. Первое с чем, столкнулась новая правительница, оказалась проблема нехватки золота и серебра. Выбора у Елены Глинской не было и она пошла по самому простому, но опасному пути – она разрешила «порчу» монеты. Старые деньги изымались из оборота, из них чеканились новые монеты, которые при прежнем номинале по весу были на 15 процентов легче. Как ни странно, некоторые исследователи ставят это ей в заслугу, указывая, что монетная реформа Глинской впервые создала на Руси единый монетный стандарт. Новгородские, Псковские и иные монеты перестали существовать, но цены на товары начали расти. Порча монеты не решила другую проблему: долги Фуггерам–Турзо следовало отдавать. Выбор и здесь был небогатый. Пришлось увеличивать подати.

Следует отметить, что Москва не сразу признала наличие долга перед Аугсбургом, поэтому нельзя исключать, что Глинская вступила в сговор с немцами. Как утверждает историк Л.Ю. Таймасова, «Москва заплатила по векселям в десять раз больше, чем следовало»³⁸. Об этом стало известно в Москве, и тридцатилетняя, ничем не болевшая царица неожиданно скончалась в апреле 1538 года. Факт отравления не считается доказанным, однако следует признать, что недовольных было предостаточно. Связь великой княгини с Иваном Федоровичем Овчиной Телепневым-Оболенским и особенно его вызывающее отношение к боярам стали предметом всеобщего осуждения. Неудивительно, что фактического правителя и фаворита царицы немедленно после ее кончины схватили и бросили в тюрьму. В том же году он умер от голода в темнице, как до того он умертвил многих Глинских.

Однако «ограбление» казны оказалось не самым страшным преступлением Елены Глинской. При ней польско-литовско-украинский клан получил возможность «похоронить» поместную систему и восстановить права боярства. В результате после ее смерти наступил разгул боярской вольницы, нескончаемая борьба за власть между боярами. Интриги, наветы, отравления стали самым обычным делом при великокняжеском дворе. Некоторые историки даже утверждают, что худшего правления, чем боярская вольница в период с 1533 по 1547 года, страна не знала. Шуйские и Бельские, уничтожив фаворита Елены Глинской, принялись друг за друга. Борьба шла с переменным успехом: то побеждали Бельские, то верх брали Шуйские. И все они помыкали юным Иваном IV, прямо на глазах государя его именем творили расправу с неугодными людьми. После смерти Ивана Васильевича Шуйского и убийства Ивана Бельского во главе клана Шуйских в мае 1542 года встал Андрей Михайлович, но порядки не поменялись. Возмущение было всеобщим, даже ставленник Шуйских митрополит Макарий осуждал боярскую вольницу.

Царствование Ивана Грозного

Митрополит Макарий и русская история

Роль митрополита Макария была велика и многогранна³⁹. В бытность архиепископом Новгородским и Псковской епархий, он дал указание реконструировать новгородский Владычный летописный свод, основанный на древнейшем летописном документе – Первой новгородской летописи. В результате реконструкции история Московии оказалась продолжением истории Киевской Руси, а родословная московских князей была прослежена от киевских князей и даже римских императоров. Как оказалось впоследствии, сделано это было весьма своевременно и с дальним прицелом.

В марте 1542 года Макарий был возведен на митрополичий престол при поддержке князей Шуйских и их людей, правивших при малолетнем Иване Васильевиче, будущим Иване Грозном. Однако вскоре он, как и его предшественник Иоасаф, стал выступать против Шуйских. В сентябре 1543 года Андрей Шуйский и его единомышленники на глазах митрополита Макария и 13-летнего великого князя Ивана Васильевича избили боярина Федора Воронцова. Под влиянием митрополита Макария, который был убежденным противником беззаконий, Иван Васильевич впервые пошел на решительную меру. В декабре 1543 года великий князь обвинил Андрея Михайловича Шуйского в том, что он «безчиние и самовольство чинят», «велел его предати псарям, и псари взяша и убиша его»⁴⁰. Смерть Андрея Михайловича на какое-то время ослабила влияние Шуйских. Великий князь начал править самостоятельно, а при нем сложилась так называемая Избранная рада, круг ближайших сподвижников молодого царя. Митрополит Макарий вошел в этот круг тоже и стал своего рода идеологом нового царствования.

Именно митрополит Макарий подвел Ивана Васильевича к мысли о том, что завоевания и преобразования его деда и отца требуют соответствующего оформления. В декабре 1546 года царь с митрополитом Макарием и боярами «думал думу» и вскоре народу объявили о намерении великого князя «поискати прежних прародительских чинов»⁴¹. Новый статус объединенного Московского государства, ведущего свои истоки от Киева и Рима, следовало зафиксировать новым титулом великого князя московского. Самым подходящим для такой роли признали титул византийских кесарей, чьим наследником через бабку, Софью Палеолог, Иван Васильевич несомненно являлся. Дед, Иван III уже использовал этот титул, но формально он закреплен не был. Принять царский титул из рук императора Священной римской империи или главы Ватикана великий князь московский не мог. Божественное происхождение власти русского царя должен был подчеркнуть особый ритуал.

Как утверждают, церемонию «венчания на царство» несмотря на отсылки к византийской традиции, была от начала до конца придумана митрополитом Макарием, Анной и Михаилом Глинскими⁴². Коронацию первого русского царя устроили в Успенском соборе 16 января 1547 года. После торжественного богослужения митрополит Макарий возложил на Ивана крест Животворящего Древа, бармы и шапку Мономаха. Завершилась церемония миропомазанием. Именно из-за добавления в церемонию этого действа – окропления чела миром – венчание и помазанье на царство в русской культуре стали синонимами⁴³.

После помазания на царство Иван Грозный получил длинный титул, звучавший как «Великий государь, Божиею милостью царь и великий князь всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Рязанский, Тверской, Югорский, Пермской, Вятцкой, Болгарской и иных». Венчание на царство стало финальным аккордом, завершившим централизацию русских земель. Царская власть стала основой, жестким стержнем, вокруг которого отныне строилась власть государственная⁴⁴. «Венчание на царство» было призвано продемонстрировать единение царя с его народом, создать образ священного союза аналогичного неразрывным брачным узам, закрепить в лице помазанника божьего единство государства российского. Новый титул, ставивший русского царя выше европейских королей, заявлял претензии России на особый статус среди европейских государств, подчеркивал преемственность русской государственности от Византии, становился важнейшим обоснованием концепции «Москва-Третий Рим». Царь богоизбранной Руси становился таким образом не просто наследником духовных традиций Византии, но носителем особой исторической миссии, защитником всех православных. Вместе с тем «византийское наследие», от которого старательно уклонялся Иван III, и вытекающая из него обязанность защищать всех православных было сопряжено с потерей части политической и дипломатической свободы. Москва, как полагают некоторые историки, невольно становилась союзницей Ватикана и Венеции в их противостоянии с Османской империей⁴⁵.

Кроме того, признание преемственности русской истории от Киевской Руси означало согласие на переформатирование правящей элиты. Митрополит Макарий продолжил свою работу над обоснованием глубокой историчности Московского царства и к началу 1560-х годов под его руководством была составлена «Степенная книга». Эта книга стала первой попыткой «систематического» изложения русской истории, создания фундаментальной картины истории Государства Российского как воплощения царства Божьего на земле в виде 17 последовательных ступеней возвышения русских князей от Владимира Святославича до высшей точки, которой стало царствование Иоанна IV. «Степенная книга» утверждала идею о связи царствующего рода с римским императором Августом, наследниками которого объявлялись киевские, а затем владимирские и московские князья. Как-то незаметно Киевская Русь приобретала особое звучание в истории Московского великого княжества, а литовско-украинские «выезжане» столь же незаметно превратились в изначальных, коренных жителей Московии⁴⁶. Более того, они превратились в наиболее последовательных противников уничтожения боярских вотчин и насаждения поместных порядков.

В 1550 году Иван Васильевич попытался восстановить прежнюю поместную систему, переиздав Судебник 1497 года в виде Стоглава, судебника из ста глав, одобренного Земским собором. Попытка оказалось неудачной. Позиции литовско-украинского клана оказались настолько прочны, что молодому царю пришлось принять его правила. С Польшей был заключен мир и вектор завоеваний русского государства, обозначенный Иваном III, развернулся на восток, в сторону Казанского и Астраханского царства. Митрополит Макарий начал постепенно приучать православную паству к иконам, выполненным по латинскому обряду, появились иконы, на которых Христа изображали в рыцарских доспехах. В это время были созданы «Великие четьи-минеи», сборник житий различных угодников, преимущественно украинского, сербского, болгарского происхождения. Новые богослужебные и богословские книги печатались в типографии Яна Федоровича, бакалавра Краковского университета, известного сегодня под именем первопечатника Ивана Федорова⁴⁷. Влияние Ватикана и Венеции явственно ощущалось в Москве.

Таким, уже непростым, с запутанными клановыми связями, сильным влиянием церкви, огромными просторами и неисчислимыми богатствами природы представало Русское государство перед глазами первых англичан, посетивших русскую столицу.

Вторая миссии Ченслора

Несмотря на то, что Ченслор вернулся из Московии с пустыми руками, его рассказы о богатствах русской земли вызвали всеобщий ажиотаж. В апреле 1555 года королева Мария Тюдор подписала грамоту с большой государственной печатью, адресованную царю Ивану IV. Передать ее в руки Ивану Васильевичу предстояло снова Ричарду Ченслеру, а также Джорджу Киллингворту и Ричарду Грею, которые на этот раз были наделены официальными посольскими полномочиями. В мае участники экспедиции получили верительные грамоты и детальную инструкцию, которой Ченслору и его спутникам поручалось добиться для компании исключительных торговых привилегий, выведать дорогу в Китай и выяснить судьбу Хью Уиллоуби и его кораблей.

Следует подчеркнуть, что задача обосновать требование исключительных торговых привилегий была не из легких, и спутники Ченслора это хорошо понимали. Добравшись до устья Двины Ченслор и его товарищи с досадой заметили в ней голландские корабли. Тем не менее переговоры в Москве прошли весьма успешно. Английских гостей принимали чрезвычайно пышно и подчеркнуто гостеприимно. Обществу была пожалована царская грамота на беспошлинную торговлю всякими товарами по всей Руси. Споры между гостями и русскими купцами подлежали решению самого царя; в случае обвинения гостя, товары и его личное имущество не могли быть конфискованы в казну, а подлежали передаче агенту. Взаимные споры гостей между собою разбирались агентом, по требованию которого «царские приказные люди должны были сажать виновных в тюрьму или доставлять агенту орудия для наказания». Это были действительно исключительные условия, которыми не пользовались купцы других государств.

Как утверждают, удивительная сговорчивость русского царя объяснялась просто. В одном из заливов Печерского моря незадолго до прибытия английской миссии были обнаружены два корабля сэра Хью. Вся команда, включая Уиллоуби была убита самоедами. Якобы опасаясь дипломатических осложнений, Иван Васильевич постарался скрыть факт убийства, утверждая, что английские путешественники просто замерзли. Ченслора, которому якобы стали известны истинные причины смерти товарищей, уговорили не придавать происшедшее огласке, пошли ему навстречу по всем вопросам, возвратили англичанам корабли и все товары, найденные на них. Впрочем, утверждать подлинность этой информации однозначно невозможно. На обратном пути в Англию во время кораблекрушения Ченслор погиб, а в грамоте Ивана Васильевича, которая сохранилась и в которой, как писал Хаклит, значилось, что судьба англичан во главе с Уиллоуби неизвестна⁴⁸. Дипломатического скандала не получилось. Нельзя исключать, что для него и не было оснований, а тем более утверждать, как это делают некоторые историки, что убийство Хью Уиллоуби было заранее «срежиссировано» английскими купцами еще в Лондоне до отплытия экспедиции. Якобы, хорошо знавшие вздорный характер Уиллоуби, его жадность и желание во что бы то ни стало поправить свое материальное положение, английские купцы сознательно поставили его во главе экспедиции в явном расчете на какое-нибудь чрезвычайное происшествие⁴⁹. Как бы то ни было, английские купцы получили важные привилегии и на долгие годы поставили под свой контроль русскую северную торговлю. Успех пришел к англичанам не случайно и отнюдь не благодаря «военной хитрости» – Москва была сама крайне заинтересована в выходе из блокады, в которой она оказалась к тому времени и лишилась возможности закупать в Европе столь необходимое железо и другие «металлы войны».

Миссия Дженкинсона

Весной 1556 года, вновь направляя в Россию купцов, руководство Московской компании составило инструкцию, девятый пункт которой строго предписывал: «По прибытии в страну, вам следует высматривать и выведывать, настолько тайно, насколько это возможно, с целью узнать, что дешево, какие товары покупаются и продаются, используя для этого моряков и русских или агентов компании, находящихся там; и то что вы узнаете, вам следует записать в книгу и хранить ее в секретном месте; сведения из книги вы можете сообщить по возвращении домой только губернаторам и ассистентам компании с тем, чтобы правда о их тайных сделках стала известна. Вам следует всегда держать открытыми глаза, чтобы проследить за подпольной упаковкой и скрытной транспортировкой как по суше, так и по воде, таких товаров как пушнина и других, которые они ежегодно скупают, упаковывают и переправляют к нам. Если вы все время будете бдительны и если вы будете неуклонно соблюдать осторожность, в соответствии с этим пунктом, вы разведаете тайну подмены одного товара другим, либо на суше, либо на кораблях. Поступайте при этом мудро, и вы заслужите благодарность от имени всей компании»⁵⁰. Следует признать, что английские купцы трудились на славу. Все важные события и наблюдения заносились в секретный журнал для последующей передачи его лондонскому руководству компании и при необходимости правительству. После того, как в результате кораблекрушения журнал был подпорчен, порядок пересылки информации был изменен. Купцам компании было рекомендовано направлять важную информацию в Москву агенту компании в зашифрованном виде. Для этого из Лондона было прислано несколько шифровальных книг, а также средства тайнописи. Агенту в Москве предписывалось обобщенную и зашифрованную информацию отправлять в Лондон не морем, а сушей минимум один раз в год, как правило к Рождеству.

Осенью того же года королева Мария Тюдор⁵¹ направила в Москву Энтони Дженкинсона в качестве официального посла. Он был радушно принят в Кремле и ему удалось получить согласие русского царя создать собственное представительство компании в русской столице. Англичанам выказали высокое доверие – им была предоставлена относительная свобода передвижения по стране в отличие от других иноземных купцов. Московская компания получила право открыть фактории также в Холмогорах и Вологде. Иван Васильевич выдал англичанам грамоту, по которой они имели право свободно и беспошлинно оптом и в розницу торговать во всех русских городах. Таможенникам, воеводам и наместникам было запрещено вмешиваться в торговые дела Московской компании.

Ежегодно из Англии стали прибывать торговые караваны, на которых везли главным образом английское сукно, а также полосовое железо, медь, порох, золотые и серебряные монеты. Из России вывозили меха, воск, мед, сало, лён, пеньку, корабельный лес, ворвань. В Холмогорах англичане создали рангоутное и канатное производства, организовали заготовку мачтового леса. Несколько столетий после этого оснастка и рангоут английских кораблей были в основном российского происхождения. Агенты компании появились в Вологде, Нижнем Новгороде, Ярославле и ряде других городов. Англичане развернули торговлю в России широко и с большой выгодой. Среди привилегий, полученных англичанами, было право добывать железную руду и построить в Вычегде железоделательный завод. В Россию потянулись также английские медики, аптекари, металлурги, архитекторы и инженеры, оценившие русские возможности и ресурсы.

Однако свою главную задачу Дженкинсон видел в том, чтобы получить охранные грамоты и право на беспрепятственный путь по Волге до Каспийского моря. В 1558 году ему удалось отправиться в путешествие. Экспедиция Дженкинсона прошла на ладьях по Волге до Каспийского моря и достигла Бухары. Как оказалось пути в Индию и Китай местные купцы давно знали, но пути были непроходимы из-за постоянных войн и разбойных нападений на торговые караваны. В ходе путешествия Дженкинсон составил самую подробную на тот момент карту Русского царства, Каспийского моря и Средней Азии, которая была издана в Лондоне в 1562 году под названием «Описание Московии, России и Тартарии». Из Бухары он вывез множество товаров. Для их перевозки понадобился караван в тысячу верблюдов, а для их транспортировки по Каспию и Волге пришлось купить судно, грузоподъемностью в 200 тонн.

В 1562 году Дженкинсон совершил вторую экспедицию. На этот раз ему удалось достичь Персии и шахского двора в Казвине. Здесь он заключил выгодные торговые соглашения от имени Московской компании, но главная задача осталась невыполненной. Оказалось, что португальские аванпосты заблокировали выход в Индийский океан из Персидского залива через Ормузский пролив. Кроме того, английские товары не могли конкурировать с товарами венецианских купцов, которые доставлялись более коротким путем через Средиземное море и Сирию. Утешением для Дженкинсона стал новый уровень отношений с русским царем. Путешествия англичанина произвели глубокое впечатление на Ивана Васильевича. Кроме того, они были взаимовыгодны: царь снабжал Дженкинсона охранительными грамотами, которые после завоевания Казани и Астрахани везде принимались с большим уважением, а английский купец выполнял царские заказы на восточные товары. Царь даровал Московской компании новые привилегии.

С восшествием на английский престол в 1558 году королевы Елизаветы переписка русского царя и английской королевы стала особенно интенсивной. Как минимум одно-два, а иногда три письма в год доставлялись английскими купцами в Лондон и Москву. Письма королевы Елизаветы касались главным образом деятельности Московской компании, королева просила московского «царя и брата» о предоставлении все новых привилегий купцам компании. Королева и Московская компания попытались получить от московского царя грамоту на монопольную торговлю с Московией и добивалась высылки из страны купцов других иностранных государств, а также английских купцов, действовавших независимо и в обход Компании. Положение осложнялось тем, что в Москву пробрался итальянец Барберини, который утверждал, что английские товары, прежде всего железо, на самом деле не английского происхождения и их можно дешевле купить в Италии. Заявления Барберини были встречены с определенным недоверием и не нанесли ущерба позициям английских купцов в России.

В 1566 году Дженкинсон снова отправился в Москву. Ему удалось получить все то, чего добивалась Елизавета. Иван Васильевич охотно принял английские требования о новых торговых привилегиях для Московской компании. Со своей стороны, отправляя Дженкинсона обратно в Лондон в ноябре 1567 года он на словах передал Елизавете предложение заключить тайный союз. Дженкинсон следующим образом изложил предложение русского царя: «Далее царь требует, чтобы ея корол. вел-во и он были за одно соединены (против всех своих врагов); то есть, чтобы ея вел-во была другом его друзей и врагом его врагов, и также наоборот, и чтобы Англия и Россия были во всех делах за одно»⁵². Царь предлагал также взять на себя обязательство о взаимном предоставлении убежища на случай кому-либо их них придется покинуть свое государство⁵³. Россия вела непростую войну за Ливонию, внутри страны было неспокойно, опричнина пыталась искоренить боярскую смуту, и русский царь весьма нуждался в таком союзе. Он полагал, что английская королева, конфликтовавшая с Ватиканом и Габсбургами, будет заинтересована в подобном союзе. Москва же, по его расчетам, могла таким образом попытаться ослабить поддержку Габсбургами притязаний Польши и Литвы на русские территории. Кроме того, он просил прислать опытных мастеров для постройки флота, крепостей, башен, дворцов, а также наладить снабжение русской армии пушками, порохом, металлами и другим военным снаряжением. Иван Васильевич просил дать ответ до петрова дня, то есть до конца июня следующего года.

Тайный совет королевы в то время предпринимал попытки примирить французских протестантов с католиками и на этой основе заключить союз с Францией, направленный против Испании. Тайный союз с Россией, который вряд ли можно было надолго сохранить в тайне, на тот момент противоречил осторожной политике Елизаветы, которая стремилась максимально оттянуть неизбежный военный конфликт с Испанией. К войне с Испанией Англия была еще не готова, а участвовать в войнах на стороне России не собиралась.

Миссия Рэндольфа

Весной 1568 года Елизавета направила в Москву посла Томаса Рэндольфа, которому было поручено вести переговоры в основном по торговым делам. Относительно предложений, переданных через Дженкинсона, королева поручила Рэндольфу заявить, что Елизавета, «зная могущество и мудрость царя, усумнилась в достоверности слов, переданных Дженкинсоном; что, впрочем, в случае непредвиденного бедствия, царь будет дружески принят ею в Англии; с своей же стороны она, уповая на милость Божию, вполне уверена в своей безопасности как от своих подданных, так и от внешних врагов»⁵⁴. Относительно военного союза Рэндольфу было рекомендовано уклониться от обсуждения этого вопроса, а если царь все же пожелает обсудить вопрос союза, то посол должен был дать понять, что подобный союз не приемлем для Англии, ибо Россия воюет с Польшей и Швецией. В подобных условиях речь может идти только о взаимной торговле.

Рэндольф прибыл в бухту св. Николая в мае того же года, но до Москвы добрался только к октябрю: пришлось долго ждать царского приглашения. Он отказался предоставить письма королевы в посольский приказ до личного приема в Кремле и его продержали практически под арестом до февраля 1569 года. Царь согласился принять его ранним утром, но заставил ждать более двух часов, выслушал молча и не пригласил к царскому столу. Через несколько дней его вызвали ночью на совещание, а потом Иван Васильевич уехал в Александровскую слободу и вновь принял Рэндольфа только в апреле.

На этот раз прием был вполне милостивым. Царь даровал англичанам новые привилегии, разрешив им вести через Россию торговлю с Персией, искать железную руду в окрестностях Вычегды и переплавлять монету в Москве, в Новгороде и во Пскове. Англичанам, торговавшим через Нарву в обход Московской компании, было запрещено продолжать торговлю, а один из купцов был выдан Рэндольфу головой. Английскому послу Иван Васильевич приказал немедленно отправляться в Англию в компании с русским послом Андреем Совиным, который вез с собой текст тайного договора: «стоять заодно против обоюдных врагов; помогать друг другу войском, казною и всеми военными потребностями». В Лондоне переговоры продолжались более года и ни к чему не привели. Совин настаивал на подписание привезенного им текста договора на русском языке в неизменном виде и при крестном целовании. Елизавета доказывала, что может вступить в войну на стороне России, только убедившись в ее справедливости и после попытки своим посредничеством решить предмет спора мирным путем. Отпуская Совина в Россию без Дженкинсона, на чем настаивал Иван Грозный, Елизавета вручила ему две грамоты. В одной она, сославшись на незнание русского языка, сообщала о том, что изучила документ по его копиям на латыни и на итальянском языке, и пришла к выводу, что это проект или образец договора «о вечной дружбе между Россией и Англией». Елизавета выразила готовность заключить такой договор в той мере, в какой позволят сделать уже имеющиеся у Англии договора с другими государствами. Она предложила свою формулу договора: «Мы вступаем в дружеский и сестринский союз, которому продолжаться на вечные времена… Союз этот мы будем соблюдать и содержать на веки так, что обязуемся нашими обоюдными и общими силами противостоять против и нападать на всех, которые будут общими врагами нам обоим; и защищать обоюдно нашу государскую честь, благосостояние наших государств и стран и помогать, пособлять и благоприятствовать один другому нашими взаимными помощью и пособием против наших общих недругов в той мере, как это устанавливается сею нашей грамотой…»⁵⁵. Андрею Совину было, кроме того, сообщено, что московские купцы также могут приезжать в Англию и приобретать товары, однако только для исполнения личных заказов царя.

Во второй – секретной грамоте – она обещала предоставить московскому царю убежище в Англии для проживания «за его счет», в случае возникновения такой необходимости, а также не чинить препятствий в случае, если он захочет вернуться в Россию или выехать в любое другое государство. Вторая грамота была заверена подписями членов тайного совета.

Гнев царя был беспримерным, его особое раздражение вызвало требование англичан подтвердить законность русских территориальных притязаний на Ливонию. Слова, в которых было составлено ответное послание, были просто оскорбительными (… Но мы видим, что твоим государством правят помимо тебя люди, да не то что люди, «но мужики торговые», а ты как есть девица, так по девичью и ведешь себя («а ты пребываешь в своем девическом чину как есть пошлая девица»)). Царь заявил о прекращении всяческих отношений с английской королевой и отозвал все грамоты, жалованные Московской компании. Ответ был отправлен королеве в октябре 1570 года через Дэниела Сильвестра, переводчика, который помогал вести переговоры с Андреем Совиным в Лондоне. Еще до его приезда в Лондоне было получено известие о том, что царь не только отнял привилегии у Московской компании, но велел конфисковать все ее товары, запретить все ее операция, не принимать никаких жалоб англичан на неплатежи по обязательствам перед Компанией.

Последняя миссия Дженкинсона

Королева встревожилась и направила ответное послание с нарочным, выразив непонимание причин гнева русского царя. Не дожидаясь ответа, вслед за первым курьером в Москву отправился Дженкинсон. В августе 1571 года он был уже в Холмогорах и отправил Сильвестра в Москву, прося о царской аудиенции. Ему пришлось ждать почти 9 месяцев, снося множество унижений, пока Иван Васильевич не согласился принять его в Александровской слободе, ибо Москва была сожжена крымским ханом Девлет Гиреем. Дженкинсону удалось, пользуясь прежними отношениями с русским царем, восстановить привилегии Московской компании и заручиться обещанием предоставлять английским кораблям охрану при плавании по Волге для налаживания торговли с закаспийскими странами. Успех Дженкинсона в значительной мере объяснялся тем, что планы Ивана Васильевича изменились, в Ливонской войне наступило затишье, России удалось установить контроль почти над всей северной Прибалтикой. Впрочем, в возмещении убытков английских купцов было отказано, да и отношение царя к Дженкинсону было уже не прежним. Сразу же после аудиенции он был отослан в Тверь, где ожидал официальных посланий, но потом был вынужден отправиться в Вологду. Только в конце июля 1572 года он смог отправиться в обратное плавание. В Москву его не допустили.

В переписке между русским царем и английской королевой наступил перерыв. Только в 1574 году Иван Васильевич снова написал в Лондон. В его письме вновь зазвучали упреки. На этот раз он упрекал Елизавету в том, что английские купцы в России ведут себя недобросовестно, больше занимаются «лазутчеством», чем торговлей, поддерживают контакты с противниками царя, прячут их на Английском подворье, но больше всего его возмущало то, что англичане воевали против России в составе армии шведского короля⁵⁶. Кроме того, царь вернулся к вопросу о закреплении союза между двумя государствами крестным целованием и клятвой.

Миссии Сильвестра

В этот период времени основным курьером между Лондоном и Москвой выступал уже упоминавшийся Дэниел Сильвестр. В ответном послании и в наставлениях Сильвестру Елизавета ответила на выдвинутые обвинения. Она заверила царя в том, что всем английским купцам Московской компании даны строгие указания вести торговлю честно, не вывозить из России запрещенные товары, не выдавать иностранные товары за английские, чтобы не платить пошлин, не вести торговлю в розницу, с врагами русского государя не знаться. Относительно англичан в войске шведского короля она допустила, что это могли быть изменники, бежавшие из Англии от наказания, но по большей вероятности это могли быть шотландцы, которые не являются поддаными английской королевы, хотя и говорят на английском языке. Относительно крестного целования и клятвы Елизавета поручила Сильвестру постараться уговорить царя отказаться от этой затеи, допустив, однако, возможность своего согласия, если царь Иван будет слишком сильно гневаться и откажется слушать аргументы посла. В таком случае она просила прислать в Лондон русского посла для свидетельствования крестного целования и кляты. Елизавета просила не придавать посольству официального характера и приглашала русского посла в качестве частного лица, чтобы не возбуждать подозрений послов других иностранных держав относительно содержания тайного договора между Россией и Англией.

Пребывание Сильвестра в России на этот раз было непродолжительным. Отправившись из Лондона в мае, уже в ноябре он был принят Иваном Васильевичем. Разговор получился жестким. Русский царь припомнил все уклончивые ответы Елизаветы на его предложения союза, прямо обвинил королеву в высокомерии и желании пользоваться исключительно торговыми возможностями в России, особенно разрешением создать канатное производство в Холмогорах, что не было позволено купцам ни одной другой державы. В конце января 1575 года Иван Васильевич провожал Сильвестра в обратный путь следующими словами: «Мы хорошо понимаем сколь полезны для Англии товары наших стран; в особенности же позволение нами, чтобы англичане строили дома для делания канатов (что воспрещено всем другим народам), не только выгодно для купцов, но и весьма выгодно для всего английского государства. Если мы не встретим в будущем в сестре нашей более готовности чем ныне, то все это, а также остальные повольности будут у них отняты, и мы эту торговлю передадим венецианцам и германцам, от которых они (англичане) получают большую часть тех товаров, которые нам доставляют»⁵⁷.

Уклоняться далее было нельзя, и Елизавета поспешила отправить Сильвестра обратно в Москву со своим ответом. Однако послания английской королевы Иван Васильевич так и не получил. По дороге Сильвестра убило молнией, а дом и все имущество сгорели. Правда, историки не установили, где это произошло, поскольку вынуждены опираться на малодостоверные рассказы Джерома Горсея и других английских путешественников. Нельзя исключать, что Сильвестр благополучно вернулся в Англию и возвратил королеве ее послание: уж очень некстати был для Елизаветы союз с Московией.

Горсей и его миссии

С этого времени новым представителем в России стал уже упомянутый Джером Горсей. Он объявился в Москве в 1573 году как сотрудник Московский компании, правда сотрудник он был непростой. Он был не высокого происхождения, его дед и отец занимались торговлей, однако благодаря своему родственнику сэру Эдуарду Горсею жизнь его круто изменилась. Дядя познакомил его с уже упоминавшимся Фрэнсисом Уолсингемом, главным государственным секретарем ее величества, королевы Елизаветы I. Официально Уолсингем выполнял различные дипломатические миссии, однако его основным занятием стало предотвращение заговоров против королевы, то есть разведкой и контрразведкой. Знакомство с Уолсингемом стало для Горсея знаковым событием.

Купцы Московской компании занимались сбором всяческой информации, что было прямо записано в хартии компании, но Джером Горсей занимал в замыслах Уолсингема особое место. Около трех лет ушло у Горсея на изучение русского языка. Параллельно, пользуясь своим положением сотрудника Московской компании, он завязывал знакомства среди русских бояр и дворянства. Достаточно скоро ему удалось через свои связи добиться разрешения на увеличение площади участка на Варварке, на котором располагалось Английской подворье, а заодно построить свой собственный дом, в котором было удобно устраивать официальные приемы, а также частные встречи. Среди его знакомых скоро оказались все основные любимцы Ивана Васильевича, включая Богдана Бельского, Бориса Годунова, Петра Головина, царского казначея, Шуйских, многочисленных Романовых (при царе Иване IV их было 16 человек), Мстиславских, Трубецких и многих других. Не сложились у Горсея отношения только с Андреем Щелкаловым, думным дьяком посольского приказа, и его братом Василием, которые отдавали предпочтение голландским купцам. Впрочем, это утверждение самого Горсея. Возможно, из-за братьев ему долгое время не удавалось стать своим человеком непосредственно в Кремле. Только в 1576 году, когда молния убила Дэниела Сильвества, посольского курьера английской королевы, услуги Горсея оказались востребованы: нужно было срочно доставить в Лондон послание Ивана Васильевича. Русская армия остро нуждалась в пушках, порохе и другом военном снаряжении для продолжения затянувшейся Ливонской войны. Наступила зима, обычный путь морем через Архангельск был закрыт, и Горсею предстояло проехать посуху, через территорию воюющих с Россией государств. Иван Васильевич, по словам Горсея, «послал за мной и сказал, что окажет мне честь, доверив значительное и секретное послание к ее величеству королеве Англии, ибо он слыхал, что я умею говорить по-русски, по-польски и по-голландски. [Он] задал мне много разных вопросов и был доволен моими быстрыми ответами»⁵⁸.

Послание было спрятано в потайном отделении деревянной фляги с водкой. Путь через Европу был не простым, но Горсею удалось, правда не без приключений, добраться до Англии. Фрэнсис Уолсингем передал послание королеве, которую настолько заинтересовала информация Горсея, что Елизавета приглашала его к себе четыре раза. Весной, перед возращением в Россию королева, как писал в мемуарах Горсей, «приказала зачислить меня в число своих телохранителей, подарила мне свой портрет и удостоила поцеловать ее руку». В бухту св. Николая он привел 13 больших торговых судов, груженных железом, медью, свинцом, порохом, селитрой, серой и другими товарами на общую сумму в 9 тысяч фунтов. На одном из кораблей прибыл новый кремлевский лекарь Роберт Джейкоб, прозванный в России Романом Якобием. Иван Васильевич принял Горсея в Александровской слободе. Горсей передал ему послание Елизаветы, а также на словах какое-то секретное поручение⁵⁹. «Царь похвалил мою быстроту и деловитость, назначил мне содержание и обещал великую милость по возвращении в Москву», – записал он позже в мемуарах.

С этого времени Горсей действительно занял место в окружении Ивана Васильевича, но его положение нельзя было назвать прочным: все зависело от настроений государя. Впрочем, у него были некоторые каналы получения информации из окружения царя.

Англи

йские врачи при особе русского государя

В России еще не было самостоятельной медицинской школы, поэтому по традиции лекарей выписывали из-за границы. Английские врачи, прошедшие обстоятельное обучение в Кембридже или Оксфорде, славились по всей Европе. У Ивана Грозного было поочередно как минимум семь иностранных врачей⁶⁰, пятеро из них были англичане или по крайней мере их присылали из Англии. Так, в 1568 году по личной просьбе русского царя королева Елизавета отправила в Московию фламандца доктора Арнульфа Линдсея. Как писал Курбский, царь к нему «великую любовь всегда показывавше, обаче лекарства от него никакого приймаше». Был среди посланцев королевы и выходец из Вестфалии Елисей Бомелий. Он получил медицинское образование в Кембридже, правда не полное, и за занятия медицинской практикой без лицензии был отправлен в королевскую тюрьму. Только согласившись отправиться в Россию ко двору Ивана Грозного, он получил свободу. В России ему удалось войти в ближайшее окружение Ивана Васильевича, но его основным занятием стала астрология⁶¹. Русский царь любил сверять свои решения со звездным небом, поэтому совершенно неудивительно, что в Лондоне многое знали о России и ее политике. Бомелий прослужил русскому царю десять лет, но все же в конце 1570-х годов его уличили в государственной измене, пытали и бросили в темницу, где он и скончался⁶².

Последним врачом Ивана Грозного, по сложившейся традиции считается голландец, Иоганн Эйлоф, но на самом деле был еще один врач, уже упоминавшийся Роберт Джейкоб, которого как уже отмечалось привез в Россию Горсей. Елизавета прислала его ко двору Ивана Васильевича в 1581 году по личной просьбе царя. Джейкоб получил хорошее образование в Кембридже, еще три года обучался в Базельском университете. По возвращении в Англию его постигла неудача. Медицинская коллегия не утвердила его аттестацию. Два года Джейкоб пытался как-то выйти из положения, но все было тщетно. Совершенно неожиданно он получил предложение от королевы отправиться в Россию. Отсутствие у него лицензии на врачебную практику не помешало Елизавете дать ему самую положительную характеристику «как придворному врачу». Впоследствии в своих посланиях она не раз интересовалась его службой при дворе Ивана Васильевича. Эйлоф оставался главным медиком при дворе, но советы и лекарства, привезенные новым доктором, оказали благотворное действие на организм и настроение царя. Как утверждает историк Л.Ю. Таймасова, Якоби удалось также вылечить от бесплодия молодую царицу, Марию Нагую. Впрочем, заслуги доктора вряд ли стоит преувеличивать: о беременности царицы было объявлено в январе 1582 года, всего через четыре месяца после свадьбы.

В том, что служба доктора Якоби не ограничивалась врачебной практикой можно не сомневаться. Непричастный к разведывательной деятельности английский историк медицины Уильям Джон Бишоп с удивлением установил, что «за карьерой англичан-эмигрантов, королева Елизавета и ее министры похоже следили с неослабевающим интересом. Бишоп пришел даже к выводу, что многие присылаемые из Англии врачи действовали в качестве политических агентов, и им были поручены секретные миссии»⁶³. Нельзя исключать, что такая миссия была и у Роберта Джейкоба. Он, например, навел Ивана Васильевича на мысль о том, что военный союз с Англией будет проще заключить, если породниться с Тюдорами. Именно он предложил в качестве подходящей невесты дальнюю родственницу королевы из древней фамилии – Марию Гастингс⁶⁴. Как известно, у Елизаветы I собственных детей не было. Идея породнится с представительницей старинной английской аристократии показалась русскому царю привлекательной и он, как утверждают, даже не возражал против выдвинутого условия закрепить за наследниками брака царя с Марией Гастингс право наследования русской короны. Если бы брак состоялся то, нужно полагать, что судьба русской монархии имела шансы сложиться совершенно иным образом.

Миссия Боуса

В 1582 году Иван Васильевич отправил в Лондон русское посольство Федора Писемского и подьячего Епифана Ховралева, «способного к их языкам». Иван Грозный хотел получить подтверждение достоинств Марии Гастингс. На тот случай, если королева заметит, что у государя уже есть супруга, велено было ответствовать: «… правда, но она не царевна, не княгиня владетельная, не угодна ему и будет оставлена для племянницы королевиной». Надо сказать, что перспектива увидеть на русском троне представителя английского королевского дома обсуждалась в Лондоне. Писемскому даже предоставили возможность увидеть Марию в неофициальной обстановке, в саду королевского дворца. После Писемский доносил: «Мария Гастингс ростом высока, стройна, тонка, лицом белая, глаза у неё серые, волосы русые, нос прямой, пальцы на руках долгие».

Писемскому и Ховралеву был дан также подробный наказ по торговым и союзным делам. По торговым делам было велено сказать в Лондоне, что английские купцы более не пользуются исключительными привилегиями и платят пошлины в царскую казну как все остальные иностранцы, а голландский купец Ян де Валь получил право торговать в местностях, где торгуют англичане «к великой их помехе». По делам оборонительного и наступательного союза Писемский привез с собой текст статей договора. С правой стороны каждого листа было оставлены широкие поля, куда предполагалось записать «ответы» лордов, которым королева поручила бы вести переговоры. Обсуждение статей договора затянулось на год, конкретных результатов не принесло, и в июне 1583 года русские послы вместе с посланником английской королевы, представлявшим также интересы Московской компании, Джеромом Боусом отправились в обратный путь.

Джером Боус получил от королевы детальные инструкции по всем вопросам, которые предстояло обсуждать в Москве. Относительно оборонительного и наступательного союза Боусу было велено заявить, что вступать в военные действия с каким-либо иностранным государством без предварительных переговоров, которые могли бы устранить повод к войне, ни по-христиански, ни по международному праву, ни по здравому рассудку Англия не может согласиться. Королева поручила Боусу, предварительно выяснив отношение Ивана Васильевича к шведскому королю, предложить от имени королевы услуги посредника в заключении мира и в окончании войны со Швецией.

По торговым вопросам королева указала Боусу обратить внимание царя на то, что она не просит невозможного, а желает только восстановления тех привилегий, которые уже однажды были дарованы английским купцам Московской компании. Кроме того, она просила возвратить английским купцам те пошлины, которые были ими уплачены в предшествующие годы.

Относительно Марии Гастингс Боусу было предложено сообщить царю, что здоровье девушки крайне подорвано и она вряд ли вынесет длительное морское путешествие. Кроме того, ей было бы тяжко расстаться с родными, а принуждать ее королева не имеет никакого права⁶⁵.

В исторической литературе распространено мнение о том, что такие жесткие инструкции и вздорный характер англичанина обрекали миссию Джерома Боуса на заведомую неудачу. Некоторые историки высказывают предположения, что он сам был не очень заинтересован в успехе. Как полагал, в частности, Я.С. Лурье, Боус сознательно срывал переговоры между Англией и Русским государством, так как являлся сторонником осторожной линии во внешней политике и считал этот союз попросту вредным⁶⁶. Надо сразу заметить, что утверждение о неудачи миссии Боуса не более чем легенда, он сам способствовал созданию такого представления об итогах поездки в Московию. Сначала он сделал это в отчете о своей миссии для королевы, а через несколько лет – в опубликованных мемуарах⁶⁷.

Сразу же по возвращении в Лондон Боус подал королеве Елизавете записку, в которой сообщил, что подвергался постоянным унижениям и не раз был вынужден опасаться за свою жизнь, но желая выполнить наказы королевы, претерпел все и добился всего, что требовалось для восстановления привилегий английских купцов. Вот как он описывал прием, оказанный ему в Москве: «В первый раз как я пришел в присутствие царя, царь, подав мне руки, чтобы я их поцеловал, приказал, чтобы меня отвели шагов на десять назад, прежде чем я начну говорить, и на этом разстоянии велел мне громко объявить мое поручение, как будто я провозглашал какую-нибудь прокламацию. Потом когда он спросил мою грамоту, и я подходил к нему чтобы ее вручить, его канцлер Щелкалов подошел, чтобы взять ее от меня, считая повидимому, что я (хотя и посланник ея вел-ва) не достоин сам их вручить. Равным образом царю не угодно было удостоить дотронуться до подарка ея вел-ва, но по его приказанию, тот же Щелкалов взял его от меня с места, где я стоял.

В тот же день на обеде в присутствии царя, будучи посажен за боковой стол, когда я шел верхним концом стола, чтобы сесть на свое место, царь мне выговорил за это и велел пройти на место за нижним концом стола. Он хотел также заставить всех моих слуг сесть обедать за одним столом со мною: когда я решительно воспротивился этому и отказался обедать на таких условиях, то он приказал посадить за стол ничтожных дворян»⁶⁸.

Переговоры, которые вел дьяк Андрей Щелкалов, бравший, по словам посла, взятки от голландских купцов, проходили в обстановке придирок, претензий и обид. Щелкалов, как указывалось в записке, постоянно намекал Боусу, что посол он «ненастоящий» и не имеет «необходимых полномочий». (На отсутствие полномочий следует обратить внимание.) Вопреки всем этим унижениям Боус, как он утверждал, выполнил все наказы королевы, избежал заключения союза, добился восстановления старых привилегий английских купцов и даже договорился о новых, но неожиданная смерть Ивана Васильевича все сорвала. Дъяк Щелкалов и его сторонники разорвали все подписанные и ожидавшие подписи грамоты царя, а самого Боуса арестовали и держали под стражей больше двух месяцев в собственном доме прежде, чем отправить его обратно в Англию.

В мемуарах, которые были написаны много позднее, уже после того, как были изданы воспоминания Горсея, он был вынужден несколько изменить версию событий. Он повторил рассказ об унижениях, которым он подвергался в Московии и которые нанесли невероятный ущерб престижу королевы, но только частично. По его утверждениям, по приезде в Холмогоры ему пришлось больше месяца дожидаться приглашения в Москву, а Писемский тем временем немедленно уехал. В путешествии по русским рекам его сопровождал пристав от посольского приказа, который без конца унижал посланника королевы и явно хотел потопить его ладью. Ладья английского посланника следовала в самом конце каравана, пристав заставлял его оплачивать все малосъедобные припасы, которые доставлялись посольству. В довершение, как записал Боус, пристав даже называл его «нехристем», но… неожиданно в Москве его ожидал торжественный прием, хотя некоторые из придворных старались оскорбить и унизить посла. Аудиенция в царском дворце, как оказалось, была весьма почетной. «Посол был подведен для целования Царской руки; после любезных расспросов о здоровье Ее Величества, Царь указал ему сесть на приготовленное для него место, в 10 шагах от себя, откуда посол, по желанию Царя, должен был передать ему грамоты и подарки Ее Величества, посол, не считая это удобным, сделал несколько шагов по направлению к Царю; Думный дьяк подскочил к нему и хотел было взять у него грамоту, но посол сказал ему, что не к нему послана грамота Ее Величества, и, подошедши, передал ее в руки Царю». За обедом его посадили за боковой стол близко от царя. «Во время обеда Царь оказывал послу большое внимание и посреди обеда, поднявшись, выпил большой кубок за здоровье Королевы, своей доброй сестры и пожаловал послу большой кубок рейнского вина с сахаром выпить за свое здоровье»⁶⁹.

Дальнейшие события Боус описывает еще более противоречиво. По словам Боуса, переговоры в Москве проходили в сложной обстановке: «Наконец после разных совещаний Царь, видя, что его желания не удовлетворены, (потому что посол не имел права, по данному ему наказу, принимать все, что Царь считал нужным), как человек, не привыкший, чтоб отвергали его желание, дал волю своему гневу и сказал сурово и досадливо послу, что он не считает Английскую Королеву своим другом, «те, которые у меня есть, – сказал он, – лучше ее». Боус решил «не позволять Царю нарушать приличие по отношению к чести Ее Величества и, полагая, что, «подчиняясь его дурному расположению, не получишь от него должного, отвечал ему смело и выразительно, что Королева, его повелительница, величайшая в христианском мире государыня, равна ему, считающему себя сильнейшим, что она легко защитится от его злобы, не имеет она ни в чем недостатка, чтобы напасть на всякого, кого она или имеет врагом или будет иметь». Дерзкие речи Боуса якобы еще больше разозлили Ивана Васильевича, и он «сказал послу, что тот не посол и что он выгонит его …» Боус, по его словам, немедленно покинул царские покои, но уже через час царь прислал к нему думного дьяка, который дал понять, что гнев царя, вызванный болезнью, прошел и он даст ответы на все поставленные королевой Елизаветой вопросы, а также пообещал направить в Лондон высокого посла и богатые подарки королеве и самому послу. Иван Васильевич кроме того «приказал давать теперь же новое, более щедрое жалованье на корм послу, чем то, что полагалось прежде… Корм этот был так обилен, что посол несколько раз просил отменить его, но Царь ни за что не соглашался на это»⁷⁰.

После этого Иван Васильевич резко смягчил отношение к английскому послу. Щелкалов был отстранен от ведения переговоров, которые были поручены Богдану Бельскому. Как пишет Боус, «посол приобрел такое сильное расположение Царя, он употребил все усилия не только для скорейшего окончания порученного ему дела, но и всячески старался к пользе своей родины и соотечественников; и немного спустя он добился от Царя не только всего, что ему велено было просить инструкциями, но и сверх того много полезного и важного для выгоды купцов… На все это последовало согласие, нечто было уже уплачено до отъезда посла из Москвы, старые привилегии были подписаны, новые – написаны, подписаны и скреплены печатью и оставалось только передать их послу в ближайший его приезд ко двору. Как вдруг Царь заболел от пресыщения и помер».

После его смерти положение посла, по его собственным воспоминаниям, резко изменилось. Никита Романович Захарьин-Юрьев и дьяк Андрей Щелкалов, главные противники Боуса, снова взяли дело в свои руки. Все достижения Боуса на переговорах были потеряны. Более того, Боус был по сути посажен под домашний арест, под которым находился более двух месяцев. «В продолжение всего этого времени я хлопотал о моем отпуске, который должен был получить еще до смерти царя, но Никите и Щелкалову не угодно было дать мне его…»⁷¹. Затем Боусу объявили, что он может возвращаться в Англию и сообщили, что новый царь Федор Иоаннович не «желает вести с Королевой, государыней посла, большую дружбу, чем та, которая была между его покойным отцом и ею до приезда посла сюда…»⁷² На эту фразу следует обратить внимание. Боус, судя по всему, хотел этим сказать, что новый царь не будет добиваться заключения договора о союзе и в восстановлении торговых привилегий английским купцам было отказано. Боусу также передали послание Федора Иоанновича для королевы Елизаветы, но поскольку, «как он думал», оно не содержало ничего важного, он отказывался его брать и только, уступая давлению, принял послание, а также царские подарки.

На этом злоключения Боуса на закончились. Дорога к Архангельску представлялась послу крайне опасной, он попытался заставить английских купцов сопровождать его, однако они не согласились. Только вступив на палубу корабля, Боус почувствовал себя в относительной безопасности и отослал на берег послание Федора Иоанновича и его «жалкие» подарки дворянину, который сопровождал его из Москвы. По другой версии, Боус в злобе изорвал послание и изрезал подарки. По прибытии в Лондон посол проинформировал Уолсингема и королеву о неудаче своей миссии, но так получилось, что вскоре в Лондон прибыл и Горсей. В своих мемуарах Горсей посчитал нужным упомянуть, что перед аудиенцией у королевы к нему на дом пришел Боус. О цели этого визита Горсей не сообщил, ограничившись упоминанием о том, что Боус хвалил его знание русского языка. Во время аудиенции королева якобы попросила рассказать о деятельности Боуса в Москве, на что Горсей отвечал очень кратко и сдержанно. Затем его попросили перевести послание полученное из Москвы о миссии Боуса, и Горсей несколько смягчил критические замечания по адресу посла. Уолсингем обратил на это внимание, выразил неудовольствие и попросил скорректировать перевод для королевы. На этом дипломатическая карьера Боуса завершилась. Он пытался мстить Горсею, подал на него в суд, но судьи оправдали Горсея⁷³. Следует подчеркнуть, что Горсей, несмотря на требование Уолсингем, не сообщил о том, что царь Федор Иоаннович отнюдь не ограничился сухим подтверждением прежнего статуса русско-английских связей: новый русский царь не «желает вести с Королевой, государыней посла, большую дружбу, чем та, которая была между его покойным отцом и ею до приезда посла сюда…» На самом деле в архивных записях Посольского приказа⁷⁴, имеется указание на то, что в мае 1584 года царь Федор Иоаннович предоставил английским купцам именной жалованной грамотой право повсеместной оптовой торговли за исключением Казани и Астрахани с уплатой половинной пошлины. Причины, по которым и Боус, и Горсей предпочли утаить это важное обстоятельство, заслуживают внимательного разбора.

Версия Горсея

Горсей скрыл факт получения Боусом именной жалованной грамоты от Федора Иоанновича, хотя был вынужден выслушать упрек королевы. Королева прямо указала на то, что «мы упустили время и случай, которые могли бы принести ей и подданным большие богатства»⁷⁵. По сути, он продолжал защищать Боуса, утверждая, что миссия английского посла завершилась неудачей из-за его «вздорного характера, заносчивости и несговорчивости».

Вместе с тем Горсей, хотя и «скороговоркой» был вынужден все же раскрыть обстоятельства и ход переговоров. Он, в частности, записал: «… состоялось несколько секретных и несколько торжественных встреч и бесед. Король (the Kinge) чествовал посла; большие пожалования делались ему ежедневно продовольствием; все ему позволялось, но, однако, ничто его не удовлетворяло, и это вызывало большое недовольство. Между тем было достигнуто согласие относительно счетов между чиновниками царя и Компанией купцов; все их жалобы были услышаны, обиды возмещены, им были пожалованы привилегии и подарки, и царь принял решение отправить к королеве одного из своих бояр послом. Если бы сэр Джером Баус знал меру и умел воспользоваться моментом, король (Kinge), захваченный сильным стремлением к своей цели, пошел бы навстречу всему, что бы ни было предложено, даже обещал, если эта его женитьба с родственницей королевы устроится, закрепить за ее потомством наследование короны. Князья и бояре, особенно ближайшее окружение жены царевича – семья Годуновых (the Godonoves), были сильно обижены и оскорблены этим, изыскивали секретные средства и устраивали заговоры с целью уничтожить эти намерения и опровергнуть все подписанные соглашения»⁷⁶. Следует обратить внимание на эти «подписанные соглашения». Привилегии английским купцам по традиции предоставлялись царской жалованной грамотой, следовательно речь могла идти о каком-то двустороннем акте, а исходя из инструкций, полученных Боусом, это мог быть только союзный договор. Иными словами Боус в нарушение инструкций королевы подписал союзный договор, а когда осознал возможные последствия для своей карьеры, стал искать способы поправить столь грубую ошибку. Неожиданная смерть Ивана Васильевича давала ему возможность не упоминать больше о «подписанных соглашениях», но о них могло быть сказано в послании Федора Иоанновича королеве. Именно поэтому, надо полагать, Боус совершил дерзкую выходку – изорвал царское послание, хотя к нему была приложена жалованная грамота английским купцам.

При таком допущении неожиданная смерть царя Ивана Васильевича становится подозрительной, хотя нельзя полностью отказаться от версии кончины царя по вполне естественным причинам. Сразу же после смерти Ивана Грозного стали распространяться слухи о том, что он долго и серьезно болел. Эти слухи были многократно исследованы и в общем с достаточной степенью достоверности установлено, что у царя были серьезные проблемы с суставами, на которых образовались наросты, мешавшие ему ходить. Других заметных проблем со здоровьем у него не было. Он собирался жениться в седьмой раз и вероятно был в силах это сделать. Всего за два года до смерти у него родился сын, царевич Дмитрий. В его возрасте у него могли, конечно, случаться периоды ухудшения здоровья, но в целом современники признавали его кипучую энергию. Сохранился рассказ ученого книжника, диакона из Каменец-Подольского Исайи, который приводит в своем исследовании историк Б. Фроля, о том, как в марте 1584 года он беседовал с царем о вере «перед… царским синклитом»; царь с ним «из уст в уста говорил крепце и сильне»⁷⁷. Современные исследования показывают, что содержание мышьяка и ртути в костях не превышало допустимых пределов и не создавало угрозы здоровью, поэтому нельзя исключать использования яда на другой основе.

Горсей в своих описаниях обстоятельств смерти царя, свидетелем которой он оказался, подтверждает, что в тот день ничто не предвещало скоропостижной кончины царя. С утра Горсей присутствовал на «лекции» о свойствах и пользе различных драгоценных камней, которую Иван Васильевич устроил в своей сокровищнице в Кремле, и куда англичанин был приглашен. В ходе лекции он пожаловался, что враги навели на него порчу, но Горсею было ясно, что он выкрутится, как уже не раз бывало в прошлом. Потом он пересмотрел свое завещание, но по нему было видно, что умирать он не собирается. Царь приказал истопить баню. Дальнейшее следует читать предельно внимательно. «Около третьего часа дня царь пошел в нее, развлекаясь любимыми песнями, как он привык это делать, вышел около семи, хорошо освеженный. Его перенесли в другую комнату, посадили на постель, он позвал Родиона Биркина (Rodovone Boerken), дворянина, своего любимца, и приказал принести шахматы. Он разместил около себя своих слуг, своего главного любимца и Бориса Федоровича Годунова (Boris Fedorowich Goddonove), а также других. Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел (faints) и повалился навзничь»⁷⁸. Возможность отравления Горсей тут же попытался исключить, указав без всякого перехода: «Произошло большое замешательство и крик, одни посылали за водкой, другие – в аптеку за ноготковой и розовой водой, а также за его духовником и лекарями. Тем временем он был удушен (he was strangled) и окоченел». Возможность удушения представлялась всем настолько невероятной, что до конца XIX века переводчики, несмотря на очевидное искажение, предпочитали писать «царь испустил дух». Как бы то ни было, давая такую версию, а Горсей, явно пытался создать впечатление, что убийство царя стало делом рук бояр, прежде всего Бориса Годунова, недовольных планами царя жениться на англичанке и распространить на ее детей право наследования русского трона. Аргумент мог бы быть достаточно серьезным, если бы не отказ королевы Елизаветы выдать Марию Гастингс за русского царя. Понимали это и Горсей, и Боус. Думается, что совершенно не случайно Боус в своих мемуарах упомянул о намерении «царя, забрав с собой казну, ехать в Англию и там жениться на какой-нибудь родственнице королевы», которых Боус насчитал царю больше десятка⁷⁹.

Полностью исключать вариант «боярской мести», конечно, нельзя, хотя отравить царя на глазах у всех его придворных, а тем более задушить было бы делом непростым. Подобные слухи тем не менее по Москве ходили. При этом вину за отравление царя возлагали на любимца царя, главу аптекарского приказа Богдана Яковлевича Бельского. Именно из его рук царь принимал лекарства. Голландец Исаак Масса, находившийся в России в годы Смуты, записал такой рассказ о смерти Ивана IV: «Говорят, один из вельмож Богдан Бельский, бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд, в то время, когда подносил царю, отчего он вскорости умер». Рассказ этот исходил от человека, хорошо знакомого с жизнью русского двора в последние годы правления Ивана IV. Фламандец Иоганн Эйлоф действительно был одним из врачей, лечивших Ивана IV в последние годы его жизни. Горсей поддержал эту версию в своих мемуарах, утверждая что «…даже Бельский, самое доверенный человек Ивана Васильевича, «негодовал на царя» в связи с его планами жениться на англичанке. Утверждение Горсея нельзя признать основательным. Бельский был действительно едва ли не самый доверенный человека царя и вряд ли мог злоумышлять против царя. По своему происхождению он был «худородным дворянином», всем был обязан расположению царя и рисковал все потерять с его смертью. Более всех мог выиграть Борис Годунов, поскольку наследник престола, Федор Иоаннович, был женат на Ирине Годуновой, сестре Бориса, и находился под ее сильным влиянием. Риск, однако, был слишком велик, а Годунов был осторожен и расчетлив.

Иными словами, Горсей, настаивая на версии о «боярской мести», направлял европейское общественное мнение по ложному следу, прикрывая кого-то другого. Скорее всего он хотел выгородить другого медика царя – Романа Якобия, соотечественника Горсея. Предположение вполне правдоподобное. Многие обратили внимание на то, что английский посол постоянно общался с врачом-соотечественником. И это обстоятельство Борис Флоря особо подчеркнул в своем исследовании. Нельзя исключать, что Боус, размышляя о своей дальнейшей незавидной участи после предстоящего доклада королеве о своем «двойном успехе» в Москве – и союзный договор, и привилегии английским купцам – вполне мог обратиться к услугам английского доктора. Тогда понятным становится завершающий этап миссии Боуса в России. Вот как описал его сам Боус: «… они заперли посла, как пленника в его доме в продолжение 9 недель; лица, приставленные к нему, так строго держали его и так дурно обращались с ним, что он ежедневно подозревал дальнейших несчастий …»⁸⁰. Впечатление о незавидной участи Боуса усилил Горсей. «Посол, сэр Джером Баус, – пишет Горсей, – дрожал, ежечасно ожидая смерти и конфискации имущества; его ворота, окна и слуги были заперты, он был лишен всего того изобилия, которое ему доставалось ранее… За мною прислали, чтобы узнать мое мнение о том, что следует делать с сэром Джеромом Баусом, его посольство было завершено. Я сказал лордам (the lordes), что к чести короля (Kinge) и государства его нужно отпустить живым и невредимым, следуя правилу всех народов, иначе это будет плохо воспринято и, возможно, вызовет такое недовольство, которое удастся не скоро ликвидировать… свое мнение я предлагал на их более мудрое и достойное рассмотрение. Все они обругали его, упомянув, что он достоин смерти… Лорд Борис Федорович (the lord Boris Fedorowich) послал за мной как-то вечером. Я застал его игравшим в шахматы с князем [царской] крови Иваном Глинским (а prince of the bloud, Knez Ivan Glinscoie). Он отозвал меня в сторону [и сказал]: «Я советую тебе меньше говорить в защиту Бауса, лордам (the lords) это не нравится. Иди, покажись им и успокой того-то и того-то. Твой ответ был внимательно рассмотрен, многие требовали расплаты за его поведение. Я делаю все, что могу, чтобы все сошло хорошо, передай ему это от меня»⁸¹. Борис Годунов сдержал слово. В конце мая 1584 года Боусу было приказано в три дня покинуть Москву, но жизнь его все еще находилась в опасности. И снова послу помог Горсей.

По словам Горсея, он проводил Боуса за пределы городских стен: «Отъехав десять миль, я натянул свой шатер и устроил проводы ему и его компании из моих запасов и продуктов, он умолял меня позаботиться о дальнейшей безопасности его пути, и я хотя не давал обещаний, но выполнил [эту] его просьбу»⁸². Последняя фраза звучит весьма многозначительно. Каким образом Горсей мог защитить посла на длинном пути от Москвы до Архангельска? Для этого существовал один способ ؙ— предоставить Боусу вооруженную охрану. И такой отряд в распоряжении Горсея, как оказалось, был. Он сам написал об этом в воспоминаниях. «В то время среди этих пленных иностранцев было 85 несчастных шотландских солдат, уцелевших от семисот человек, присланных из Стокгольма, а также трое англичан, которые были в самом жалком положении. Я употребил все свое старание, средства и положение, чтобы помочь им, а также, используя мой кошелек, добился разрешения разместить их у Болвановки (Bulvan), около Москвы, и хотя царь был очень сильно разгневан на них, приговорил многих шведских солдат к смерти, однако я отважился устроить так, чтобы царю рассказали о разнице между этими шотландцами, теперешними его пленниками, и шведами, поляками, ливонцами – его врагами. Они [шотландцы] представляли целую нацию странствующих искателей приключений, наемников на военную службу, готовых служить любому государю-христианину за содержание и жалованье…»⁸³. В общей сложности численность этого отраяда достигала, по признанию Горсея, двенадцати сотен. Из них и могла быть составлена охрана Боуса. Таким образом, в распоряжении Горсея была сила, своего рода «частная армия», которую можно было бы использовать в случае необходимости для защиты английской колонии в Москве, а также для выполнения других боевых задач. Горсей в другом месте, рассказывая о дне смерти Ивана Васильевича и последовавших событиях, сам подтвердил это: «… Я со своей стороны, предложил <Годунову> людей⁸⁴, военные припасы в распоряжение князя-правителя (the prince protector)»⁸⁵.

Боус благополучно добрался до Архангельска, а затем и до Лондона. Остается добавить, что вместе с Боусом в Лондон возвращался и доктор Роман Якобий. В его услугах в Москве больше не нуждались. Впрочем, Иоганна Эйлофа тоже выслали из России. На всякий случай, вероятно, чтобы подозрение падало не на одного Роберта Джейкоба. Царь Федор Иоаннович направил с Боусом послание королеве Елизавете, которое посол, как уже отмечалось, вступив на палубу корабля изорвал, а царские подарки изрезал. Это была явно избыточная предосторожность. В послании про подписанный союзный договор ничего не говорилось. Борис Годунов, судя по всему, испытал благодарность по отношению к английскому послу – благодаря убийству Ивана Грозного ему открылась дорога к трону. Видимо, он согласился выгородить Боуса. В его более позднем послании, а также в послании Федора Иоанновича английской королеве, не было ни одного намека на союзный договор и «провал» миссии английского посла объяснялся его строптивостью и несговорчивостью в полном соответствии с версией Горсея и самого Боуса.

Если предположение о роли Боуса и доктора Джейкоба в отравлении Ивана Грозного имеет под собой основание, то следует признать, что записки Горсея стали первым примером «литературного прикрытия» специальной операции англичан за пределами национальной территории и заложили «добрую традицию» многих английских дипломатов и разведчиков «объяснять» читателям своих воспоминаний суть переворотов и революционных событий, свидетелями которых они стали, но в которых «отнюдь не участвовали».

Кстати, идея насильственной смерти Ивана Грозного отнюдь не нова. Этой теме посвящено исследование, написанное уже упоминавшимся крупнейшим советским и российским историком–славистом, членом-корреспондентом РАН Борисом Николаевичем Флорей⁸⁶. В своей книге об Иване Грозном, он цитирует одну из псковских летописей: царь «на русских людей… возложи свирепство», а затем и вовсе собрался «бежати в Аглинскую землю и тамо женитися, а свои было бояре оставшии побити». Но «не даша ему тако сотворити, но самого смерти предаша, да не до конца будет Руское царство разорено и вера християнская». При этом вину за отравление царя возлагали на ближайшего вельможу царя, главу аптекарского приказа Богдана Яковлевича Бельского, что, как уже было показано, явно противоречило интересам и перспективам царского любимца.

Вместе с тем Флоря, ссылаясь на записи переговоров Бельского с Боусом, подтверждает версию о подписании Боусом союзного договора. Вот, в частности, что он пишет: «Переговоры о союзе не пошли гладко. Соглашаясь на заключение такого соглашения, королева устами своего представителя настаивала на том, что, прежде чем начинать войну с «недругом», следует вступить с ним в переговоры, предлагая, чтобы он «воздержался от дальнейших обид и согласился на честные условия мира». Лишь после неудачи таких переговоров Елизавета соглашалась оказать своему союзнику помощь войсками и вооружением. Такую процедуру царские советники нашли не только излишней, а прямо вредной («толко обсылатца с недругом и недруг в те поры изготовитца»), а царь с раздражением заметил, что Елизавета «хочет с нами быти в докончании (союзе. – Б.Ф.) словом, а не делом». Другая трудность состояла в высокой цене, которую требовалось уплатить за заключение союза. Елизавета соглашалась на заключение договора лишь в том случае, если объединению торгующих с Россией английских купцов – «Московской компании» – будет предоставлена монополия на торговлю во всех портах севера России, которые закроются для голландских, французских и других купцов. Царские советники дали ясно понять послу, что они хорошо представляют себе последствия такого шага, тот огромный ущерб, который это соглашение нанесет России («опроче аглинских людей торговати на Русь ходити не учнет нихто, и они станут свои товары дорожить и продавать дорогой ценой по своей мере, как захотят»), но Джером Боус, следуя инструкциям Елизаветы, упрямо стоял на своем.

… Царь оказался перед нелегким решением, но желание отомстить врагам оказалось у него столь сильным, что он решил пойти на жертвы, чтобы добиться заключения союза. Советники, возражавшие против уступок англичанам, были отстранены от ведения переговоров, а к английскому послу отправился Богдан Бельский, который поставил перед ним один единственный вопрос: если царь даст английским купцам монополию на торговлю с Россией, будет ли заключен союз против царских «недругов» – Стефана Батория и шведского короля Юхана III. Ответ посла был положительным: «королевна для тое дружбы станет с тобою, государем, заодин на литовского и на свейского». После этого по приказу царя Богдан Бельский подготовил новый проект русско-английского договора, включавший в себя обязательство сторон «стояти заодно… доставати Лифлянские земли».

Воодушевленный успехом, Боус обещал содействовать продолжению переговоров о новом браке царя, так как выяснилось, что помимо Мэри Гастингс у королевы есть и другие родственницы – «и ближе тое племянницы есть их до десяти девок». Боус обещал сам позаботиться о том, чтобы в Лондоне были написаны их портреты и отосланы в Москву с тем послом, который поедет к Елизавете для окончательного оформления договора о союзе⁸⁷.

Царь, несомненно, был доволен успехом переговоров. В его представлении новый посол, которого он намеревался отправить в Лондон, должен был доставить ему официально утвержденный текст договора, условия которого были согласованы с представителем Елизаветы. Но до Боуса начало доходить то, что он допустил непростительную дипломатическую и политическую ошибку. Далее Флоря пишет: «… Знакомство с инструкциями, которые Елизавета дала своему послу, показывает, что она стремилась и далее уклоняться от вмешательства в конфликты в Восточной Европе на стороне Ивана IV, и условия договора, подготовленные в Лондоне, существенно отличались от тех, которые стали итогом переговоров в Москве. Получение «Московской компанией» монополии на торговлю с Россией вряд ли повлияло бы на изменение этой позиции. Помимо того что главные цели, которых стремилось добиться в начале 80-х годов XVI века правительство Елизаветы, требовали от него активной политики совсем в другом регионе Европы – во Франции и Нидерландах, еще больше, чем в торговле на севере России, английское купечество было заинтересовано в торговле с Речью Посполитой (Англия была одним из главных потребителей польского хлеба) и никто не хотел ставить эти интересы под угрозу, ввязываясь в новую войну Ивана IV с Баторием»⁸⁸. И это действительно так: в инструкциях королевы на переговоры в Москве нет ни слова о возможности размена – союзный договор против монополии английским купцам на северную торговлю⁸⁹. Недаром Андрей Щелкалов высказывал в ходе переговоров сомнения в наличии у посла Боуса необходимых полномочий, и допускал, что «вообще посол он ненастоящий».

Вкупе с рассуждениями о других родственницах королевы, которых Боус взялся приискать Ивану IV, по возвращении на родину английского посла в лучшем случае могла ожидать позорная отставка. И далее Флоря пишет: «Когда 17 февраля 1584 года завершились переговоры Богдана Бельского с английским послом, оставался всего один месяц до смерти царя». В течение этого месяца Боус, надо полагать, все глубже осознавал всю опасность своего положения, в которое он поставил себя своей самонадеянностью и неосмотрительностью. Судя по всему, он пришел к выводу, что в случае смерти царя союзный договор превращался бы в никому ненужную бумагу и его промахи можно было бы скрыть. Исполнить задуманное было не просто но возможно: к его услугам был английский врач при царской особе, Роман Якобий. Складывается впечатление, что Боус действовал не очень аккуратно. Флоря прямо пишет об этом: «Боус находился в постоянном контакте с английским доктором». Стоит ли удивляться, что Боус после смерти Ивана Грозного был арестован и в ходе следствия «посол, сэр Джером Баус, дрожал, ежечасно ожидая смерти и конфискации имущества; его ворота, окна и слуги были заперты, он был лишен всего того изобилия, которое ему доставалось ранее»⁹⁰.

Следует, вероятно, еще раз повторить, что от смерти Боуса спас только Борис Годунов, только благодаря его заступничеству английскому послу позволили безнаказанно возвратиться на родину. Это была благодарность за непрошенное содействие: скоропостижная кончина Ивана Грозного открыла ему путь к власти и в дальнейшем – к престолу. Маловероятно, чтобы Боус действовал в сговоре с Борисом Годуновым, хотя полностью исключать подобную вероятность не стоит. Можно, однако, с высокой степенью уверенности утверждать, что Борис Годунов понимал ситуацию в деталях. Именно поэтому Годунов пошел даже на то, чтобы скрыть факт подписания Боусом союзного договора. Под видом жалоб на английского посла он выгораживал Боуса в послании к королеве Елизавете, давая понять, что переговоры провалились и военный союз создать не удалось. Еще одним алиби для Боуса стало послание царя Федора Иоанновича, которой вслед за Боусом привез в Лондон Роман Бекман, толмач Московской компании. В послании Федор Иоаннович писал: «И посол твой будучи у отца нашего, в. г[осу]д[а]ря ц. и в. князя, многие непригожие слова перед отцом нашим говорил, чего никоторому послу говорить перед великим государем не пригоже; а на бояр наших докладывал ложь, будто они не с теми словы к отцу нашему приходили, что с ним говорят; а делу никотору толку не дал, толко искал своей беспутные чести да корысти, чтоб ему кормы многие давали, а дела никоторого не говорил»⁹¹. Изложенные выше дополнения к версии Бориса Флори по поводу смерти Ивана Грозного и степени вовлеченности в них Бориса Годунова можно признать неубедительными только в одном случае – Борис Годунов был полностью отстранен от переговоров с Боусом и ничего не знал о подписании союзного договора.

Впрочем, нельзя исключать и еще одной версии, в соответствии с которой отравление царя Ивана IV было заранее спланированной операцией. С точки зрения интересов Лондона русский царь превратился в серьезный раздражитель, его настойчивые попытки подписать с Англий союзный договор создавали ненужные и даже опасные сложности для реализации замыслов английского правительства в Европе. Во-первых, начала вырисовываться перспектива союза Московии с Габсбургами, на чем настаивал думный дьяк Посольского приказа А. Щелкалов. С начала 1580-х годов в Москве заметно активизировалась деятельность иностранных дипломатов. С 1581 года в Москве находился папский нунций Антонио Поссевино, отметивший серьезность и тщательность, с которыми велись переговоры с ним об обращении русских в католическую веру с сохранением православной обрядности. Историки в большинстве своем склонны полагать, что Иван Грозный шел навстречу Поссевино только в расчете на его посредничество в мирных переговорах со Швецией, но никаких обещаний папскому иезуиту не давал, а если и давал, то выполнять их не собирался. Несомненно, для таких утверждений можно найти серьезные основания, но Габсбурги были весьма настойчивы, и им активно помогал Андрей Щелкалов. Проявляли активность император Священной римской империи, король Рудольф II и Филипп II Испанский, пытавшиеся создать союз против Оттоманской империи, что становилось все более важным и для русских. Более того, Филипп II намеревался добиваться изгнания английских купцов из русских портов и даже был готов захватывать английские корабли. Допустить союз Габсбургов с Россией означало для англичан не только получить против себя мощнейшую коалицию континентальных держав, но и лишиться основного источника стратегических товаров, необходимых для строительства английского флота.

Во-вторых, с окончанием Ливонской войны Иван Васильевич получал возможность вернуться к реформам молодости, заняться хозяйственными вопросами в масштабах централизованного государства, которое к тому времени по площади равнялось половине Европы. Для этого уже были созданы важнейшие предпосылки. Опричнина позволила ослабить сопротивление старинного боярства и конфисковать боярские вотчины, необходимые для создания нового дворянства на основе принципа «нет службы – нет земли»⁹². В Московском царстве была создана довольно эффективная система государственного управления, включавшая систему приказов в Москве, а также местное самоуправление в лице наместников, волостелей, выборных губных и земских старост. Еще в первые годы царствования Ивана Васильевича была проведена денежная реформа, введена единая денежная единица – московский рубль. Были отменены «кормления», а сбор налогов и торговых пошлин были переданы в приказ Большого прихода. Удалось осуществить унификацию налоговой системы на базе «большой сохи»⁹³, а также отменить налоговые льготы для монастырей, что позволило создать определенную финансовую базу для решения первоочередных задач. Среди этих задач, как показала Ливонская война, на первом месте стояла недопустимо высокая зависимость страны от привозных «орудий войны». Пушкарскому приказу предстояло без промедления заняться созданием мануфактур и заводов для производства современных пушек и мортир, пороха и прочего военного снаряжения, а это грозило запустить в Московии процессы хозяйственного развития, лишая английских купцов важного рынка сбыта произведений английской промышленности. Россия же получала шанс превратиться в мощную централизованную Российскую империю. В официальных бумагах английского правительства того времени, которые приводит в своих сборниках документов, известный историк английских завоеваний Ричард Хаклит, Ивана IV официально именуют «императором» России, царем и великим князем московским. Со смертью Ивана Грозного фактически пресекалась династия московских Рюриковичей. Его сын Иван погиб или был убит, второй сын Федор, по словам самого Ивана Васильевича, был «постник и молчальник, более для кельи, нежели для власти державной рождённый». Неизбежная в таком случае борьба за царский престол грозила неисчислимыми бедствиями и разорением государства. Таким образом, мотивы для устранения Ивана Васильевича у англичан были вполне основательные. Как известно, по венецианской традиции за создание угрозы государственным интересам виновный по приговору Совета десяти полагалась смерть.

Царь Федор Иоаннович и Борис Годунов

Еще одна миссия Горсея

После коронации Федора Иоанновича в мае 1584 года Годунов, еще только один из пяти членов опекунского совета, отправил Горсея в Лондон в качестве посла нового русского царя с известиями о происшедших в России событиях, а также с просьбой о поставках металлов, меди, олова и свинца, «что к ратному делу пригождаеца»⁹⁴. Вез Горсей и специальное послание о посольстве Боуса. По дороге Горсей заехал в Ригу и выполнил весьма важное поручение Годунова. Ему удалось получить доступ к вдовствующей королеве Ливонии Марии Владимировне, дочери Владимира Старицкого, двоюродного брата Ивана Васильевича, убитого по его приказу еще в 1569 году. Мария Владимировна и ее малолетняя дочь в случае смерти бездетного царя Федора Иоанновича становились прямыми претендентками на царский престол. Горсею эти обстоятельства были хорошо известны. В Рижском замке Мария Владимировна и ее дочь содержались, по сути, на правах пленниц. Пользуясь расположением Юрия Радзивилла, ливонского наместника польского короля, Горсей получил разрешение встретиться с Марией Владимировной. Он передал ей приглашение Федора Иоанновича вернуться в Москву, чтобы не испытывать лишения на чужбине, и обещая ей все блага, соответствующие ее статусу. (Судьба Марии Владимировны оказалась предсказуемой – около 2 лет она пользовалась милостями нового русского царя, но затем по неизвестной причине ее постригли в монахини Подсосенского монастыря, где при невыясненных обстоятельствах скончалась ее малолетняя дочь.) Мария Владимировна несмотря на определенные сомнения приняла приглашение царя. Обстоятельства ее бегства до сих по не ясны. По одной версии Годунов, получив известие о согласии Марии Владимировны вернуться в Россию, организовал конные подставы на всем пути следования и обеспечил ее безопасность. Подобная операция представляется многосложной и отнюдь не безопасной. Более вероятно, что при содействии Горсея беглянка воспользовалась английским кораблем, стоявшем в Рижском заливе, который доставил ее к устью реки Невы. За оказанную услугу царский шурин обещал щедро наградить англичанина и добиться у государя особых привилегий для купцов Московской компании⁹⁵. Правда, награды Горсею пришлось дожидаться очень долго. В июне 1604 года Борису Годунову было доставлено его послание, в котором он напоминал о данном обещании⁹⁶. Послание было доложено Годунову только в январе 1605 года, а затем Годунов неожиданно скончался. Как утверждают историки⁹⁷, долг был погашен только в 1630 году при Анне Иоанновне. Настойчивость Горсея, а затем и английского правительства, вызывает удивление, но в этом есть своеобразная логика «суконщиков», как называл англичан царь Петр. В Лондоне якобы рассматривали действия Горсея при освобождении Марии Владимировны как миссию официального представителя Московской компании и лично королевы Елизаветы, и поэтому вопрос был вынесен на официальный дипломатический уровень. В рамках версии бегства Марии Владимировны на английском корабле официальное требование со стороны английского правительства возмещения понесенных затрат и вознаграждения выглядело вполне логично.

В Лондоне Горсей явился к сэру Фрэнсису Уолсингему, который устроил ему аудиенцию у королевы. «Ее величество, – писал об этой встрече Горсей, – приняла письма царя и мою речь очень благосклонно и с большими похвалами мне; [она сказала, что] рада иметь слугу столь верного и опытного в делах, что ему дает поручение такой великий иностранный государь»⁹⁸. Про послание Годунова Горсей в мемуарах вспоминает вскользь, потому что при докладе королеве произошло досадное «недоразумение». Горсей, как уже отмечалось, по просьбе Боуса несколько смягчил в своем переводе смысл послания Годунова по поводу пребывания Боуса в Москве. Как утверждает Горсей, несколько позже он по настоянию своего шефа, лорда Уолсингема уточнил содержание послания и якобы Боуса от дел удалили, а Горсею пришлось отправиться обратно в Москву. Ему было поручено передать две грамоты. Одна была адресована царю Федору Иоанновичу, и в ней Елизавета сообщала о том, что конфликт улажен и «промеж нас будет вечная любовь»⁹⁹. Вторая грамота по совету Горсея была адресована лично Годунову. Елизавета полагала, что в лице Годунова она нашла «защитника английских интересов», «ласкателя англичан» при царском троне, который мог бы сбалансировать влияние Андрея и Василия Щелкаловых.

Андрей Щелкалов, думный дьяк посольского приказа, как уже отмечалось не любил английских купцов, не считал нужным предоставлять им монополию на торговлю через русский север в ущерб голландцам и немцам. Союз с Англией Щелкалов считал невозможным в виду уже чисто географической разобщенности двух стран и указывал царю на Габсбургов как естественных союзников в борьбе с Оттоманской империей, которая угрожала обоим государствам. Горсей утверждал потом, что голландцы ежегодно платили Щелкалову пять тысяч рублей.

Горсей о ситуации в России

Возвращение Горсея в Россию было многообещающим. Все поручения Годунова были успешно выполнены, королева тоже осталась довольна. В Москве Горсея ожидало качественно новое положение фаворита русского неофициального правителя. «Я выехал из Англии, хорошо снаряженный, с девятью добрыми купеческими кораблями, и благополучно прибыл в бухту св. Николая, затем добрался до Москвы, проехав 1200 миль, и явился к лорду-правителю, теперь сделавшемуся князем провинции Вага. Он радостно встретил меня и после длинной беседы повел задним ходом к царю, который, казалось, был рад моему возвращению, потчевал (pochivated) меня, развлекал, а затем отпустил. На следующий день князь-правитель прислал за мной и рассказал мне много странных происшествий и перемен, случившихся за время моего отсутствия в Москве. Я был огорчен, услышав о заговорах родственников царицы, матери царевича Дмитрия (Charivwich Demetrius) и отдельных князей, объединенных с ним [Борисом Годуновым] в регентстве (comission)¹⁰⁰ по воле старого царя, которых он, зная теперь свою силу и власть, не мог признавать как соперников. «Ты услышишь многое, но верь только тому, что я скажу тебе» [сказал мне князь-правитель]. С другой стороны, я слышал большой ропот от многих знатных людей. Обе стороны скрывали свою вражду, с большой осторожностью, осмотрительностью и дипломатией взвешивая свои возможности, это, однако, не могло хорошо кончиться ни для одной из этих сторон». Как представляется, Уолсингем и королева были немедленно проинформированы о начинающемся соперничестве различных придворных группировок.

Переписка Елизаветы с Годуновым

Переписка Елизаветы и Годунова в этот период омрачилась в связи с тем, что главный агент Московской компании Роберт Пикок в своей деятельности выходил за рамки чисто торговых операций. В одном из писем Годунов жаловался на то, что Пикок без дозволения отправляет гонцов в Вильну и в Варшаву «как бы лазутчиками» в то время, как война с Польшей не окончена. Купцы Московской компании, пользуясь льготным положением, платят по сравнению с другими иностранными компаниями половинную пошлину и при этом требуют вообще запретить другим иностранным купцам пользоваться северным маршрутом, открытым англичанами, сами привозят на своих кораблях купцов, которых выдают за англичан, торгуют не английскими товарами, да еще в розницу. В январе 1586 года царь Федор Иоаннович урезал английские привилегии. По новой грамоте Московской компании было запрещено выдавать за английские товары иного происхождения, а также вести розничную торговлю на территории английских подворий в Москве и других русских городах. Федор Иоаннович и его опекун Годунов явно не собирались оставаться «ласкателями» англичан, у них были самостоятельные планы.

Годунову стали также известны «проделки» самого Горсея. В 1587 году Горсей был отправлен вновь послом в Лондон. В письмах, которые он вез с собой королеве, содержались серьезные претензии в отношении его недобросовестной «коммерческой» деятельности, а также просьба никогда больше не направлять его в Россию. Его присутствие в Москве стало обременительным. Горсея в открытую называли шпионом, а его влияние при дворе настолько ослабло, что вопреки его хвастливым утверждениям о том, что в 1587 году ему удалось добиться восстановления привилегий Московской компании, положение английских купцов напротив ухудшилось.

Горсей тем не менее в том же 1587 году попытался тайно вернуться в Москву. На этот раз его путь пролегал сушей через Европу, где он совершил несколько остановок, в том числе в Варшаве и Вильне. По его утверждениям, в Варшаве, где его пребывание затянулось, он передал письма Елизаветы королю Сигизмунду I и решал коммерческие споры с польскими купцами, которые задолжали своим английским контрагентам. В Вильне, как он сам признался, у него не было поручений от королевы, но тем не менее он встретился с великим князем Радзивиллом. «Он принял меня, – записал позднее Горсей, – с почетом и пышностью, говорил, что хотя мне ничего не поручено передать ему от королевы Англии, но он столь высоко ценит, почитает и восхищается ее добродетелями, заслугами, что примет меня как ее посланника…».

Чем конкретно занимался Горсей в Варшаве и Вильне доподлинно неизвестно, но следует иметь в виду, что в обеих столицах концентрировались оппозиционные русскому царю силы. Неудивительно, что в Смоленске его арестовали. Он попытался въехать в Россию под чужой фамилией, что само по себе было серьезным преступлением, однако его узнали, задержали и препроводили в Москву и поселили под надзором, а по сути, под арестом в доме суздальского епископа.

Снова о деятельности Горсея в России

Горсей в своих воспоминаниях о завершающем этапе своей деятельности в России очень схематичен и концентрируется главным образом на торговых операциях. Можно понять, что в этот период он действовал в обход Московской компании, что было явным нарушением корпоративных правил, и в итоге закончилось, затеянным против него судебным процессом в Лондоне. Но Горсей ничем не рисковал, он явно рассчитывал на поддержку лорда-казначея Уильяма Сесила и Френсиса Уолсингема. Он не обманулся в своих ожиданиях. Суд его оправдал. Следует полагать, что ему зачли его достижения на другом, неторговом поприще.

Судя по воспоминаниям Горсея, он подробно информировал Уолсингема о политической борьбе, развернувшейся в России после смерти Ивана Грозного. Он сообщал о том, что в Москве сложилась серьезная оппозиция князю-протектору, но Годунов, на которого он, по всей видимости, уже не рассчитывал, умело маневрировал и опережал своих соперников. По сообщениям Горсея, Борис Федорович действовал осторожно, но быстро. Богдан Бельский, любимец Ивана Грозного был отправлен в Казань в ссылку «как опасный человек, сеявший смуту среди знати». Князь Иван Васильевич Шуйский, первый князь царской крови, пользовавшийся большим уважением, властью и силой, был главным соперником Бориса и открыто враждовал с ним. В 1586 году он попытался при поддержке митрополита Дионисия и других бояр развести царя Фёдора с Ириной Годуновой, но их попытка оказалась неудачной. Шуйский был обвинен в грубых нарушениях обычаев местничества при вынесении судебного решения в пользу своего родственника и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. По дороге с ним случилось несчастье – он угорел в ямской избе. Иван Федорович Мстиславский, один из царских опекунов за участие в заговоре Шуйских и других бояр был сослан тоже в Кирилло-Белозерский монастырь, где и умер в 1586 году. Никита Романович Захарьин-Юрьев в августе 1584 года тяжело заболел и уже больше не принимал участия в государственных делах. В 1585 или 1586 году он тихо скончался, взяв с Годунова клятву «соблюдать» его детей и вверил ему попечение о своём семействе. Казначей Петр Иванович Головин потерял свое положение уже в декабре 1584 года. В казначейство была назначена проверка, которая обнаружила столь крупные хищения, что боярский суд вынужден был приговорить Головина к смерти. Только в последний момент Годунов отменил казнь – излишняя жестокость была ему ни к чему. По дороге в ссылку любимец Годунова пристав И.В. Воейков умертвил Головина. Младший брат Головина Михаил, не стал дожидаться расправы и бежал в Литву.

К Андрею Васильевичу Щелкалову, человеку низкого происхождения, достигшего своего положения умом и талантами, Годунов был весьма расположен и видел в нем своего союзника. Хотя он известен в основном как дьяк посольского приказа, на самом деле под его началом действовало несколько важных приказов, включая, разрядный, который ведал назначениями. В государственных делах ничего не делалось без его ведома. После смерти Ивана Грозного он стал самовольничать. Вместе с братом Василием они «искажали росписи родословных людей и влияли на местнический распорядок, составляя списки административных назначений». Борис Годунов много лет смотрел сквозь пальцы на проделки братьев, но в 1794 году Андрей все же был отправлен в ссылку, Василий опале не подвергся, но стал осторожнее.

Подобная судьба постигла многих, еще больше бежали в Литву и Польшу. «Я был огорчен, – писал Горсей, – увидев, какую ненависть возбудил в сердцах и во мнении большинства князь-правитель, которым его жестокости и лицемерие казались чрезмерными»¹⁰¹. В своей книге Горсей не пишет, что гонениям подверглась главным образом «польско-литовская партия», которая при прежнем царе даже не пыталась поднять голову. Однако Горсей, несомненно, понял, что польско-литовские кланы могли стать важной силой в Московии. Он активизировал контракты с Федором Никитичем Романовым, негласным главой «польской партии». Необходимо было выяснить планы и намерения «выезжан», а также бежавших в Польшу и Литву дворян. Скорее всего, именно ради этого он и заезжал в Варшаву и в Вильну перед своим негласным возвращением в Россию и арестом. Этот период своей деятельности он освещает скупо и несколько сумбурно. Касаясь своих отношений с Федором Романовым¹⁰², Горсей писал: «Старший сын его, видный молодой князь, двоюродный брат царя Федор Микитович (Feodor Mekitawich), подававший большие надежды (для него я написал латинскую грамматику, как смог, славянскими буквами, она доставила ему много удовольствия), был принужден жениться на служанке своей сестры, жены князя Бориса Черкасского (Knez Boris Shercascoie), от нее он имел сына, о котором многое услышите впоследствии. Вскоре после смерти своего отца <Романа Никитича Захарьина-Юрьева> он, опасный своей популярностью и славой, был пострижен в монахи и сделался молодым архиепископом Ростовским (Archbishop of Rostove). Его младший брат, Александр Микитович (Alexander Mekitawich), не менее сильный духом, чем он, не мог долее скрывать свой гнев: воспользовавшись случаем, он ранил князя-правителя, но не опасно, как задумывал, и бежал в Польшу, где вместе с Богданом Бельским, главным любимцем прежнего царя и сказочно богатым человеком, и с другими недовольными лицами как там [в Польше], так и дома задумывал заговор с целью не просто свергнуть Бориса Федоровича и всю его семью, но разрушить и погубить все государство, как вы и прочтете на этих страницах позднее».

Написанное Горсеем изобилует неточностями и фактическими ошибками, но в данной цитате присутствуют два важных намека. Во-первых, любопытно брошенное вскользь замечание Горсея о том, что он написал для Федора Никитича Романова латинскую грамматику славянскими буквами. Как указывают некоторые историки, в частности Л.Ю. Таймасова, под грамматикой или алфавитом в те времена понимали шифровальные книги или таблицы. Можно, следовательно, предположить, что отношения между Горсеем и Федором Романовым как минимум были доверительными и они замышляли какое-то общее дело, раз появилась необходимость вести шифрованную переписку. Во-вторых, Горсей прямо указывает на существовавший заговор. Хотя он явно путает события и их очередность – Александр Никитич Романов в тот период времени был одним из приближенных Бориса Годунова, в ссылку был отправлен только в 1601 году – но борьба за власть, несомненно, велась. Трудно предполагать, что конкретно замышлял Горсей, но очевидно, одно – планы заговорщиков его интересовали самым серьезным образом, если отказаться от мысли, что он сам был организатором заговора. Если же принять данное предположение, то следует признать, что Горсей вместе с Федором Романовым стоял у истоков русской смуты, целью которой стало устранение неудобного Годунова и основание новой династии. Подобное предположение отодвигает нижнюю границу временного диапазона Смутного времени до середины 1580-х годов и более того – делает версию о планировавшемся физическом устранении Ивана Васильевича с целью спровоцировать борьбу за русский престол еще более обоснованной. Именно эти аспекты деятельности Горсея в Москве, как представляется, стали основанием для серьезных претензий к Горсею со стороны Бориса Годунова. Именно поэтому Горсей был арестован после посещения Варшавы и Вильны, где он без сомнений встречался с бежавшими из Москвы заговорщиками. Жизнь Горсея висела на волоске. В это время в Москву прибыл очередной английский посол, Джайлс Флетчер.

Джайлс Флетчер и его книга

Джайлс Флетчер прибыл в Москву в ноябре 1588 года. Хотя он выступал в качестве посланника королевы Елизаветы к царю Федору Иоанновичу политические задачи перед ним не стояли, по крайней мере королева ничего не писала русскому царю по этому поводу¹⁰³. Ему было поручено урегулировать конфликт с московским правительством по поводу частных долгов одного из агентов английской Московской торговой компании, сделанных от имени компании, поддержать ходатайство этой компании о восстановлении монополии на торговлю через северные русские порты, а также вновь разрешить английским купцам торговать через Казань и Астрахань с Бухарой и Персией. Главная же задача, которую королева поставила перед Флетчером, и о которой она писала царю Федору, состояла в освобождении Горсея и отправке его в Англию, чтобы «наши думные люди, чего он доведетца, то б над ним и сделали; а то ся добре дивимъ, что онъ дуракъ так сделалъ, и в той брани нечаемся, что он вашего пресв-ва ближнимъ людемъ много докуки чинилъ».

По словам Горсея, миссия Флетчера сразу же оказалась под угрозой. На первой же аудиенции у царя Флетчер вступил в пререкания о царском титуле, не пожелав прочитать его полностью. Подарки, присланные с Флетчером от королевы Елизаветы царю Фёдору Иоанновичу и Борису Годунову, были найдены неудовлетворительными. Флетчера приняли сухо, не пригласили к царскому столу и поручили вести с ним переговоры дьяку посольского приказа Андрею Щелкалову, известному своим предвзятым отношением к англичанам.

Впрочем, жалобы Горсея на то, что Миссия Флетчера окончилась неудачей неосновательны. По имеющимся записям Посольского приказа¹⁰⁴, Флетчер привез с собой из Лондона «18 статей, способствующих к удобнейшей англичанам в России коммерции», и просил включить их в жалованную грамоту Московской компании. Пожелания его были исполнены, 22 апреля ему была выдана новая жалованная грамота с включенными в неё 18 статьями. Среди указанных статей вновь значилось право английских купцов платить половинную пошлину. Более того, было восстановлено право на плавание купцов Московской компании по Волге под охраной стрельцов и вести торговлю с прикаспийскими странами¹⁰⁵. Щелкалов отказался предоставить Московской компании монополию на северную торговлю. Частные долги английских купцов были признаны долгами Московской компании и ей были предъявлены претензии. Вместе с тем Горсей был выдан Флетчеру с пожеланием никогда не присылать в Москву этого «плута». В мае Флетчер получил отпускные грамоты и вместе с Горсеем покинул Москву. По некоторым данным, он был выслан из России.

Полугодовое пребывание Флетчера в Москве оказалось плодотворным также с точки зрения «науки о России». Он собрал множество материалов и записал много рассказов. Особенно полезными для него оказались беседы с арестованным Горсеем, который много рассказал Флетчеру о России, которую хорошо узнал за почти 17 лет жизни в стране. Собранная информация легла в основу небольшой, но весьма информативной книги, которую Флетчер опубликовал в Лондоне в 1591 году под названием «Of the Russe Common Wealth» («О Русском Государстве»). Несмотря на небольшой объем¹⁰⁶, книга на несколько десятилетий стала едва ли не основным источником сведений о России.

Книга разделена на 28 глав¹⁰⁷, которые последовательно сообщают сведения о географии страны, ее климате, почвах, крупнейших городах, устройстве государственной власти и судопроизводстве, управлении на местах, царской династии, порядках при царском дворе, основных сословиях и взаимоотношениях между ними, структуре церковных чинов, богослужебной практике, таинстве чина миропомазания, составе армии, порядке ее формирования и снабжения. Последняя 28 глава посвящена характеристике русской нации и обычаям русской обыденной жизни.

Особенность книги Флетчера состояла в том, что в целом достоверные факты излагались с точки зрения жесткой идеологической установки – представить московское царство в образе дикой, варварской страны, врага всего подлинно христианского мира. «Тираническая власть царя, писал Флетчер, копирует худшие обычаи турецких султанов. Царь обирает своих подданых, поощряет воровство и взяточничество, натравливает все сословия друг на друга и не останавливается перед массовыми бессудными казнями, поскольку ни писанных законов, ни нормальной судебной системы у русских нет. Рабский народ ленив, беспутен, неграмотен, предается поголовному пьянству». При этом Флетчер не останавливается перед откровенными измышлениями. Вот как он доказывал жестокость Ивана Грозного: «Чтобы показать власть свою над жизнью подданных, покойный царь Иван Васильевич во время прогулок или поездок приказывал рубить головы тем, которые попадались ему навстречу, если их лица ему не нравились или когда кто-нибудь неосторожно на него смотрел. Приказ исполнялся немедленно, и головы падали к ногам его». Рабское состояние, по его оценкам, распространялось не только на крестьян, но на все общество. Он, в частности, записал: «… царь Иван Васильевич, отец нынешнего царя, человек высокого ума и тонкий политик, желая более усилить свое самодержавие, начал постепенно лишать их <дворян> прежнего величия и прежней власти, чтобы наконец сделать их не только своими подчиненными, но даже холопами, то есть настоящими рабами, или крепостными». При этом Флетчера совсем не смущало то, что он смешивал старинное родовое боярство с новым служилым дворянством, которое противопоставлялось царем старинному боярству и выступало как главная опора трона.

Уже в десятой главе Флетчер делает вполне практические выводы: «Из всего сказанного здесь видно, как трудно изменить образ правления в России в настоящем ее положении. … Что же касается князей, управляющих под ними областями, то это люди важные только по названию, как было сказано выше, без всякой власти, силы и доверия, за исключением того значения, которым пользуются по своей должности, пока ее занимают. Но и здесь приобретают они не любовь, а, напротив, ненависть народа, который видит, что они поставлены над ним не столько для того, чтобы оказывать ему справедливость и правосудие, сколько с тем, чтобы угнетать его самым жалким образом и снимать с него шерсть не один раз в год, как каждый владелец со своей овцы, а, напротив, стричь его в продолжение всего года. Кроме того, власть и права их раздроблены на множество мелких частей, потому что в каждой большой области их находится по нескольку человек, и притом время, на которое они назначаются, весьма ограничено. Таким образом, им невозможно сколько бы то ни было усилиться или привести в исполнение какое-либо предприятие в этом роде, если бы они даже возымели счастливое намерение сделать что-нибудь новое. Что касается простого народа, как будет видно лучше из описания его состояния и свойств, излагаемых ниже, то кроме недостатка в оружии и неопытности в ратном деле, от которого удаляют его намеренно, у него беспрестанно отнимают и бодрость духа, и деньги (кроме других способов) иногда под предлогом какого-нибудь предприятия для общественного благосостояния, а иногда вовсе даже не ссылаясь ни на какую потребность в пользу государства или царя. Итак, ни дворянство, ни простой народ не имеют возможности отважиться на какое-нибудь нововведение до тех пор, пока войско, которого число простирается, по крайней мере, до 80 000 человек, получающих постоянное жалованье, будет единодушно и беспрекословно подчинено царю и настоящему порядку вещей, а оно, очевидно, должно быть усердно к своей должности, как по самим свойствам солдат, так и потому, что они пользуются всюду полной свободой обижать и грабить простой народ по своему произволу, что им нарочно дозволено для того, чтобы им нравилось настоящее положение дел. Заговора между войском и простым народом опасаться также нельзя, потому что цели их слишком различны и противоположны. Это безнадежное состояние вещей внутри государства заставляет народ большей частью желать вторжения какой-нибудь внешней державы, которое, по мнению его, одно только может его избавить от тяжкого ига такого тиранского правления».

Написанного достаточно, чтобы прийти к выводу о том, что миссия Флетчера была отнюдь не так проста и безобидна, как могло бы показаться на основании его полномочий и официально заявленных целей. Он ехал в Москву с очевидной задачей: проверить на месте информацию Горсея о подготовке заговора с участием недовольных бояр во главе с Федором Романовым и бежавшими из России литовско-польскими шляхтичами, степени прочности положения царя и регента, надежности войска и его способности противостоять внутренней смуте и «вторжению какой-нибудь внешней державы». Как представляется, он хотел познакомиться и с Федором Никитичем Романовым и оценить его потенциал как политика, а также готовность учитывать интересы Англии. Следует заметить, что подобные «инспекционные поездки» стали нормой английского подхода к организации, выражаясь современным языком, «цветных революций». Можно лишь догадываться о том, каковы были оценки и выводы английского посла, которые он собирался представить королеве, В принципиальном плане все силы для выступления были налицо: внутренняя оппозиция, сильный отряд шотландцев в непосредственной близости от Москвы, внешняя сила, готовая к вторжению из Литвы и Польши. Готовность войска защищать трон оставалась фактором неопределенности, но в условиях наличия многочисленных кланов в среде боярства и дворянства, можно было рассчитывать на то, что власть не сможет удержать единоначалия над войском, оно тоже распадется на части, поддерживающие разные группы недовольных. По сути, в России назревал гражданский конфликт с возможностью распада централизованного государства. В подобных условиях в Лондоне следовало задуматься о том, чтобы силой оружия установить контроль над частью русской территории, представляющей особый интерес для английского купечества. Подобные догадки могут показаться необоснованными и даже фантастическими, однако через несколько лет в условиях начавшейся в России Смуты они найдут документальное подтверждение.

В мае 1589 года Флетчера, а вместе с ним Горсея, выслали из Москвы. Возможно, эта предосторожность предотвратила тогда выступление оппозиции, но Годунов не вырвал корень смуты. Россия всего лишь получила отсрочку.

Когда книга Флетчера увидела свет, руководство Московской компании всполошилось. Были весомые основания опасаться возможных последствий для всех английских купцов, торговавших с Россией, в случае появления провокационного сочинения в Москве. По просьбе английских купцов Уильям Сессил, лорд Бёрли, всесильный государственный секретарь королевы, запретил книгу и приказал изъять все ее экземпляры. В частные руки попали всего несколько книг, по которым впоследствии сочинение Флетчера о России многократно переиздавалось.

Книга английского посла, стала еще одним, но вероятно наиболее разработанным на тот момент идеологическим обоснованием права Англии на «исправление» русской династии, доказательством дикости и варварства русских и допустимости применения к ним как «нехристианскому» народу любых мер во имя процветания достойных наций, к которым, по оценке Флетчера, прежде всего следует отнести англичан. Судя по всему, именно в период совместного ожидания отправки в Англию у Флетчера и Горсея сложился тот подход, который на многие столетия определил характер англо-русских отношений. Более того, книга Флетчера стала ценным руководством для английских специальных служб – это был не первый, но весьма глубокий анализ внутренних слабостей русского государства и его общественного устройства, однако пока на троне оставался законный царь Федор Иоаннович, а при нем в роли лорда-хранителя, а по сути соправителя – Борис Федорович Годунов, все слабости теряли значение. У России оставался шанс на самостоятельное и поступательное развитие. Помимо субъективных причин для этого были и объективные предпосылки.

Московское царство уже при прежнем царе превратилось в огромное русское государство. Даже в английских документах его называли империей, а царя императором. Во множестве строились новые города, которые закрепляли русские территориальные приобретения. Совершенствовалось военное дело, был успешно отражен крупный поход крымцев на Москву, которому было суждено стать последним. Была одержана важная победа над шведами, в результате которой было возвращено балтийское побережье с городами Ям, Ивангород, Корела, Копорье. Было учреждено Московское патриаршество во главе с первым патриархом Иовом и Москва заявила свои претензии на духовное наследие Византии. В Москве было завершено строительство Белого города, на Урале начиналось строительство Бабиновского (по фамилии купца Бабинова) тракта в Сибирь. Развивались торговля, ремесла, солеварение и связанное с ним производство калийной селитры, ямчуга, основного компонента при производстве пороха. Россия получала возможность отказаться от «импортного зелья», которого так не хватало в военных походах Ивана Васильевича. Растущая самостоятельность России, осознание собственных интересов, превращало ее в силу, с которой уже следовало считаться. Федор Иоаннович при поддержке Бориса Годунова все меньше шел навстречу пожеланиям английской короны и Московской компании и явно не собирался восстанавливать английскую монополию на северную торговлю. Интерес Ватикана и поддерживаемой им Польши к России, стремление к превращению ее в зону латинского влияния также подталкивал английское правительство к решительным мерам тем более, что большая подготовительная работа была уже проведена, силы внутренней оппозиции консолидированы и им был необходим только повод.

Как представляется, именно поэтому Горсей в апреле 1590 года не побоялся вновь оказаться в Москве. Правда, на этот раз он был защищен официальным статусом посла королевы Елизаветы, от которой он привез грозное послание. К сожалению, невозможно достоверно воспроизвести обстоятельства последней миссии Горсея в Москву. Его собственное описание событий того времени, приводимое в «Путешествиях…»¹⁰⁸, доверия не вызывает. Ясно одно – в Москве ему остаться не позволили и на время подготовки ответа на «ультиматум» королевы выслали в Ярославль, который, как утверждают некоторые историки¹⁰⁹, стал центром нового заговора. И Горсей косвенно это подтверждает, признаваясь в том, что поддерживал связи с окружением вдовствующей царицы Марии Нагой, в частности, с ее братом Афанасием Нагим: «Известия, которые доходили до меня, были иногда приятны, иногда ужасны. Бог чудом сохранил меня. Но однажды ночью я предал свою душу богу, думая, что час мой пробил. Кто-то застучал в мои ворота в полночь. У меня в запасе было много пистолетов и другого оружия. Я и мои пятнадцать слуг подошли к воротам с этим оружием.

– Добрый друг мой, благородный Джером, мне нужно говорить с тобой.

Я увидел при свете луны Афанасия Нагого (Alphonassy Nagoie), брата вдовствующей царицы, матери юного царевича Дмитрия (Demetries), находившегося в 25 милях от меня в Угличе.

– Царевич (Charowich) Дмитрий мертв, сын дьяка, один из его слуг, перерезал ему горло около шести часов; [он] признался на пытке, что его послал Борис; царица отравлена и при смерти, у нее вылезают волосы, ногти, слезает кожа. Именем Христа заклинаю тебя: помоги мне, дай какое-нибудь средство!»¹¹⁰

Не имеет смысла излагать здесь версии тех событий или создавать еще одну. Следует лишь отметить, что после смерти царевича вокруг боярских палат в Угличе собралась толпа возмущенных горожан, которые растерзали обвиненных в убийстве Дмитрия, в Москве начались грандиозные пожары, в которых, как утверждает Горсей, сгорело 12 тысяч домов, едва ли не четверть города. Бунт мог вспыхнуть в любую минуту, но не вспыхнул, хотя многие историки признают, что именно с этого времени, а не от смерти царя Федора Иоанновича в 1598 году следует отсчитывать годы Смутного времени, а возможно и с середины 1780-х годов, как было показано выше. От бунта Россию спасла предусмотрительность Годунова. Выслав Горсея из Москвы, он затруднил связь между заговорщиками. Ярославль от Москвы по меркам того времени отделяло по крайней мере три дня пути, дороги находились под контролем, и даже зашифрованные послания передавать с гонцами было бы опасно. Отсутствие координации и медленная скорость распространения информации удержали тогда готовые к выступлению силы оппозиции. О возможной причастности Горсея к обстоятельствам возникновения русской Смуты лучше всего говорят документы, дошедшие до наших дней, судя по которым «любительные отношения» между английской королевой и русским царем грозили уступить место откровенной вражде.

Обострение отношений между русским и английскими дворами

В 1589 году лорд-протектор, как его именовали англичане, Борис Годунов направил королеве довольно резкое письмо. Он сообщал, что самоуправство англичан вышло за все разумные границы. Они отказывались платить по своим долговым обязательствам, продолжали тайком направлять «подстрекательские письма» в Литву и Польшу, Джон Чеппел писал письма Шведскому и Датскому королям, а Пикок и Горсей, по словам Годунова, «злоумышляли против русского царя», строили планы перерезать северный путь для кораблей других государств, рассылали приказы английским агентам в России и требовали перехватывать письма немецких и голландских купцов¹¹¹, а главное папского нунция и посланника испанского короля Филиппа II и германского короля Рудольфа II.

В следующем году Елизавета направила царю Федору Иоанновичу большое письмо, составленное в ультимативных выражениях¹¹². Ее посланником, как уже отмечалось, выступил вновь Горсей несмотря на то, что он был годом ранее выслан из России и его просили больше никогда не присылать. Можно предположить, что это было вынужденное решение: кроме Горсея в распоряжении английского правительства не было никого, кто хорошо знал положение в России и был бы способен при необходимости «скоординировать» выступление русской оппозиции. Королева решительно потребовала объяснений по восьми случаям, которые рассматривала как умаление ее королевского достоинства через оскорбления, нанесенные ее послам, в том числе Джайлсу Флетчеру. Кроме того, она потребовала рассмотреть и урегулировать восемь случаев притеснения купцов английской Московской компании. В письме содержалась едва прикрытая угроза заблокировать английскими военными кораблями северный путь в Московию и подвергнуть разорению русские поселения на побережье Белого моря, если царь не даст удовлетворительных ответов по каждому пункту претензий. Подготовка ответов, несомненно, потребовала бы времени, можно полагать, весьма значительного – собственного это, как представляется, и требовалось Горсею в Москве. Расчет оказался верен, подготовка ответа затянулась почти на год, но Горсею, как уже указывалось, в Москве остаться не позволили и выслали в Ярославль, хотя это было рискованно: вдовствующая царица Мария Нагая, ее родственники и сторонники как уже отмечалось находились совсем недалеко – в Угличе. Впрочем, возможно это было сделано с умыслом – с целью выявить контакты Горсея с бунтовщиками.

В своем ответе в июле 1591 года царь Федор Иоаннович выразил возмущение по поводу того, что послание королевы привез в Москву Горсей. Он напомнил, что в послании, переданном с Флетчером, королеве было сообщено о возмутительных измышлениях Горсея о России, и о его «заслуживающей смерти» подстрекательской и враждебной деятельности, а также о просьбе больше не направлять этого «плута и мошенника» в Москву. Он также выразил возмущение по поводу формы письма, непочтительного титулования его персоны, что ставило под сомнение законность прав московского царя на территории государства, а также по поводу использования вопреки обычаю малой королевской печати, которой послание было запечатано. Он отказался признать факты оскорблений английских послов и напомнил, что просьбы Флетчера о предоставлении дополнительных льгот купцам Московской компании были выполнены. Более того, английские купцы вновь получили право свободной торговли с Бухарой, Самаркандом, Персией и Шемахой, которого не было у купцов ни одной другой страны¹¹³. Он также напомнил, что претензии по поводу притеснения английских купцов в Московии были либо уже урегулированы, о чем в свое время сообщалось королеве, либо они были необоснованны, как например, в случае с долгами Антона Марша. В письме было убедительно опровергнуто утверждение королевы о том, что Марш вел торговлю в России не от лица Московской компании, а за свой счет и потому погашение его долгов якобы не могло производиться за счет компании. Кроме того, он подчеркнул, что долги английских купцов русским купцам и некоторым боярам, в том числе Борису Годунову, по указанию самого Бориса Федоровича, были наполовину прощены и расписки были возвращены англичанам. Борису Федоровичу, по словам царя, было дано «наше указание иметь о них заботы по всем делам».

Об этом же Годунов сообщил в отдельном письме главному советнику королевы, лорду Бёрли, а также просил его дать королевское повеление английским купцам «поступать в их торговле справедливо и честно, без обмана и лукавства»¹¹⁴. Дипломатический конфликт постепенно утратил свою остроту, но намерения англичан ничуть не изменились.

Джон Меррик: новый агент Московской компании в Москве

В январе 1592 года Елизавета вновь писала царю Федору, призывая его не позволять всякого рода досадным случайностям ставить под угрозу «наш союз и дружбу¹¹⁵». Одновременно лорд Бёрли сообщил Годунову о назначении Джона Меррика, который с 1588 года представлял интересы Московской компании в Пскове, главным агентом компании в Москве. Меррик стал своего рода рекордсменом среди английских резидентов по числу лет, прожитых в России. Последний раз его видели в Москве в 1621 году.

Джон Меррик быстро освоился в русской столице, а русские купцы по-свойски стали называть его Иваном Ульяновичем. Но Иван Ульянович не ограничивался купцами. Борис Годунов называл его по имени и, по свидетельству автора хроники путешествия в Московию сэра Томаса Смита, с ним «царь и царевич обходились весьма милостиво во всех отношениях, как ни с одним иностранцем¹¹⁶. И это было неудивительно, посетившие Москву англичане признавали, что «…в лице Дж. Мерика, такого честного и умного агента, пользующегося особою любовью государя, царевича и всего боярства, полным доверием в среде купечества и всеобщим искренним уважением, при том весьма сведущего во всем, что касается коммерческой деятельности, нравов и обычаев, и обладающего в одинаковой степени благоразумием и ловкостью, … никогда не было и не будет человека более пригодного для блага и пользы всей нашей торговой компании в Московском государстве»¹¹⁷.

О деятельности Меррика в Москве в 1590-х годах практически ничего не известно, но можно не сомневаться в том, что он продолжил, хотя и более осторожно, начатое Горсеем. Несомненно, он регулярно информировал королеву Елизавету, а затем сменившего его короля Якова I о положении в России. А положение было непростым. После смерти Федора Иоанновича в 1598 году на русский трон избрали Бориса Годунова. Земский собор, избравший Бориса, удалось привести к единодушию только хитростью. Годунов обошел целый ряд родовитых бояр, которые имели гораздо больше прав на престол. Дворянство было недовольно ухудшением своего материального положения. Не выдерживая поборов, крестьяне бежали на окраины, лишая своего помещика дохода. Неуклонно сокращались и поступления в казну, в армии ощущался недобор новобранцев. Годунову пришлось пойти на непопулярные меры: ввести «заповедные годы» – в Юрьев день крестьянин больше не мог уйти к другому помещику, а также – «урочные лета». Теперь беглых крестьян можно было искать и возвращать прежним владельцам в течение пяти лет.

В начале XVII века три года подряд дожди, морозы, град и снег – «летние зимы» – уничтожали урожай. Голод и последовавшие болезни были страшными: Россия потеряла до трети населения. Меры, принятые Годуновым, раздача денег и хлеба из государственных магазинов и его собственных, оказались недостаточными. Ему не удалось побороть спекуляцию, заставить монастыри и богатых помещиков, продавать хлеб по фиксированным ценам, а забрать хлеб силой он не решился. В стране появились огромные шайки разбойников, все дороги стали небезопасны. Разбойников ловили и предавали массовым казням. Авторитет Бориса Годунова упал, ему вспомнили все, особенно убийство царевича Дмитрия, оппозиция активизировалась.

Меррик ненадолго уехал в Англию. В 1603 году он привез из Лондона сообщение о том, что новым королем Англии стал Яков I, но потребовалось еще почти два года, чтобы дополнить послание официальным посольством. В конце 1604 года в Москву прибыло почти полторы сотни англичан во главе с послом Смитом. Сэр Томас был непростым человеком.

Миссия Томаса Смита и русская Смута

Миссия Смита довольно подробно описана неизвестным автором, который, несомненно, сопровождал английского посла, в книге под названием «Сэра Томаса Смита путешествие и пребывание в России»¹¹⁸. Книга была издана в Лондоне уже в 1605 году. Сама скорость, с которой книга появилась на свет, заставляет задуматься о целях издания книги и такой поспешности.

Сэр Томас был неординарной личностью. Он приходился внуком Эндрю Джадду, одному из основателей Московской компании. Кроме того, как сообщается в предисловии к русскому изданию его книги, ко времени его командирования в Москву он уже был говернором одновременно Левантийской и Ост-индской компаний, созданных соответственно в 1592 и 1600 годах для завоевания рынков Османской империи и Индии. Хартия Ост-Индской компаний допускала использование частной армии и вооруженных кораблей, которые получили королевскую каперскую лицензию. Следует напомнить, что это традиция была заложена уже в уставе Московской компании, которой дозволялось «отражать силою иноземцев, которые старались бы вредить их плаванию или торговле…» Около 1600 года Смит был арестован и посажен в Тауэр за «злоупотребление общественными суммами» обеих компаний. Данное обстоятельство, когда пришло время, не помешало королю Якову остановить выбор на его персоне в качестве посла в Великое княжество московское. Более того, отсутствие излишней щепетильности в финансовых вопросах, вероятно и не только в них, представлялось даже некоторым плюсом с точки зрения миссии, которая ему предстояла. «Было признано полезным, – писал неизвестный автор, – отправить в Россию посольство, назначив во главе его кавалера сэра Томаса Смита (благочестивого и благоразумного мужа), на что он, исполняя свой долг, изъявил согласие и немедленно приступил к поспешным приготовлениям для путешествия». Официально ему предстояло донести до Бориса Годунова, к тому времени уже избранного на царство, желание короля Якова «оставить по-прежнему открытыми все порты и гавани, которые в царствование возлюбленной, ныне усопшей, сестры его поддерживали торговые сношения нашего государства с российским». Однако, как оказалось, и автору описания путешествия сэра Томаса Смита, этого не удалось скрыть, цели миссии оказались намного шире и серьезнее.

Когда все было готово к путешествию, весьма влиятельный член кабинета Роберт Сесил, граф Солсбери, сын Уильяма Сесила, лорда Бёрли, представил Смита королю Якову I, который дал главе английского посольства все необходимые наставления. Впрочем, это была формальность, которая была призвана подчеркнуть важность миссии в глазах Бориса Годунова. Верительные грамоты и подробные инструкции Смит получил на следующий день непосредственно из рук Роберта Сесила. В середине июня 1604 года корабли посольства подняли паруса и взяли курс на Архангельск. Точного количества кораблей автор не приводит, но по косвенным признакам можно установить, что их было не менее пяти. В состав посольства входило более 150 человек, при этом только около 20 из них были придворными короля. Остальные были слугами и лакеями, как оказалось, весьма плотного телосложения и отменного здоровья. Во время плавания вверх по течению Двины и Сухоны они попеременно выполняли роль гребцов на баркасах, которые буксировали вверх по течению пять тяжелых палубных судов, на которых разместилась английская делегация. Исходя из дальнейших событий, можно предположить, что они были не понаслышке знакомы и с военным делом. В посольстве была установлена железная дисциплина, азартные игры и пьянство находились под жесточайшим запретом.

По прибытии в Архангельск в конце июля делегацию встретили русские приставы, которые приветствовали английских джентльменов и передали добрые пожелания от московского царя. Царь Борис поручил приставам подтвердить свое «желание постоянно жить с ним (королем Яковым) в мире и дружбе (как это было при блаженной памяти возлюбленной сестре его, королеве Елизавете)». Посольству не пришлось, как это было предусмотрено русской традицией, дожидаться специального приглашения из Москвы. Путь на столицу был открыт. После официальных мероприятий сэр Томас несколько часов совещался наедине с Джоном Мерриком, который также прибыл в Архангельск встречать английское посольство. О чем можно было говорить несколько часов, а это подчеркнуто в книге, остается только догадываться. Вероятнее всего, Меррик подробно доложил о недовольстве в России и Москве бедами и напастями, случившимися в правление царя Бориса, о появлении в Польше самозванца, который выдавал себя за чудом спасшегося царевича Дмитрия, сына Иоанна Васильевича и «законного наследника престола». Меррик не мог также не сообщить о намерениях польского короля Сигизмунда III и стоявшего за ним Ватикана, а также крупнейших магнатов Речи Посполитой Адама и Константина Вишневецких негласно поддержать претензии самозванца на русский престол. В Польше в тот период получила популярность идея подчинить Московское государство Речи Посполитой с помощью самозванца, посаженного на московский престол¹¹⁹. В случае удачи объединение Московского царства и Речи Посполитой в единое государство и создание Польско-Литовско-Московской унии становилось реальностью. Несомненно, Смит и Меррик пытались оценить последствия планов польского короля и Ватикана для интересов Англии и Московской компании, однако их мысли и соображения остались неизвестны.

Отправляясь в начале августа в плавание по русским северным рекам сэр Томас еще раз напутствовал своих спутников, призвал их соблюдать русские традиции, какими бы странными или смешными они не показались, спокойно воспринимать поведение русских чиновников, «так как чванство, самомнение и произвол составляют присущие свойства каждого русского, занимающего более или менее почетную должность», воздерживаться от пьянства в стране, где это не считается пороком, а скорее обычаем¹²⁰, а также от распутства, подчеркнув, что «в этом отношении русские не только чудовищно бесстыдны, но как бы олицетворяют собою само бесстыдство»¹²¹. Наставления сэра Томаса не мешали англичанам в дороге восхищаться природой, невероятной стройностью сосновых и кедровых лесов, архитектурой и красотой монастырей и церквей, размерами городов, «замечательно хорошо устроенными» домами даже в небольших деревнях, где им приходилось останавливаться на ночлег¹²².

В Москву английское посольство прибыло в начале октября. Англичане были приняты с невероятным почетом. Для въезда в столицу царевич <сын Годунова Федор> и конюший «изволили прислать ему <сэру Томасу> испанского жеребца в сбруе, богато убранной золотом, жемчугом и драгоценными камнями, с большою, из чеканного золота, цепью, надетою коню на шею». Автор книги не уставал перечислять все приемы гостеприимства русского царя и почестей, оказанных послу и английским придворным, а также размеры и богатство царского дворца, одежд бояр, дворян и дворцовых слуг, торжественной церемонии вручения грамот, пышного и обильного угощения, не забыл даже упомянуть «необыкновенно тонкого на вкус хлеба».

Через четыре дня после аудиенции в Кремле было получено сообщение о появлении «Дмитрия Ивановича Белого», который объявил себя законным русским царем, чудом спасшимся сыном царя Ивана Васильевича. Это было первое сообщение о вступлении первого Лжедмитрия в русские пределы. Как подчеркнул неизвестный автор книги о путешествии посла Смита, благодаря заботам Богдана Бельского царевичу Дмитрию, якобы убитому в 1591 году в Угличе, удалось избежать ножа наемных убийц. Затем ему много лет пришлось скрываться в Литве и Польше. Самозванец вступил в границы Московии во главе большого войска, составленного из казаков и польских наемников, а также изрядного числа русских беглецов, присягнувших ему на верность. Навстречу ему было послано двухсоттысячное войско во главе с Петром Басмановым, но удача ему не сопутствовала. Города открывали крепостные ворота перед самозванцем. В народе возникло смущение, многие были готовы поверить в счастливое спасение царевича Дмитрия. По Москве и другим городам поползли слухи, появились лазутчики и подстрекатели. Русские люди не знали, чему верить. Они еще не успели толком оправиться от последствий чудовищного голода, болезней и бедствий. Слухи падали на подготовленную почву, грозя народным возмущением. Однако в конце января положение переменилось. Русская армия под началом Ф.И. Мстиславского и В.И. Шуйского получила подкрепления и перешла к активным действиям. В конце января при деревне Добрыничи войско самозванца потерпело сокрушительное поражение. От окончательного разгрома Лжедмитрия спасли казаки, отчаянно защищавшие небольшую крепостцу в Кромах. Сказалась также пассивность бояр, стоявших во главе русского войска.

Английское посольство тем временем веселилось, англичане участвовали в рождественских и новогодних праздниках, принимали гостей и подарки. Большой подарок был преподнесен сэру Томасу доктором Христофором Риттингером, (Christopher Writtinger), главным и любимым царским врачом. Риттингера привез в Москву английский посол Ричард Ли еще в царствование королевы Елизаветы. В конце февраля сэр Томас засобирался в обратный путь. Он стремился воспользоваться удобным санным путем и успеть добраться до Архангельска до наступления распутицы. Десятого марта состоялась прощальная аудиенция в Кремле, не менее роскошная и торжественная, чем первая. Посол отметил, что Годунов принимал англичан «с величественным выражением лица, скрывавшим скорее принужденность; а уже не прежнее светлое настроение духа…». Так ли это было на самом деле, сказать трудно. Положение царя Бориса в целом не вызывало тревоги. Он объявил Смиту, что, «рассмотрев вместе с царевичем и Боярскою Думой письмо его величества английского короля Иакова и обсудив выраженные в нем желания, в знак своего удовольствия по поводу установленной отныне дружбы с славным королем Англии, как это было с его царственною предшественницей, он, великий государь, приказал в этом смысле составить от своего царского имени письмо». Борис Федорович дал также указание предоставить Московской компании дополнительные привилегии и закрепить их в специальной грамоте.

Семнадцатого марта посол «решился» (именно так написал автор книги) принять приглашение его и его спутников на торжественный обед агента Московской компании Джона Меррика. По окончании обеда сэр Томас и Меррик удалились в покои миссис Меррик, «где для них был приготовлен десерт». Судя по тому, что за обедом последовал еще и ужин Смит и Меррик имели возможность пообщаться достаточно долго. Это было второе долгое совещание двух англичан. Снова придется признать, что о состоявшемся разговоре ничего не известно. Опять можно только предполагать, о чем говорили эти двое. Не должно быть, однако, сомнений в том, что они обсуждали положение в России, перспективы самозванца и ситуацию в Кремле: можно утверждать, что они были неплохо осведомлены. Доктор Риттингер, несомненно, сообщал о том, что творилось в окружении царя Бориса. О настроениях в Кремле и в кругах московской знати был неплохо осведомлен сам Меррик, к тому же он мог пользоваться сведениями своего доброго товарища Якова Маржерета, капитана Стремянного полка, состоявшего в основном из иностранных наемников. Во времена Ивана Грозного и Бориса Годунова этот полк отвечал за охрану Кремля и царского семейства. Были, несомненно, и иные источники информации, которые доносили о толках в народе, на боярских и дворянских дворах.

Двадцатого марта посольство отправилось в обратный путь, осматривая по дороге едва ли не каждый монастырь и знакомясь с агентами Московской компании в различных городах и их торговыми операциями. В Вологду посольство прибыло 29 марта. Здесь англичане провели пасхальную неделю и начали готовиться к плаванию, подбирать подходящие суда, запасать провизию. И тут до них дошло известие о неожиданной смерти Бориса Годунова¹²³. Яков Маржерет, который в этот день дежурил в Кремле¹²⁴, в своей книге поставил однозначный диагноз – апоплексический удар. Однако, картина, которую рисуют другие современники, свидетельствует о том, что это было отравление. Как записал сам анонимный автор отчета о посольстве Томаса Смита, вероятно со слов доктора Риттингера, «…смерть царя Бориса случилась совершенно внезапно и к тому же при весьма странных обстоятельствах. Через каких-нибудь два часа после обеда, когда по обыкновению присутствовавшие при этом врачи уже удалились, оставив царя, по их убеждению, в добром здоровье, о котором свидетельствовал и его хороший аппетит за обедом, – государь вообще любил хорошо и плотно покушать, хотя теперь позволительно думать, что в этом он даже доходил до излишества, – он вдруг не только почувствовал себя дурно, но и ощутил боли в желудке, так что, перейдя в свою опочивальню, сам лег в постель и велел позвать докторов (которые успели уже разойтись). Но прежде, чем они явились на зов, царь скончался, лишившись языка перед смертью». «Между тем, в народе шла молва о том, что царь отравился, что новоявленный Димитрий возложил на себя корону, царевич заключен в темницу, бояре сражаются в войске, большинство ближайших царских советников бунтуют, а купцы разбежались», – так писал позднее безымянный автор книги о посольстве сэра Томаса.

Неожиданная смерь Годунова несомненно была выгодна боярской оппозиции, многие ее представители уже тайно или явно перешли на сторону самозванца и готовы были впустить его в Москву. Как показали дальнейшие события, приход к власти Лжедмитрия оказался удачным и для англичан, которые, как подчеркнул автор книги о посольстве Смита, получили сообщение о смерти царя Бориса дней на десять раньше, чем власти в Вологде. Вологодские чиновники не поверили Смиту, когда он сообщил им день, час и обстоятельства смерти и похорон государя. Полученное известие, как указывается в книге, огорчило Смита, ибо потеря «в самый разгар смуты, их лучшего и мудрейшего руководителя» грозила россиянам многими бедствиями.

По согласованию с местными властями, которые не без колебаний дали согласие, сэр Томас отправил в Москву специального гонца. Им стал Эдвард Черри, один из сотрудников Московской компании, который сопровождал посла еще из Лондона. Смит выбрал его «как человека, владеющего русским языком, знакомого с настроением различных партий в стране и, благодаря своей обходительности, без труда могущего уладить все ему нужное в каждом городе; к тому же он, без сомнения, хорошо понимал всю важность данного ему поручения, которое именно он только мог исполнить с надлежащею тщательностью и быстротой». Суть данного Черри поручения осталась загадкой. Кстати, это оказалось последнее упоминание о Черри в книге. Автор не сообщил ничего об итогах его миссии и вообще вернулся ли он в Вологду. Автор также не указал сколько человек его сопровождали в «опасном» возвращении в Москву, и сколько из тех 150 сопровождавших английское посольство осталось с сэром Смитом.

В Вологде англичане оставались до шестого мая, то есть без малого 40 дней, и внимательно следили за развитием событий в Москве, «досадуя на крайне неправильное получение, и то случайных, известий, которые все были дурного содержания». Тем не менее сэр Томас решил еще более отдалиться от Москвы и спуститься вниз по реке до Холмогор. Свое решение он объяснял двояко: «как потому, что там он скорее мог получать вести, приходившие из Англии, так и для того, чтобы благополучно освободиться от опасения какой-либо невзгоды»¹²⁵. Основанием для беспокойства английского посла по поводу «невзгоды» стали «невероятные и нелепые» слухи, распространявшиеся в народе. Английский автор «Путешествия…» утверждал, например, что «необыкновенная заботливость властей относительно предоставленного послу содержания, также как и просторные, отлично построенные ладьи, каких не помнили и старожилы», объяснялись тем, что царь Борис, переодетый в английский костюм, был в составе посольства и готовился бежать в Англию. Представляется, однако, что англичанин несколько исказил реальные причины опасений, которые вполне оправдались, когда посольство, наконец, добралось до Архангельска. Здесь отношение к англичанам переменилось радикально. «За день до нашего отплытия, – пишет автор «Путешествия…», – вследствие обиды, причиненной одним из русских английскому матросу, вышла большая суматоха, во время которой простой народ, вооружась каменьями и дубинами, напал на англичан с такою яростью, что ворота английского дома были вышиблены, жилым помещениям грозила опасность быть разграбленными, окна в доме были выбиты, а в пакгаузы насильно ворвалась толпа, причем с несколькими английскими купцами обошлись весьма круто, а иные из них даже подверглись побоям; наконец, от грозившей опасности не был свободен и сам посланник. Для отместки английские и голландские матросы высадились было со своих судов на берег с намерением открыть стрельбу, но их уговорили воздержаться, и все было мирно улажено, хотя и не без некоторого урона, главным образом со стороны русских».

Следует добавить, что погром англичан, как об этом сообщил сам Смит в письме дьяку посольского приказа А.И. Власьеву, продолжался два часа. Это была кульминация конфликта, назревавшего уже, видимо, давно. В том же письме Смит жаловался на одного из приставов, Тимофея Матвеевича, сопровождавшего английское посольство до Архангельска: «Он во многих случаях обходился со мной весьма дурно». Странное поведение пристава, официального лица, выполняющего протокольные функции, объяснить крайне сложно, если не допустить, что таково было всеобщее отношение к англичанам в тот момент. В том же письме Смит жалуется на то, что по приезде в Архангельск ему «с большим затруднением удалось получить всего один покой в доме Джона де Уэльса, между тем, как ваша милость изволили назначить мне весь означенный дом». Другие англичане не получили и этого и им пришлось почти месяц прожить на ладьях, на которых их доставили в Архангельск «к великому для посла бесчестью в глазах земляков и иных иностранцев». (Следует ли из этого заключить, что к другим иностранцам отношение было иное?) Послу также не предоставили помещение для кухни, и еду ему пришлось готовить на тех же ладьях и «носить их <блюда> оттуда по улице на виду у всего народа». В довершение Тимофей Матвеевич, по словам посла, «грозил моему служителю, состоящему при мне в переводчиках, что заставит его раскаяться, если он снова появится когда-либо в этих краях, причем осыпал его недостойной бранью».

Конечно, подобное отношение можно списать на высокомерие и спесь англичан, однако более вероятно, что здесь отразился раскол, который произошел в обществе после смерти царя Бориса и убийства молодого царя Федора Борисовича и его матери. Если отношение к Борису Годунову под влиянием слухов о его причастности к гибели царевича Дмитрия в 1591 году, а также после бедствий, обрушившихся на Россию, было, мягко говоря, прохладным, то молодого Федора и его мать царицу Марию, прославившуюся своими благодеяниями, в народе любили. Фёдор, образованный, хорошо подготовленный к царствованию, талантливый и обходительный юноша, уже в 16 лет показал высокое ораторское умение и претендовал на то, чтобы стать одним из выдающихся русских государей. Не случайно Лжедмитрий одним из важнейших условий вступления в Москву выдвигал требование физического устранения Федора. Вполне можно допустить, что слухи о причастности «иноземцев» к убийству Федора могли стать основанием для подобного, мягко говоря, странного отношения к английскому посольству и к английским купцам в Архангельске.

Обстоятельства убийства Федора до сих не удалось прояснить. Как известно, 1 июня 1605 года на Красной площади зачитали «прелестную грамоту» самозванца, который призывал горожан переходить на его сторону. Согласно разрядным записям, при большом скоплении народа выступил также Б.Я. Бельский, подтвердивший истинность «царского» происхождения Лжедмитрия. Как пишут историки, его слова послужили сигналом к мятежу: московский люд, полтора месяца назад присягнувший Федору Борисовичу, захватил царя, его мать, вдовствующую царицу Марию Григорьевну, и сестру, царевну Ксению¹²⁶. Арестованных поместили на старом подворье Годуновых, а в Москве начался бунт. Описывая обстоятельства бунта и погромов, устроенных в Москве подпоенной толпой, автор «Путешествия…» отмечает: «…весь город был объят бунтом, и дома, погреба и канцелярии думных бояр, начиная с Годуновых, были преданы разгрому; все, что им ни попадалось, они грабили, уничтожали и крали, … тут же, на месте, предавались пьянству; начав бушевать в погребах, они оставляли сознание в кладовых с съестными припасами…, … хотя, по великому милосердию Божию, не умертвили никого из знатных лиц». И далее: «Московская чернь, без сомнения, сделала бы все возможное, чтоб этот день ни в чем не уступал парижской Варфоломеевской ночи – настолько дьявольски яростны были ее внезапные решения; но там, где никто не мог уже приказывать, вмешались некоторые из наиболее любимых в народе и влиятельных бояр…» Остановить пьяную чернь практически невозможно, но «любимые бояре» остановили, хотя и выборочно. «От разгрома, – свидетельствует автор «Путешествия…», – уцелели дома только немногих, как, например, иностранных врачей и купцов с их близкими»¹²⁷.

Трудно представить, что во время такого «яростного» погрома не пролилась кровь. Неубедительно выглядит утверждение о том, что пьяная толпа «захватила» семью Годуновых и позволила их арестовать, а не растерзала их тут же на месте, что вполне в обычаях пьяной толпы. Сразу же возникает вопрос по поводу того, какие представители «пьяной толпы» могли доставить «захваченных» к месту их арестантского содержания? В повествовании ничего не сказано о пожарах, неизбежного следствия массовых погромов. Вызывают вопросы причины, по которым уцелели дома иностранцев? Ответить на эти вопросы непросто, но можно попытаться при условии, если допустить, что «бунт» проходил «организованно», а «любимые бояре», скорее всего, были опытными профессионалами, которые умело направляли бунт и не позволили громить дворы иностранцев. Подобная избирательность – подозрительна, поскольку весьма смахивает на подсказку. Похоже на то, что указанные профессионалы сами были иностранные подданные на русской службе.

Иностранцев на русской службе было немало, но большая часть армии находилась далеко за пределами Москвы, контролируя войско самозванца, а в столице оставался Стремянной полк или его часть, отвечавший за охрану Кремля и царского семейства. Во времена Годунова полк в составе почти двух тысяч конных стрельцов, стал полностью иностранным. Не очень полагаясь на лояльность холопов и уж тем более московского боярства, Годунов начал привлекать в службу охраны иностранных наемников. Русский историк И.Х. Гамель писал: «… рассматривая, съ Высочайшаго соизволенія, столбцы, хранящіеся въ apxивах Московской Оружейной Палаты, я нашолъ, между прочихъ, что Давидъ Гильбертъ принятъ былъ въ военную службу Афанасіемъ Ивановичемъ Влассевымъ (въ бытность послѣдняго за границею въ 1600 и 1601 годахъ), вмѣстѣ съ капитанами Яковомъ Маржеретомъ н Робертомъ Дунбаpoм, прапорщикомъ Яковомъ Гоккомъ и новокрещенцемъ Андреемъ Летомъ»¹²⁸. Годунов назначил Маржерета капитаном, как писал историк, кавалерийского отряда иностранных наемников, то есть того самого Стремянного полка, который охранял Кремль.

Личность Маржерета заслуживает самостоятельного рассказа, но многое, относящееся к описываемым событиям, станет понятно из дальнейшего изложения. Здесь же следует ограничиться несколькими наиболее важными характеристиками. Жак Маржерет, выходец из семьи французских гугенотов, служил французскому королю Генриху IV, участвовал в религиозных войнах. Когда во Франции водворился мир, ему стало скучно и он воевал последовательно на стороне князя Трансильвании, венгерского короля, короля польского. Его неукротимая натура авантюриста, «солдата удачи» влекла его туда, где было неспокойно и требовались профессионалы его типа. Так он оказался в Москве, и, принимая во внимание его последнее место службы и время появления в России, очевидно, что сделано это было с дальним прицелом. Вряд ли поэтому можно считать случайным то доверие, которое первый Лжедмитрий испытывал к Маржерету. Как писал сам Маржерет, «… Дмитрий для охраны своей особы учредил иноземную стражу, отряд из ста стрелков, которым я имел честь командовать, и две сотни алебардщиков, дотоле неизвестных в России»¹²⁹. В Москве Маржерет познакомился с Джоном Мерриком, и это знакомство стало началом длительного сотрудничества. Маржерет начал оказывать услуги не только Меррику, но и английскому королю Якову I.

Вряд ли стоит сомневаться в том, что Маржерет установил в Москве связи с «польской партией» и имел отношение к неожиданной смерти Бориса Годунова. Смерть царя Бориса все изменила. Многие представители московской знати открыто радовались, ненависть к Годунову вырвалась наружу, самозванцу открыли путь в Москву. Оставалось «малое препятствие» – законный царь Федор и вдовствующая царица Мария. Обстоятельства их смерти некоторые историки¹³⁰ описывают следующим образом: «Бояре П. Басманов, В. Голицын. В. Рубец-Мосальский, дворянин М. Молчанов и дьяк А. Шерефединов подослали трех стрельцов, которые ворвались на старое подворье Годуновых, где содержались арестованные царь и вдовствующая царица. Федор Борисович оказал сопротивление, поскольку «не по младости» дал Бог ему мужество»¹³¹. Трудно себе представить, что трое стрельцов могли прорваться в охраняемое старое годуновское подворье. И здесь опять чувствует опытная рука Маржерета, чьи люди, скорее всего, и несли охрану арестованных как кремлевская наиболее надежная стража, состоящая из иностранцев.

Остается добавить еще несколько фактов и соображений. Помимо Стременного полка в Москве мог действовать еще отряд Черри. В логику боевых действий хартейной компании, какой была «Московская компания», такой сценарий вполне укладывается. Как явствует из уже цитировавшейся книги «Путешествие…», вместе с отрядом Черри отправился и Меррик, который, как вскоре выяснилось, оказался в столице весьма своевременно. Первым делом самозванец, как сообщил автор «Путешествия…», «уже из своего военного лагеря <еще в Туле>, превратившегося теперь в царский двор, разослал свои царские грамоты в города, местечки и селения, призывая дворян к присяге его царскому величеству, что и было повсюду безпрекословно исполнено». К числу этих посланий принадлежит и письмо, которое он написал английскому агенту в Москве, узнав <Из каких источников? > о пребывании английского посольства в пределах России и памятуя о мире и дружбе, всегда существовавших между Английскими королями и его предшественниками на престоле. Английский агент, уехавший было из Москвы к берегам Белого моря, на счастье, к этому времени, «по некоторым его личным обстоятельствам», уже возвратился, так что, явившись в Боярскую Думу, мог получить это милостивое царское послание…»¹³² После длинной преамбулы Лжедмитрий писал: «… мы, вспоминая дружбу и приязнь, впервые заключенные преславным и возлюбленным родителем нашим Иваном Васильевичем со всеми христианскими государями, в особенности же с всеблагороднейшей королевой Английской, приняли наше царское решение пребывать отныне в более тесном союзе и дружбе с славным королем Иаковом, чем кто-либо из наших предшественников состоял в таковых со всеми прочими государями. С этою целию решили мы благоприятствовать английским купцам и всем его подданным больше, чем кто-либо из наших предшественников, и в виду сего мы намерены, вслед за нашим коронованием, отправить нашего посланника к его знатнейшему величеству. А затем, имеешь ты, Джон сын Вильямов, по получении настоящего нашего письма и по окончании своих торговых дел в нашем городе Архангельске, вернуться в великий и славный наш город Москву с тем, чтобы предстать пред наши светлые царские очи. В виду чего отдали мы приказ как относительно надобных для тебя ямских лошадей, так и твоего представления к нашему посольскому дьяку Афанасию Ивановичу Власьеву. Дано в нашем царском лагере. Тула, 8-го июня 7103»¹³³.

Меррика приняли в Кремле со всеми почестями, полагающимися настоящему послу английского короля. Через несколько дней Джон Меррик снова был принят в Кремле, «чтоб от имени английского посла Томаса Смита сделать, согласно полученным от него инструкциям, разные представления, на удовлетворение которых и последовало полное согласие с подтверждением желания обоюдного мира и дружбы с Английским королем в виду чего де предписано уже одному придворному боярину без замедления отправиться вдогонку к английскому послу».

Придворный боярин Гаврила Самойлович Салманов, бывший прежде посланником при Датском короле, несмотря на свой преклонный возраст удивительно быстро прибыл в Архангельск. «Это было выражением чрезвычайной милости к нашему послу, если принять в соображение знатность присланного к нему лица, данное ему поручение и, наконец, то расстояние, которое он должен был промчаться, чтобы застать посланника на месте». Данное Салманову поручение касалось «возобновления союза между обоими государствами заключенного покойною королевой Елизаветой (его дорогою и возлюбленною сестрою), с одной стороны, и его родителем, с другой, при чем было обещано состоять в более тесной дружбе и отношениях с Английским королем, чем это когда-либо допускалось кем-нибудь из его предшественников относительно иных государей, в наилучшее подтверждение чего давалось обещание предоставить всем подданным короля Иакова более обезпеченные льготы, чем какими они пользовались до настоящего времени»¹³⁴. После этого Томас Смит мог спокойно отправляться в обратное плавание. Он возвратил в Москву грамоты, жалованные покойными царем Борисом и подтвержденные Федором. Они были уже не нужны.

Объяснить столь избирательно милостивое отношение первого Лжедмитрия к англичанам крайне непросто. Было бы понятно, если бы такое отношение было бы проявлено к полякам или к Ватикану, которые обеспечили легитимацию Лжедмитрия и поддерживали его деньгами и военной силой. Остается признать, что сделанное ранее предположение верно: за первоначальными событиями Смутного времени, организацией бунтов и погромов в Москве, устранением вдовы и сына Бориса Годунова, устройством личной охраны самозванца¹³⁵ стояли не только поляки и Ватикан. Знакомство Меррика и Маржерета не прошло даром, а в дальнейшем превратилось в еще более тесное сотрудничество.

Впрочем, «польскую партию» Лжедмитрий также отблагодарил. Он вернул оставшихся в живых Романовых из опалы, в том числе Федора Никитича. Постриженный в 1600 году за посягательство на царскую власть в простые монахи под именем Филарета Федор Никитич сделался сразу митрополитом Ростовским, а двенадцатилетнего его сына Михаила самозванец назначил стольником, что было абсолютно немыслимо по тем временам. В остальном Лжедмитрий не оправдал надежд, не выполнил обещания сдать Россию полякам, как утверждал Василий Шуйский. Неудивительно, что царствование его оказалось коротким. В мае 1606 года он был убит в ходе «народных волнений», организованных Шуйским и его сторонниками. Немецкие алебардщики не стали защищать самозванца, он даже был вынужден вырвать из рук одного немца алебарду¹³⁶, чтобы самому принять бой, но против толпы бороться было бесполезно. Василий Шуйский в июне был избран новым русским царем. Он высокого оценил услуги Маржерета: французский кондотьер был отпущен из Москвы и получил богатое вознаграждение. Судя по всему, новый царь не слишком полагался на лояльность наемников. Маржерет побывал во Франции, быстро написал свою книгу о событиях Смутного времени, которая была издана уже в 1607 году. Спешка объяснялась просто: Маржерет утверждал в книге, что самозванец не погиб, вместо него убили другого человека, а сам Дмитрий якобы сумел добраться до Польши. Это было нехитрое теоретическое обоснование появления вскоре второго Лжедмитрия. Затем Маржерет поселился в Вильне и внимательно следил за событиями в российском государстве, о которых, надо полагать, регулярно доносил в Лондон Меррику и лично королю Якову¹³⁷. Неудивительно поэтому, что как только стало известно о новом походе вновь «уцелевшего Дмитрия» в Россию, Маржерет не замедлил встать под его знамена. Уже в 1608 году он вернулся в Россию в составе войска Лжедмитрия Второго. Не стоит думать, что на этом участие Маржерета в русских делах завершилось.

Русская Смута и английские интересы

Тогда, в 1606 году, англичане опять поспешили с признанием очередного русского царя, и уже летом Д. Меррик повез в Англию грамоту от царя Василия Шуйского к королю Якову I, а в следующем году возвратился с ответным посланием английского монарха. В России не утихали военные столкновения, орудовали банды донских и приднепровских казаков, везде даже на севере было неспокойно. Из-за этого Д. Меррику пришлось задержаться в России. После захвата поляками Москвы англичане предпочли перевести главную контору «Московской компании» в Вологду. Но и Вологда стала вскоре небезопасным местом – добраться до Архангельска не было никакой возможности, вдоль дороги орудовали различные банды. Только летом 1609 года Меррику удалось, наконец, отправиться на родину.

По мере усиления развала государственной власти в России иностранные гости все менее обращали внимание на соблюдение договоренностей. Английские купцы самостоятельно налаживали деловые связи с местным населением. Так, в 1611–1612 годах агенты Московской компании Логан и Порсглов основательно исследовали земли Русского Севера и даже рассчитывали проникнуть в Сибирь, но это им не удалось. В низовьях реки Мезень они встретили купца Лайгона, своего соотечественника, торговавшего в обход Компании. В 1614 году англичанин Гордон добрался до Северного Урала. Несмотря на возросшие риски, Смута оказалась удобным временем для торговли. Как утверждают, прибыльность операций Компании и сторонних купцов доходила до 90 процентов¹³⁸.

Не забывали английские купцы и о сборе информации о положении в России. Для них не было секретом, что в Новгороде и ряде других городов подумывали о том, что следует воспользоваться моментом и отложиться от Московии. Новгородцы вели переговоры со шведами и с поляками, но Смута внесла свои коррективы в восприятие России иностранцами. Речь шла уже не о территориальных претензиях к России, а о настоящей колонизации распадающейся страны. Польский авантюрист Павел Пальчовский писал: «Несколько сот испанцев победили несколько сот тысяч индейцев. Московиты, может быть, лучше вооружены, но вряд ли храбрее индейцев». Под влиянием идей Пальчовского появились даже планы создать в России поселения поляков – опорные пункты власти по образцу португальских крепостей в Северной Африке – начать раздавать земли польскому дворянству¹³⁹.

Летом 1610 года Джон Меррик снова приехал в Архангельск, где получил сообщение о падении правительства Василия Шуйского и возможном возведении на русский престол польского королевича Владислава. Решение «семибоярщины» призвать на царство польского королевича существенно упрощало задачу польской колонизации России и делало шансы англичан практически ничтожными. Меррик заторопился в Лондон.

В 1612 году в английский Государственный совет было представлено «Предложение о подчинении Русского Севера». Автором проекта оказался никто иной, как Джон Меррик. Историки, правда, до сих пор спорят о его происхождении и авторстве, но в материалах Общества истории и древностей российских за 1874 год можно найти перевод с английского документа, хранящегося в Британском музее, который озаглавлен совершенно недвусмысленно. Следует, однако, отдать должное и Маржерету. В 1613 году он представил королю Якову I проект оккупации русского севера¹⁴⁰, в котором были сформулированы почти те же мысли, хотя он несколько припозднился. В интересах сохранения исторической правды и понимания многообразия инструментария английской политической элиты имеет смысл привести полностью проект Меррика, благо, он не слишком велик.

Проект взятия Московского государства под покровительство Англии, предложенный английским резидентом Джоном Мериком

¹⁴¹

Выписка из рукописной тетради под заглавием:

Копии, сделанные в Британском музее и переданные в канцелярию

Империи господином Страндманном в 1817 году (вторая часть)

Я полагаю, нет сомнения в том, что безопасность и богатство нашего острова (Великобритании) главнейше зависят от его флота и что, следовательно, нет предмета, заслуживающего большаго внимания Государства, как средства к поддержанию и к увеличению нашего кораблеплавания; ибо по мере того, как оное увеличивается, увеличиться и число наших кораблей и способных моряков, что составляет нашу силу, и расширится наша торговля, что поддерживает наше богатство. Поэтому, постоянно размышляя о таких предположениях, которыя могут вести к чести и ко благу Короля и его народа (которых в истинно государственном смысле никогда нельзя разделить), и имев совещания с Сером Фомою Смитом, Правителем Московского общества и бывшим в Московии Посланником, человеком чрезвычайно усердным и трудолюбивым во всех государственных службах и оказавшим заслугами нашему Государству, также и с некоторыми другими купцами, долго жившими в той стране, я стал обсуждать предложение, которое, если оно будет принято, может быть весьма выгодно Его Величеству и всему Королевству в обоих упомянутых отношениях. Осмеливаюсь, по чувству усердия и долга, представить о сем на благоусмотрение Его Величества, покорнейше испрашивая его милостиваго и благодушнаго принятия и прощения моей смелости.

Довольно известно, в каком жалком и бедственном положении находится народ в Московии в последние восемь или девять лет: не только их Царский род угас, но угасло почти и все их дворянство; большая часть страны, прилегающей к Польше, разорена, выжжена и занята Поляками; другую часть со стороны пределов Швеции захватили и удерживают Шведы, под предлогом подачи помощи. Сам народ без главы и в большой смуте; хотя они имели бы способы к сопротивлению, если бы был хорошо направляем, но в том положении, в каком находится теперь, готов и даже принужден необходимостию, отдаться под покровительство (кинуться на руки) какому-нибудь Государю, который бы защитил их, и подчиниться правлению иноземца; ибо между ними не осталось никого достойного восприять правление. Такое отчаянное их положение заставило их снизойти до принятия себе в Государи сына Короля Польского под условие, чтобы он жил между них. Поляки сперва на то согласились и, спокойно захватив в свои руки Москву и некоторыя другия места, отказались исполнить это условие, тогда Русские возмутились с стотысячами войска осадили Москву, и, сколько известно, до сих пор стоят под нею. По той же причине они потом предлагали себя (в подданство) Королю Шведскому, который вместо того, чтобы помочь им, завладел значительной частию их страны. Теперь, видя со стороны Польши лишь вражду, а со стороны Швеции неверность, северные части этого Государства, сохранившиеся в целости и не тронутые войной, но опасающиеся ея, давно ведущия торговлю с нашим народом, к обоюдной их и нашей выгоде, по долговременным сношениям полюбившия наши свойства и поведение, в особенности же привлеченные славою великой мудрости благости Его Величества, гораздо более желают отдаться в руки ему, чем кому-либо другому. С этой целию они нынешним летом имели совещание с Агентом Английского общества (как он сам говорил мне) и прислали бы сюда Послов к Его Величеству при возвращении последняго флота, если бы Агент осмелился поощрить их, или обнадежить, что они успеют в своем намерении.

Эта часть России, которая еще более всех отдалена от опасности как Поляков, так и Шведов, есть также самая выгодная для нас и самая удобная для нашей торговли. Ибо от Архангельска, где мы выгружаем и нагружаем наши товары (и который для своей защиты имеет небольшую крепостцу), по реке Двине хороший путь до Холмогор, города хотя и не укрепленного, но находящегося на острове, который легко укрепить, а оттуда и до Устюга, всего около 400 миль. Между этими двумя городами впадает в Двину другая река, называемая Userperfssjiie (?), в которую впадают многия меньшия судоходные реки, текущие из Перми и Сибири, которыя простираются до великой реки Оби. По всем этим рекам доставляется большое количество соболей и других дорогих мехов, воловьих и других шкур в город Уссолье, а оттуда к Двине; предметы эти потом продаются в чужие краи на большую цену и приносят большой таможенных доход. Оставив у Устюга реку Двину, переплавляешся на другую реку Сухону, по которой переезд до города Тотьмы, а оттуда до Вологды на лодках разных размеров от 40 до 150 тонн; от Вологды до Ярославля нет пути водою, но сухопутный переезд в 150 миль; в Ярославле великая река Волга, которая близ Астрахани вливается в Каспийское море и носит суда в 100, 1500 и 2000 тонн. Плавание от Архангельска до Вологды против течения совершается в пять или шесть недель, но (на обратный путь) вниз по течению требуется не более десяти, или двенадцати дней. Точно также из Ярославля вниз по Волге до Астрахани можно пройти в двадцать дней, но на обратный проезд потребуется шесть недель.

На реке Волге стоят города Ярославль, Нижний Новгород, Казань и Астрахань; из них два последние крепко построены, хорошо укреплены и снабжены большим количеством медных орудий. Нижний Новгород обнесен кирпичной стеной и кроме того имеет кирпичную крепость. Ярославль имеет крепость из бревен и земли и земляной вал. В Вологде есть каменная крепость, выстроенная Иваном Васильевичем. Во всех выше помянутых городах, как на Волге, так и по другим рекам, платятся разныя таможенные пошлины, которыя простираются до весьма значительной суммы, так что по одной Волге, если даже торговля будет не более как теперь, таможенных пошлин только за соль и рыбу считается 60 тыс. фунтов (стерл.) в год.

Товары, вывозимые теперь к нам нашими купцами из этой части России суть: лен, пенька, веревочные изделия, смола, деготь, сало и мачты (предметы необходимые для нашего флота), всякого рода меха, воск, мед, бобры на шапки, шкуры бычачьи, коровьи и буйволовыя, поташ, масло льняное и конопляное, икра и проч.

Туда же сбывают они из наших товаров: сукна, здесь выкрашеныя и дегатированныя, жесть и свинец в таком только количестве, какое потребно для страны.

И так нельзя не сознаться, что эта торговля весьма полезна Англии и мы не можем без нея обойтись, не подвергнув Королевство большим убыткам; ибо мы сбываем в Россию ежегодно наших товаров на сумму 40 тыс. фунт.(стерл.), которые иначе оставались бы у нас на руках, и привозим оттуда нужные предметы, необходимые нашему Государству для службы и содержания флота. Для получения сих предметов мы были бы иначе принуждены зависеть от благосклонности и милости Короля Датского, который всегда, когда ему угодно, может запереть проход через Зунд.

Но если мы сообразим, как легко нам будет продать гораздо большее количество наших сукон, жести и свинца по течению Волги и разных других рек во все отдаленныя восточные и северо-восточные страны, которыя теперь ведут с нами торг только через несколько рук, а также как мы можем этим путем производить вывоз всех богатых произведений Востока, получаемых нами теперь только через Турцию, дорогою ценою и при неисчислимых опасностях от морских разбойников и неприятелей, в особенности если нам придется быть в разбое с Испанией (что, кажется, нам предстоит ожидать), тогда мы убедимся, что если нам каким либо образом возможно установить и утвердить торговлю на этом пути, она не только будет более всякой другой доходна и благодетельна для Государства, но что со временем Великобритания может сделаться складом Восточных товаров, откуда они могут быть отправляемы во Францию, Германию, Нидерланды и Данию, чрез что доставится значительный промысел нашим кораблям и значительно увеличится количество как привозных, так и вывозных таможенных пошлин Его Величества. Поэтому если в этом деле следовало даже соображаться единственно с пользою, то и тогда есть достаточные поводы для Его Величества и для Государства, чтобы принять Русский народ под свое покровительство и свою защиту на таких условиях, которыя могут утвердить и обезопасить как свободу торговли, которою мы уже пользуемся там, так и открыть ее далее на выше предложенном основании.

Польза большей части предметов лучше усматривается cavendo, quam fruendo¹⁴². Итак, если мы войдем в рассмотрение вреда, который для нас воспоследует, если Русские, будучи оставлены нами, или будут покорены Поляками, или отдадутся в подданство какому-либо другому Государю, или Государств, мы найдем, что точно также как выгода побуждает нас, так и необходимость и государственная польза заставляет нас не пренебрегать, но пользоваться этим случаем; ибо, начиная с Поляков: если они овладеют Россией – Польский Король уже и теперь дурно к нам расположен, будучи связан браком и тесным подчинением с Австрийским Домом и управляем Езуитами. Чего можем мы ожидать, кроме отнятия наших повольностей, по коим теперь мы одни имеет там беспошлинную торговлю, и предоставления ея другим, а именно Нидерландам, которыя уже, единственно в предположении, что Король, по-видимому, покорит Россию, вступили с ним в переговоры по этому предмету и сделали ему значительныя предложения. Если же Штаты отнимут у нас беспошлинную торговлю, чрез посредство ли Короля Польского, или через принятия Русских, в случае нашего отказа, под свое покровительство, что они непременно сделают и о чем уже и помышляют, не следует ли нам предположить, что так как они составляют Государство искусное в политике и трудолюбивое, то они извлекут из сего значительную пользу к усилению своего флота и к ослаблению нашего (в настоящее время стоящаго с ними, по силе, в соревновании), дабы таким образом сделаться единственными владыками моря.

Если при том, они таким образом могут привлечь к себе богатую торговлю Востока, не сделаются ли они в скорое время грозными и опасными для всех своих соседей посредством столь многих богатств и столь большаго могущества, соединенных с столь деятельной бдительностию? Мы знаем, что свободныя Государства обыкновенно неприязненны к монархиям: так как правительство их никогда не умирает, то они предохранены от чувствительных перемен, намерения их всегда однообразны и цели постоянно одинаковы; по этим-то причинам такия государства всегда возвышались недостатками и упущениями своих соседей, за которыми они наблюдают и прилежно следят, чтобы пользоваться всеми выгодами, которыя им предоставляются.

Итак, нам не следует пренебрегать поднимающеюся тучею, но должно предусматривать бурю, прежде чем она разразится; ибо в том положении, к каком они теперь, они должны и хотят быть нашими друзьями; но если мы допустим их сделаться слишком могущественными, они легко забудут, кем они были взлелеяны в колыбели их счастия.

По всем этим причинам, по очевидной пользе с одной стороны, по явной опасности с другой, я вывожу заключение, что если Его Величеству будет сделано предложение принять в свое подданство ту часть Московии, которая лежит между Архангельском и рекою Волгою, с страною вдоль по этой реке до Каспийскаго, или Персидскаго моря, или, по крайне мере, принять ее под свое начальство и покровительстве, с предоставлением и обеспечением свободной там торговли, то это будет величайшее и счастливейшее предложение когда-либо сделанное какому-либо из Английских Королей с тех пор как Колумб предлагал Королю Генриху VII открытие Вест-Индии. Пример этот, еще свежий в нашей памяти, должен нас научить, что мы не должны быть излишне осторожны, когда нам делают столь выгодные предложения, следуя правилу Екклезияста: «Блюдый ветра, не сеет, и сматряяй во облацех, не пожнет» (XI, 4)¹⁴³.

Что касается вероятия, что отдача под покровительство и в подданство этой страны будет предложена Его Величеству, если Русские будут иметь такую-либо надежду, что Король примет это предложение, я уже о том упоминал выше. Но если Его Величеству склонится на общий смысл предложения, следует зрело рассмотреть, которая из этих случайностей удобнее для Его Величества, на каких условиях, а также и многия другия сюда принадлежащие обстоятельства. В этом деле я опять осмелюсь высказать свое убогое мнение, если Королю угодно извинить мою смелость в этом случае и приказать говорить далее. Впрочем, в настоящее время я считаю нужным устранить всякое недоразумение и предупредить всякое сомнение, которое может внезапно возникнуть в чьем-либо воображении.

Я очень хорошо знаю, что затруднения и нужды правительства Его Величества в настоящее время таковы, что Король не в состоянии предпринять какие-либо расходы. По обыкновенному опыту я нахожу, что умные люди часто принуждены отказываться от весьма выгодных предприятий, по неимению средств к выполнению их, иначе как с большим обременением своих доходов. Поэтому, если бы это предложение принадлежало к этому разряду, я не полагал бы пристойным предлагать его, или удобным для Его Величества замышлять его в настоящее время. Но оно совсем другого рода и предполагается, что Его Величеству не нужно будет делать заранее никаких больших предварительных издержек. То, что желательно бы сделать, вкратце заключается в следующем:

Чтобы Его Величеству угодно было уполномочить какую-либо одну (или более) из доверенных особ, которую и отправить с будущей флотилией, в Мае месяце, для переговоров с Русскими, если они того пожелают, и для постановления с ними решения на условиях или подданства, или покровительства, смотря по данному в наставлениях Его Величества наказу; после сего Москвитяне могут равным образом прислать сюда посланников при возвращении флотилии в будущем Сентябре, для утверждения договора, а между тем изготовиться к отдаче в руки Английского общества такого количества казны и товаров, которое могло бы покрыть расходы на вооружение и перевозку такого числа войска, какого они пожелают¹⁴⁴. Таким образом войско будет отправлено в следующем Мае месяце, а купцы уплатят расходы тем, что будет отдано им на руки. Тем же способом имеет быть поступлено всякий раз, как Русские будут требовать подкреплений. Обеспечение относительно пересылаемого войска, означение городов и крепостей, которые имеют быть им сданы, порядок, который следует соблюдать относительно их жалования и съестных припасов, суть важныя статьи условий договора, равно как и многия другия подробности, кои весьма нужно будет обсудить, когда общая мысль будет принята. Итак, теперь ограничиваюсь только этим.

В этом проекте нет никакой несправедливости или обиды ни для кого; нет никакого нарушения, или уклонения от договоров, заключенных с кем-либо из других Государей и Государств. Напротив, в нем, по моему мнению, много славы для его Величества, много человеколюбия к этому угнетенному народу, с которым мы имели столь долговременныя торговые сношения; много политики относительно увеличения нашего кораблеплавания и торговли, что необходимо увеличит и нашу силу и наше богатство, и, наконец, много залогов счастия для Его Величества и для всего нашего острова¹⁴⁵.

Как представляется, комментарии излишни. Король Яков не оставил без внимания проект «вернаго и возлюбленного слуги» Меррика. Проект был запущен.

Полномочие, данное Королем Яковом I-ым Ивану Мерику и Вильяму Росселю в мае 1613 года

Иаков и проч. Всем и каждому, до кого дойдет сия грамота, здравствование.

Так как мы достоверно известились от нашего вернаго и возлюбленного слуги Ивана Мерика, бывшаго в последнее время Резидентом в Московии, о бедственном и затруднительном положении этой знаменитой страны и ея народа, подверженных в настоящее время неминуемой опасности, как от нашествия врагов извне, так и от междоусобных смут и мятежей в Государстве, по каковому случаю в прошлом году сказанному Ивану Мерику были сделаны некоторые сообщения и предложения от разных главных и значительных лиц того Государства, клонящиеся к благосостоянию и безопасности страны и к восстановлению в оной мира и правления чрез наше посредничество и вмешательство, каковых предложений, так как он не знал тогда Нашей воли, он не смел принять на себя поддержать, как бы, впрочем, он желал.

Ведайте, что

Выше означенное, будучи донесено Нам, Мы немало тронулись нежным состраданием к бедствиям столь процветающего Государства, к коему мы и Наши царственные предшественники всегда питали особенную любовь. А потому, также как во внимание к чести и уважению, которыя сей народ являет чрез это к Нашей особе, оказывая столь великое доверие Нашей к нему любви и заботе о его положении.

Мы постановили, назначили и повелели, и сею грамотою поставляем, назначаем и повелеваем Нашим верным и возлюбленным слугам, вышеупомянутому Ивану Мерику и Вильяму Росселю, на верность, осторожность и осмотрительность коих мы возлагаем великую доверенность, быть Нашими посланцами (messingers) и комиссарами.

Попытка реализовать проект Меррика-Маржерета

С легкой руки русского-советского историка И.И. Любименко¹⁴⁶ проект Меррика в кругах русских историков стали рассматривать как совершенно частное, несерьезное мероприятие. Только «недальновидный английский король Яков I мог увлечься предложенным авантюристом планом посылки армии в Россию», – записала историк в своей книге¹⁴⁷. На самом деле подготовка к высадке десанта на русский север началась немедленно. Руководство было возложено на Джона Меррика. В предприятии намеревался принять участие также Яков Маржерет, старый знакомый Меррика по Москве. В начале 1613 года он планировал приехать в Лондон для обсуждения деталей операции¹⁴⁸. На Маржерета возлагалась особая задача. Ему предстояло, как и в 1600 году, с группой англичан-наемников снова поступить на русскую службу. С такой позиции он и его отряд могли бы решать разнообразные задачи: от сбора информации непосредственно в Москве до силовых акций в случае необходимости. Забегая вперед, следует отметить, что князь Дмитрий Пожарский, к которому обратился Маржерет, категорически отказал ему. Князь оказался осведомлен о том, что Маржерет после сдачи Шуйскому первого Лжедмитрия перешел на польскую службу и воевал против русских, а также участвовал в грабежах русского мирного населения. Есть, однако, некоторые основания полагать, что другие англичане все-таки были приняты князем на службу¹⁴⁹.

В мае 1613 года Д. Меррик отплыл в Россию из Англии в сопровождении Уильяма Рассела, высокопоставленного представителя Московской компании. На руках они имели ту самую грамоту короля Якова I, которой они были уполномочены рассмотреть, в частности, «… некоторые сообщения и предложения от разных главных и значительных лиц того Государства, клонящиеся к благосостоянию и безопасности страны и к восстановлению в оной мира и правления чрез наше посредничество и вмешательство…». К сожалению, не сохранилось никакой информации ни о количестве кораблей, которые отправились в Россию весной 1613 года, ни о составе и численности их команд, предназначенных для захвата русского севера и территорий вдоль Волги. Вряд ли, однако, стоит сомневаться в том, что их было достаточно для столь масштабной операции.

По прибытии в начале июня в Москву английских послов ожидала принципиально иная внутриполитическая обстановка. Польские войска были изгнаны из Москвы вторым ополчением еще в конце 1612 года. На русский престол был избран Михаил Романов, сын патриарха Филарета. Меррику и Расселу, несомненно, доложили об усилиях купцов Московской компании вмешаться в процесс избрания нового русского царя. По версии известного советского историка А.Л. Станиславского¹⁵⁰, английские купцы используя связи и подкуп перед началом земского собора, на котором избрали Михаила Романова, почти убедили значительную часть бояр и дворянства избрать на русский престол короля Англии и Шотландии Якова I. Однако, замысел англичан вступил в противоречие с интересами других групп, прежде всего поляков, и стоявшего за ними Ватикана, искавших возможности возвести на русский престол своего ставленника. Неожиданно сплоченной и мощной силой выступила часть вольного казачества, примкнувшего на последнем этапе смуты ко второму русскому ополчению. Как утверждает Станиславский, казаки ни с того, ни с сего заволновались по поводу своего хлебного жалования от русской казны: кто-то пустил слух, что тот хлеб, который должен был идти на их жалованье, «будет вместо этого продаваться англичанами за деньги по всему миру». Иноземные кандидаты отпали все – так захотели казаки, сделавшие ставку не на сильную фигуру, с которой пришлось бы считаться, а на самую слабую, которой рассчитывали манипулировать легко и долго.

Версия Станиславского о решающей роли казачества в избрании на престол представителя рода Романовых получила подтверждение в работах других современных историков, в частности А.В. Пыжикова, правда с некоторыми вариациями. Как удалось установить Пыжикову, в 1601 году после разгрома семейства Романовых Борис Годунов распустил их слуг, холопов, запретив принимать последних на службу. Многие ушли «в украинскую сторону», где встали под знамёна Ивана Болотникова, отправлявшегося завоевывать Московию для второго Лжедмитрия. Как заметил Пыжиков, впоследствии это сильно смущало патриарха Филарета, приказавшего удалить этот факт из текста Нового летописца¹⁵¹ и дать «правильную» версию Смуты. И это было совсем не лишнее, учитывая те зверства, грабежи, погромы церквей, которые чинили на своём пути «восставшие» романовские холопья. Патриарх Гермоген предал мятежников анафеме. В его грамотах они назывались вполне определённо: «Собрались украинских городов воры – казаки, боярские холопы и мужики, и побрали себе в головы таких же воров»¹⁵². Казачьи банды пережили казнь Болотникова, гибель всех Лжедмитриев, нашествие поляков, призвание на русский престол польского королевича Владислава. Они продолжали грабить и жечь русские города и деревни вплоть до создания второго русского ополчения Козьмы Минина и Дмитрия Пожарского. Казаки чутко уловили настроения, распространявшиеся в народе, и примкнули к ополченцам. Они решили поучаствовать в разгроме поляков, а затем и в Земском соборе. Их расчет оправдался. К февралю 1613 года, когда собрался Земский собор, большинство участников второго ополчения разъехались по домам и казаки остались в Москве единственной организованной силой. Обстоятельства проведения собора известны не очень подробно, но большинство историков сходятся в том, что Михаила Романова выкрикнули на царство именно казаки, заявившиеся на заседание собора с оружием¹⁵³. Они же не допустили на собор Пожарского и вынудили его отказаться от претензий на царский престол. При этом важно не забывать, что казаки несмотря на участие в разгроме поляков были тесно связаны с Польшей и Литвой.

Нельзя исключать, что по прибытии в Москву Меррик и Рассел встречались с неустановленными боярами, обсуждали ситуацию и решили отказаться от первоначального замысла. Английское посольство, как отмечают историки¹⁵⁴, быстро покинуло Россию. Поспешность англичан могла объясняться тем, что до Москвы дошли слухи о том, что Меррик и Рассел прибыли во главе «большого посольства», и английские послы рисковали попасть, мягко говоря, в неудобное положение. Правда историк Л.Ю. Таймасова¹⁵⁵ утверждает, что «ознакомившись с докладом Чемберлена¹⁵⁶, Яков I отказался от немедленной посылки военного флота. Он предложил русским мирный способ разрешения конфликта». С этим утверждением трудно согласиться. Мерик и Рассел добрались до Москвы и на руках у них было «Полномочие, данное Королем Яковом I-ым Ивану Мерику и Вильяму Росселю в мае 1613 года». В этом документе термин «вмешательство» подразумевал отнюдь не мирные переговоры, и поэтому позднее в английских публикациях, как отметила И.И. Любименко, его заменили другим, менее откровенным.

С точки зрения Лондона силовая попытка установления контроля над русским севером и Поволжьем не удалась. Следовало возвращаться к прежней тактике, терпеливо ждать и непрерывно работать над укреплением «английской партии» в окружении русского монарха и в русском обществе. И для этого, надо признать, были основания. Пожарские, Мстиславские, Шуйские и другие представители древних княжеских родов Рюриковичей и Гедиминовичей должны были смирить гордыню и присягнуть на верность представителю худородного семейства Андрея Кобылы. Потомки этого невесть откуда взявшегося самопровозглашенного боярина не раз меняли фамилии рода – Кошкины, Юрьевы, Захарьины – пока не остановились на Романовых в знак признания заслуг Никиты Романовича Захарьина-Юрьева. В русской элите пролегла линия разлома, которая предопределила глубинное неуважение русской родовой аристократии к новой династии и через нее к царской власти. Очень скоро к расколу элиты, добавился и раскол всего русского общества, произошедшего в результате неосторожной реформы русского православия, произведенной Алексеем Михайловичем Тишайшим. Осознание глубины и значения второго раскола пришло далеко не сразу. Официальная статистика, утверждавшая, что в начале XIX века к старообрядцам можно было отнести всего 2-3 миллиона человек, скрывала реальные масштабы проблемы. После петровских указов, обложивших старообрядцев двукратной подушной повинностью, многие старообрядцы либо бежали на окраины государства, либо предпочли скрывать свою религиозную принадлежность. По некоторым данным, реальное число старообрядцев и староверов на порядок превышало заявленное официальными властями. Значение этого раскола общества, как считает историк А.В. Пыжиков, проявилось только во второй половине XIX века, когда в среде русского купечества и фабрикантов сложилась особая спаянная каста из числа старообрядцев и староверов.

Именно эти две линии разлома русского общества и созданная ими питательная среда для возникновения оппозиционных и враждебных царствующей династии настроений и даже тайных обществ на три века стали для английской дипломатии и английских специальных служб предметом пристального изучения.

Окончание смуты и снова Меррик

Избрание Михаила Романова на царство не означало автоматического решения всех проблем России. Смоленск и Чернигово-Северские земли были захвачены поляками, в Новгороде хозяйничали шведы, польские и шведские претенденты на русский престол не спешили отказываться от своих прав. Но в Европе начиналась Тридцатилетняя война, и большинству ее будущих участников было не до России, некому было помешать восстановлению разоренного русского хозяйства, но для этого были нужны деньги, была нужна торговля и выход к портам Балтийского моря. Русские посольства отправились в восемь европейских столиц, в том числе в Лондон. Новый английский король Яков II признал в Михаиле законного русского царя, но далее этого переговоры не двинулись. Идея возобновления союза с Россией у короля Якова энтузиазма не вызвала, а русский посол не имел полномочий возобновить прежние «повольности» для купцов Московской компании. Денег в Лондоне получить также не удалось. По сложившейся традиции англичане предложили свои услуги в урегулировании сложных отношений России и Швеции. Боевые действия еще продолжались, и складывались они для русских неудачно.

В начале 1616 года при посредничестве Джона Меррика в деревне Дедерино, которая располагалась между Осташковом и Старой Руссой, начались русско-шведские переговоры. Меррику не удалось нейтрализовать попытки голландских послов помогать шведской стороне и через два месяца острых споров посольства разъехались по домам. Почти через год, в декабре 1616 года шведы предложили возобновить переговоры. На этот раз местом встречи была выбрана деревня Столбово, расположенная недалеко от современного Тихвина. Меррик опять был посредником, но уже без участия голландцев. На этот раз переговоры пошли активнее и в конце февраля 1617 года мирный договор был подписан. По Столбовскому договору Россия потеряла всю Прибалтику, Корелу, Копорье, Орешек, Ям, Ивангород, отказывалась от претензий на Ливонию и Карельскую землю, но вернула себе Новгород, Старую Руссу, Порхов и Сумерскую область. Русские купцы, лишались права проезда по шведской территории в другие страны и по условиям договора могли торговать только через ревельских купцов. Шведским купцам не дозволялось ездить с товарами через Московское государство в Персию, Турцию и Крым. Кроме того, Москва обязалась уплатить шведской короне 20 000 серебряных рублей или почти 980 кг серебра. Даже с таким договором Меррик был с почетом принят в Москве, его одарили мехами, золотой цепью, драгоценными камнями и восточными тканями, но восстановить монополию Московской компании и право на каспийскую торговлю ему не удалось. Права английских купцов были ограничены теми пределами, которые были установлены при Борисе Годунове.

Для Московской компании это все-таки была большая победа – Москва опять оказывалась почти в полной зависимости от английской торговли. Кроме того, Россия намеревалась получить большой заем и это создавало условия для возобновления требований о торговле с Востоком по Волге. В августе 1617 года в Лондон прибыло русское посольство Степана Волынского и дьяка Марка Поздеева. Они рассчитывали получить в качестве займа до 400 тысяч рублей. Одновременно послам было поручено проработать вопрос о создании антипольского союза и привлечении к нему Дании, Швеции и Соединенных провинций.¹⁵⁷ С Московской компанией удалось достигнуть соглашения о привлечении займа, правда, в меньшем объеме, но поскольку сама компания даже такими средствами не располагала в сделку вошла Ост-Индская компания. Ее руководство согласилось предоставить России заем в размере до 100 тысяч рублей. Взамен Россия должна была открыть для англичан Волжский торговый путь, обеспечить монополию Англии на своем рынке, удалив с него голландских купцов, а также предоставить англичанам монопольное право на скупку пеньки, льна и готовых канатов. Кроме того, было выдвинуто требование точно назвать срок погашения займа.¹⁵⁸

Летом 1618 года в Архангельск прибыло посольство Дадли Диггса (Dudley Digges), крупного деятеля Ост-Индской компании. На борту его корабля была огромная по тем временам сумма денег, а в России было неспокойно – польские войска подходили к Можайску. Получив это известие, английский посол не стал дожидаться неприятностей и попросту бежал. Его корабль, стреляя из пушек во все стороны, стремительно покинул гавань. На берегу случайно остались сундуки, в которых оказалось около 20 тысяч рублей. Так начиналось трехсотлетнее правление дома Романовых.

Михаил Федорович: преобразование армии и хозяйственные заботы

Начало царствования Михаила Федоровича пришлось на сложное время. В Европе бушевала Тридцатилетняя война. Большинству европейских государств было не до далекой Московии. У России появился шанс избежать казалось уже неизбежного завоевания. Следовало, прежде всего, реформировать русскую армию. Как и прежде, в Россию охотно ехали ратные люди. Многочисленные полковники и капитаны предлагали свои личные услуги, а также были готовы набрать в Европе кто две, кто пять тысяч человек, имеющих опыт обращения с оружием и боя в ратном строю. Сыпались предложения привезти в Россию немецких пушкарей и опытных инструкторов для обучения русских служилых людей современному строю. Огромную помощь России оказал шведский король Густав Адольф, ставший союзником царя Михаила в борьбе с Польшей.

Швеция, еще совсем недавно маленькая крестьянская страна при Густаве Адольфе превратилась в мощную индустриальную державу. При содействии голландских купцов и на их деньги, заработанные на колониальной торговле¹⁵⁹, шведский король завел шахтную добычу железной и медной руды, наладил передовое доменное производство, выплавку меди с широким использованием энергии водяных колес, построил множество других мануфактур. Однако главное достижение Густава Адольфа состояло в создании современной регулярной армии, вооруженной преимущественно мушкетами и знаменитой полковой пушкой. Полковая пушка была создана путем экспериментов, проходивших с участием самого короля. Она представляла собой легкое орудие из меди, которое три солдата могли легко катить по полю боя, сопровождая наступающих мушкетеров. Вследствие уменьшения толщины стенок орудия полковая пушка могла стрелять только картечью. Пушка заряжалась «патроном» – шелковым мешком, в который помещалась смесь пороха и картечи. Скорострельность полковой пушки была необычайной, картечь буквально косила вражескую пехоту. Кроме того, появление кремниевого замка, снижение веса и некоторые другие усовершенствования мушкетов позволили повысить их скорострельность и отказаться от использования в строю пикинеров, задача которых состояла в том, чтобы сдерживать противника пока мушкетеры перезаряжали свои ружья. Шведские мушкетеры наступали строем в 4-5 шеренг. Первая шеренга производила залп по противнику и опускалась на колено, чтобы перезарядить мушкет. Вторая шеренга выходила вперед, производила новый залп и тоже опускалась на колено. Третья, четвертая, пятая шеренги действовали точно также, обеспечивая непрерывный ружейный огонь по врагу. Новая революционная тактика ведения боя превратила шведскую армию в грозную силу, равной которой в Европе не оказалось. Стоит ли удивляться, что начатая в то время Швецией серия войн на территориях германских княжеств оказалась на редкость победоносной. После решающей победы при Брейтенфельде в 1631 году Густав Адольф превратился в подлинного хозяина Северной и Центральной Европы. Россия же фактически профинансировала операции шведской армии. Ежегодно Швеция получала из России от 3 до 5 тысяч ластов зерна за символическую цену в 5-6 рейхсталеров за ласт, которые шведы продавали с Амстердаме за 75 талеров¹⁶⁰. Густав Адольф настолько высоко оценил русскую помощь, что предлагал царю Михаилу поделиться своими военными секретами. В январе 1630 года в Москву прибыла шведская военная миссия во главе с шотландцем полковником Александром Лесли. В состав миссии входило 2 капитана, 3 лейтенанта и артиллерист Юлиус Коет, владевший искусством литья пушек¹⁶¹. Юлиус Коет возглавил «новое пушечное дело» и начал отливать в Москве пушки по «немецкому образцу». Шведы все‑таки не полностью раскрыли секреты, и хотя пушки Коета были лучше и легче русских, все-таки это были не шведские полковые пушки. Полковые пушки завозились из Швеции.

Полковник Лесли занялся обучением русской армии по шведскому образцу, завербовал в германских княжествах немецких наемников и создал несколько полков «иноземного строя». Для финансирования новой армии правительство Михаила Федоровича использовало тот же прием, что и Густав Адольф: пользуясь установленной монополией хлебной торговли, оно продало в 1631 году свыше 5 тыс. ластов зерна по цене 55 рейхсталеров за ласт. Подобные операции, однако, не полностью покрывали военные затраты. Чтобы содержать новую армию, требовались огромные деньги – около 370 тыс. рублей в год. (По другим данным – до миллиона рублей в год¹⁶²). Пришлось снова вводить новые налоги. На Земском соборе утвердили чрезвычайный налог «ратным людям на жалование». Русская регулярная армия, обученная новейшей военной тактике, обладавшая современным оружием и 66 полковыми пушками, дополненная дворянской конницей в 1632 году попыталась взять Смоленск. Осада обернулась неудачей. В результате дезертирства дворянской конницы армии пришлось капитулировать, все пушки были потеряны, однако ценный опыт создания армии нового образца был получен.

Помимо армейских забот в русском государстве накопилось множество других проблем. «Торговля и промышленность в Московском государстве при Михаиле не были в блестящем состоянии, – констатировал С. М. Соловьев, – Разгром и разорение Смутного времени, пожертвования для тяжелых войн с Польшей, насилие воевод и всяких сильных людей, дурное состояние правосудия, монополии казны, дурные дороги, недостаток безопасности на этих дорогах, отсутствие образованности, от которого происходила мелкость взглядов, мелкость и безнравственность средств для получения барышей, – все это производило то, что русские торговые люди были бедны».¹⁶³ Подобное состояние русского купечества приводило к тому, что его представители не выдерживали конкуренции с богатыми иноземцами. К тому же правительство Михаила Романова относилось к иностранным купцам, предпринимателям, мастеровым людям покровительственно и всячески поощряло их деятельность, в общем справедливо полагая, что России требуется еще очень многое перенимать в Европе. А учиться было у кого. В обстановке общеевропейской войны и разрухи многие мастера и ремесленники, оставшиеся без дела, хлеба и крова, устремились в Россию.

«Больше всего правительство хлопотало о вызове из-за границы искусных рудознатцев, – отмечал Соловьев, – которые бы помогли открыть золотую и серебряную руду и дорогими металлами пополнили бы истощенную казну царскую»¹⁶⁴. Царь Михаил не стал исключением. В 1617 году в качестве благодарности за посредничество в заключении Столбовского мира со Швецией разрешение на добычу железной руды и выплавку железа на Сухоне получил Джон Меррик. В последующие годы аналогичные грамоты получили еще несколько англичан. Но наибольшая удача выпала на долю голландского купца Андрея Денисовича Виниуса. который в 1632 году обнаружил под Тулой «доброй руды», приобрёл право на постройку там железоделательного завода, обязавшись «учить государевых людей всякому железному делу», а также поставлять пушки и железо в казну по назначенной цене. В 1637 году на реке Тулица в 15 километрах от Тулы был построен сначала Верхне-Тульский чугуноплавильный завод, а затем и Нижне-Тульский завод. Построенный голландцем завод был уже не кустарным производством, а настоящей мануфактурой с использованием машин, работавших на «мельнишной» тяге. К Виниусу присоединились другие голландцы и датчане. Созданное купеческое товарищество построили для русского царя еще три железоделательные мануфактуры, спроектированные по лучшим европейским образцам. Затем к ним добавили еще четыре мануфактуры на реке Скниге¹⁶⁵. Однако ни «болотные» руды, ни очень редкие на Восточноевропейской равнине поверхностные залежи железной руды не могли обеспечить достаточное производство металла, хотя русское железо было несомненно дешевле шведского. Нерешенной оставалась проблема собственной меди. Этот металл в виде пушек, листов кровельной меди и разнообразных изделий продолжали завозить из Европы, главным образом из Швеции и Германии.

В Россию приглашались не только рудознатцы и металлурги. Среди приглашенных были мастер «бархатного дела» Фимбранд, мастер «часового дела и водяного взвода» Христофор Головей, мастер пушечного и колокольного дел Фалк, живописец Детерсон, швед-каменщик Кристлер. При дворе появились мастера органного дела Яган и Мельхарт Луневы из Голландии¹⁶⁶. По просьбе царя Джон Меррик подыскал в Англии архитекторов и строителей, которым поручили завершить строительство Спасской башни московского Кремля и установить на ней первые механические часы. «Трудно сказать, каких только мастеров не выписывала тогда Москва, – отмечал В. О. Ключевский, – и все с условием: нашего б государства люди то ремесло переняли»¹⁶⁷.

Особую категорию иностранцев составляли врачи и аптекари, которые в этот период начали лечить не только царя и его придворных, но и уже довольно широкий круг горожан. Все эти иностранцы расселялись по Москве совершенно свободно, строили свои удобные дома, держали харчевни и кабаки, курили табак, возводили свои кирхи и костелы рядом с православными соборами, жили своей, обособленной, веселой, сытой, высокомерной, непохожей на русские традиции жизнью, вызывая одновременно и возмущение, и житейский интерес. Находились и такие, кто пытался подражать иностранцам. Князь Иван Хворостинин, например, «впал в ересь и в вере пошатнулся, православную веру хулил, постов и христианского обычая не хранил». Попав под влияние литовских и польских священников, князь жить начал «не по христианским обычаям», беспрестанно пил, «непригожие и хульные слова» о русских людях говорил, а самого царя называл «деспотом русским»¹⁶⁸. Но были и позитивные примеры европейского влияния. Были предприняты попытки восстановить книгопечатание, уничтоженное во время Смуты. Печатались церковные и светские книги, летописи, переводы латинских, немецких и польских изданий. Царь Михаил интересовался науками, особенно астрономией и астрологией, приглашал в Москву известных ученых, возобновил практику отправлять молодых людей в Европу на обучение, а патриарх Филарет открыл в Чудовом монастыре греко-латинское училище.

Царь Михаил и англичане

Английская колония в Москве по-прежнему селилась поближе к Английскому подворью и была довольно многочисленной, но ее влияние несколько ослабло. Голландцы и немцы начинали понемногу теснить англичан, происходило это практически по всем направлениям. Судя по всему, Михаил Федорович испытывал к англичанам недоверие, возможно до него дошли слухи о их роли в ходе событий Смутного времени. Он явно стремился максимально разбавить иностранное влияние в Москве.

В 1620 году Джон Меррик еще раз побывал в Москве и вновь предпринял попытку открыть англичанам путь к восточной торговле. Взамен он обещал предоставление нового займа, однако переговоры не задались. Московская компания рассчитывала торговать на условиях льготных пошлин, но Москва не уступила. В этой связи не сильно продвинулись и переговоры о союзе. Россия уже не столь остро нуждалась в союзнических отношениях с Лондоном. В ноябре 1618 года было заключено Деулинское перемирие с Польшей. Русской дипломатии удалось в значительной степени нормализовать положение у южных границ России. И хотя на подписание договора турецкий султан не пошел, мирные отношения с Османской империей и ее вассалом Крымским ханством сохранялись в течение ряда лет, позволив России сосредоточиться на западном направлении¹⁶⁹.

Тем не менее дела Московской компании в России начинали постепенно выправляться, хотя обороты были все же небольшие. Достаточно сказать, что на тот момент капитал компании составлял всего 64 тыс. фунтов стерлингов. Для сравнения, в то же время капитал Ост-Индской компании превысил 1,6 млн. фунтов стерлингов. Михаил Федорович в конце концов согласился вернуть Московской компании право беспошлинной торговли. Взамен компания обязывалась поставлять в царскую казну сукна и ряд других товаров по ценам, по которым они продавались в стране изготовления. Впрочем, последнее обязательство исполнялось далеко не исправно. Компании запрещалось вывозить из России шелк и ввозить табак. В 1619 году число купцов компании, которые могли торговать беспошлинно, было увеличено до 23 человек, но фактически этим правом пользовалось до 70 купцов. Беспошлинная торговля в России дала возможность Московской компании захватить российский оптовый рынок. Англичане скупали оптом российские товары, и продавали их в Архангельске иностранным купцам. Кроме того, купцы компании продолжали нарушать запрет на ведение розничной торговли на территории английских подворий. Такое положение вызывало растущее возмущение российского купечества. Русские купцы писали царю челобитные, но Михаил Федорович не торопился положить конец бесчинствам англичан, ограничиваясь тем, что регулярно отвергал их претензии восстановить право торговли на Каспии. Беспардонное и высокомерное поведение англичан привело к тому, что ухудшилось отношение не только к английским купцам, но к англичанам вообще. Англичан стали избегать даже приближенные царя, разрушались старые связи, мельчала «английская партия».

Артур Ди

В 1621 году в Россию по рекомендации короля Якова I приехал новый английский врач Артур Ди, вскоре получивший русскую фамилию – Диев. Это был непростой врач. Стоит напомнить, что Артур был сыном легендарного Джона Ди, лучшего разведчика Фрэнсиса Уолсингема. Трудно представить, что сын такого человека ограничивался исключительно вопросами врачебной практики при русском государе тем более в условиях, когда контакты англичан с правительством и приближенными царя оказались ограничен. При дворе Михаила Федоровича и патриарха Филарета Артур Ди быстро стал своим человеком. Царь Михаил относился к нему с большим уважением, подарил ему дом в центре Москвы, у Ильинских ворот, а также поместье, или как тогда говорили дачу. Нельзя исключать, что внимание царя привлекали занятия Артура Ди алхимией и астрологией, где их интересы пересекались. В 1626 году Артур Ди ненадолго вернулся в Англию, а затем продолжил службу в Москве, где оставался до 1637 года (по другим данным до 1636 года, в тот год был продан его дом у Ильинских ворот¹⁷⁰). Фактически на то время он был единственным англичанином, который имел возможность получать достоверную информацию из окружения русского царя.

Царь Алексей Михайлович и посольство Дохтурова

Надежда на восстановление особого положения Московской компании и англичан в России появилась с восшествием на престол Алексея Михайловича, но Англия сама переживала непростое время. В стране полным ходом шла гражданская война между сторонниками Карла I и партией Парламента. Рассчитывать на заступничество короля в Компании не могли, а Парламенту было не до Компании, которая работала на интересы короля. Летом 1645 года в Лондон было отправлено посольство Герасима Дохтурова с сообщением о кончине царя Михаила Федоровича и о воцарении его сына Алексея Михайловича. Купцы Московской компании, узнав про это, обратились в парламент с ходатайством об организации достойного приема русского посланника. Проблема заключалась в том, что Дохтуров вез царское послание Карлу I, а короля в Лондоне не было. После тяжелого поражения летом того года он скрывался где-то на севере, в Шотландии. В таких условиях встреча русского посла с королем была невозможна. Тем не менее, просьба купцов была удовлетворена максимально, почести оказанные Дохтурову и его посольству были беспрецедентными. Дохтуров неоднократно пытался выяснить, где находится король и когда состоится его аудиенция, но наталкивался на вежливые разъяснения обстоятельств, которые делали невозможной встречу с Карлом I. Дохтуров в итоге согласился быть принятым в Парламенте. Почести и внимание, оказанное русскому послу в палате лордов и в палате общин, оказались поистине королевскими, для него было приготовлено специальное кресло, лорды и парламентарии ловили каждое его слово и малейшее движение, вставали, когда он вставал, садились, когда он садился. В обеих палатах его заверили в искренней дружбе и глубоком уважении к царю Московии, желании продолжать почти столетние традиции взаимной торговли. Так и не встретившись с королем, Дохтуров был вынужден отправиться в обратный путь. Тем не менее в компании несколько воспряли духом, рассчитывая на лучшие времена. К тому же располагало воспитание юного царя, и его вестернизированное окружение.

Положение английских купцов при Алексее Михайловиче

Царю Алексею Михайловичу было в ту пору неполных шестнадцать лет, он еще не успел проявить характер, но продемонстрировал свои способности. Он знал иностранные языки, разбирался в философии, богословии, любил духовную музыку. Царь Алексей прочитал все, «что только можно было тогда прочесть на славянском и русском языках». У него обнаружилась страсть к писательству, он писал длинные письма, записки и даже религиозные стихи¹⁷¹. Его воспитателем и соправителем в первые годы царствования был боярин Борис Иванович Морозов, человек вполне европейский. Еще при жизни Михаила Федоровича Морозов заказывал своим воспитанникам немецкое платье, в их покоях появились часы, картины, музыкальные инструменты. Он даже подарил царевичу иностранную карету, затянутую внутри шелком и бархатом, с хрустальными стеклами в дверцах и с колесами, стянутыми серебряными обручами. Борис Иванович всемерно поощрял духовные склонности царевича, его глубокую религиозность, склонность к чтению православных книг, поездкам на богомолье, а также старался пристрастить его к соколиной и псовой охоте. Человек несомненно умный и образованный, понимавший первоочередные потребности государства, он стремился не особенно загружать молодого царя государственными заботами. После женитьбы Морозова на Анне Ильиничне Милославской, родной сестре царицы Марьи Ильиничны, сравниться с ним по влиянию на Алексея Михайловича не мог никто. Он, несомненно, был в состоянии помочь Московской компании решить вопрос о восстановлении права каспийской торговли, но к великой досаде англичан Борис Иванович приблизил к себе голландского заводчика Андрея Денисовича Виниуса, который стал его едва ли ни ближайшим советником. Виниус действительно был успешным и удачливым предпринимателем, он приобщил к торговле и самого Морозова, наладив вывоз в Европу зерна и леса из морозовских имений. Однако его главная заслуга состояла в том, что ему, как уже отмечалось, удалось наладить под Тулой производство качественного железа. Как отмечал С.М. Соловьев, это был «первый пример иностранца, получившего влияние на государственные дела» России. Голландские купцы готовились окончательно потеснить своих основных конкурентов англичан. По Москве ходили возмутительные пасквили и карикатуры, высмеивавшие и унижавшие достоинство англичан. Англичан изображали в виде бесхвостого льва с тремя опрокинутыми коронами и с обрезанными ушами и хвостом. Таких «непристойных» картинок было очень и очень много.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Юдин А.П., «Популярные очерки непопулярной истории русской революции в полупортретах», Москва, 2017 г.

Вернуться

2

О генезисе англосаксонской нации подробно написано в книге историка А.Д. Фурсова «De conspiratione».

Вернуться

3

Таймасова Л.Ю. «Зелье для государя. Английский шпионаж в России XVI столетия»

Вернуться

4

Костриков М.С. «Русско-английские отношения во второй половине XVI – XVII вв.», диссертация, № 04.2.90 962238, с. 31

Вернуться

5

Таймасова Л.Ю.,Зелье для государя. Английский шпионаж в России XVI столетия, http://www.plam.ru/hist/zele_dlja_gosudarja_angliiskii_shpionazh_v_rossii_xvi_stoletija/index.php

Вернуться

6

«Mystery and Company of Merchant Adventurers for the Discovery of Regions, Dominions, Islands, and Places unknown», перевод на русский язык сделал Толстой Ю.В., первый исследователь истории русско-английских отношений.

Вернуться

7

В частности, Л.Ю. Таймасова.

Вернуться

8

Такое поселение, получившее название Английское подворье, вскоре возникло недалеко от Кремля, на Варварке.

Вернуться

9

Таймасова Л.Ю., там же.

Вернуться

10

Компания, созданная по специальному указу короля, а не закона о компаниях. В соответствии с указом компании предоставлялись исключительные полномочия.

Вернуться

11

Толстой Ю.В. «Первые сорок лет сношений между Россией и Англией, 1553–1593»

Вернуться

12

Там же.

Вернуться

13

Весной 1483 года русское войско во главе с Федором Курбским и Иваном Салтыком-Травиным отправилось в поход на восток против вогуличей. С боями дойдя до Иртыша, русские рати погрузились на корабли и добрались на них до Оби, а затем проплыли по реке до самых низовий. Подчинив там местных хантов, к наступлению зимы войско успело благополучно возвратиться домой.

Весной 1487 Иван III отправил к Казани огромную рать. После недолгой осады в июле 1487 года защитники открыли ворота города. Хан и его родственники были отправлены в Россию. Многие противники русских казнены. Казанским ханом стал Мухаммед-Амин, а московским наместником при нем – Дмитрий Васильевич Шеин. В городе обосновался русский гарнизон. Почти до самой кончины Ивана III ханство Казанское оставалось вассалом России.

Вернуться

14

Записки Контарини и Герберштейна можно почитать на сайте: drevlit.ru

Вернуться

15

https://salik.biz/articles/51544-ordynskoe-igo-pravda-ili-vymysel.html

Вернуться

16

Следует отметить, что за время ордынского гнета многих мастеровых людей забрали в Сарай и Каракорум. Были утрачены многие ремесленные секреты, в том числе секрет стекловарения.

Вернуться

17

Большая соха – единица измерения земли для расчета размера подати, введена в 1550 году. Размер «большой сохи» для разных сословий и естественных условий плодородия почв был разный. Подробнее: https://obrazovaka.ru/question/bolshaya-soha-pri-ivane-groznom-eto-chto-takoe-103700

Вернуться

18

Термин Московия был введен в Европе, как самоназвание на Руси не использовался.

Вернуться

19

Посольский приказ еще не был сформирован.

Вернуться

20

Пыжиков А.В., «Славянский разлом», с.20

Вернуться

21

Волынец А.Н., Как дефицит железа повлиял на историю Киевской и Московской Руси,

https://rusplt.ru/society/russkiy-metall-15567.html

Вернуться

22

Софья Палеолог приходилась племянницей последнему византийскому императору Константину XI, https://history.wikireading.ru/159307

Вернуться

23

Таймасова Л.Ю. «Зелье для государя. Английский шпионаж в России XVI столетия». http://www.plam.ru/hist/zele_dlja_gosudarja_angliiskii_shpionazh_v_rossii_xvi_stoletija/p6.php#metkadoc2

Вернуться

24

В германских землях сложилась гильдия литейшиков и пушкарей, достигших большого искусства в изготовлении артиллерийских орудий, а также их боевого применения. Существует версия и турецкого происхождения первых русских артиллерийских орудий, их историческое название «тюфяк» – тюркского происхождения, производное от «тюфенг», ружье. Следует отметить, что турецкие пушкари достигли даже больших высот в искусстве литья пушек. Им удалось создать уникальные осадные орудия большой, до 8 метров, длины, которые прослужили на бастионах, защищавших проливы Дарданеллы и Босфор почти 400 лет, вплоть до середины XIX века.

Вернуться

25

Таймасова Л.Ю., там же.

Вернуться

26

Как утверждают, эти «возможности» здорово сократила Софья Палеолог. Не сумев пристроить на русскую службу своего брата Андрея и желая сделать богатый подарок на свадьбу своей племяннице Марии, великая княгиня баз ведома Василия III щедро одарила своих родственников за счет казны. По официальной версии в 1483 году она подарила родственнице драгоценное украшение – «саженье» с жемчугом и каменьями, принадлежавшее до того первой жене Ивана III Марии Борисовне. Великий князь, пожелавший одарить «саженьем» Елену Волошанку, жену своего старшего сына Ивана, обнаружив пропажу украшения, разгневался и приказал начать розыск. Мария не стала дожидаться итогов розыска и вместе с мужем бежала в Литву. Как представляется, одного «саженья» вряд ли было достаточно, чтобы вынудить великого князя учинить розыск в собственных покоях.

Вернуться

27

Таймасова Л.Ю., там же.

Вернуться

28

Таймасова Л.Ю., там же.

Вернуться

29

https://zen.yandex.ru/media/zapiskiputeshestvennika/diplomatiia-ivana-tretego-iz-moskvy-v-milan-5c8c993f09148900b5c8e49a

Вернуться

30

https://jewish.ru/ru/people/business/179511/ Примечательно, что Иван Васильевич никогда не встречался с Хозей Кокосом лично. В Москве побывал только сын Кокоса. Хозя регулярно посылал Ивану Васильевичу письма, в которых передавал много полезной информации о положении в Крыму, планах Менгли-Герея и др. При этом письма он писал на иврите, в Москве имелся толмач, который переводил их на русский язык.

Вернуться

31

ЛитМир – Электронная Библиотека, Потемкин В.П., История дипломатии. Т. 1, с.5

Вернуться

32

Литва в то время считалась по большей части русским государством.

Вернуться

33

ЛитМир – Электронная Библиотека > Ключевский Василий Осипович > Иван III > Стр.3

Вернуться

34

Волынец А.Н., там же.

Вернуться

35

Источник: https://histnote.ru/ekonomicheskoe-razvitie-rossii-v-xvi-veke/

Вернуться

36

Пыжиков А.В. «Славянский разлом», статья Литовские инъекции в Россию.

Вернуться

37

Родовитость княжны Анны Якшич многие историки ставят под сомнение.

Вернуться

38

Таймасова Л.Ю., там же

Вернуться

39

С 1526 по 1542 год Макарий в чине архиепископа управлял Новгородской и Псковской епархиями. За эти годы ему удалось много сделать для исправления монастырской жизни, большинство (18 из 24) монастырей были переведены из разряда особножительных, в которых преобладали монахи-схимники, в разряд общежительных с сильным монастырским хозяйством, большими земельными наделами. В этом Макарий выступал как последовательный сторонник Иосифа Волоцкого, которого не смог побороть Иван III, строивший планы изъятия монастырских земель.

Однако, его главным архиепископским делом стало «наведение порядка» в церковных летописях. Под его руководством на новгородской владычной кафедре был реконструирован Владычный летописный свод, основанный на древнейшем летописном документе – Первой новгородской летописи. Эта летопись считается также основой Повести временных лет и известна в двух изводах – редакциях. Старший извод сохранился в единственном пергаментном списке, то есть не в оригинале, и содержит всего 169 листов. Предполагают, что еще 136 листов было утеряно. Он покрывает события древнерусской истории с 1016 по 1330 год. Записи отрывочны, неполны, содержат неточности и пропуски. Упомянуто, в частности, татарское нашествие 1237–1238 годов, содержится рассказ о Невской битве 1240 года, но сожжение Киева, произошедшее в это же время, не упоминается. Многие большие тексты, которыми была дополнена рукопись младшего извода (редакции), в старшем изводе отсутствуют.

Младший извод представлен несколькими списками–копиями. Древнейший, так называемый, комиссионный список содержит 320 листов. Основная часть, 229 листов, написана одним писцом и доведена до 1439 года. Бумага, на которой написан младший извод, датируется 1441 годом. Другим писцом добавлено еще 7 листов на бумаге 1441 года, которые содержат известия за 1440—1446 годы. Третий писец переписал списки князей, посадников, епископов, митрополитов и т. п. еще на 11 листах. Более поздние списки младшего извода содержали самое разное количество листов. Например, следующий по древности Академический список 1783 года включал всего 241 лист и подвергался исправлениями по указаниям историка В. Татищева. До настоящего времени младший извод представляет основной источник сведений об истории древнего Новгорода и других русских земель.

Вернуться

40

Московский митрополит Макарий и его время. – М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1996, с. 130.

Вернуться

41

https://history.wikireading.ru/241744

Вернуться

42

После коронации Глинским отошло множество земель на правах удельного княжества

Вернуться

43

https://histerl.ru/kurs/ivan-iv/pervyj-russkij-car.htm

Вернуться

44

https://histerl.ru/kurs/ivan-iv/pervyj-russkij-car.htm

Вернуться

45

Пыжиков А.В. «Славянский разлом».

Вернуться

46

Пыжиков А.В., там же.

Вернуться

47

Малоизвестно, что он позднее бежал в Речь Посполитую и оттуда поливал Московию грязью.

Вернуться

48

Таймасова Л.Ю., там же.

Вернуться

49

Таймасова Л.Ю., там же.

Вернуться

50

Hakluyt, Richard. The Principal Navigations. Vol. II, р. 320–321.

Вернуться

51

Король Эдуард умер в 1553 году в возрасте 15 лет.

Вернуться

52

Толстой Ю.В. «Первые сорок лет сношений между Россией и Англией. 1553-1593., С.-П. 1685, с. 145.

Вернуться

53

Russia at the Close of the Sixteenth Century: Comprising, the Treatise "Of Russe Common Wealth» by Giles Fletcher and «The Travels of Sir Gerome Horsey, Knt.», NY, 1856, p. xix

Вернуться

54

Толстой Ю.В., там же, с. 146.

Вернуться

55

Толстой Ю.В., там же, с. 94

Вернуться

56

Толстой Ю.В. «Россия-Англия. Первые сорок лет», с.148

Вернуться

57

Толстой Ю.В., там же, с. 187

Вернуться

58

Джером Горсей, «Путешествия сэра Джером Горсея. Рассказ или Воспоминания сэра Джерома Горсея, извлеченные из его путешествий, занятий, служб и переговоров, в которых он провел большую часть из восемнадцати лет, собранный и записанный его собственной рукой», с 16.

Вернуться

59

Возможно, речь могла идти о поставках в Англию русского «ямчуга», амиачной селитры для преобразования ее в калийную селитру, основной компонент в производстве пороха. Видимо, к тому времени производство ямчуга было в России освоено. Такое предположение можно сделать на основании уже упоминавшегося исследования историка Л.Ю. Таймасовой.

Вернуться

60

Как правило, в Россию отправлялись те, кто не смог получить лицензию на врачебную практику в Англии.

Вернуться

61

По мнению Л.Ю. Таймасовой Бомелий занимался главным образом поисками противоядия от ядов, которыми отравили членов семьи царя, а затем и его самого.

Вернуться

62

По мнению Л.Ю. Таймасовой, причиной его ареста и пыток послужили перехваченные письма, в которых он сообщал Уолсингему «политическую информацию» о положении в окружении Ивана IV. Когда положение стало угрожающим, он переодевшись в русское платье пытался бежать, но был опознан и схвачен в Пскове.

Вернуться

63

https://zen.yandex.ru/media/alexmuseum/kto-lechil-ivana-groznogo-5dea00ad79c26e00b1d4aa69

Вернуться

64

Сборник императорского русского исторического общества (СИРИО), runivers.ru, т. 38, с. 3.

Вернуться

65

Толстой Ю.В., там же, с.206-211

https://runivers.ru/bookreader/book578418/#page/313/mode/1up

или https://drevlit.ru/docs/england/XVI/1540-1560/Russ_England_40_let/text4cbf2.php

Вернуться

66

Лурье Я.С. Английская политика на Руси в концеХУ1 в. // ЛГПИ им. Герцена. Ученые записки. – Т. 61.-Л., 1947.-С. 135.

Вернуться

67

http://www.vostlit.info/Texts/rus11/Bauth/text.phtml?id=85

Вернуться

68

Толстой Ю.В., там же, с. 206–211

Вернуться

69

Известия англичан о России XVI в. // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 4. М. 1884, с. 96–105.

Вернуться

70

Там же, с. 96–105

Вернуться

71

Толстой Ю.В., там же.

Вернуться

72

Середонин С.М., Известия англичан о России XVI в., с. 95-106. https://archive.org/details/libgen_00296637/page/n1/mode/2up?view=theater

Вернуться

73

Джером Горсей, «Путешествия сэра Джером Горсея. Рассказ или Воспоминания сэра Джерома Горсея, извлеченные из его путешествий, занятий, служб и переговоров, в которых он провел большую часть из восемнадцати лет, собранный и записанный его собственной рукой»,

https://www.litmir.me/br/?b=585644&p=24

Вернуться

74

Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 год). Часть первая. С. 93.

Вернуться

75

Джером Горсей, там же, с. 24.

Вернуться

76

Джером Горсей, там же, с. 20.

Вернуться

77

Фроля Б.Н. «Иван Грозный», глава «Последние годы».

Вернуться

78

Джером Горсей, там же, с. 21.

Вернуться

79

Джером Боус «Посольство Ер. Бауса», http://www.vostlit.info/Texts/rus11/Bauth/text.phtml?id=85

Вернуться

80

Джером Боус, там же.

Вернуться

81

Джером Горсей, там же, с. 21.

Вернуться

82

Джером Горсей, там же, с. 22.

Вернуться

83

Джером Горсей, там же, с. 15.

Вернуться

84

Следует отметить, что во все времена беспорядков в Москве и гонений на иностранцев Английское подворье в Москве ни разу ни пострадало и в нем находили убежище голландские и немецкие купцы, и даже опальные придворные.

Вернуться

85

Речь идет о Борисе Годунове

Вернуться

86

Флоря Б.Н., «Иван Грозный», глава «Последние годы»

Вернуться

87

Джером Боус «Посольство Ер. Бауса», http://www.vostlit.info/Texts/rus11/Bauth/text.phtml?id=85

Вернуться

88

Флоря Б.Н, там же, глава «Последние годы»

Вернуться

89

Толстой Ю.В. «Первые сорок лет…», с. 206.

Вернуться

90

Флоря Б.Н., там же.

Вернуться

91

СИРИО, Т. 38, с. 148.

Вернуться

92

При этом, как утверждает историк А.В. Пыжиков, крайне важно уточнить, что отнюдь не все боярство было подвергнуто репрессиям. Традиционный подход историков вольно или невольно скрывает основных пострадавших. Историк С.Б. Веселовский провел анализ синодиков, в которые аккуратно заносились жертвы репрессий. Из его анализа следует, что около 30–40 процентов репрессированных – выходцы из Новгорода и Пскова, старые враги московского княжества. Из оставшихся почти половина, то есть ещё треть, – литовско-украинские выходцы и их слуги.

Вернуться

93

Большая соха – участок земли в 400-600 га, с которого в зависимости от плодородия почв взималось «тягло», т. е. натуральные и денежные повинности.

Вернуться

94

Следует отметить, что поставки железа, меди, свинца, олова и различного оружия стали после сукна важнейшими товарами в английском экспорте в Россию. Как утверждает историк А.Н. Волынец, только в 1604 году английские и голландские корабли доставили в Архангельск различных металлов на 16088 рублей. Следует иметь в виду, что цены на европейское железо были весьма высоки. В начале XVII века один пуд (16 кг) русского железа стоил у производителя около 60 копеек, стоимость пуда импортного шведского железа достигала 1 рубля 30 копеек. Пуд импортной железной проволоки стоил еще дороже – от рубля до трех. При этом лошадь тогда оценивалась в 2 рубля, а купить холопа стоило от 3 до 5 рублей. Главным поставщиком железа в Россию в XVII веке стала Швеция. Только в 1629 году царская казна купила 25 тысяч пудов высококачественного железа из Швеции – то есть свыше трети всего железа, появившегося в России в том году. На протяжении XVII века свыше 90% стоимости всех закупок русских купцов в Швеции составляли медь и железо, в отдельные годы этот процент был еще выше – например, в 1697 году, буквально накануне начала Северной войны, 97% всех русских денег, потраченных в Стокгольме, ушло на покупку железа и меди. Мощная металлургическая база превратила к XVII столетию Швецию в ведущую сверхдержаву Балтийского региона, сделав эту страну могущественным и сложным противником России во время будущей Северной войны.

Вернуться

95

Таймасова Л.Ю. «Английский проект колонизации русского севера, или золото «земли Писид», «Исторический формат», №1, 2020 год, с.100.

Вернуться

96

Бантыш-Каменский Н.Н. там же, с. 100.

Вернуться

97

Таймасова Л.Ю. там же, с. 110.

Вернуться

98

Джером Горсей, «Путешествия…», с 34.

Вернуться

99

Там же, с. 170

Вернуться

100

В состав опекунского совета вошли бояре князь Иван Федорович Мстиславский, боярин Никита Романович Захарьин-Юрьев, князь Иван Петрович Шуйский, а также служилые люди Богдан Яковлевич Бельский и Борис Федорович Годунов, хотя в духовной Ивана Грозного имя Годунова не значилось.

Вернуться

101

В других изданиях воспоминаний Горсей отзывается о Годунове в превосходных степенях.

Вернуться

102

Захарьины-Юрьевы сменили фамилию на Романовы в дань уважения заслуг Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, отца первой жены Ивана Грозного Анастасии.

Вернуться

103

Толстой Ю.В., там же, с. 291.

Вернуться

104

Бантыш-Каменский Н.Н., там же, с. 93

Вернуться

105

Толстой Ю.В. там же, с. 394.

Вернуться

106

В книге порядка 150 страниц.

Вернуться

107

Очень похожих по структуре на книгу З. Герберштейна

Вернуться

108

Горсей Дж. «Путешествия сэра Джером Горсея», часть третья: https://drevlit.ru/g.html

Вернуться

109

В частности, Скрынников Р.Г.

Вернуться

110

Горсей Дж. «Путешествия сэра Джером Горсея», часть третья: https://drevlit.ru/g.html

Вернуться

111

СИРИО – Т. 38, с. 307

Вернуться

112

Толстой Ю.В., там же, с. 381

Вернуться

113

Толстой Ю.В., с. 394

Вернуться

114

Там же, с. 405

Вернуться

115

Толстой Ю.В., там же, с. 518

Вернуться

116

Неизвестный автор, «Сэра Томаса Смита путешествие и пребывание в России», с. 14

Вернуться

117

Там же, с. 23

Вернуться

118

https://drevlit.ru/texts/s/smit1.php

Вернуться

119

Чуркин С.А., Линдер И.Б. Спецслужбы России за 1000 лет, глава Смутное время

Вернуться

120

Маржерет, капитан Стремянного полка русского войска, по этому поводу писал в своей книге о России, что только бояре и дворяне имели право выгонять водку, варить меды и пиво для своих нужд. Обычному люду это было позволено только перед большими праздниками.

Вернуться

121

https://drevlit.ru/texts/s/smit1.php.

Вернуться

122

Речь, вероятно, идет о больших северных домах, где под одной крышей находилось и жилье, и хозяйственные постройки, что в условиях суровой и снежной зимы предоставляло большие удобства.

Вернуться

123

13/23 апреля 1605 года

Вернуться

124

Резников К.Ю. «Мифы и факты русской истории (От лихолетья смуты до императора Петра I), глава «Борис Годунов».

Вернуться

125

Там же, с. 28. https://drevlit.ru/texts/s/smit1.php.

Вернуться

126

Чуркин С.А., Линдер И.Б. Спецслужбы России за 1000 лет, глава Смутное время

Вернуться

127

Там же, с. 36, https://drevlit.ru/texts/s/smit1.php.

Вернуться

128

Гамель И.Х., «Англичане в России в XVI и XVII столетиях», С.-П. 1865 г., с.69

Вернуться

129

Маржерет Ж. «Состояние Российской державы и Великого княжества московского в 1606 году», с. 80. Книга не лишена интересных наблюдений, но выдержана в антирусских идеологизированных тонах, и составлена как апология «истинно царского» происхождения первого Лжедмитрия.

Вернуться

130

Чуркин С.А., Линдер И.Б. Спецслужбы России за 1000 лет, глава Смутное время

Вернуться

131

Там же. https://drevlit.ru/texts/s/smit1.php.

Вернуться

132

Там же, https://drevlit.ru/texts/s/smit1.php. l

Вернуться

133

Там же, https://drevlit.ru/texts/s/smit1.php.

Вернуться

134

Там же, https://drevlit.ru/texts/s/smit1.php.

Вернуться

135

Дэвид Гилберт и Жак Маржерет, тесно связанный с англичанами, возглавили его личную охрану.

Вернуться

136

Чуркин С.А., Линдер И.Б. Спецслужбы России за 1000 лет, глава Смутное время

Вернуться

137

http://www.vostlit.info/Texts/rus6/Margeret_2/frametext5.htm

Вернуться

138

Платонов С.Ф. Москва и Запад в XVI-XVH веках. М., 1999. С. 67.

Вернуться

139

История внешней политики России. Конец XV-XVII век… С. 208-210.

Вернуться

140

http://www.vostlit.info/Texts/rus6/Margeret_2/frametext5.htm

Вернуться

141

Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских, 1874 год, книга 3, стр.480-487. Цитируется по материалам «Библиотека Руниверс»:

https://runivers.ru/bookreader/book471261/#page/487/mode/1up

Вернуться

142

Избегая, чем сохраняя. Т.е. из того, от чего они нас предохранят, более чем из того, что они нам доставят в пользование.

Вернуться

143

Итак, кто боится этого ветра и с опасением смотрит на эти облака, тот как здесь не сеет семян добра, так и там не пожнет сладких плодов божественного мздовоздаяния.

Вернуться

144

Принцип, который англичане на протяжении всей истории англо-русских отношений соблюдали неукоснительно.

Вернуться

145

Британский музей, Короб MMSS. Nero. B. XI, f.382

Вернуться

146

Русско-советский историк Инна Ивановна Любименко родилась 1(13) апреля 1878 г. в Петербурге в дворянской семье. Отец, профессор Лесного института, Иван Парфеньевич Бородин, выдающийся ботаник, ставший впоследствии академиком. Мать, Александра Григорьевна, внучка декабриста Г.А. Перетца. Написала множество работ по истории русско-английских отношений, но в настоящее время их очень сложно отыскать в российских библиотеках или в сети.

Вернуться

147

Любименко И. И. Англия и Россия в XVII в.

Цитируется по диссертации Кострикова, «Русско-английские отношения во второй половине XVI–XVII вв.; https://www.dissercat.com/content/russko-angliiskie-otnosheniya-vo-vtoroi-polovine-xvi-xvii-vv

Примечательно, что И.И. Любименко обнаружила этот документ в архиве Британского музея перед Первой мировой войной. Она обратила внимание на то, что в нем слово «вмешательство» присутствовало, но в публикациях этих инструкций во второй половине XIX веке в Англии это слово было передано куда менее конкретно.

Вернуться

148

Письма Маржерета см. предыдущие ссылки

Вернуться

149

Диссертации Кострикова, с. 105

Вернуться

150

Станиславский А.Л., ««Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории».

Вернуться

151

Новый летописец – «Книга глаголемая Новый летописец» – памятник позднего русского летописания, который охватывает события с 1584г. до 1630 г. Является важным источником по истории Смутного времени.

Вернуться

152

Пыжиков А.В., «Славянский разлом», статья «Инструментарий Смуты».

Вернуться

153

«Повесть о Земском соборе 1613 года», http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVII/1600-1620/pov_zemsk_sob_1613/pred.htm

Вернуться

154

Костриков М.С. «Русско-английские отношения во второй половине XVI-XVII вв.», диссертация, Государственный университет управления, 2009 год.

Вернуться

155

Таймасова Л.Ю. «Английский проект колонизации русского севера, или золото «земли Писид», «Исторический формат», №1, 2020 год, с.104.

Вернуться

156

Некоторые историки склонны приписывать авторство доклада не Меррику, а Чемберлену.

Вернуться

157

Соколов А.Б. Навстречу друг другу … С. 85.

Вернуться

158

Любименко И.И. Англия и Россия в XVII в.... С. 95-96. Цитируется по Кострикову, с. 116

Вернуться

159

В начале XVII века Голландия была ведущей промышленной и торговой державой Европы. Благодаря появлению океанских судов большой грузоподъемности, флейтов, которые впервые начали строить на голландских верфях, голландское купечество поставило под свой контроль торговлю с колониями в Америке и Азии. Амстердам превратился в мировой финансовый центр.

Вернуться

160

Нефедов С.А., История России. Факторный анализ., с.30

Вернуться

161

Нефедов С.А., там же, с.30.

Вернуться

162

Ключевсский В.О., там же, с. 248.

Вернуться

163

Соловьев С. М. Соч. Кн. V. История России с древнейших времен. Т. 9–10. М., С. 284.

Вернуться

164

Там же, с. 290

Вернуться

165

Волынец А.Н., Как дефицит железа повлиял на историю Киевской и Московской Руси,

https://rusplt.ru/society/russkiy-metall-15567.html

Вернуться

166

Ключевский В. О. Курс русской истории. Т. III, С. 249.

Вернуться

167

Там же, с. 250

Вернуться

168

Соловьев С.М. Соч. Кн. V. История России с древнейших времен. Т. 9–10. М., 1990. С. 316–317.

Вернуться

169

История внешней политики России. Конец XV-XVII век… С. 222.

Вернуться

170

Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 год). Часть первая.

Вернуться

171

42 Соловьев С. М. Соч. Т. 12. М., 1991. С. 593.

Вернуться