Ари Хёственн
Дырявые часы

Один день – малость, один день – капля.
Исчезни он, вроде ничего и не изменится.

Календарный вор на то и рассчитывает:
ну канут две плюшки да дырка от сушки.

А что если украденный день тот —
половина тебя?..

Набросок глаз твоих вчерашних
Дорисовать ты не отдашь,
Теперь размытый он и влажный,
И рядом сломан карандаш.

Глава 1. Липовые боги

Парк развлечений остался позади, и издалека грохот уже не казался таким оглушающим. Пия была не одинока в своём желании перевести дух и потешиться в сторонке какой-никакой тишиной: тут и там непринуждённо целовались молодые парочки; усмирённые дети пялились на вечно голодных уток в пруду, жадно поглощали чипсы и крепы[1] с чёрным шоколадом, а самых маленьких не было даже видно за облачками сладкой ваты – с виду это она сама на ножках бегала с восторгом от одного аттракциона к другому, может желая забраться обратно на сахарные небеса. А вон там, в тени рожкового дерева, пожилая чета смаковала порцию риса с овощами и внешне была заинтересована всем вокруг, пребывая, видимо, в статусе жюри на конкурсе смотрелок.

Пия присмотрела себе свободное местечко на траве и расположилась лицом к мягкому весеннему солнцу. Тело так и гудело от переизбытка адреналина – на всякого рода аттракционах пришлось не меньше четырёх раз испытать себя на прочность, то падая вниз, то снова «цепляясь макушкой за облака» – как кажется каждому, кто боится высоты. Вытянув ватные ноги, девушка глубоко вдохнула свободного воздуха с нотками попкорна и прикрыла глаза. На губах сразу скользнула лёгкая улыбка, и Пия разнежилась, как пингвин, которому в печеньках с предсказаниями попался анчоус.

Мерное плескание рыжих уток напоминало звуки моря, и понемногу девушка начала расслабляться. Кожа приятно прогревалась, будто соприкасаясь с лёгким шёлковым шарфиком, и сразу освежалась бризом – едва уловимыми ментоловыми струями. Вот уже и ноги обмякли, и сердцебиение утонуло. Постепенно все звуки слились в монотонный гул и стали незаметными.

Расслабившись, девушка легла на спину. Но отдых был не долгим. Зароились мысли о надоедливой матери, о заносчивой сестре и её новом хахале. Эх, пришлось лишиться приятной невесомости и вернуться на землю: она приоткрыла глаза и стала бездумно провожать слева направо облака.

«Вот бы и мне так унестись однажды подальше, чтоб никто-никто не нашёл. Что происходит за горизонтом, что за пределами Испании?.. Неужто и там – всё одно не продохнуть. Надоело жить как в тюрьме. Даже моей тридцатилетней задаваке-сестре не слаще – и неизвестно, сможет ли новый ухажёр забрать её подальше от вечного материнского «я хочу тебе только счастья, а потому сяду на твою шею и буду высматривать самое пригодное…».

«Тьфу ты, чёрт! – уже вслух шепнула девушка и скривила губы. – Провались оно всё!»

Пия оглянулась по сторонам, словно боясь, что её услышали. Но не заметив никого из родных, она обхватила руками колени, уронила голову, и пышные тёмные локоны защекотали икры. Из прядей выпал запоздалый цветок миндаля. Девушка потянулась за розовым бутоном и боковым зрением заметила парня, наблюдавшего за ней.

Любопытство взяло верх. Чтобы застать «тайного поклонника» врасплох, она поначалу сделала вид, будто отворачивается – но тут же резко обернулась…

Парень даже не вздрогнул. Перед ним были какие-то альбомные листы – похоже, в них он и смотрел. Почувствовав себя дурочкой, девушка хотела было позабыть о недоразумении и вернуться к грёзам, как парень вдруг, не поднимая взгляда, хитро заулыбался. Пия опять не поняла: из-за неё ли. Смутить её редко кому удавалось – вот и на сей раз она повернулась всем телом к незнакомцу и стала разглядывать не отводя глаз.

Парень снова заулыбался, он явно подыгрывал ей. Она недовольно прищурилась и наклонила голову набок, прикусив губу. В ответ дружелюбный незнакомец еле заметно помахал ей рукой – в его пальцах блеснул карандаш, – а затем принял её недавнюю позу «философа» и жестом дал понять, чтобы она продолжала позировать, вернув на место ажурный цветок.

Девушке стало ещё интереснее – никто никогда не пытался запечатлеть на холсте её юную и гордую красоту – и, ощутив себя героиней кино, она самозабвенно прижалась щекой к ладони и «увлеклась облаками».

Забыв о карандаше, она уже вовсю представляла собственный портрет в ало-жёлтых тонах, чувственный и манящий, как кофе с черносливом и острым перцем! Представляла его дома на стене перед восхищающимися подружками и сестрой. Да-да! Теперь-то мы поглядим, кого больше похвалит мама. Ха! Как бы новый твой любовник не переметнулся к «настоящей женщине»!

Минуты бежали – всё красочней становились виде́ния, но тело затекало. Наконец девушка не выдержала и повернула голову.

На месте незнакомца никого не оказалось!

Это было настолько неожиданно, что она, как околпаченный птенец, широко разинула рот, напрочь растеряв черты «знойной сеньориты». Невозможно было поверить, что кто-то её надул. Вот так просто! Саму Пию! Быть не может! Ту Пию, которая сама кого хочешь и не хочешь надует и лопнет; которая с парнями управлялась хлеще, чем с кастаньетами во время фанданго[2], которая… которая… Да кто он вообще такой, чего о себе возомнил!

Девушка вскипала. Шептала, сжав кулаки, что он наглец, потом – что он или трус, или безумный; даже «страшный» вырвалось ненароком, хотя это и было откровенным враньём. А потом…

А потом она снова обернулась: как ни в чём не бывало там сидел «художник», невозмутимо орудуя карандашом. «Дурацким карандашом!», «дурацкий художник!», и да – сидел…

Его симпатичная улыбка с искринкой и чувственный взгляд всё больше бесили Пию. Теперь было совсем непонятно: подойти и послать его (хотя если послать, то зачем подходить) или сделать вид, что ничего не произошло, и дальше позировать. Но как теперь позировать, если кровь закипела сильнее сливок на углях. Может, уйти? Да куда уйти! Чтоб я когда-нибудь сбегала! Ни за что! Если уж вставать – то только чтобы сбить эту улыбку с его довольной физиономии!.. Точнее, эту классную улыбку с его милой физионо… Так стоп!

Пия замотала головой. Ладно, разберёмся!..

«Художник» прервал её колебания: жестом он пригласил девушку приблизиться и посмотреть на то, что вышло.

От гордой красавицы энтузиазма не последовало. Поэтому парень сам ловко вскочил на ноги и направился к неприступнице, которая тут же, нарочно отвернувшись, сделала безразличный вид.

Незнакомец присел рядом и положил стопкой на траву альбомные листы, но говорить он, видимо, не торопился. Пия снова распалялась. Она продержалась с минуту, а потом всё же открыла рот, чтобы дать волю клокочущей тираде…

Но лексикон детишек, кормивших пернатых остатками блинчиков, не успел перейти в разряд взрослых, так как «художник» достал из кармана очки, привычным жестом разместил на аккуратном прямом носу и заговорил первым.

– Се-ньо-рита… – было начал он по слогам.

Но Пия тут же покатилась со смеху, откинувшись на спину и схватившись за живот. Девушку, колотившую руками по газону и даже по своему растерянному спутнику, трудно было не заметить – и окружающие уставились на странную пару. То ли акцент сеньориту развеселил, то ли что парень несуразно расставил руки в стороны, боясь нечаянно её коснуться, – но в любом случае остановиться она никак не могла и от хохота уже завалилась на юношу, красного, как помидор.

Наконец она выдавила:

– Вот… ха-ха! Вот… я дура! С большой буквы дура перегревшаяся!

– Почему так? – завис незнакомец. – Разве невинные очки умеют делать дам немножечко глупее?

– Ды… – сдерживала очередной порыв смеха Пия, – ды я не о том! Вот я дура: подумала, что не портрет мой выйдет, а прямо чудо природы. А тут – художник-то без очков меня малевал! Эт… ха! эт… что ж там кроме пьяного размытого пятна могло нарисоваться! Ей-богу, щас рожу! – снова закатилась та, а мамаши вокруг начали обеспокоенно галдеть, видя, как после этой фразы девушка ещё сильнее схватилась за живот.

Пия заливалась так заразительно, что и парень уже не сдерживал улыбку.

– Чего вы, сеньорита? Вон даже люди испугались.

– Я и говорю: даже люди – и те испугались! Ха-ха-ха! Без страха и не взглянуть! Слепой художник!.. Ха-ха! А я тогда – нелюдимая танцовщица для… ассамблеи пенсионеров!

Незнакомец тоже захохотал в голос – и вот они уже вдвоём, вцепившись в друг друга, «в конвульсиях» валялись на траве. Насилу придя в себя, юноша спросил:

– А всё-таки… причём тут портрет?

– А что? Портрета нету? – Пия посмотрела на него в упор широкими ореховыми глазами.

– Сами взгляните – я ж слепой.

– Не бери в голову, ты и так симпатичный, – отмахнулась Пия. – Ладно, сама проверю: достаточно ли круглое пятно там у тебя – или циркуль взять?

– Ну проверь… – рискнул «художник» перейти на ты, но молодая испанка этого даже не заметила.

С нетерпением она зашелестела листами. Все они оказались пустыми, кроме одного, смятого, который сеньорита начала разворачивать, но вдруг остановилась:

– Что это? – растерянно спросила она. – Этот стул – я?

– Нет, – по инерции ещё раз хихикнул «художник», – этот стул – стул. Чертёж по работе.

– Ничего не поняла! – Развела девушка руками.

– Да! тут точно не разобраться: целый стул-стул!

– Так! разом прекратим считать меня дурой! Слова свои я забираю обратно, и мы начинаем думать, что я с умным видом слушаю твои гениальные пояснения. Давай, хитрюга-художник!

– А ты разверни до конца – и всё станет ясно.

Вскоре девушка уже смотрела на два билета в своей руке, будто не понимая, что перед ней такое.

– Это приглашение? – Стреляла глазками она.

– Пока нет, сеньорита… м-м-м… Как же тебя зовут?.. Уж не Пия ли?

Она вздрогнула, а «художник» ожидал дальше услышать что-то вроде «ты – телепат!» или «мы знакомы?», но вышло чуть иначе:

– Ты что – моя мама?! – вскрикнула девушка и схватилась за голову, будто испугавшись, что потеряла память.

– Вроде нет, – парень опять страшно засмущался.

– Как же тебя зовут? – передразнивала она. – Адольф?

– Ещё чего!

Но девушку было не остановить:

– Кристоф? Бруно? Ральф? Ричард? Или… – Она с хитрым прищуром заглянула ему в глаза, как в паспорт, и отчеканила: – Бра-ни-слав! В десятку?

– Нет, почему же? – улыбался юноша.

– Откуда я знаю, как зовут всех немцев! – наиграно обиделась она и всплеснула руками.

– Немцев?

– А кто же ещё так издевается над «р» – будто где-то собака пивом подавилась?

– Нет, – засмеялся «художник». – Я фр-р-ранцуз. Из Фр-р-ранции.

– А я Пия. Пия я, – ответила она. – Вроде я спросила как тебя зовут, француз…

– Жиль. Меня зовут Жиль. Вообще не Бранислав! – Парень задумался вслух: – Бранислав! Что это?! Имя такое есть?

– Конечно. У нашего соседа из восточной Европы. Правда, он не слепой, как ты, а хромает. Но у вас же это одно и то же?

– У кого «у вас»?

– У художников – у кого ж ещё! Хотя… он – скульптор вроде. Но ведь у вас это одно и то же?..

Парень сообразил наконец, что просто не поспевает за юмором на другом языке и что отвечать не стоит. Он быстренько перевёл тему:

– О'кэй, шутница. Пойдёшь со мной кататься? Я с полчаса плёлся за тобой от аттракционов и не надеялся, что согласишься. Но после того, как ты начала мне позировать, понял, что шанс есть, – и сбегал за билетами.

– Пошли! Только чур ты в очках, Жиль-француз, – не хочу одна орать как ненормальная! – И потянула его за рукав.

Чтобы остудить горло после долгого крика, Жиль предложил Пие мороженое, которое было принято на ура. Кстати, парень оказался не художником, а резчиком по дереву, приехавшим с коллегами на выставку современного искусства, где были представлены их несколько работ. Теперь он без обиняков спрашивал, почему сеньорита оставила внушительную женщину и некую даму под руку с галантным кавалером? Почему решила позагорать в одиночестве?

– Ничего удивительного в этом нет, – отвечала девушка, с аппетитом уплетая апельсиново-шоколадный крем из рожка. – Когда день за днём слышишь одно и то же: «куда отправилась, в клуб? – там одни сатиры!», «не души незнакомых мирян», «хватит перефыркивать библиотекарей!» и тому подобное, то начинаешь просто жить вопреки – понимаешь?

Жиль улыбнулся и кивнул.

– Начинаешь цепляться за любую возможность, лишь бы «убежать» хоть на чуть-чуть, как сегодня. Сколько можно слушать мамины причитания о будущем моей сестры, которая на десять лет старше! Вот пусть сама и выпендривается своим хахалем – мне-то что за дело! Ни её, ни маму всё равно никто больше года не вытерпит, всё равно Эва – сестра моя – будет стараться выскочить замуж, всё равно останется снова одна, всё равно мама напомнит «я же говорила» – и всё по новой. Не могу больше!

– Это сколько ж раз Эва уже была замужем?

– Замужем-то – ни сколько, имя, наверное, только к сожительству обязывает. А вот предложений поступало уйма. Но мама же начнёт: «Не спешите, оглядитесь, присовокупитесь друг с другом» – не помню, как точно она там говорит. Вот они подождут, дурацкий норов сестры быстро вылезет, и всё – поминай как звали жениха.

– Так если она такая заносчивая, чего же не пошлёт всех куда подальше?

– Вопрос вопросович… Думаю, Эвита – как ласково зовёт её мама – хотя, как по мне, то нашей Эве до Эвиты, как половнику до первой леди. Хотя… и у половника шансов побольше будет. Как только такие мужчинам нравятся, жёсткие и топорные? Я с детства её дразнила: «Ох, и злой у тебя рот, баба ты наоборот!»

Парень, конечно, заметил, что девушка ловко увильнула от ответа, но виду не подал:

– А она?

– Что она? Нос задерёт и пошла маме предлагать, как меня наказывать.

– Совсем некому было заступиться?

– А кому? Первый муж мамы – «глупая любовь всей её жизни» – сам ушёл к другой, оставив после себя Эву; второго – которого терпеть не могла – прогнала из-за пьянки. Я ведь от второго – вот, видимо, поэтому она меня и ненавидит, а с Эвиты своей ненаглядной пылинки сдувает. Там их уже, верняк, кучи три набежало. Везде куда не глянь дома – там Эвита. Вот «подарочки Эвиты, что она мне в детстве на день рождения дарила», а вон там в углу «коврик, что моя красавица нам пожертвовала при переезде к жениху», «а какой вкусный запах у чая, что нам Эвиточка из отпуска привезла – м-м-м!». Сестра заполонила наш дом, хотя давно там не живёт. А меня вроде и нет совсем… Ой!..

Девушка встрепенулась и схватила Жиля за локоть, уставившись на собиравщуюся впереди толпу, но шаг не сбавила, а гордо задрала голову. Там маячила её семья, судя по всему, с пополнением – кавалер делал предложение сестре Пии, – и по откликам людей стал ясен ответ невесты. Довольный жених подхватил и начал кружить, а невеста, еле преодолевая центробежную силу, напрягла все мышцы шеи и тянула губы к его щеке, чтобы приложить поцелуй благодарности.

Под разразившийся гром аплодисментов Жиль почувствовал, как жгутом передавливаются вены. Он посмотрел сначала на свой локоть, на котором пальцы спутницы побелели от нажима, а затем на испанку, церемонно надевавщую кольцо и, как он отметил про себя, до крайности привлекательную, с пожирающим огнём в глазах. От Пии это тоже не ускользнуло. Она фыркнула и потянула француза прочь.

«Да… – подумал он, – сказать, что кто-то завидует – ничего не сказать».

Жиль-И́вон Фисьюре́ с другом сидел в парке, где собирался сегодня ночью сделать Пие предложение. Правильнее даже не сидел, а, наоборот, шнырял туда-сюда не находя себе места. На скамье напротив, довольно прикрыв глаза на солнышке, Этьен наслаждался пеньем птиц и бессвязным убаюкивающим таратореньем приятеля:

– Ну как так, а? Почему она не рассказала до сих пор? Нельзя же вечно молчать?

– Так и быть, объясню, как устроен мир. – Этьен, будто озарённый музой, взглянул в самые небеса. – Бытие состоит из огромных надписей на биосубъектах, точнее, на их лбах. Возьмём, к примеру, одного и придадим ему некоторое значение – допустим, Жиль. Затем обозначим «Жиль» как тряпка, слюнтяй… тюфяк ещё есть. Ну и мужик, конечно. Видишь: Жилей куча, но Пия, должно быть, ждёт предложения из этой кучи именно от «мужика». Она птица гордая – из слюнтяев даже смузи пить не станет.

– Будет, будет ей сегодня предложение. Боже, только три месяца прошло!

– Вот что бывает, если позволять детям играться в детей, – цыкал и качал головой Этьен, завидев вдалеке игру в дочки-матери: там мальчуган незаметно выкинул пупса из коляски, а теперь отчитывал свою подружку-жену за то, что по её недосмотру у них дитя украли собачки.

– Я тест уже незнамо когда нашёл, – отвлёк его Жиль.

– Прошла она тест-то? Не завалила?

– Да хватит уже издеваться. А-а-а, не могу, трясёт всего, – буркнул Ивон, потирая вспотевшие ладони.

– Да уж – нестерпимое ощущение, наверно, – не поднимая век, хихикнул Этьен. – Ну чего ты вспенился весь? Если организм так ломает, то, мож, и не стоит его вгонять под каблук, а? Чуйку не обманешь, ведь вон как орёт: «Беги, покуда палец дышит вольным воздухом! Спаси своё естество, юноша, нагуляйся в изгибах молодых красавиц!»

– Да ну тебя, – фыркнул Жиль. – Тебе бы всё подкалывать, а у меня действительно нервы!

– Ну и зачем тебе они? – сам посуди. Тебе жена так потом и заявит: незачем! – и выпьет всю твою кровь, вместе с нервами.

– Не пьют по столько литров, не пьют, – автоматически отвечал Ивон, пытаясь поймать хоть одну мысль. Но ум цеплялся за всё, кроме данного момента.

– А Пия за года два управится. Да ещё поделится с мамашей – ты же сказал, что жить они к тебе переезжают после свадьбы. Вот тогда-то мне и станет страшно!

– Тебе-то чего бояться?

– А ты когда-нить пил с женатым упырём? – Этьен наконец открыл глаза: они оказались до краёв наполненными «всепоглощающим ужасом». – Бескровным, вставшим из-под земли рутины, измученным, просящим раз в полгода развеять его по полной за весь шестимесячный простой; а затем, уже в первых сумерках, по первому звонку от новой родни он будет мчаться домой: просят же скорей-скорей купить шпинату! Листьев зелёных! Конечно, киш[3] без шпината – это катастрофа для богов спокойствия, что ни на есть предел терпения. Нет, скажут они, ну без шпината уж совсем никуда! – и как щёлк по темечку тёщу. Та – дочку. Та – телефон хвать, тебя за нитку дёрг, и вот ты уже сидишь и нахваливаешь ужин, хотя ел его уже четыре раза за неделю. Ну а как? Семья – дело святое. Иначе расстрел и голодный паёк в кровати. – Подмигнув, Этьен протянул руку: – С вас, мсье, умирающий франк!

– За что это?

– Как! Я тебе всю судьбу расшифровал. Новое тысячелетие – старые проблемы. Выбор-то прост: средний палец или безымянный. Покажи один – и счастлив, покажи другой – и мученик.

– Я выбрал второй – и счастлив. Летаю, как во сне. Исключения бывают, Этьен. Я себя любовными грёзами не тешу. Ясно, что однажды страсть прогорит, но не страшно: в Пие я вижу не только сексуальный объект – она всецело мне близка. Она интересна и мыслью и…

– Всё-всё! Не могу! «Всецело» сердце вянет от твоей лирики. Через три года будешь помирать с тоски, а мне продолжишь втирать: женись, это круто. Сейчас у тебя весь мир, а потом – жена-тёща-работа, тёща-работа-жена и работа-жена-тёща – не помню сколько там вариантов. Ты утверждаешь – куча, по мне – всё одно.

– Донарываешься, Этьен. У меня помолвка, а ты…

– Ну… где радость, как говорится, там и горе; где горе, там и радость. – Немного подумав: – Где горя нет, там и радости нет; а где радости…

– Длинный язык, – перебил приятеля Жиль, – с умом не дружит.

Но тот только высунул его на дюйм изо рта и прошепелявил с акцентом неясного происхождения:

– Я так рада за вас, миленькие! Вот у всех в душе хрень, а у вас – любовь! – изображая фею со сложёнными на груди ручками, он будто заглянул в суть жизни. – Повезло двум ангелам моим, живите друг у дружки за пазухой и возноситесь выше и выше. Лезьте на тёщу, хватайтесь за облако – и в рай семейной жизни. В браке счастливы друзья, неженатым счастлив я! – в конце пропел он.

– Так выходит, вы с Лулу́ не собираетесь…

– «Мы»? «Мы» бы собирались, скорее всего, а «я» – ещё в здравом уме. Никого не убивал, чтоб в тюрьму лезть, да и не святой – чтоб под венец. Детей чужих воспитывать не жажду, а встреч случайных жажду по созвону да страсть я вожделею, но без клятв! Занавес!

– Ну как знаешь, – отмахнулся приятель.

Жиль обычно проигрывал споры с другом, о чём бы ни шёл разговор. Так уж сложилось с колледжской скамьи: Этьен, по его же выражению, во всех затеях был вроде хоккеиста с клюшкой, а Ивон, опять-таки по меткому замечанию приятеля, – каменным снарядом из кёрлинга. Туго вместе, но только судьбе известно, зачем иной раз сводит она непохожести. Хотя, если горе на двоих – полгоря, а радость на двоих – двойная радость, то и рассуждать нечего: такие – друзья по крови. «Камень» понимал, что не будь он камнем, то давно бы уж не стерпел бы хлёсткого языка Этьена. А так чего? – всё равно, как не красноречить, Фисьюре не сдвинуть со своего мнения; да и «клюшке» есть, где приложиться острым языком, не перерезая собеседнику душевных струн.

– Я не пойму только: ты помогать мне явился или отговаривать, – вздохнул Ивон.

– Толку тебя отговаривать – просто отвлекаю от мандража. Ох, и уморительное это занятие – позвать бы на помощь арманьяк[4], или хотя бы пиво. Такой компанией мы точно бы тебя успокоили.

– Уверен?

– Главное, что они уверены, а я просто присоединяюсь к их самонадеянности. Да вон же они! Из того бара нам машут, видишь? Помаши в ответ, а то уж слишком знакомы, неприлично не здороваться.

– Уговорил, – улыбнулся Жиль, – но неудобно через всю улицу. Давай подойдём тогда.

– Давай! – вскочил Этьен и крикнул уже на бегу. – Кто последний заорёт «тревога, вали!» – тому второй берёт лишний бокал пива! Тревога, вали-и-и!!!

Довольно тусклое освещение создавало иллюзию прохлады в этот летний денёк. Уворачиваясь от низко свисавших ламп, друзья проследовали в самый центр галдежа – похоже, подсознательно Жиля тянуло к людям, и так он лучше отвлекался от волнения. Задумка на сегодняшний вечер была проста: пригласить Пию в парк, дождаться темноты – точнее месяца на небе – и дать ей самой отыскать нужное место. Она на раз должна была б его найти, ведь предварительно, в виде дорожки, Этьен в траве насыпал бы блёстки, светящиеся в лунном свете. А дальше дело оставалось за малым.

В принципе, всё уже было готово; они ожидали только безоблачную погоду, которая, по прогнозам, сегодня и настала. От этого-то Ивон и разволновался не на шутку (хотя, по впечатлению Этьена, приятель смотрелся очень даже комично: не хуже пчелы, севшей на бутафорский цветок).

Теперь оставалось только смс. Но при малейшей мысли об этом у Жиля кружилась голова и он куда-то проваливался.

– Сейчас мы быстренько проветрим твоё наплечное ведро, полное надежды, – хлопотал Этьен, листая меню, – …надежды на ответ «да! молю, услышь, возлюбленный навеки: бесспорно и безропотно согласна!» – декламировал Этьен, пока не наткнулся на нужное блюдо: – …Так, вот оно! Бармен! Копчёное виски-бир просим, три бокала.

– Не сла́бо ли для меня, дружище?

– Куда! А то завтра глядь: а ты с её мамашей обручился! Лучше иметь сегодня ясный глаз, то бишь солодовый. Усёк?

– Усёк, – отвлечённо вздохнул Ивон.

– Да ладно – это только для разгона! – раскрыл карты приятель. – Кстати о мамаше мамаш… Как хоть величают тёщу? А то ты совсем меня в курс дела не вводишь, а всё только дрожишь и невидимую пыль с рук собираешь. Или видимую – не знаю, не вижу.

Жиль не отозвался, а уставился в экран телевизора над стойкой. Так как там шли рекламные ролики, и Ивон не моргал, то Этьен поторопил бармена, прося оказать первую помощь своему другу-жениху: не дать осознать, что сегодня творится и поскорей залить горе холодненьким счастьем. Бармен понимающе кивнул, показав безымянный палец с кольцом, и ускорился.

Этьен пододвинулся к приятелю и что было мочи заорал ему в ухо: «Беги, сын мой!! Кюре дурного не посоветует!!!» – и Ивон тут же передёрнулся.

– А! Вот и спящий принц очнулся! А мы тебя уже женили, золотце!

– Как?.. – так растерялся приятель, что Этьен засмеялся.

– Да вот так! Только-только кюре помогли до выхода доползти: ты ему на счастье в морду дал. А вон и твоя супруженька, – он указал в тёмный угол, где какой-то толстый мужик в кожаной безрукавке ухватил за зад и целовал взасос белобрысую девицу. После чего их знакомые начали наперебой присвистывать и хлопать. – О как за вас все рады, слов нет! – веселился Этьен.

– Н-да, – протянул Ивон, – хороша жёнушка!

– А я тебе говорил, что брак – это ненадолго! Всё, побыл женатым – пора разводиться. Вишь, они какие, жёны эти, – И снова указал в угол.

На этот раз толстяк под несмолкавший свист поил спутницу из своих рук. Та не успевала глотать и вся насквозь пооблилась, не жалея ни шеи, ни груди.

– Да ну нахрен! – скорчился Жиль и отвернулся.

– Во! Вот это ответ! – возрадовался Этьен. – Наконец-то я тебя научил, что заявлять в церкви на вопрос «согласен ли ты, Фисьюре…» Мамашу там не стесняйся – да она и сама возликует, если до свадьбы тебя только датым будет видеть.

Ивон снова завис, но потом сам повернулся и спросил:

– А я тебе разве не рассказывал, как познакомился с тёщей?

– Да как-то вскользь, на отвали.

– Завертелся я с этой подготовкой, виноват. Ща нагоним.

– С тебя ещё один штрафной бокал – и прощён!

– Согласен. Бармен!

Спустя двадцать минут, уже облокотившись друг на друга, друзья дошли до главного момента повествования.

– Цветы, вино, все дела. Короче, трясущейся рукой стучу в дверь, – уже разжёвано рассказывал Ивон. Жесты его были расслаблены, а в выражении лица сквозили смешинки. – Мадам Ила́р отворила. Уф-ф-ф, – глубоко выдохнул он, как бы снова живо представив картину. А потом почему-то хохотнул и, прищурившись, продолжил: – «Доброго здравия», – это я, как могу, делаю голос бодрым и уверенным, стою по струнке и выпятив грудь колесом. Она почему-то таинственно улыбается и, ломая каждую букву, говорит на французском – она, кстати, как бы на нём ни словечка до этого не мяла. Ну так вот, значит. Приветствует: «Добрый день, мсье Фисьюре, рада очень видеть вас в наших скромных гостях!» А затем я засомневался в своём уме-разуме, ведь на полном серьёзе она добавила: «Прекрасно вы изображать словесную калеку! Я горжусь и скорблю вами! Лучше и не надо!» – Да как заржёт кокетливо, будто бы из такта, обмахивая себя ладошкой вместо веера.

Этьен хохотнул и поперхнулся пивом, но, кашляя, всё равно заинтриговано поглядывал на Жиля и ожидал продолжения.

– Я не знаю, что мне делать, – стою, короче, как идиот. Так можно, говорю, мне зайти, мадам Илар?

– Ну-ну?.. А она чего? – из последних сил выдавил откуда-то из-под стола Этьен, умирая от смеха. – Тронулась бабка, а ты со своими цветами праздновать их горе припёрся… Хотя для зятя – чем не салют, когда у новоиспечённой мамаши кукушка нехило споткнулась!

– Да, – очумело улыбнулся друг. – Про то и речь. Дальше вообще китайская ахинея пошла!..

– Да куда ж глубже! – всё не мог сдерживаться приятель, забыв о выпивке.

– Есть куда. Дальше, говорю, она такая: «Вы так отвратительно говорите на своём языке, что меня немножечко, совсем немножечко, подташнивает. Пожалуйста, уезжайте немедля далеко за угол – на фабрику юродивых». Так и сказала! Слово в слово передаю, прикинь! А сама жестом приглашает меня зайти!

На этом месте Этьен уже не мог стерпеть и заржал на весь бар, хлопая по стойке ладонью, – благо, музыка и телевизор орали наперебой, заглушив истерику. Ивон между тем продолжал:

– Я опять охренел и не пойму: то ли у чёрта на куличках та фабрика, то ли прямо под носом. У них тут шьют из конопли, или я ещё сплю после залповой бутылки.

– У них! Точно, у них! – поддержал приятель. – Аж завидую тебе: всю жизнь теперь подыхать с веселья. Хоть почаще тогда сообщай, чего новенького у семейки, поехавшей с горы. Ты там, хотя бы для вида, будь построже – на фиесте расширенных зрачков! Они тебе про дурдом, ты им – как день на работе прошёл. Они предложат тебе завести таракана, ты их быстро остепенишь: «Только по четвергам!». Они кофеварку наряжать, а ты хоть сериальчик зыркнешь…

– Ладно, хорош, Этьен-растряси-жульен! – в отместку Жиль вспомнил давнишнее прозвище приятеля.

– Всё-всё! Мы уже давно не в колледже, и я сбросил не меньше пуда жульенов. Отстал, – Сванье вскинул руки, будто сдаваясь. – Вернёмся к теме: куда потом всё потекло? Увлёк, ей богу, увлёк! Дальше, видать, пора уже было прояснять ситуацию…

– Пора. Поэтому я беру и перехожу на их испанский: «Разве я прям ужасно говорю на французском, мадам Илар?»

– Правильно. Ну? – сгорал от ожидания Этьен.

– Она такая спокойно, будто ничего и не было: «Нет конечно, что вы! Как носитель может собственного языка не знать!» И снова корявей некуда на нашем, вдогонку для моей треснувшей психики: «Qui m‘aime, aime mon chien[5]!»

– Во даёт тёща! – трещали по швам щёки Этьена. – Наизусть ради тебя язык вызубрила! Даром что вышел срок годности головы! Я только не пойму: у них там ещё и пёсик какой-то блажной трётся?

– Н-нет! – уже также заикаясь от смеха гнал к концовке Жиль, – сказанула она про собаку – и в проём мне тычет на кого-то. Тогда до меня и дошло!

– Что дошло? Что бежать оттуда надо?!…Пока до конца чердак не угнали.

– Не, не то. Гляжу: там за Нильдой – за тёщей – моя жена будущая стоит и рот уж насилу двумя руками зажимает. Я, типа, взгляд на неё с укором сощурил – и она как закатится!

– Так это Пия, значит…

– А кто ж ещё мог так мать развести на дурь! Понасовала подставных фраз под видом приличных…

– Талант! Я б не смог. Хотя… если Ни́льда такая веселушка…

– Да ты что! Железо и лёд! То есть – и огонь!

– Ну ты сказанул! Совсем одно и тоже: лёд и огонь!

– Так и есть. Испанки – гремучая смесь! Как и у нас, кровь кипит! Огонь!

– А на лице – лёд!

– В точку! – радостно кивнул Жиль. – Ну, за нас!

– За дружбу! – подхватил Этьен.

Друзья, зазвенев стеклом, осушили кру́жки и заобнимались.

– Я имел ввиду за нас с Пией, – допив тост, признался Ивон. – Но и за дружбу можно!

– Нужно! – не смутился Этьен. – Хоть теперь ты, конечно, жених и семья шагает впереди всего.

– Да уж, жених… По ходу, не скоро привыкну.

– Так чем дело-то зашлось? Мой прогноз, что Илар тут же пригласила тебя внутрь, тут же дверью перед носом хлопнула и тут же с благодарностями прокляла?! Угадал?

– Почти. Как Пия засмеялась – так и я. Нильда спрашивает: «Что забавного случилось?» – Я: «Ничего. Просто ваша дочь позади мне рожу скорчила: вылитый Бранислав! – вот и весело». – «Это да – Бранислав у нас кривой!»

– Всё?.. – с надеждой на ещё какую-нибудь фишку поторапливал Этьен, собираясь добавить эту историю в разряд вечных и пересказывать при каждом удобном случае.

– Вроде. Она присовокупила, чтоб впредь не стеснялся и мигом спешил к столу, что теперь я стану членом их семьи – её сыном, так сказать. «Надеюсь навсегда, мадам», – ответил я. Она ласково мне подмигнула, обхватила за плечи и проскрипела в ухо, как курица клювом по перепонке:

– Loin des yeux, loin du coeur[6], сынок!

Этьен захохотал в голос и по новой скатился под стол.

Осветившись янтарём, а затем и вовсе утонув в багрянце, парк погас и перешёл на стрекот сверчков. Солнце сверкнуло последней иглой и поспешило за кроны. Неспехом растворились и люди.

«А вот и ночь! Всем спать!!!» – заорала луна, но никто не услышал. Только в гранатовом кусте подавился семечком щегол, так и не привыкший к резкому наступлению летних ночей.

Фонари остались позади, у тропинок. Затрещали в тишине прутики под ногами – это двое крались в гущу, перешёптываясь то по-испански, то по-французски.

Заворожённая Пия следовала по маленьким капелькам лунного сияния, опасаясь их раздавить и то хохоча, то восторгаясь, а ведущий её Жиль всё обильнее нагнетал волшебство:

– Представь, что мы взбираемся на облака, к самим богам, по лунной дорожке, силой нашей любви…

– Да зачем нам небеса – ты на землю глянь: там и так всё светится! – дивилась девушка искрам серебра. – Да и сила любви без предложения сердца – что голубь с гантелью на шее.

– Ты моя богиня романтики! – Поцеловал её Ивон. – Земля так земля! Гантель так гантель! – напевал он. – Всё для тебя! Идём же!

– Чего ж не пойти, раз пришли, – заинтересованно кивнула Пия и сама дёрнула Жиля: – В атаку! Свергнем парк, мой Фень! (По её неуверенному заявлению, ярым импозантным фенеком она прозвала его за французский нос, а не за ушки, тоже, кстати сказать, весьма приметные; но Жиль, прознав, что фенеки в Париже не живут, не поверил. И не зря.)

Переливы петляли и вели их глубже и глубже в заросли. Интрига уже колотилась как могла и попискивала от нетерпения… И вот! Впереди показалось нечто! В воздухе. Что-то, чего не понять – не разобрать. Не придумать – не угадать. А именно: то ли груда чего-то, то ли загогули какие, то ли и вовсе – лодка!

Пия так и спросила в лоб:

– Это неопределённое кучмо́ или лодка с чем-то? Фень, скажи, что лодка. Хотя на кой мне лодка… в парке? Я как бы не городская выдра…

– Несомненно лодка, любимая! Прыгай, не думай.

Девушка повиновалась: радостно подпрыгнула, удачно вернулась в прежнее положение и непонимающе уставилась на кавалера.

– Ещё прыгай – только в лодку! Не ошибись на сей раз!

Пия прицелилась, взмыла. Достигнув придела полёта, утица приблизилась к цели, но смогла только наполовину перевалиться через борт. Лодка оказалась плохо закреплённой, и девушка неуклюже завалилась своим ве́рхом внутрь, забыв снаружи болтавшиеся в воздухе ноги.

– Кувырок! Ты не проделала кувырок страсти, моя Жваю́ Бланш[7]. (Так, по неуверенным словам самого Ивона, он прозвал любимую за «живые карие глаза». Но Пия не поверила, догадавшись, что это в отместку за ненавистного ему могучего фенека.) Дерзай же!

– Дер… – Визжа провалилась в шуршащий ворох Пия. – Дерзаю. А-а-а-а! – вдруг завопила она.

– Всё в порядке?

– Да. А-а-а! А-а-а! – продолжала она вопить.

– Ты чего вопишь! – спросил Ивон, ведь его ненаглядная сильно вопила.

– Мне просто не нравится, когда ты говоришь на меня Жваю Бланш. Как ужасно, а-а-а!

– Всё, всё! Не называю. Мир?

– Мир! таинственный привратник Ширака. Где я? В чём я? Это… это цветы?

– Цветы, масса цветов, моя Бижу́!

– Ху-ху[8]? – похвасталась английским Пия.

– Бижу – моя драгоценность. Eres mi estrella preferida, hermosa y unica en la oscuridad de la noche![9] – скороговоркой выдал заготовку Ивон и, торжественно закричав «mon amour, mon bonheur![10]», с разбега «нырнул» вслед за любимой.

Глаза у Пии привыкли, и лодка обернулась чудесным гамаком, засыпанным букетами. От волнения, что ли, молодые начали с жаром, со всей душой, как бы сказать помягче… миловаться, что ли. Но тут будто бы кто-то кашлянул – и они замерли.

– Ты слышал? – встрепенулась Пия-лань.

– Не-а, – а ты?

– Да вроде нет, – облегчённо вздохнула девушка.

Жиль спокойно просунул ей под шею руку, и они, обнявшись, загляделись на дремавший ламповый парк и глубокое небо. Головы кружились от разноцветных ароматов, звезды с луной падали вниз светом, на всём оседая тонким серебристым отливом. Не хватало только золота…

– Пия, любимая… – Тут парень поперхнулся пересохшим горлом.

– Чего, Жиль? И тебе винца захотелось?

– Ох, да! Твою мать! …то есть один момент! – Он закопошился в ногах. – Вуаля, коньяк!

– Спасибо тебе, Жиль, – серьезным тоном поблагодарила Пия, – ты спас нас от трезвого отупеоза. Я тоже вся на нервах – но пить не буду. У меня тут сок в клатче – подай.

Дальше шли какие-то тихие переговоры под звяканье стекла о зубы Жиля.

Через некоторое время парк охренел от возгласа: «Да, да!!! Я стану отцом!!!»

«Отца», судя по всему, закулисно поправили, и возглас переменился: «Ура! Я уже отец!!!»

Эхо разнеслось по округе, почему-то выбрав слово не «отец», а «уже».

– Вот это скорость! – послышалось издалека.

– Мужик! – поддержали из окна. – И ночь уже!

– Простите, событие всё-таки! – крикнул в пустоту Ивон.

В ответ ничего не последовало. Но из кустов, минуту поразмыслив, кто-то чуть слышно хмельно промычал: «Была вина, да прощена».

Снова всё стихло, и снова запахло отсутствием золота.

– Пия… любимая, – опять начал он, – пора завязывать…

– О! Я тоже хотела вам с Этьеном предложить поменьше тяпать, а то совсем уж…

– …пора завязывать с холостяцкой жизнью.

У Пии спёрло дыхание и вспыхнуло лицо. Он отсел назад, ловя равновесие, и, оттолкнувшись от дерева, качнул «лодку»:

– Давай отправимся с тобой на общем, семейном, – особенно выделил он, – судне…

– Лодке, – поправила она.

– …лодке, по всей жизни, рука об руку…

– …колено к сердцу, – поддержала она, ласково прислонив к нему мениск.

– …деля все радости и невзгоды до самой старости, чтобы ты в конце концов применила ко мне что-нибудь получше, чем фенек. А я уж заслужу.

– Хорошо, – сказала она, смотря на его нос, и, не меняя взгляда, погладила его по ушам. – Поплыли стареть! Я правильно поняла предложение?

– Точнее и допереть невозможно, великая IQ-шница Я счастлив!

«Мой! Ты мой!», «моя, ты моя!!» – кричали они наперебой.

– Мы, мы! Мы наши!.. – будто почудилось откуда-то голосом Этьена.

– Слышал? Опять, – навострилась Пия, улыбнувшись.

– Ясное дело, нет! – засмеялся Ивон.

На этот раз он поцеловал её иначе: как-то по-серьёзному, что ли. Трепетно и дорожа, вот. Не хуже, чем наседка с чмоком целует родные яички, когда никто не видит.

– Теперь протяни руки к узлу гамака, – подмигнул счастливый, но ещё не официальный жених.

– Быть по-твоему, супруг.

Пия вытянулась, как кошка, и горстью зафиксировала ладони над изголовьем.

– Боги, если вы согласны, – будто под звон фанфар приосанился осчастливленный парень, или уже мужчина – он пока не задумывался, – то пошлите знак свой на нашу земную твердь!

– Ну согласны, согласны, – пробубнили «боги». – Только, конечно, нам бы деньжат не помеша…

– Но-но! – осмелился перечить «богам» храбрый жених, обращаясь вверх – куда-то в раскидистые душистые соцветия липы. «Небожители», на удачу, оказались сговорчивыми:

– Ну нет, так нет! – даже почему-то обрадовались они. – Тогда счастья вам и не забывать друзей – а то мы на вас самолёт скинем. Думаю, договорись.

Над Пией что-то сверкнуло.

Она сжала ладони, поднесла их к свету и ахнула:

– Очертенеть, какое красивое! Жиль!

– Будь моей женой, ma chе́rie[11], – дрожал голос смелого жениха.

– Кому сказали! – давили небесным авторитетом «боги».

– О прелестная Немезида, я принимаю твою волю. – Кинулась она в омут французских объятий. – Да!

– Да! Моя, моя, – целовал её везде парень.

– Ай да Пия, ай да конструктивная! Гордость нашего отдела по даканью! – хвалили «боги», опасаясь потрескивавшей ветки, с которой и «правили миром».

– Ай да Жиль-француз! – вторила девушка.

Радости не было бы конца, кабы «боги» не пожелали спуститься на землю, чтобы лично, так сказать, засвидетельствовать законность аферы. Под коньячок, конечно. Не без него. Повод как никак. А то Пия, не подумав, ляпнула про «завязать».

Раскрылившись над бренным миром, «боги» кряхтели и не знали, как слазить. Минуту спустя, повиснув на злополучной ветке, они прилично сократили расстояние, а затем и ветка, хрустнув в последний раз, поспешила вниз на праздник. И этот крик, этот знаменательный, искренний возглас «Ё-ё-ё-ё-ё!..» осенил пространство заключительным, милым аккордом.

«Гости с высоты» отбили о грешную твердь, по собственному выражению, «к чертям собачьим весь божественный зад», и некоторое время хранили святое молчание, опасаясь выдать массу слов не для торжества.

Пия вгляделась в поцарапанную физиономию «Судьбы», вдохнула её аромат и заявила:

– А боги-то липовые!

– Хрен там было – у нас и документы имеются! – скулили те.

– Ох уж эти липовые боги, – пошутил Жиль, – они всегда такие настоящие!

Этьен попробовал встать, но только снова ёкнул.

– Жизнь – боль! – резюмировали «боги».

Молодые понимающе кивали.

Глава 2. У аптеки пьют калеки

Свадьба отгремела дважды. Сначала, к великому неудовлетворению Пии, «успела выскочить» за Анакле́то сестра, перестав быть Илар и став Эвой Леха́но; а затем уж и младшенькая преобразовалась в Фисьюре.

Но фамильному дому не суждено было стать общим гнёздышком двух семей. Нильда его продала, а деньги поделила поровну между дочерьми. Те приняли свадебный подарок, только когда мадам Илар отложила треть и себе. Затем обе сестры переехали к мужьям, и понеслась семейная жизнь по проторенным бытовым тропам.

Была ли готова Пия жить, в случае чего, бок о бок с сестрой? Скорее всего, нет. Но сама она считала, что это «разненаглядная Эвиточка» приговорила дом к продаже, лишь бы побольше денег зачерпнуть и свалить куда подальше, а мать скинуть на сестру.

Кстати говоря, мать свою Пия тоже не жаловала, думая, что та лишь претворяется любящей и заботливой: Эва небось послала её на хрен, когда Нильда спросилась не гостить раз в году, а поселиться в соседней комнатке. Вот мадам Илар и ухватилась за последнюю возможность не остаться в одиночестве, оттого и разулыбалась в последнее время. Ну и постоянно лезла приобнять да погладить.

«Долюбилась свою Эвиту! – злорадствовала в мыслях Пия. – Теперь ты ей не нужна! Кому вообще, кроме меня, ты нужна!» Однако спросить, как было на самом деле не решалась, чтобы не разрушить своих суждений.

Но, так или иначе, в глубине души Пия почему-то радовалась, что мать остаётся с ней, и, как не странно, всячески этому способствовала. Трудно сказать почему. Можно предположить, что недополученное внимание всё же неминуемо смягчало её и приглушало укоренившиеся обиды. Но зачем сначала желать человеку тяжёлых условий, а потом вызволять его? Ради благодарности, к примеру. Столько трудов ради одной только благодарности? Вряд ли. Тут было что-то поглубже. Что-то вроде привязать. Обесценить жизнь без себя, пригреть, сказать, что я тебя и такой, никчёмной, принимаю – чтоб убегать к Эве не повадно было. А месть? Не было ли здесь и мести за невнимание, за чрезмерную любовь к старшей дочери, отнятую у Пии и отданную всё туда же – в чёрствое сердце сестры? Однозначно, и месть была. Да и бог знает, сколько всего ещё бывает понамешано в человеческом нутре! Глубоко полезешь в чужой пруд – потонешь. Или луковым супом захлебнёшься…

Раз уж мы так разгулялись в пословицах, то остался главный вопрос: на черта́ французу чум? То есть Нильда. Ну тут всё было проще. Из минусов только – лишний рот. Не в смысле еды, понятное дело, но в смысле вероятных придирок, житейских поучений и попрёков. К счастью, рот тот мог проделывать это хоть дни напролёт, так как Жиль почти ничего не понимал из непрерывных дятловых скороговорок. Сплошной поток испанских эмоций не оставлял в уме внятного следа, а потому не приносил никакого вреда. Два-три разобранных слова погоды не делали. Женщины наговорятся, а у него и разум чист и нервы не потрескались.

А вот плюсов не перечесть. В силу возраста страх перед ребёнком, семьёй (или скорее обязанностями) мог доходить до паники, в лучшем случае до ступора. А тут Нильда раз – и подсказала куда чего, два – и сама подсуетилась, три – и дочку подуспокоила, а то та не лучше пьяной панды за рулём со своими гормонами. Из ниоткуда и ужин нарисуется, и ребёнок вроде сам помоется, замолчит и уснёт. А подсчёт бюджета, а бесконечные справки, а в магазин, а погулять, а прибраться, а к врачу отвести?..

В общем, думал он, даже если со временем что не так пойдёт, всегда можно тёщу куда-нибудь потерять. Найти квартирку небогатую, да там и оставить её в покое. Ну это на крайняк. Условно говоря, конечно… Да чего мы до тёщи докопались? Нормальная такая, тёща как тёща – пусть живёт. Давайте лучше вернёмся к Ивону.

До приезда в Испанию их язык он, конечно, учил. Но так… месяцок – другой, да и то больше для презентации, которую готовил по работе. Слава богу, этого хватило, чтобы обольстить знойную сеньориту, непритязательную до речи. Он по сей день не верил, что такая взрывная брюнетка купилась на его холодное растерянное очкастое лицо. Полное, конечно, восторга и обожания, но всё же не дотягивавшее не то что до обольстителя, а до собаки обольстителя, которую каждый тянулся бы посюсюкать. Спрашивать, за что полюбила, ему было страшно (видно, у них с Пией это становилось семейным) – да и не пробиться через её вечную иронию; успокаивало то, что коли жена уж мужнину фамилию заимела, стало быть, что-то это да значило.

С культурой Испании он был знаком ещё скудней. Спросив про лучших писателей мадридских земель, вместо ответа получил загадку от Пии: почему жабы дохнут от чтения? Пришлось отвлечься. Предположение о перенапряжении глазных нервов и последующей аневризме было опровергнуто. Второй ответ, что они читают исключительно суицидальную литературу, также был отправлен за кулисы. Больше догадок не нашлось. А ответ оказался насквозь простым: да потому что, переворачивая страницы, они свои ядовитые пальцы облизывают!

С тех пор, когда к Жилю ненароком приходило желание поближе узнать родину любимой, ему тотчас же в уме являлась надутая жаба в очках, похожих на его, и без передышки кашляла, переворачивая страницы преинтереснейшего триллера, и не могла оторваться «до самого конца». Затем закрывала недорогой томик, укладывалась в коробочку из-под крекеров, прося жабьих святых не оставить её в роковой час и в раю дать почитать продолжение. После этого, естественно, мысль терялась и Жиль забывал свой вопрос об Испании. Потому ни на яву, ни во сне Сервантес не звонил Ивону. И даже если сам Лорка[12] в ночи явился бы перед опешившим французом и декламировал: «Девушка с бронзовой грудью, что ты глядишь с тоскою?[13]», Жиль невольно сквозь пижаму ухватился бы ладонями за сердце и смущённо, со вздохом пожал бы плечами.

То есть француз – хоть в поговорку записывай – испанец никудышный.

Другое дело – Пия. Она с детства фанатела от Парижа и довольно основательно изучала в школе французский. Пусть впоследствии великая троица Дюма-Гюго-Бальзак и осталась для неё недосягаемой, Верн и Экзюпери осилились, а Эйфелеву башню разве что верблюд необразованный да какой-нибудь божий человек ещё не видали. Из-за нескончаемой жажды перемен не исключено, что Пия и на румынскую деревушку бы согласилась, а тут – Франция! Не туристическая круассановая Флёр-де-Лис[14], уплетаемая под «Марсельезу» на Елисейских полях, а настоящая Франция – страна скрытых нравов. Постороннему не проникнуть было взглядом через плотную завесу, отделявшую семью и улицу, не заставить жителей не запирать двери в собственной квартире. Может, даже сейчас, где-нибудь в спокойном одиночестве, они всё продолжают щёлкать задвижками и замками в ванной, на кухне, между комнатами – кто знает? Чего они так скрывают, понять тяжело, но скрывать они умеют выше всяких похвал, лучше зажаренного лавра́ка[15] на блюде, искусно спрятавшего под себя салатный лист.

А коль уже прижился, стал женой или тёщей, то тогда всё делится поровну: негаданно нашёл котлету – позови остальных, а ежели провалился к соседу – то, с его разрешения, подними на швабре коврик, прикрой кое-как дыру в потолке и вместе ожидайте новых гостей. Хотя… двери всё равно не отучить от щеколд. Н-да, не Лувр и Нотр-Дам, а страна закрытых дверей. Вот что такое Франция.

Есть, само собой, своеволие, острый ум; бывает внезапная экспрессивность; надоедает постоянный шлейф снобизма (или, как они сами его называют, хорошего вкуса); иногда расползается полный бардак – но всё это до восьми вечера. А там уж наступает чай! Чай и непринуждённый лёгкий юмор. Это вкратце. Ну теперь всё понятно про Францию, чего ж тут неясного? Ведь, как здесь и любят говорить, «что неясно – то не по-французски».

Итак, родина Жиля-Ивона Фисьюре, причмокнув виноградными губами, встретила его дам запахом пекарен, каштанов и сыра, пригласила прогуляться по тонким проулкам; а о французской парфюмерии и говорить нечего: она просто покорила иностранок, ведь даже законченную торговку морепродуктами легко превращала в романтичную юную Эсмиральду.

По приезде Ивон предложил обеим оплатить курсы французского. Те согласились, но уже после первого занятия Нильда, возвратившись домой, так утомлённо обмахивалась платочком, что вечер наступил на час раньше, и она отправилась в свою комнату «подыхать», подразумевая наверное «отдыхать» – хотя… кто знает? Это одной дочери известно, ведь зачем-то сетования и оханья мадам Илар дублировались и на испанском. Пия же снова увлеклась языкознанием и с удовольствием обосновалась на тех курсах, день за днём радуя мужа всё больше (который, к слову, от испанского вовсе отказался, сославшись на занятость и работу; поэтому семью со стороны можно было полноправно считать французской, хотя один из её членов выглядел так, будто иногда забывал родной язык настолько, что не узнавал людей). Чтобы не уморить читателя узловатой (или как говорила Пия – адской!) речью мадам Илар, далее мы будем переправлять её на человеческий лад – не хуже Жилинской, памятуя, что говорит она на французском, если не сказано иного. Но основные перлы, конечно, останутся при ней.

Квартирка находилась неподалёку от пресловутой Эйфелевой башни, со стороны набережной Грёнель, и включала две комнаты. Гость, заходя внутрь, сразу упирался в гостиную, и широкий диван – любимое место Жиля – с порога манил в свои мягкие объятья. Знаете ли, диваны меряются своими мягкостями, и самый мягкий из них признаётся самым мудрым. Ну как и у людей: кто спокойно, без смятения гордости, умеет принимать чужую форму, тот уже пожил немало на своём веку. За «мудрецом» не менее уютное кресло поглядывало в окно с видом на красноватый беж дома-близнеца. Слева – дверь, ведущая к уборным и ванным удобствам, и далее – к кухне. Справа же – небольшая комнатушка, которую и решили выделить для Нильды.

Вещи сочетали в себе и пахнувшие родителями раритеты (их было большинство) и отдельные элементы новизны, приобретённые, видно, по острой надобности. Но последние не так уж плохо вписывались в общую обстановку, ведь в основном были незаметными, серо-чёрными. Все рабочие принадлежности для резки по дереву заранее свезлись в мастерскую, и квартирка обратилась в тёплую берлогу, ждущую бережных женских рук. Ивон старался ничего не менять после смерти родителей (что очень даже понравилось и мадам Илар, и Пие) – так ему было уютнее и спокойнее.

Оказавшись наконец в заветной гостиной, они раскрыли рты и непроизвольно присели на бардовый выцветший диван, напротив которого по направлению от окна располагались гардеробный шкаф, затем его книжный собрат, телевизор с открытой над ним стеной, усеянной изображениями, и деревянный столик, мастерски подогнанный под восточный стиль. Им и в голову не пришло, что это работа Жиля. Он очень радовался тому, что новое жильё им приглянулось и, довольный, отправился вниз за остальными чемоданами.

Дамы застыли. Ощущалось неслучайное расположение каждой безделушки: попробуешь, вот так, утонув в диванных подушках-думках, мысленно переставить смуглую статуэтку, например, поближе к окну – в книжный шкаф, но она сразу теряется в разноцветных матовых корешках. Может, полка над телевизором? Нет, и тут марокканская танцовщица с корзиной на голове не чувствовала себя как дома. Вот так ищешь-ищешь идеальное место, а потом бросаешь эту затею и оставляешь африканскую красавицу на том же столике у прохода, вьющиеся ножки которого будто продолжали её извивы и вместе с ней составляли неразрывный дуэт.

Одна ваза-часы чего стоила. Или часы в вазе. На противоположной стене они занимали центральное место, поместившись на полке над телевизором. Главный экспонат музея, так сказать. Белые часы были искусно врезаны в деревянную терракотовую вазу, оплетавшую их тонкими веточками и листьями, и визуально составляли с ней одно целое. Более того, стрелки часов тоже вились деревянной лозой, а в самой вазе, наверное, ещё матерью Жиля, была подобрана идеальная композиция искусственных растений: из зелёного густого облака выглядывали крупные белые бутоны ирисов, а над всем этим великолепием тянулись тоненькие изящные прутики цветущего персика. Да-а-а-а… женщины были в восторге!

Жиль и довольный чаевыми таксист уже успели на лифте перевезти все вещи на пятый этаж, и вспотевший хозяин наконец щёлкнул замком входной двери. Дамы одновременно дёрнулись и «вышли из комы».

«Это…» – Вопросительно указала на удивительную вазу Пия и не успела докончить, как Жиль уже ответил.

«Я подарил её родителям на день свадьбы. Первое моё профессиональное творение, оно удостоилось титула «экспонат». Публика оценила высоко, вот я и решил, что и семье понравится. А цветами мама украсила…», – добавил он с улыбкой, а потом опустил взгляд, от воспоминаний прикусив большой палец.

Дамы решили приступить к разбору вещей, а уже поздним вечером, после обширного ужина и десерта, упросили Ивона на подробную экскурсию по всему жилью. Кресельные и диванные подушки, точнее их чехлы, подметили сразу обе. Получив разрешение сшить новые, каждая в голове уже прикидывала подходящие узоры. Шили-вязали и дочь, и мать, чем и собирались зарабатывать в чужой стране, надеясь на любовь французов к испанским самобытным мотивам. Да где не ценят аутентичных вещиц!

Около получаса спорили о кроватке для малыша. Мадам Илар стремилась отгородить молодых от постоянных просыпаний и, рекламируя суровость ночных бдений, голосовала за свою комнату, поближе к дверям, чтобы всем рядом было; Пия же, как мать, не могла просто так смириться, что между ней и ребёночком будет Великая Китайская стена! А французские двери, как уже упоминалось, открытыми было оставлять не принято. Будущая мамочка присмотрела местечко у окна и уже взяла рулетку, чтобы озаботиться замерами, как здесь подкрался сбоку скандал в ярком испанском платке.

Выясня́ли бы, делили бы долго – или нескончаемо долго, – кабы папаша не сказал своего мужского слова. Он просто сшиб их мощью разума. Такого женщины никогда не встречали даже в сериалах про мудрость.

«Ко-лё-си-ки! – как стрелой поразил он дочематеринские пререкания. – Кроватка будет только на колёсиках! Она будет ездить и к маме, и к бабушке». Сказал так сказал! Ни слова не послышалось вопреки! и гробовая тишина вынудила всех разбрестись по кроватям до следующего утра.

Потихоньку приживались, притирались. Родственели крепче и крепче. Время на то и дано.

Как метко заметил Жиль, Пия, по обычному женскому недогляду, на девять месяцев проглотила «будильник», который полюбился ему ещё до того, как стал округлять её животик, а потом и топтаться по нему изнутри. То в туалет будущую мамку поднимет, то разволнует по мелочам. Как скоро выяснилось, «будильник» этот оказался общим, для всех: проснётся Пия – встанет и Жиль (не встанет – так после нежного пинка встанет), растревожится она – перепадёт нервов и ему, захочется чего ей – конечно, и он не без желания. Словом, семья – как таких разомкнуть? Да никак. То-то же.

Поводов для чуткого урывистого сна копилось с каждой ночью всё больше. Лёгкая прохлада из открытых окон каким-то чудесным образом пахла Пие солёной рыбой, с которой Жилю потом приходилось играть в прятки по всему городу. Прилагались к ней, естественно, и ягодно-беконный микс, молоко да плюс «чего-нибудь вкусненького». Хотя на счёт понимания вкусненького у жены Жиль уже глубоко сомневался, но списывал это на временное помутнение внутриутробным счастьем, что плохо ещё разбиралось в съедобных сочетаниях. А если Жиль осмеливался пробурчать что-то вопреки вечно голодному Будильничку, то жена тут же, не поднимая век, ловко отгоняла от мужа остатки сладких снов метким щипком в рёбра. Парень взвизгивал, и тут же из соседней комнаты по-французски слышалось: «Безмолвие, зять! не открывать, будьте добрым, глаза моей дочери», а затем снова наступало всестороннее мирное сопение.

На утро улыбавшаяся довольная Пия, ясное дело, такого не помнила, ведь «сон беременной девушки подобен зимне-медвежьему, а с медведями спорить немножко опасно».

Так Жиль стал не покорным, а «внимательным» мужем. Не каблуком, а «опорой». Но он не жаловался. Ему, как похоронившему погибших от несчастного случая родителей и исскучавшемуся по домашнему теплу, не составило труда оправдать новое и почётное звание супруга, лишь бы всем было спокойно. «Родит, – думал он, – там всё и сравняется. Она и сама раньше не была такой придирчивой – гормоны, что ж ещё?»

Да и тяжко приходилось только по ночам, днём всем заведовала хлопотливая тёща. Едва утро глядь в окно – уже завтрак зашкворчал. Не успели из ванной выйти – Нильда уже к столу звала на родном зятю языке: «Гулять к завтраку!», а потом непринуждённо добавляла: «У меня всегда восхитительные блинчики, только это не так…»

Вообще, как и предупреждал Этьен, плохо знающая французский тёща – радость в семье. Ну и залог спокойного сосуществования. Как видите, вместо «не так ли» слышалось «только это не так», к ужину часто подавалось картофельное или гороховое «кюре», а к чаю – воздушный «гранит», подразумевавший, конечно, бисквит.

Беременность Пия перенесла легко и блаженно, больше лёжа и за еду подпуская погладить живот.

Даже клинику подбирать не пришлось. Этьен уже начал стажировку акушером, на кого и отучился, и по знакомству успел закрепить на будущее палату за Пией. Поближе к нему и к его Лулу, которая работала там же. Потому, по их словам, до и после родов «мамочке никто покоя сроду не даст, пока ребёнок не обретёт дар речи и сам не разгонит всех на фиг». Это полностью устраивало нервничавшую, как крольчиха, мадам Илар и Жиля, безусловно верившего в пробивного и дотошного друга.

Дни летели, и Нильда уже всех заклевала: давайте да давайте разузнаем пол Будильничка, а «я в отместку сегодня вечером вас всех вкусно отравлю». «Спасибо, конечно, мам, – отвечала ей дочка, – но ты же меня как облупленную знаешь: нет сюрпризов – нет Пии. Хочу с нетерпением родов ждать, а то на кой тогда финал сериала смотреть?» «А я что, не человек, что ли! – бежали в ответ испанские возмущения, – сидите в своём невежестве хоть до моих лет, пока мы с внуком не расскажем, какой у нас с ним пол. А мне надо понимать точно, каких вещиц нашить да навязать. Я ваших магазинов знать не желаю! И по-французски зятю: «Только деньги в ураган класть!» В моих натуральных, тёплых и красивишных обновах малыш всегда будет покоен, словно лань при вегетарианце. Никаких лишних капризов не предвидится – только тишь да гладь».

Дали Пие подумать ночку другую, да и получили согласие на вызнавание пола.

Но Жиль не долго радовался, потому как Пия поразмыслила ещё сутки и решила, что не хочет ожидать сюрприза в одиночку, и мужа попросила не смотреть результатов: «Мама всё равно не отстанет, пусть знает, если ей вомстилось, а мы с тобой дождёмся Будильничка, кем бы он не обернулся, всему обрадуемся – да, милый?» «Д-да, милая», – был его небыстрый выдавленный ответ.

– Ну сынок, – ликовала в своём предвкушении будущая бабушка, – значит, оно так и лучше. Муж и жена – одна… – как там у вас говорится? – что-то чёрное… вспомнила! – князь тьмы!

– Ладно, – хохотнул Жиль, – дождёмся как-нибудь и так. Главное, чтоб все были здоровы.

– Золотые слова, – поддержала Нильда. – У меня так дед любил не к месту говорить.

Пия улыбнулась со слезами на глазах, и Жиль тут же её обнял.

– Что случилось, доченька? – Кинулась искать платок Нильда.

– Да ничего такого, – всхлипнула та, – просто… я так вас сильно люблю.

– Ох, хорошая моя, расчувствовалась. Вот не зря мне снились барабаны! На пользу тебе беременность, ох на пользу! Люби нас сильно, всё правильно, – «учила её жизни» мать и гладила по щекам. – Сначала пупса люби, потом… – она хитро поглядела на Жиля, – мамочку твою ненаглядную. Потом… – уже чрезвычайно хитро сверлила зятя взглядом, – родину свою не забывай. Затем…

– Ну! – не выдержал и улыбнулся Ивон.

– А мужа твоего – моего сыночку – я буду! Никто крепче не потешит мужика, чем тёща – как говорится, зятю родная душа! Воздух и отрада! И привечу, и накормлю! – шутила мадам Илар.

– Ага, ты уже сегодня обещала его отравить…

– Так это всё из-за его французского, – весело отмахнулась она.

– Да что не так с моим французским! Вот мне ваш очень даже нравится, Нильда. Есть в нём что-то симпатичное и искреннее.

– Конечно. Старые не врут. Как там? Enfants et fous disent la vе́ritе́[16]!

Пия с мужем засмеялись, а Нильда ничуть не смутилась:

– Ну, видать, опять чего напутала. Главное, чтоб все были здоровы.

– Ага, – кивнула Пия, – особенно головой!

В общем, дни текли-бежали.

Нильда с радостью и разгадкою в глазах смотрела на растущий живот дочки, всё больше перенимая обязанностей по уходу, чтобы зять совсем не обессилел раньше времени. Сроки приближались.

Когда Пию повезли в клинику на сохранение, она отговорила Жиля прерывать подготовку к новой выставке: «Мама везде похлопочет, а ты занимайся своими делами, любимый. Мне, если честно, с ней даже поспокойнее – ты слишком уж переживаешь, чуть ли не хуже меня. Врач обещал: и недели не пройдёт, как мы уже станем родителями».

Сказано-сделано. Смс будущим папкой строчились тёплые, обширные. Каждый вечер да сто раз на дню. А не выдержит – позвонит, то разволнует опять жену; тогда перезванивал ему уже Этьен или тёща, чтоб доставить втык от врача. Потому смс лучше: в буквах волнений не видать было, а значит, всем мирно. Мадам Илар успокоит, уложит дочь, потом наберёт Жилю – успокоит, уложит зятя, да пораньше с его-то тугим засыпанием. Когда спала она сама – неизвестно.

Раньше Пия недолюбливала друга Жиля, а его девушку, Лулу, и вовсе знала понаслышке, но теперь сердце её оттаивало. Каждый по очереди, через смену да вдвоём вместе окружили они её заботой. Лулу, приятная каштановая медсестра, быстро и крепко сдружилась с Пией рассказами о своей недавней беременности Клодом и раз за разом спокойно объясняла ей все тонкости процедур, лекарств – да любой вопрос таял при ней быстрее, чем при враче, которого роженица понимала с трудом (говорил он быстро и не скупясь на термины). А заглянет к ней гормональная грусть, подоспеет Этьен со своими присказками. Шутки Сванье принимали совершенно иной вид с Пией: если Жиля они проверяли на прочность и оттачивали его «мужскую» стойкость, то для Пии они проходили нарко- и алкоконтроль, теряли градус в цинизме и завязывали на себе огромный розовый бант прежде, чем пролезть к ней в ухо. Лулу не узнавала своего пошляка, но догадывалась, что это он ради друга (точнее, чтобы прийтись к новому двору приятеля) прежде, чем сказать какую-нибудь нелепицу мысленно клеймит позором «скользкие» выражения и безжалостно швыряет их в цензурную корзину. Из которой, по-видимому, потом и достаёт их для всех остальных. Как заметила Лулу, два человека делали из него человека: начальник и Пия.

«Да уж, – отвечал он, – язык теперь у меня правильно сломан. Ну… не постелешь соломки сейчас, потом с Клодом придётся по барам ползать – когда безжалостная мама-Пия отберёт у меня друга».

Однажды Жиль всё же решил заглянуть в клинику тайком, с букетом, но Этьен почему-то трубку не взял. Пришлось звонить Лулу. Та взволновано ответила, что Этьен в больнице, что Пия в порядке и приезжать не требуется.

Положив трубку, растерянный Жиль не понимал: в своей или какой другой больнице друг, но сердце было не на месте. Походил он из угла в угол до вечера, а там позвонил сам Этьен.

Радостно он сообщил, что взял на работе отгул, чтобы обмывать рождение крестника или крестницы; предложил вскоре встретиться в любом баре, на выбор папаши, и проставиться по полной. Взбодрённый Жиль, конечно, согласился, но повесив трубку, снова испытал смешанные чувства: про здоровье приятеля ведь и не спросил. Хотя… если тот так живо трепался, значит, всё действительно было не плохо.

На работе Жиль решил отметить попозже, когда уж точно нечто кричащее будет содрогать стены его тихой квартирки, а вот сам процесс рождения заочно сопровождать он собирался только с Этьеном.

Пия заметила, что сегодня вокруг неё не переставал роиться медперсонал. Через окно она увидела, что её лечащий врач раздавал многочисленные распоряжения, а сам делал вид, будто ничего и не происходило или это он о погоде разглагольствовал с помощниками (остального роженица не разобрала).

Пия не раз подсылала мать разузнать что да как, но та возвращалась ни с чем, точнее не поняв ни слова. Самое страшное было, когда к окну её палаты подошёл главврач и, глядя в какие-то анализы, долго что-то выяснял с её лечащим. Вечером к ней наконец зашла Лулу, и взволнованная девушка не выдержала:

– Слава богу! Почему тебя не было весь день? Я уже не знала, чего и думать!

– А что такое? Будущая мама забыла, что малышу не нравятся тревоги и что врач их строго запретил? Особенно перед родами.

– А что? Уже?!

– Всё решается. Главное успокойся, дорогая. Если что – звони в любое время. Да хоть ночью. Когда-то я тоже нервничала, и меня успокаивали, а я всё тряслась и тряслась – ну и зря. Клод – крепышом вылез. Кабо – врач от бога, зуб даю. Ну… я пошла?

– А-а! Ты что? Всё?!.. – по-совиному разинула глаза Пия.

– Всё. Смена моя закончилась.

– А… а рожать?!

Медсестра улыбнулась:

– Я уже отрожала четыре года назад. Вот домой и спешу к Клоду. И у тебя получится. А докторам я не ассистирую – этим занимаются другие.

– Это конец… – покачала головой Пия.

– Это начало, начало твоей полноценной семьи, дурочка, – счастья твоего. И вообще я зря тебя волновать зашла, но не могла ж не попрощаться. К тебе попозже зайдёт Феликс Кабо.

– Это конец, – обречённо повторила несговорчивая девушка. – Кто знал, что мой конец окажется французским и будет носить имя Феликс Кабо… Ка-бо… Лулу, а кто это?

– Главный врач больницы.

– Ого! Какие связи у вас с Этьеном!

– Да нет, ты что! Связями как раз-то мы пока с Этьеном не обзавелись. Стажу бы посерьёзнее. Но у твоего мужа уж больно красивые вещицы получаются, – подмигнула рыжая. – Просто там анализы не простые… Ой мамочки! совсем заговорилась я, ну всё, a trе́s bientot![17] – Бегло взглянула она на наручные часы, поцеловала Пию и поспешила за дверь.

– Ага… bientot, bientot, – задумчивым эхом отозвалась Пия.

Затем она обеспокоенно поёжилась, ведь никаких наручных часов у Лулу не было.

Жиль не находил себе места: то ли пятница неожиданно настала, то ли что ещё. Да к тому же Нильда проговорилась, что уже к следующей неделе любимый зятёк небось станет папой, и потому он нервно нажимал «вызов» на мобильнике, ждал десять гудков и с силой душил красную кнопку – Этьен снова не брал. «Чтоб тебя!» – оскорблял он телефон, и тот в ответ нечаянно включал дозвон до какого-нибудь вредного клиента.

«Съев» половину своих губ, Ивон стоял на своём маленьком балкончике с коваными перилами и смотрел в одну точку, куда именно и сам не зная. Ох уж эти маленькие французские балкончики – и одному места мало, а как же вдвоём насладиться вечерней панорамой? Всё та же тяга к личному пространству или, наоборот, это рассчитано на крепкую обнимку? Хм… тайна, покрытая мраком. Простите – флёром.

Жиль так глубоко погрузился в себя, что, поди, уже вышел из тела, и в астральной пижаме в горошек почти добрался автостопом до Албании, чтобы спросить, где это… – как тут в руках взорвался телефон!

Ну, по крайней мере ему так показалось, ведь он как ошпаренный дёрнулся в сторону и чуть не повалил плошку с любимым, мать его, цветком Нильды.

Ан нет. Присмотрелся – это просто зажужжал абонент «Жульен Сванье́». Жаль, но местоположение Албании осталось не раскрытым.

Жиль молниеносно ответил:

– Да где ж тебя черти носили! Я весь вечер трезвоню!

– День добрый, мсье Фисьюре, – так вежливо и с акцентом послышалось в трубке, что Ивон испугался и перепроверил номер. Верно – это был Этьен.

Меж тем вежливый голос продолжал:

– Вас беспокоит цыганский табор. Просим сло́ва.

– А-а! Синоптики проклятые, – успокоился Жиль, – знаю-знаю, наслышан о ваших прогнозах. Говорите, пожалуйста, не терпи́те.

– Просим прощения, но мы не очень понимать: это комплимент или шалость? Эти ваши «свиноптики» высоко ценятся?

– Ну… у мусульман не очень. А в чём, собственно, дело?

– Да вот в чём, – перешли «цыгане» на привычный Жилю тембр, – мне Лулу рассказала, что ты уже совсем… того!

– Чего того?

– Ну, как сказать… уже не мальчик.

– Ясное дело. А она откуда узнала?

– От главврача. Да все уже в курсе!

– Господи, да говори уже – сил нет!

Этьен вскрыл карты:

– Будь по твоему, раб мой. А сын мой или дочь мой уже вовсю планирует раскрытие шейки матки! Принимай дорогих гостей, дружище! Нет смысла больше что-либо соображать! Пока невестка моя не родит, я тебя в косые лапы трезвости не отдам – все деньги барменам отдам, а тебя не отдам!

– Невестка?

– Я ж тебе как брат, брат. Да?

– Конечно, брат.

– Ну вот и славненько! Сегодня начинаем обмывать!

– Ого! Всё, значит…

– Да, всё!.. А что всё-то? Напугался? Так я тебя приглашаю на бешеную карусель побороться со страхом: или он тебя, или упьёмся в смерть! Щас вышлю данные о местоположении, а то ты потом забудешь, куда такси вызывать. Да и имя своё. Уже через час буду звать тебя Ибрахим, а тебе и подвоха не будет; ты и паспорт выкинешь – подумаешь: чужой. Да и что там видно-то – в запотелых очках!

– Ладно, – первый раз за день улыбнулся Жиль, – высылай. А потом прищурил глаз, прикидывая: брать паспорт или нет…

Страшно было и Пие. Но, как говорится, накрашенных волков бояться – кофе в Булонском лесу не пить.

В окошке снова маячил главврач и лечащий, но почему-то никто из них не заходил. Пия покрепче схватила Нильду за руку и решила ускорить процесс:

– Мсье Кабо! Вы ко мне? Заходите.

Это подействовало. Кабо махнул на второго и наконец вошёл. Главврач – он и на острове Пасхи главврач: внушительные манеры, поставленный голос, ну и борода с седыми прожилками. Пошелестел, пошелестел он бумагами, вздохнул некстати и уставился на не выпускавшую руку дочери Нильду, которая укололась о взгляд Феликса и обеспокоенно отдёрнулась; потом тоже вздохнула и облокотилась на спинку кровати. От всеобщих вздохов у Пии закружилась голова, и она уже была готова кого-нибудь придушить, но тут Кабо успокаивающе погладил её освободившуюся ладонь и решительно заговорил:

– Сеньорита Фисьюре, есть некоторые тонкости, о которых я не могу вас не проинформировать. Необходимо кое-что подписать, послушать меня внимательно, потом поговорить с мамой, мужем и…

– Отстаньте! – вмешалась Нильда. – Я не успеваю. Нужно пояснить сюда, – сеньора показала пальцем себе в грудь.

– Вместо «отстаньте» она хотела сказать «не торопитесь», – извинилась за французский матери Пия и шикнула в её сторону: – Мама, потом! Я сама тебе всё растолкую… как ты и просила – «сюда»! – Туда же, в испанское декольте, указала девушка. – А пока дай поговорить с мсье Кабо.

Врач благоприятно отвернулся к пациентке.

Нильда кивнула и прижалась к плечу дочери, всё же пытаясь уловить хоть крупицу смысла.

– Мсье Кабо…

– Феликс, – ласково поправил тот.

– Хорошо. Скажите, Феликс, что происходит. Почему все от меня отмахиваются и ничего не говорят?

– Мой приказ. Итак, – замедлил речь доктор и начал с расстановкой: – Исходя из нескольких показателей, вам строго не рекомендованы естественные роды. Я, как главврач, беру на себя ваше лечение и назначаю вам кесарево. Беспокоиться нечего, всё пройдёт как по маслу, и через неделю-две будете уже бегать вместе с ребёночком. А там, глядишь, он и сам уже заговорит и спасибо скажет.

– А если я…

– В случае отказа я также буду вынужден вам отказать – к чему мне риск? Поймите и главврача.

– Значит, риск велик? А вы говорите «не волноваться»!

– Спокойно, красавица, спокойно. Наслышан о вашем темпераменте. – Он взглянул на сосредоточенную Нильду, и та тут же принялась ласково мять напряжённое плечо дочери. – Определённый риск есть…

– Серьёзный?..

Кабо не ответил, а слегка кивнул и подбадривающе похлопал Пию по запястью.

У Пии навернулись слёзы.

– Чего вы так испугались, миленькая? Даю вам гарантию, что если выбираете операцию, – рисков можно избежать. Я же не отказываю вам в случае кесарева, так как оно не несёт угрозы ни вам, ни малышу. Всё пройдёт как по маслу – там издержки минимальны.

И он пустился в долгие объяснения нюансов не менее, чем на час, хотя Пия постепенно перестала вникать и пыталась расслышать свою интуицию. Когда Кабо закончил обязательную официальщину, то оставил девушку с матерью, дав время принять решение.

Нильда, без нотки сомнения, придавала дочери веры в лучший исход, но та всё ещё колебалась.

В телефоне она смотрела то на фотографию любимого и на кнопку вызова, то опять на маму, которая твердила пулемётом:

– No tengos miedo, mi corazoncito, todo estarа́ bien. El bebе́ estа́ listo para salir. Ayudе́mosle. A lo hecho, pecho, mamа́![18]

Да и вообще мадам Илар никогда не теряла духа и смотрелась как испанская пословица «чем тумаки крепче, тем в жизни легче».

Постукивая ногтем по подоконнику, Пия поглядела в окно: там на соседней крыше беззаботно разгуливал голубь, а неподалёку, за толстой ржавой трубой, его терпеливо поджидала подранная кошка.

У Жиля совсем пересохло горло, а на лбу по́том проступило «дайте бедному отцу выпить». Но никто из прохожих не помог. Похоже, всё поняв на свой лад, они считали, что какой-то отец заставляет этого очконосного девственника клянчить ему выпивку – что есть дурной тон.

Такси проносились не раз, но они и не были похожи на праздничные, пока что-то лихорадочное не пискнуло в конце переулка, несясь навстречу только к Жилю. Сразу стало понятно: это такси тоже спешило поскорее «заправиться», и Жиль, выдохнув, потёр руки.

Наконец из открывшейся двери высунулся запыхавшийся от долгого сидения Этьен и заорал:

– Кто у нас тут рожает?! Русской водки ему! Быстрее!

Когда он выкарабкался полностью, Ивон охнул: одной рукой друг подпирался костылём, едва волоча загипсованную до бедра ногу.

– Мать честная, это кто ж тебя так, дружище?!

– Главное, что живой! Всё обсудим, когда язык станет отниматься от жидкого огня. Давай! осушим бар до последней капли! – Указал он костылём в витрину гранжевого заведения и ленивой гепардицей ринулся вперёд!

Жиль подождал, пока тот хотя бы за минуту доковыляет до входа и открыл приятелю дверь:

– М-да-а-а… главное застать градус врасплох.

– Нет быстрее меня улитки-инвалида! – несмотря ни на что, светился весельем Этьен. – Мне бы только кресло-качалку – а там уж я никому спуску не дам!

Вот и оказались на высоких барных стульях побратимы. Вот и первые рюмки наполнились и поднялись. Этьен закатил глаза, готовя начальный тост…

Но поперёк встало смс.

Мелкая рябь покрывала чай, откуда дробными глоточками прихлёбывала Пия. Как ни старалась Нильда успокоить роженицу, всё равно ласк хватало ненадолго, но ради звания бабушки неутомимая испанка готова была хоть по локоть себе руки стереть, лишь бы дочкины плечики ослабились, а пальцы перестали наконец будоражить кружку.

Не обращая ни на кого внимания, незнакомая медсестра безмятежно устанавливала капельницу трясущейся мамочке и зачем-то вслух комментировала свои действия. Время замедлилось, ведь взгляд Пии прилип к каплям, неторопливо сменявшим одна другую и бежавшим по катетеру в вену. Когда медсестра собралась уходить, то радостно добавила:

– Стимуляция околососковой зоны тоже поможет.

У Пии подскачили брови:

– Спасибо, но мне уж лучше успокаиваться по-старинке. Вон мама и чай поэффективнее будут.

Та улыбнулась в ответ, а потом пояснила:

– Нет, я не об этом, мамаша. Вам же скоро на операцию, всё дело в родовозбуждении.

От сильного набора букв Нильду передёрнуло, и она бросила ошеломлённый взгляд, будто укорявший медработницу за внезапный мат. Как и мать, дочка ничего не поняла. Пришлось и дальше прояснять:

– Родовозбуждение проводят, чтобы вызвать схватки. Хоть плод мы извлечём сами, зато физиологически ребёнок будет простимулирован гормонами матери и, возможно, будет ещё здоровее, чем сейчас. Но в любом случае процесс уже скоро начнётся. Только не волнуйтесь.

– Как начнётся?! Мои соски́ пока ещё невинны!

– Я поставила вам необходимый препарат. Доктор Кабо, предупредил же вас, что медлить не стоит. Готовьтесь. Очень-очень скоро вы…

– Матерь божья! – перешла сеньорита Фисьюре на родной язык. – Сгубили! Не доглядели врага! Мамочка, как же страшно! Я только Жилю отправила смс, что всё хорошо и что завтра-послезавтра он уже будет папой – и вот те на! Сбылось! Зачем же я не написала «через два месяца»! К тому моменту я и сама бы устала бояться.

Медсестра под непонятные ей причитания покинула палату, а Нильда как ни в чём не бывало кинулась целовать дочку:

– Жду не дождусь малыша! Теперь уж время по пальцам пересчитать можно. У ты моя ненаглядная! У ты моя мамулечка!..

– Мам, у тебя тоже крыша поехала от волнения? Это ты́ – моя мамулечка…

– Ох и шутница! Ну дошутилась так дошутилась, что щас родишь! Родит моя красавица нам ещё одну красоту! – уж не знала, как восторгаться сеньора, а потом вспомнила Этьена и воскликнула по-французски: – Было бы вино! Ух я начала бы полоть!

– «Тяпнула», мама. Ты бы «тяпнула», – привычно поправила её дочь.

– Ох не про то ты думаешь, Пиечка. Ох не про то… – подмигнула ей Нильда.

В конец воодушевлённые парни совместно решили попробовать запой и выйти из него только по приказу виновника торжества – самого ребёночка. Его вопли, как договорились с Пией, ознаменуют себя по громкой связи и будут означать: «хорэ бухать, дары несите!» А пока ребята нехило поддали и уже неторопливо обсуждали насущное – гипсовый «чулок» Этьена.

– Да как так! Быть не может! – недоумевал Жиль. – Хватит заливать-то! Лучше правду скажи: кто тебя так?

– Ну… кто сам плут, тот и другим не верит. Вот ты поженился иль ещё нет?

– Конечно, поженился.

– Хватит заливать-то! Лучше правду скажи вот мне о чём: ты поженился иль ещё нет пока?

Жиль молча показал ему кольцо, а Сванье в ту же секунду – гипс на ноге.

– Вот и стерегись! – Этьен тревожно поднял вверх указательный палец. – Как бы однажды кто-то очень-очень маленький не оглушил тебя сзади обухом по башке!

Ивон скорчился:

– Кончай ерунду. Как это тебя Клод покалечить мог? Ему четыре года!

Этьен резко посерьёзнел и крепко сжал бокал.

– Надеюсь стать крутым крёстным. Твой ребёнок мне как родной будет, даже без «как», даже и не думай. Я уже по нему соскучился, хоть и не видал ещё. Но… похоже, вьехо[19], не могу я принять чужого ребёнка. Ну не могу и всё. Сколько уже прошло, а я никак и частички к нему не имею. Иногда мне кажется… м-м-м… – лицо Этьена будто пронзила судорога, – что я его ненавижу…

– До этого и свои дети довести могут…

– …или отца его ненавижу… или его из-за отца его… или Лулу ревную к бывшему, ведь у них ребёнок общий… не знаю я…

– Так это просто значит, что ты боишься её потерять. Это же обалденно. Такая девушка, да с тобой. Ты в колледже и мечтать о такой не мог, а тут… ух! Но что случилось-то?!

– Что-что? Расстались мы с Лулу – вот что. – Отмахнулся тот. Тут же сделал крупный глоток и пасмурно затих.

Стало понятно, что разговор зашёл в нешуточное русло. Ивон не нарушал паузу, ожидая, когда друг сам решит продолжить.

– Вот ты нашёл себе пару в двадцать три – и молодец. А я устал, короче, всё: отстрелялся, не по мне такое. Понятно, что она уже ждёт предложения – вся, поди, поизмаялась на вашей свадьбе, когда букет не поймала. Два года отношений – это не пустяк. Мальчик меня уже за отца принимать начинает. Раза четыре спрашивал, можно ли говорить «папа». Я и сам на себя бешусь, ведь голос повысил в последний раз на Лулу, чтоб не уськала его, чтоб дядя Этьен и оставался дядей.

– А она чего? – тихо вступил Жиль.

– Чего-чего?.. Она опять крута. Женщина она с большой буквы. А я – трус… слабак я…

Тут он хлопнул по столу и уставился в окно.

– Это её слова? – с сомнением спросил Ивон.

– Да это и по взгляду её понятно было. Мужик ей нужен, а не я. Да и ясно, что не уськала она Клода. Само как-то выскочило у меня по бешенству.

– Да хватит прибедняться, небось помиритесь ещё.

– Не про «помириться» я. Ну помиримся, а дальше? Всё повторится: я тот же, она та же. И так пока кто-то сам не свалит. А мне что? Ждать, пока на дверь покажут? Я лучше сам. Сложно всё, короче…

– С ней тебе сложно, что ли?

– Ды нет, не с ней. С ней наоборот проще. Она всё умеет видеть на своих местах.

– …или Клод тебя прям достаёт сутками?

– Ды и не Клод. Он скорее чурается меня теперь.

– А чего остаётся? Ты?

– Видать, я…

– Ну а если с Лулу всё просто, чего с ней самой не поговорить?

– Поговорили, видишь? Конец… – уронил голову Этьен.

Жиль положил ему руку на плечо и потряс:

– Напридумал себе, да и всё. Переживает она за тебя, парень.

– И то верно. Но от этого только противнее за себя. Она такие вещи прошла по жизни, такую закалку, а я пасую, как мальчик. Стыдно мне с ней. Не тяну, видать.

– Так может, не стоит загоняться из-за кольца? Тоже мне беда какая – мудрая девушка! Повод гордиться – да! А ты…

– Ну не отец я, не отец, – качал головой Этьен.

– Да кто, дурак, тебя им быть заставляет?! Ты ж сам сказал – никто. И Лулу, и Клоду ты ж таким какой есть понравился – вот и успокойся. А она не виновата, что жизнь её за волосы подняла, зато такое счастье теперь у неё четырёхлетнее, а может, и у вас. Да что было, то было; влюбилась девушка по новой – вот и нечего старое поминать. Дыши глубже, и живите себе на полную.

Этьен, допив, отодвинул бокал, а приложился уже к горлышку бутылки. Потом подумал и протянул:

– Опять ли-ри-ка.

– Нет – правда. Да хоть и лирика. Лирика жизни проста как день – бери своё и храни. А искать его несложно – оно и из толпы само к тебе бежит – твоё же; вот хватай да бери да радуйся.

– Так, мож, и не моё это, раз как-то не по себе.

– Так, мож, наоборот всё! Раньше тебе по боку на всех предыдущих было, потому что это они не «твои». А теперь ты весь заёрзал, как нашлась та, которая и видит тебя насквозь, и тянуться выше толкает, и верит в тебя, и не требует ничего. А ты нос воротишь – типа, сложно всё стало. Так не сложно всё стало – а просто первые нормальные отношения появились. Настоящие, не пустышные.

– Эх… – неизвестно на что вздохнул Этьен. – И тянет и страшно.

– Опять по кругу! Опять ты не про них, а про что-то выдуманное. Раз и тянет и страшно, то надо всего-то навсего развеять «страшно» – и останется только «тянет», а страх уходит с пониманием, что бояться-то и нечего. Саму неизвестность разве что. Поразмысли как-нибудь обо всём на трезвую, глядишь, и многое наладится. Ну да ладно. Лучше выпьем. Так… выпьем, чтобы ты уже через полгода выиграл забег!

– Зачем?.. – отвлёкся друг, хотя Ивону услышалось «за чем?».

– Да хоть за коньяком! – сказал Жиль и кивнул на костыль: – Ну так расскажешь?

Этьен в сотый раз вздохнул и рассказал, что недавно остался он снова с Клодом, «дабы лишний раз эти ненасытные няни свой нос в кошель Лулу не засовывали». Сидели, смотрели телек. Но каждую рекламу всё ощутимее становился чей-то пристальный зов. Исходил он из угла. А в том углу стояла коробка. Да в той коробке – кар. Подаренный намедни радиокар. Конечно, первым не выдержал… Этьен.

– Ты уже опробовал подарок? Чего он так жалобно забился в угол?

– Да. Хорошая, – радостно отвечал мальчик.

– Просто хорошая? Значит, ты её испытывал только дома, не на улице?

– Ага.

– Ну это не то. Собирайся.

По-скорому вышли на пустую детскую площадку и погнали! Час-два пролетели, как медуза с падающей башни, – а потом Этьен устал и дополз до скамейки со словами «давай сам теперь».

«Самого» хватило ещё на полчаса.

А затем отдохнувшего дядю запрягли в нашееносца[20]. А чтоб было веселее, Клод свысока управлял машинкой и всячески стремился наехать на ноги Этьену, чья задача состояла в ловком увёртывании, ведь оба почитали игрушку за опаснейшую бомбу. Весело было даже дяде. Все они, те двое от мала до вели́ка, носились и хохотали, как лоси, пока не выдохлись окончательно. Все остались живы, ведь бомба так их и не настигла. Вот уж и животы заурчали на всю улицу, требуя дозаправиться.

Всё случилось в конце.

Начали по всей площадке собирать разбросанные в порыве азарта вещи. Этьен приседал и придерживал Клода, пока тот складывал всё в сумку, и так прошлись по всему периметру. Договорились, что машинка поедет с ними рядом, а «водитель» – Клод – будет и ей управлять и командовать маршрутом до дома.

Этьен расслабился в своей роли каланчи и спокойно стал выходить с детской площадки – как вдруг не понял, что произошло. Остались только вспышки…

Раз! Вспышка! И он чувствует, как земля резко ушла у него из-под ног! Вспышка! И он еле-еле успевает отбросить от себя Клода, чтобы тот не задел головой железные прутья. Вспышка – и темнота в глазах! Отвратительный хруст! Пронзительная жгучая боль!!!

Мальчик хлопнулся об землю, хватанув ртом песка; хотел было зареветь, но не успел, испугавшись крика Этьена. А потом кинулся к нему:

– Прости меня, дядя Этьен. Я просто хотел тебя обыграть. Прости, пожалуйста! Тебе больно?..

Парень не отвечал. Да он себя-то не слышал, хотя орал во всё горло и бил по земле, пытаясь заглушить боль. Наконец он вспомнил про телефон и быстро набрал скорую.

Рядом, в стороне, предательски валялась сломанная машинка, на которую наступил Этьен.

Лулу тем вечером еле уложила Клода. Мальчишка всё спрашивал, почему она такая грустная, опять поругалась с Этьеном? И теперь, из-за неё, он совсем не придёт?

Оставалось добавить только «как папа когда-то».

Это резало её внутри.

Да Лулу и без этого понимала, откуда взялись у Клода эти слова – из пьяного брехливого рта его отца. Как он только сумел втемяшить в подсознание мальчика, что в расставании была виновна она, а потом исчезнуть навсегда в незнакомой чёрной подворотне? Чёрт его знает. Но сынишка теперь считал её как будто испорченной, или «тяжёлой», – в слова не переведёшь ощущения ребёнка. Это-то ей и казалось невыносимым: со всех сторон оказалась виновата она, два самых близких человека считали её «какой-то не такой». А «какой-то такой» становиться у неё не было ни сил, ни желания. Да и объяснений, ясное дело, ни от кого не дождёшься: в чём состояла её дефектность?

Понятно, что Этьен ногу сломал не в квартире: мямлил что-то невнятное то про скользкий пол (который был в основном под ковролином), то про разбросанный конструктор (которой был утерян в песочнице в прошлом году), но Клод держался стойко и «дядю» не сдал, даже когда мама больно дезинфицировала его царапины и заклеивала приличный синяк. А вот дядя после того орал в трубку как сумасшедший и про Клода, и про их с Лулу отношения так, что, наверное, вся больница немного меньше стала любить детей… и какую-то Лулу.

Вроде это был тот Этьен Сванье, что два года назад оказался на стажировке в их клинике, – полный шуток и ветра в голове парень, которого несколько лет не хватало молодой одинокой мамочке, – вроде тот Этьен, который сразу и нашёл в ней главное отличие от остальных девиц – зрелость молодых глаз – и своей настойчивостью раз за разом добивался встреч. Но затем столкнулся с Клодом… Хотя они вместе тогда, в первый же вечер, смеялись так, как Клод не смеялся ни со своим отцом, ни даже с Лулу – как две родственные души, решившие на день обменяться любимыми радиомашинками, а потом увидели, что те были совершенно одинаковыми. И смеялись, и радовались, что вот он был рядом – друг.

Вроде тот это был Этьен, да не тот. И не два разных. Скорее какой-то третий – их стыковка, трещавшая по швам от постоянной борьбы за власть то одного, то другого – наверное, мальчика и мужчины. Но разве эта борьба не естественна, разве она, Лулу, не повела себя иначе, чем с мужем: ни упрёка, ни намёка – только тишь да гладь да пироги под нос совать.

А может, слишком гладко? Ведь взгляд-то у неё действительно был жгучим и – как говорили в клинике – легко насаживал недругов, как бы помягче… ну как ванильное мороженое на раскалённый ржавый кол!

Ладно, не будем утрировать. Лулу на взводе бывала не часто, а если и скользнёт грозная искорка в глазах, то вокруг все просто рассасывались по делам, тихо приговаривая в рифму, что «ссориться с Лулу не надо никому». Ну привыкла она себя защищать и от мужа, и от мира – выбора-то особо не было. Что ж её теперь за это казнить?

В любом случае, даже после скотомужа, Лулу не собиралась взваливать роль защитника на Этьена, но, видимо, больничные слухи имеют некую силу. Как говорится, если всё время жирафу твердить, чтоб он меньше чавкал, то он в конце концов возьмёт – да и плюнет смачно тебе в рожу! Ну приблизительно как-то так.

И Этьен, скорее всего, хоть на словах и не получал подтверждения своим страхам, а вот глаза Лулу пепелили не хуже кострища, но потом, в одиночестве, быстро гасли от слезы.

В том-то, пожалуй, и была её главная ошибка.

Покажи свою слабость при мужчине – он от этого и сам будто крепчает и инстинкт защитника вдруг подключит. Но не водилось у Лулу такой привычки.

Было же всё слава богу, что изменилось?..

Проплакала Лулу весь вечер, причитая шёпотом: «Уже не знаю, что мне делать. На кой оно мне надо? Столько нервов…»

Пия пришла в себя. Или это всё ещё был сон? Различить она не могла и, как сквозь туман, разглядела Нильду, которая что-то пробубнила то ли про стадо овец, то ли про чей-то конец. Кругом мелькали белые халаты.

Снова провал в пустоту, в которой будто бы плакал ребёнок и истошно звал, звал издалека мать.

Мадам Илар не находила себе места, хотя врачи утверждали, что всё прошло как нельзя лучше, что малышка явилась крепкой, крикливой и станет певицей-бодибилдером – когда подрастёт, конечно. Пия всё время спала, но и это Кабо признал нормальным. Да и сама Нильда уже где только не дремала.

Ну вот, наконец, веки задрожали, и сонная мамаша открыла глаза.

Вокруг всё было серо, а на стену падали вафельно-малиновые лучи заходившего солнца. Из пелены постепенно образовалось улыбавшееся лицо Нильды:

– Ты молодец, моя миленькая! Всё кончено! – И зацеловала дочку до лобопоморщения. – Малышка у нас! Наша красавица уже не раз тебя будила, чтоб рассказать, как на бабушку похожа – но ты всё никак да никак. А уже сутки прошли, ласточка моя, вечер. Ну что с самочувствием-то?

– Не пойму… – еле прошептала Пия, не узнав своего голоса. – Слабость. Сейчас опять, наверно, усну… Увидеть бы её успеть.

– А я и говорю: для выработки рефлекса уже не раз прикладывали наше счастье к твоей груди. Пойду мсье Кабо искать, а ты лежи. Он строго-настрого запретил тебе вставать несколько дней. Даже в туалет. Как наберёшься сил, так и видно будет. Может, два, может, три дня – как бог пошлёт. Я уже несколько раз тебя поздравляла, а ты откроешь глаз, послушаешь, «какая ты молодец», промурчишь, чтоб «я не пускала чужих овец», и опять на боковую. Да и пускать-то некого. Посетителей тоже исключили пока, но я, как ты знаешь, везде пролезу. Только никому не говори про маму – я тут вроде невидимой тумбы буду рядышком сидеть, сколько потребуется. А ты отдыхай, отдыхай. – Нильда заковыляла в коридор.

Пия минутки две подождала, но глаза снова слиплись, поволока закружила и унесла сознание.

Наконец кончились выходные, и больница ожила и зажужжала. Белые халаты снова примелькались. Только Этьен не появился. Но Лулу предположила, а Нильда подтвердила, что с пятницы их с новоявленным папашей никто трезвыми не видел и не слышал.

«Не пропили бы разум», – сетовала мадам Илар. «Да было бы что пропивать», – вторила Лулу. «Какая она прелестная, – люлюкала малышку Пия, – и не пьёт ничего крепче молока». Молоко, кстати, удалось на славу, имелось в достатке и уплеталось малышкой за обе щеки.

Событие, конечно, великое, но к этому времени оно стало настолько кристально чистым, что дальше обмывать его уже не было ни смысла, ни сил.

Поэтому на этот раз Ивон основательно опустошил не горячительные (хотя одну бутылку прихватил), а фруктовые полки супермаркета и, довольный, направился в клинику. Всю дорогу его радовал приятно-прохладный апрельский денёк, и голова уже заметно посвежела в отличие от Этьена (подыхавший с похмелья, он звонил утром попросить места на кладбище, но, услышав Жиля, сказал, что ошибся номером, и сбросил). М-м-м, апрель! Ивон и не знал, что ему так полюбится этот месяц. Может, это было как-то связано с рождением его дочери. Думается, так.

Нильда, конечно, предупредила зятя о запрете на посещения, поэтому он сначала намеревался умаслить Феликса Кабо, а после уже, со спокойной душой, отправиться к любимой. Выйдя из такси, Жиль осмотрелся: это была уже не просто клиника с приятным парком во внутреннем дворике, а место, где родилась его дочь! В предвкушении он постоял перед входом, улыбаясь в мыслях и представляя свою с ней первую встречу. Тут же вспомнил недавнюю исповедь Этьена о детях и невольно пожал плечами: ну… все люди разные.

Достав сухими губами жвачку, он разжевал её и глубоко вдохнул мятный ветер; распрямился и вошёл.

По дороге к кабинету главврача Жиль удивился: в коридоре играл маленький мальчик. Ребёнок сидел на корточках перед креслами для пациентов и внимательно что-то рассматривал, бурча и издавая непонятные звуки, похожие на птичьи. Ивон приблизился и увидел аккуратно разложенные перья.

– Ты чего здесь? Не потерялся? – спросил он, озираясь.

Мальчик резко пригнул голову и руками загородил свои «игрушки».

– Да не волнуйся, я ничего не заберу у тебя. С чего ты так испугался?

– Папа… – заговорил мальчик.

– Что папа? – улыбнулся Жиль, а найдёныш будто ещё сильней скукожился – но всё-таки ответил:

– Он отнимает у меня друзей.

– О как! – Присел с ним рядом Ивон. – А разве можно отнять друзей, малыш?

– Нет! – вдохновлённо обернулся мальчик. – Но он всё равно отнимает!.. Вот!

Он быстро начал приводить в порядок перья, и, распрямляя их, показывал во всей красе и гладил «по головке». Тут-то Ивон и сообразил, что фантазия детей не знает границ и что мальчик видит вовсе не перья, а целых, красивых и разнохарактерных птиц. Вскоре Жиль уже узнал их всех по именам, и не хватало только одного.

– Ну? А этот, последний?

– Этот… м-м-м… – замялся мальчик. – Этот… – Андрэ.

– А чем он отличается от остальных, этот Андрэ? Чего он не со всеми?

– Я… я точно не знаю, но все говорят, что он не умеет жить. Не умеет, как все. Он… он хотел бы… но все… говорят… – Тут мальчик как-то странно скорчился и беспорядочно засучил руками.

– Может, все ошибаются. Расскажи мне о нём. Как, кстати, тебя зовут?

– Меня зовут Андрэ.

– Вот как… – сбился Ивон.

– Но!.. но!.. – запротестовал мальчик, – это не я! Не я! Понятно?! У нас просто одинаковое имя.

– Да, да, – отклонился назад Ивон, – не волнуйся ты так! Я понял: он не ты.

– Он не я… – уже тише вторил Андрэ. – Его… просто не любит папа…

– Угу… а с чего он так взял, Андрэ этот?

– Потому что его папа другим улыбается, а ему нет. Потому что его папа постоянно оставляет его одного. Потому что его папа… – опять нарастала нервная интонация.

– …А чего не помочь совёнку? Стань ты ему другом.

– Я не могу.

– Да почему же! Конечно можешь!

– Папа говорит, что я могу играть только с маленькими детьми. А они глупые – я не хочу с ними играть. А большие говорят: я глупый. Они не хотят играть со мной, – всплеснул руками Андрэ, видимо изображая жест отца. – А потом вообще отнимает моих друзей, ведь ему стыдно за меня. Все дружат с людьми, а у меня есть только совы.

– А почему совы, Андрэ?

– Совы?.. Ну потому что я их обожаю! – сладко-сладко улыбнулся мальчик и обнял невидимых друзей.

Не зная, чем ещё развеселить мальчишку, Жиль вздохнул, но маленький незнакомец сразу всё уловил и насторожился:

– Вы зря со мной разговариваете. Папе будет стыдно, если он меня увидит с вами.

Дверь кабинета резко открылась, и показался Кабо:

– Вовсе не будет мне стыдно, Андрэ! – Потрепал он сына по голове, и тот просто засветился от удовольствия. Жиль сразу понял, что мальчику не привычен этот жест. Феликс пожал руку Ивону и пригласил войти в кабинет, но тот сделал вид, что говорит с совёнком:

– Ну а мама? Мама-то небось любит Андрэ?

– Совсем. Совсем не любит, – отвечало пёстрое бурое «перо».

Феликс нахмурился, скрестил руки и оглянулся по сторонам.

– Ну не может быть! – добродушно настаивал Жиль.

– Это может быть! – как-то зло блеснули глаза мальчика. – Она просто оставила Андрэ в чужом гнезде, а сама улетела. Далеко-далеко. Лишь бы её никто не нашёл и не сказал, что она плохая.

– Да… – встрял Кабо, нервно застучав носком ботинка по полу. – В принципе так оно и есть…

– Откуда тебе знать! – закричал мальчик. – Ты запрещаешь мне играть с Андрэ! Он не мог тебе рассказать!

– Хорошо-хорошо, будь по-твоему. Я просто так сказал. Вечером заедем в кафе, а пока играй на здоровье со своим Андрэ. Ну давай, беги… – И Кабо сам зашёл в кабинет, не дожидаясь Жиля, которому пришлось наскоро попрощаться с мальчиком и шмыгнуть следом.

– Простите, – бросил Кабо, не оборачиваясь. – Он болен. Не везде наука опередила болезни, что-то так и остаётся с нами навсегда… Выглядит он на семь-восемь, а ему уже двенадцать. Я бы и раньше вас пригласил, да просто думал: это он опять сам с собой говорит. Там ещё няня резко приболела… то да сё… Ещё раз извините, в общем.

– Да ладно, нормальный пацан. Смышлёный! – честно сказал своё мнение Жиль, и Феликс «понимающе» покивал, хотя всё понял по-своему.

– Спасибо… – ни к селу поблагодарил главврач, продолжая прятать взгляд. – Так зачем пожаловали?

– Как! Жену с дочкой увидеть! Расцеловать, наговориться!

– Ну-ну! Куда расцеловать! Я же прямо дал знать, что нельзя! – выпрямился Кабо, ощутив себя в своей тарелке.

– Не сообщили! – уверенно соврал Жиль.

– Странно… – прищурился Феликс. – Ну да пусть. Если это всё – поезжайте домой. Все ваши пожелания здоровья передадим, коли уж у мадам Фисьюре телефон сел.

– Мсье Кабо. Врач вы высшей пробы! Вы мне дочь подарили, сроду вас не забуду и, если узнаю, когда ваш день рожденья, буду каждый год вам здоровья желать. Доживёте до двухсот лет! Это вам! – Он протянул подарочную коробку под коньяк. По весу было видно: не пустую.

– Благодарю. Но что вам моё здоровье, лучше бы жену вашу поберегли!

– Десять минут, и не было меня тут!

– Перестаньте!

– Пять! – Ивон приложил бы руки к груди, кабы не пакеты. – Четыре с половиной!

– Да вы что! – подбросил повыше брови Феликс. – Дайте ей хоть три дня! Она даже вставать ещё не начала. Вы что не знаете: кто прямо ездит – в поле ночует.

Жиль не понял пословицу, и, как глухой, отрывисто и громко сказал:

– Ч-то?!

Главврач нахмурился:

– Так, молодой человек, мне некогда с вами вошкаться – дел полно. Давайте-ка на выход, живо!

– Но, но… А гостинцы?..

– Оставьте на посту с запиской. Всё. Давайте, давайте! – подгонял его к выходу главврач.

Растерянный Жиль еле успел ему всунуть в руки коньяк, прежде чем захлопнулась дверь.

– Хм… – только и выскользнуло у Ивона.

– Он так со всеми, если что не по его! – почему-то радостно сказал Андрэ, держа на запястье совиное перо, представляя, скорее всего, своего тёзку. – Андрэ говорит, что его папа для всех король, а он сам, Андрэ, – … дурак.

– Он ещё всем покажет! Шут иногда похитрее короля будет! Вот увидишь! А ты папу любишь, Андрэ? – поинтересовался Ивон, утопая в целлофановом шорохе и локтем тщетно пытаясь поправить съехавшие очки.

– Больше всех на свете! – гордо заявил мальчик, наверное стараясь, чтобы отец его услышал.

– Ты молодец, Андрэ! Просто молодец!

Жиль обнял мальчика, но тот смутился, не уловив, почему его похвалили, и просто стоял и хлопал глазами, а Жиль думал: «Эх, Этьен… эх, Кабо – да что вы понимаете!..»

Пия, не без помощи Лулу и Нильды, начала потихоньку подниматься и ходить. Она быстро свыклась с ролью мамы и в дочке души не чаяла. Ещё день, ещё два – и Пия окрепла и перешла на обычное питание. Забрезжила на горизонте выписка.

Окончательно пришла в себя мамаша Фисьюре, когда к ней вбежала взволнованная Лулу:

– Вот ты лежишь, да лежишь, а за это время в стране произошёл страшный бунт! Кругом неразбериха!

– Это потому что все, как и я, потеряли счёт дням? – не отвлекаясь от кормления и любования дочкой, спросила Пия, но тут же встрепенулась: – Неразбериха?..

– Внезапная четверговая неразбериха! Когда закончишь, срочно собирайся и выходи к народу. Сам король у ворот!

Пия смекнула в чём дело и улыбнулась:

– Ну наконец-то! Я уж думала меня в острог на месяц посадили.

– Малышку я упакую, потом и вас проведу, мадам. А то вам ещё рановато одной слоняться в такое мятежное время.

– Ага… – кивнула Пия, глядя на ребёночка, – вот и король наш приехал – домой забирать.

Под руку с Нильдой молодая мама, налита́я и уютная, спустилась к выходу. Кабо вроде назначал Пие витамины, а не наркотики, и всё же впереди…

Впереди действительно стоял король! Обыкновенный такой король в короне. Рядом с ним – шут в колпаке с перебинтованной ногой (из-за которой, по-видимому, он не кинулся помогать с сумками Лулу, копошившейся позади радостных женщин). Полсвиты даже не было знакомо дамам, остальные же, в основном, являлись коллегами с работы Жиля. Все с цветами, разной вкуснотой и при параде. «Вторая свадьба, что ль», – мелькнуло у Пии.

Король первым ринулся к сокровищу, и толпа перестала дышать. Крепко чмокнув жену, король-Ивон заглянул в свёрток. Там блестел его глазками Будильничек, морща, как мама, носик и выпячивая губки. Как же ярко запомнил Жиль это маленькое личико в солнечном свете! Как перевернулось всё внутри, и жизнь стала до краёв полной.

«Спасибо тебе, родная», – прошептал он и ещё раз благодарно и крепко расцеловал.

«Обращайтесь», – был ответ.

Со слезой в умилённом глазу король надел на голову Пие корону с надписью «мама» и принял на руки наследницу.

– Кучерявая шоколадка небось! – чрезвычайно весело вскричал шут. – Да и разрез глаз невелик, не так ли?

– Нет! – Повернулся к толпе корононосец с надписью «отец». – Моя! Вся в меня!

– Эх… – покачал головой шут. – Носатая, значит… и в очках…

Толпа взревела и бросилась навстречу! Тут перецеловались все и смешались в одну голосящую кучу щедрых объятий. Цветы все попомяли, ноги поотдавили, макияж поразмазали; толпа – она и есть толпа, чего с неё взять? Ликование вышло на зависть – ну точно появилась будущая королева Франции.

А развесёлый на людях Арлекин вдруг обращался в поникшего Пьеро, когда ненароком пересекался взглядом со своей Лулу-Коломбиной, к которой, увы, он так и не осмелился приблизиться. А вот Жиль перед отъездом вложил в руки Лулу красивую шкатулку. Девушка открыла её, но ничего не поняла:

– Зачем мне эти перья?

– Это отборные совиные перья – не зря я для местного зоосада заказ выполнял. Вот! Вернули должок. Кому-то даровой, а кто-то, я уверен, будет на седьмом небе от счастья!

– Теперь ясно, когда увижу Кабо-младшего, обязательно передам из рук в руки.

Ивон кивнул.

Вернулась наконец домой нагулявшаяся по клиникам семья, да сразу окунулась в приятные хлопоты.

Квартира наполнилась детским голоском и пелёнками. Вечерами по стенам забе́гали блуждающие огоньки погремушек, а одеяльце и подушечка малышки пропитались мягкими согревающими колыбельными. Спали, в общем, все крепко. Часа по два.

Глава 3. Грешат все!

Прошло 15 лет. Вот как бывает: раз – и год прошёл! И так пятнадцать раз. Перемены, конечно, произошли значительные, но обо всём по порядку. Во-первых, подросла Элиза. Имя, кстати заметить, ей выбирали долго и с жаркими спорами, ведь ни одна темпераментная нация не желала уступить другой. В итоге, как говорится, хотели гуси клевера, а кошка молока, но привезли им с севера – подушек два ведра.

Назвали малышку Элизой – древнегерманским именем. По звучанию каждому к уху пришлось, а претензий – поближе девчушку к французскому рататую или к испанской паэлье прикладывать – как ветром сдуло. Да и сама она, как часто бывает в таких случаях, одинаково затяготела к обеим культурам и языкам, да и среди сверстников была ни на кого не похожа с детства. Но родня всё равно ухитрилась поделить её между собой: Жиль любил называть дочку Лизой на французский манер, а женщины – Изой на испанский. А девочке нравилось как её имя, так и его производные.

Ну вот. Подросла Элиза. Стала уже округляться фигурой и притягивать взгляды мальчишек – ну довольно-таки сильно подросла, ничего не скажешь. Ещё чуть – и как мама с бабушкой станет, у которых в области груди было совсем не пусто. Даже людно. Нет, ближе будет – навалено. Снова мимо. Тогда – вместительно, во! Лучше и не скажешь. Волосы гладкостью и отливом совпадали с мамиными, а из глаз смотрела по-французски гордая и по-испански смелая душа.

Своё подростковое мнение, как водится, Элиза заимела по всем вопросам, естественно нигде не совпадавшее с остальными, а с бабушкиным – местами, теми, где Нильда ей потакала и защищала от родительских выговоров. Я покоряю мир, и кто поперёк, тот враг мой – девиз всех подростков. В общем, разгар поисков себя. Что она была разбалованным ребёнком сказать трудно. Скорее, и так и сяк. Лет до тринадцати запрещающей стороной выступала Пия, а папа (с бабушкой) маслил пирожок со всех боков; после всё перевернулось наоборот. Потому сейчас чаще слышались перепалки на французском, а Пия просто отмахивалась: «В таком возрасте с ней спорить бесполезно». Нильда же, сохраняя нейтралитет по всем фронтам, как заканчивались нотации Жиля, приманивала внучку выпечкой, а затем, из далёкого далека, старалась разузнать, чем же тешилась молодёжь. Но не находя ничего опасного, целовала на ночь и скрывалась в дверях, унося с собой крепко запечатанные секреты. Потом, по необходимости, она намекала родителям на правильный путь сообщения с подростком, чем поражала их больше и больше и почиталась за острейшую интуицию. «А что ещё остаётся у человека к старости – не мозги же?» – кивала в ответ Нильда.

Одно только смутило недавно мадам Илар. На предстоящий день рождения Элиза попросила денег на татуировку – а вот это уже провернуть без ведома родителей было и непросто и сомнительно. Сама мадам Илар не выдумала ещё своего отношения к тату-искусству, ведь кругом царила путаница. Примерно в таком же возрасте, как Элиза, Пия набила себе одну «гадость», чем вызвала бесполезный культурный «шквал негодования и возмутительства» против подросткового нецензурного максимализма. Культура, естественно, как и испокон веков, потонула в мате – и через месяц рядом с «гадостью» красовалась уже вторая, похожая на первую.

Нильда почесала себе на досуге висок, а потом взяла да и похвалила «гадость», чем к языку пришлось. Сказала, что это дело уже взрослой Пии и пусть та сама несёт ответственность за своё тело. Поток тату тогда и прекратился.

Эва же, сестра, категорически считала любую краску в коже маранием и осталась незапятнанной, но мадам Илар так потом и не слышала никогда, чтобы муж-Фисьюре, или какой другой предыдущий жених Пии, нелестно обзывал «рисунки» дочери. До знакомства с Жилем, даже наоборот, хвалили, замечали. Правда контингент был не особо пригляден – весь в коже и рванье, но в спортивном теле; весёлый и молодёжный, но с бутылкой. Так как Пия не перебирала с алкоголем, то и эта тема была пущена Нильдой на самотёк.

И хорошо вроде, так как не вредно, но и ничего хорошего. Кому близко, кому нет. Вот и запуталась Нильда. Получалось, что действительно не было ничего лучше, чем дать решать внучке самой. Да как решать-то в пятнадцать! Если не дать выбора, то обязательно набьёт, а скажешь что поперёк – враг.

Снова Нильда почесала на досуге голову и решила незаметно вывести всё на чистую воду при родителях. Они пусть разбираются, а она, если что, деньги уже на внучкин подарок отложила.

Вот, собственно, и начался обыкновенный семейный завтрак по-быстрому. Элиза последняя подбежала к столу, обмакнула палец в джем и облизала:

– М-м-м, абрикос! Буду! – Она быстро уселась на свой стул. – Вы ещё не начали? Вот, а говорите, что это я всё время просыпаю.

– Ладно-ладно, сегодня ты молодец, Лиза, – сказал Жиль, сверившись с настенными часами. – Налетай!

– А бабушка? – раскрыла глаза та. – Разве она не будет в это прекрасное утро «морфин»?

– Хватит тебе смеяться! Перепутала она вчера, – сама, вспомнив, захохотала Пия. – Она будет свой любимый тарти́н[21]. С ветчиной, мам?

– Я булочкой обойдусь, – комично отмахнулась мадам Илар.

– Да ладно, бабуль, – поцеловала её внучка, – я ж тебя обожаю! Ни у кого нет бабушки, пьющей кофе с морфином, а с тартином – куча. Ты у меня самая продвинутая!

Бабушка заметно обрадовалась и подняла голову:

– Что значит «дви-ну-тая»? – спросила она на испанском у Пии, и женщины всеми покатились со смеху. Улыбнулся и непонявший Жиль.

– Это значит, бабу́, что ты вожак среди бабушек. По крайней мере среди моих знакомых. Ты круть!

Нильда скорчилась от последнего слова, но переспрашивать, что это, на всякий случай не стала. Она сосредоточилась на тартине и кофе, будто обдумывая что-то, а потом заявила:

– Зять! А как тебе татуировка Пиечки? А то ты молчишь, да молчишь, а уже пятнадцать лет прошло!

Жиль застыл с куском во рту и поднял брови. Дожевав, он ответил:

– Ну… не фанат я тату. Я фанат своей жены… – Погладил он её по руке. – А в чём собственно дело-то?

– Вот!.. – многозначительно покрутила пальцем в воздухе Нильда и вернулась к трапезе.

Ничего не поняв, захлюпал чаем и Жиль. Пия долго оглядывала всех, тужась разгадать загадку, но в итоге спросила, негаданно попав в самую точку:

– Иза, так ты подумала о подарке?

– Ну так я и знала! Это не могло остаться в секрете. Ах, бабу-бабу!.. – цыкнула она на Нильду, а потом посмотрела на родителей: – Для вас с папой – нет.

– Не пойму, – повертела головой Пия, – а для кого подумала?

– Для моей бабу. Мы с ней уже всё решили. А с вами сложнее. Дайте хоть ещё два денька.

– Так… – насупилась Пия, – и что же вы решили? Если я не в курсе, значит, это опять какой-то «приятный» сюрприз?

– Бабу говорила, что от тебя таких сюрпризов у неё была полна кладовка и что из-за них ей приходилось красить голову от седины в три раза чаще!..

– Эх, – вздохнула Пия. – Что правда, то…

– …правда, – подхватила Нильда и с удовольствием макнула в кофе кусочек булки, увидев, что ругаться никто не намерен.

– И всё же… – покосилась на дочку Пия.

– Мне пора! – Пулей выскочила та из-за стола. – Меня ждёт прилежное-прилежное обучение, потом разговоры о «Милом друге»[22] с друзьями и дом в девять вечера, так же, папа?

– Да если б так было, то я б тебе…

Тут Жиль с Элизой, как обычно, показали друг на друга пальцами и синхронно произнесли:

– …мороженое купил!

– Всем пока! – Уже обувалась Элиза.

– Пока-пока… – пасмурно вторила Пия, пристально глядя на мать, которая резко увлеклась прелестным видом за окном – серым небом и пустыми ветками.

Когда мадам Илар уже покончила с остатками завтрака, то решительно встретилась взглядом с Пией, заявила: – М-да! Здесь есть над чем подумать! – И быстро скрылась в направлении гостиной.

– Фень, а ты понял про тату? – тем же утром провожала мужа Пия.

– Понял, понял. Вы с мамой одинаковые и любители в курс дело в самый последний момент вводить. Вот вечером и решим. Сегодня буду позже – Этьен заскочит, тоже перетрём.

– Да-да… – прикусила губу Пия, «собирая пылинки» с пиджака мужа. – Ну ладно тогда. Салют, Жиль.

– Адьос, mi esposa[23], – потянулся поцеловать он любимую, и та подалась навстречу. Улыбнувшись друг другу, как пятнадцать лет назад, они расстались до вечера. Ивон, не дожидаясь лифта, как на крыльях, понёсся вниз по ступенькам.

Во-первых, жена назвала его Жиль, а это был хороший знак. Само имя Жиль-Ивон Фисьюре являлось формулой настроения жены. Жилем она звала его в приподнятом и спокойном состоянии; Ивоном, с первым раздражением; и просто Фисьюре означало, что нужно было начинать искать укрытие. А тут ещё сказала «Фень»! Ненавистный – а сейчас такой приятный – Фень. Прямо как пятнадцать лет назад!

Во-вторых, они так искренне давно не целовались. Ну вернее, Жиль лез и часто добивался поцелуя, но в этот раз она сама потянулась навстречу. Значит, соскучилась, или приятно распереживалась… или нуждалась в поддержке… Стоп, а то мы все крылья так на фиг ухлопаем. Дайте человеку полетать, ведь несколько лет назад их с женой отношения начали холодеть. И он всё боялся, как бы не наступил однажды день инея.

Вот и сейчас, если бы вы увидели его таким по-детски радостным, таким воодушевлённым, то сразу бы решили, что ничего-то и не изменилось за это время. Но вы бы ошиблись.

Жиля совсем было не узнать: выпрямившийся, поправившийся домашней едой и спортзалом, он смотрелся мужчиной. Одежда соответствовала, как и стрижка. Однажды гусь – теперь брутал, как говорится. Ни скромности, ни зажатости – просто чудеса!

Очки! Очки-то! без которых Жиля и представить раньше невозможно было, тоже куда-то подевались, а вместо них в глазах прижились контрастные насыщенные линзы. Ну просто красавец и всё!

А машина! Хэтчбек да ещё – как удачно совпало – оттенка кармен. А борода! Ну… тут погорячились. Борода была скудновата, страшно бесила Пию и не продержалась и трёх месяцев (столько потребовалось мадам Фисьюре, прежде чем она наорала на «козла, поселившегося в их квартире»). Трёхдневная щетина была одобрена.

Случилось всё так не случайно, конечно. Может, на самом деле, один любит, а другой позволяет – но, так или иначе, не охладевающий Жиль постоянно сталкивался со стеной – дистанция между ним и женой крепла, не смотря на то что он из кожи вон лез. Пусть Пия и не просила, он стал настоящим примером для знакомых – а ей хоть бы хны. А может, дело было во внимании?

Да какое там внимание – он только женой и жил! Заработался чуть – уже соскучился. Но и это, наверное, из-за отстранённости любимой женщины, которую вроде уже покорил, да почему-то она не сдавалась до конца. А может, чего случилось у неё и она молчала в силу скрытного характера? Чёрт разберёт.

Этьен частенько позванивал другу расспросить, как тот выглядел, после чего они и встречались время от времени. Да и то всё о жене да о жене трещал Жиль, отчего у Сванье складывалось впечатление, что он вечерит больше с Пией, чем с приятелем.

Ну а в чём же тогда было дело? В том-то и беда, что Ивон и понятия не имел. Действительно, чем дальше становилась жена, тем больше тянулся к ней Жиль, хотел заполнить пробелы, поговорить, но она делала вид, что говорить не о чём, будто всё было нормально. Ну откуда такая скрытность? Если раньше она пряталась в шутках и колкостях, то теперь просто превращалась в тишину, в которой бурчал только телевизор. Жиль полюбил выходить на балкон, где незаметно для себя, в голове перекручивал их с Пией недавние сухие диалоги, но только теперь она отвечала живо, глаза у неё горели, как в двадцать, а руки никак не отлипали от мужа. Потом всё прерывалось безэмоциональным: «Началось!», и Ивон после рекламы возвращался досматривать фильм.

Ненужный героине герой – разве герой?

Даже тёща любовалась зятем «как в Лувре!» – хотя ей там совсем не понравилось. Жиль и её просил растопить дочку и узнать причину холода жены. Вроде разузнала, вроде ничего особенного, вроде так у всех с годами – и не понятно было: то ли тёща сама нашлась, что ответить, то ли на самом деле спрашивала у Пии. Однако сердце у Жиля не успокоилось, явно что-то было не ладно. Ну не узнавал он жену. Или так и выглядит настоящая жена, как говорила Нильда, – а где же тогда слонялась его Пия? И кто была эта чужая женщина рядом, под вторым одеялом?

Но о разводе никогда и речи не заходило. Может, Пия просто такой человек? Мишура со временем слетела – вот и получай натуру. Но… но она казалась тогда, в молодости, совсем настоящей и тёплой. Не сейчас, нет. Сейчас она одеревенела. Будто читала чужую речь, а свои слова подзабыла. Вот бы ей напомнить, встрепенуть любимую и расшевелить к жизни.

Секс? Как ни странно, секс был. Или, скорее, случался, так как комнат – две, а жильцов – горсть. Тогда-то «бывшая» знойная сеньорита казалась снова «настоящей» – или все испанки такие? Да не все, конечно. После «фиесты» вроде должна же была наступать пауза в отчуждении, но нет – уже через пять минут каждый вдыхал свой аромат кофе и молчал о своём. Хорошо, если рядышком. Две единицы на одном балкончике…

Итак, сегодня жена осветила Жиля надеждой на теплоту. Ну а вдруг? Разум, ясное дело, тонул в сомнениях, но человек же не может ни надеяться на чудо, если речь идёт о любви.

На нижней площадке мужчина чуть не влетел в соседку со шваброй – мадам Ордонне́.

– Ох, как же вы несётесь, не продуйте меня, мсье Фисьюре, мне болеть нельзя! – отодвинув с прохода ведро, пошутила старушка, получившая несколько лет назад свой законный отдых. – Я теперь должность имею – буду убираться в подъезде по пятницам и денежный лишек получать. Добилась-таки! Глядишь, успею чего ещё в этой жизни, накоплю.

– Хорошая новость. Только не разбередило бы это вашу тревожную поясницу, мадам Ордонне.

– Память у вас, как у меня, Жиль: это у соседки со второго – поясница, а у меня – зрение! Вон – глядите какие у меня очки, как у Шерлока Холмса! Лишь бы пыль не упустить. Ну… потихоньку-помаленьку. Слава богу, жильцы радивые, не пачкают ничего; одна напасть – дождь. Да и то до лифта натопчут немного. В общем, справляюсь, на здоровье не грешу. Кстати! Не лучше ли бы было для вашей жены какой особый уголок на этаже соорудить. Я бы пепел выбрасывала – и всё, а пол был бы чист да бел. – Указала она на коричневую от природы плитку.

– Я чего-то не угадываю вашу мысль… – стукнуло сердце у Жиля.

– Простите, я сроду бы не подумала, что сеньорита Фисьюре скрывает… Ну да было и было разок-другой-третий-четвёртый – велика ль беда! У меня вон тоже один грешок – и тот с мешок: дюже люблю Луи де Фюнеса, а вот смеяться не люблю! И ничего не поделаешь: живу-разрываюсь.

Жиль всё ещё стоял опешивший и поражался, как же можно было так не знать свою собственную жену. Мадам Ордонне поняла, что «уронила в прозрачный бульон увесистый кусок свёклы».

– Ой! Мне, наверное, сын звонит, – замешкалась она, взволнованно посмотрев по сторонам, и уставилась в ведро.

– Не волнуйтесь, – сделал уверенный вид Жиль, – я знаю, конечно… Про жену. Всё обустроим. Сегодня же куплю пепельницу.

Старушка недоверчиво топнула ногой, но потом быстро переменилась и подняла взгляд:

– Ох, и хорошо же вам без очков, Жиль, просто красавец-жандарм! Наглядеться невозможно. Почаще бы вас видеть, чтоб душа радовалась. Ох и завидуют все вашей счастливой жене, нет лучше пары у нас в городе! Ну идите, я вас задержала совсем. Мадам Илар передавайте привет – удивительно хороша её шаль. Я с ней ни в тепло, ни в холод не могу расстаться – влюбилась в пух и прах! Ну… – замахала к выходу Ордонне, – торопитесь, а то кто же будет нам деревом Париж украшать – не природа же! Ваши поделки не то, что эта страшная башня – ух! – замахнулась она на невидимого Эйфеля. – Всего доброго вам, Жиль!

– Всего доброго, мадам Ордонне!

Ивон вышел на улицу и громко вздохнул, ведь в голове ещё стояли слова старушки о счастливой паре. Потом он взглянул наверх – вдруг, как раньше, Пия сегодня ещё и в окне его проводит?

Чистое небо с песнями птиц, весеннее солнце. А где же было его солнце?

Пусто в окне.

Только мадам Илар, никого не замечая, что-то напевала себе под нос и поливала на балконе цветы.

После обеда уже началось: Нильда то там, то здесь вздохнёт некстати, сверкнёт глазами, а то и вовсе что-то пробурчит на свои цветы, и неизвестно, кто у них там побеждал в споре. Это значило, что зерно негодования давало всходы, а негодование у испанских женщин искре подобно, да к тому же в сарае, где уж очень любили складывать вместе порох с соломой.

А тут ещё Пия опять на лестничную клетку наведалась, и вернулась с тем же запахом, что так дёргал Нильду «за самые гланды», и зашла на кухню за очередной крепкой порцией кофе.

– И на меня сделай, мам.

– Сделать-то сделаю, – не оборачивалась та, – но вот что нам с тобой делать? Как тебя там только черти терпят с такой-то вонью! Это хорошо ещё, что зять попался со слабым носом, а то явился бы пораньше с мастерской, да и застукал бы свою благоверную с поличным. Не надоело тебе травиться, а?

– Отстань со своими причитаниями, – отмахнулась Пия, – я тебе что, девочка?

– А кто ж? Мальчик, что ли? – цыкнула мадам Илар, укутываясь поглубже в шаль и поправляя синие бусы. – Тридцать четыре года сраму.

– Я недавно закурила, не преувеличивай.

– Вот и спасайся, пока не поздно, грешница. На кой нам в доме кашляющая сипая дворняга?

– Отстань, я сказала! – резко повысился тон в ответ.

Нильда молча налила две чашки кофе, громко поставила их на стол и хотела было идти. Но тут спохватилась; рывком схватила свою чашку и твёрдо направилась в гостиную.

– Иди-иди… – тихо вослед пробубнула Пия. – Учить она меня вздумала!

В гостиной Нильда обижено устроилась в кресле, выбрала испанский канал и расположила на подоле пряжу, ведь сегодня у неё был день пряжи. Пие оставалась вышивка, к которой она и приступила, как только успокоилась, допив кофе. Она села рядом с матерью в примыкавший к креслу диван. Женщины, как уже где-то упомяналось, работали дома, а затем, по интернету, принимали заказы на свои аутентичные работы: шали, платки и простенькую, но броско-калоритную бижутерию. Вот, например, лет десять назад Пия особенно постаралась, сооружая жёлтую подвеску с крупными бусинами, которую так нахваливала Нильда, надеясь выручить за такую раза в два больше. Когда украшение было закончено, Пия подарила её самой лучшей маме и бабушке на свете – и что же вы думаете? С тех самых пор – ни разочка! ни единого не надела те грушевые бусы мадам Илар – как тут не обидеться! Одно дело, если бы завалились куда или затерялись в остальных украшениях, так нет же – на самом верху шкатулки сегодня выглядывали, а Нильда взяла да и, отодвинув их в сторону, выбрала синие (синие! не жёлтые!) и опять-таки бусы.

Из-за одного этого уже стоило не раз покурить и повспоминать своё детство, укравшую внимание и любовь Эвиточку с её мужем Анаклето, которые постоянно продолжали фигурировать в её жизни, а Пия, кабы её воля, и слышать бы о них не желала. Когда-когда? Да всегда! Хотя Анаклето был хорошим мужчиной, всё, что было связано с Эвой, просто выворачивало сестру наизнанку – не хуже, чем коалу с японских забродивших бобов.

Вот и сегодня же утром, говорю, Нильда не только грушевые бусы отвергла (Пие, естественно, показалось: отвергли её саму), но ещё и добавила, что Эва даже не знала, как выглядели сигареты, не то чтобы закурить! Опять эта вездесущая Эва. Ну как на таком расстоянии она ухитрялась до сих пор отравлять Пии жизнь! Подумать только!

Пальцы всё просовывали, поддевали и привычно затягивали узелки, а когда наступил перерыв в кипящих страстях сериала, Нильда сказала, не поворачивая головы:

– Ну а сама-то ты как думаешь, не права я, что ли? Что вот ты скажешь Изе на татуировку? А если и она с запахом курева начнёт являться? А если ещё…

– Стоп! Причём тут Иза? Сравнила вилку с гребешком – она ещё ребёнок!

– А разве взрослому хватит ума засунуть ядовитое кадило в глотку! – развернулась корпусом Нильда, занимая удобную позицию. – Взрослый у нас, видно, только Жиль. А жена у него глупее горошины. Хуже Изы. Та, заметь, морально не пала до такого.

– А чего ты раскудахталась-то! Давно ли тебе не плевать на меня стало, мадам Нильда? – села напротив и Пия. – О вреде курения она заговорила! От хорошей жизни, по-твоему, отравиться хочется?

– А чего плохого в твоей жизни? Муж, который напропалую перед тобой шелка стелет, иль смышлёная, пробивная дочка-красавица, которая уж давно со мной комнатами поменялась? Ух, тяжесть какая! – нервно покачала головой Нильда. – Остаюсь только я. А коли так, то мигом могу испариться. Я и знаю, что ты меня всю жизнь ненавидишь, не дождёшься, когда меня удар хватит. Сколько мне ещё перед тобой извиняться за твои же выдумки? Недолюбленная она! А кто мерит любовь-то? Тот, кто умеет или не умеет сам любить, не думала?

– Не-на-ви-жу! – процедила Пия.

– О-ох! – так удивилась Нильда, что опустила спицы, ведь женщины ссорились стабильно, но грань никогда не переходили, чтобы, выпустив пар, потом спокойно встречать вечером родню и быть ниже травы, тише воды.

– Ненавижу… – глядела Пия в телевизор на сериальную разлучницу, – тех, кто лезет в чужие семьи. И правда, мы с тобой одинаковые, как сказал Жиль. Я вся в тебя. В свою дотошную мамашу.

– М-да, – осела пышная фигура в ответ, – это-то и печально…

– М-да, – передразнила Пия, – также это и кошмарно.

– Скверно, скорее, – поправила Нильда.

Наконец женщины улыбнулись и, как-то ухитряясь не упустить ничего важного на экране, под тихое звяканье спиц продолжили беседу.

– Действительно, дочка, не тяни месяцами, как обычно, – скажи, что происходит. Я же чую: тебя что-то гложет. Я краем глаза видела, как ты даже тайную тетрадку завела. Не дневник часом?

– Не то чтобы. Так ерунду всякую туда пишу.

– Угу, – выжидательно топала ногой Нильда.

Пия опустила голову и ссутулилась:

– Мам, ну не дави. Ты же знаешь, я так не могу. Всему своё время.

– С чем хоть связано? У Жиля что на работе? Чего я не знаю? Выговоришься – и табачная зараза не нужна. У меня же тоже сердце. Очень серьёзное что-то, да?

– Ды не очень, вроде. Разберёмся как-нибудь, – совсем сникла Пия. – Ещё… ещё я думаю о родах…

– Мать честная! Неужели стану опять бабу́?!

– Ох, нет… Просто вспомни… м-м-м… как я рожала. Ну было ли что-нибудь необычное? Может ты чего побоялась мне рассказать?

– Чего это ты? – всплеснула руками Нильда. – Как все и рожала – я разве стояла смотрела? В пятницу начала – а как управилась, то инопланетяне похвалили тебя, сели обратно в трамвай и поехали к себе в Голландию. Ничего особенного.

– Ну это понятно… – оттаивала Пия, – а-а-а… значит, в субботу я уже видела дочку, просто не запомнила?

– Много раз видела, но наркоз тебя усердно неволил. Я тебе пересказывала, что и к груди прикладывали не раз, да и я тебе только о ней и твердила. Всё хорошо, Пиечка, чего ты, не пойму? А с понедельникового дня Будильничек уже окончательно тебя растормошил и ты давай с врачами ругаться, что тебе не нравится писить с помощью катетера и чтоб они…

– Ладно-ладно, мам, хватит, – махнула на неё Пия. – Но всё равно, когда вспоминаю об этом, тревога какая-то сидит внутри.

– А зачем вспоминать?

– Снится мне это постоянно. Ладно… – Пия наклонилась поближе к матери, – это расскажу. Ну вот, значит. Я в больничной ночнушке стою у кровати. Гляжу, а там лежит моё тело и смотрит мне в глаза. Я понимаю, что она не может двинуться и кричит, но ничего не слышно. Она будто страдает, знает что-то, что не даёт ей покоя и приносит нестерпимую боль. Кажется, что она безмолвно просит меня о помощи и стонет. Я оглядываюсь: на стене висят старые часы. Они как будто заманили ту, вторую, сюда. Слева в них словно чёрные пятна, то ли что-то скрывают то ли просто уходят в никуда. Дырявые часы! Кругом сгущается туман. Он переливается радужными всполохами в темноте – и никого нет… Иду за ним и выхожу в дверь, но под ногами ничего! (Нильда не выдержала, отложила пряжу и от волнения зажала себе рот рукой.) Несколько мгновений я будто чувствую лёгкое дуновение, а потом – резкий удар, и я оказываюсь в том самом каменном теле, лежащем в койке. Внутри ужасная боль (едва заметно в уголке века у девушки блеснула слеза). Открываю глаза и вижу перед кроватью себя в ночнушке. Здоровую и ничего не подозревающую. Кричу, хочу предупредить, но ничего не слышно – только холодно тикают где-то часы. Ужас… и внутри и снаружи дикий ужас… безвыходность… А вдалеке опасность какая-то затаилась… крики, люди… будто умирает кто-то…

Просыпаюсь вся в поту и не могу снова уснуть, лежу-лежу. Даже если долго спала, встаю всегда разбитой; ну никаких сил нет.

Нильда только хлопала глазами. Не сумев придумать, зачем такие сны приходятся, она погладила ладонь дочки.

– Хорошая моя, даже и не подозреваю, к чему…

– …Мне сложную розу сегодня край закончить надо, – сменила тему Пия. – Дай мне красные, – указала она в коробку с нитками, – и просто досмотрим серию.

– Давай, моя миленькая, досмотрим. Только не волнуйся, – настороженно глядела на неё мать. – Если булочник – да что там! – сам президент Европы спросит, скажу ему как на духу: Пиечка, рожала лучше всех – дайте медаль! – Нильда закатила глаза, кивнула сама себе и добавила: – И ведь дадут же! Дадут!

К вечеру вдохновение Жиля не угасло и заказ стремительно приобретал форму: кусок дерева всё больше превращался в разрезанный гранат, томно разлёгшийся в женской ладони. Постоянно думая о Пие, мастер каждым движением придавал статуэтке больше глубины и жизненности, а тонкие реалистичные пальцы фигурки грозили зашевелиться в любой момент. Стамеска, как колибри, кружила над деревом, добавляя новые и новые штрихи, пока жизнь полностью не вошла во фрукт. Так… немного штихеля, шлифовки… ага… пропитка… вот… Завтра лак и всё.

Жиль тщательным глазом измерил очередной почти готовый шедевр, оценив его простым «сойдёт», – хотя настоящую стоимость и называть неприлично. Ясно, что дело Жиль знал как свои пять пальцев и был не в последних строках даже по Парижу. Ясно, что резьба по дереву уже давно бы настрогала им с Пией отдельное жильё, а может, и домик, но жена так привыкла к маме и их испанским перебранкам, что и мысли такой не допускала. Однако в последнее время Элиза, как любой подросток, загорелась личной независимостью, и выделенной комнаты Нильды ей уже не хватало. Поэтому Жиль планировал приобрести ко дню рождения Пии новое жильё, но пока не сообщил ей, готовя на всякий случай разнообразные варианты, ведь предсказуемостью его жена никогда не отличалась.

На телефоне сработал будильник и вернул мастера на землю. Иначе «разбудить» заворожённого резчика и не удавалось, а, заработавшись, выйти из мастерской в полночь было для него плёвым делом, но портило весь распорядок.

«Уф-ф-ф, – протёр он лоб тыльной стороной ладони, – успел вроде».

Переодевшись, он уже сидел в старом кресле-качалке, вдыхал аромат чая и не спеша разворачивал сэндвич.

Постучали.

– Да заходи, чего долбиться?

Дверь тут же заскрипела и впустила Этьена.

Красная трость сверкнула в свете запылённой лампочки, и мужчина в небрежном тренчкоте[24], прихромал к креслу Жиля. Тот засуетился, отставляя кружку в сторону:

– Ой, простите. Садитесь пожалуйста, дедуль. Только ко мне скоро друг наведается, придётся ему уступить.

– Это перестало быть оригинальным ещё лет десять назад, – безэмоционально сказал Этьен и сел в качалку-собрата рядом с Ивоном. – Хватит уже из меня делать старика.

– Да чего ты? Не кипятись так, вьехо, а то опять поседеешь. День неудачный?

– Угу. Подустал.

– Ну так подкрепись. – Протянул ему второй сэндвич Ивон.

– Только если ты туда морщин не подмешал.

Стемнело.

Перекусив, друзья оставили мастерскую, вышли в свежий, без резких запахов воздух и прогулочно поплелись по фонарным дорожкам.

– Ты сказал, что устал, вьехо. Мадам Сванье на работе последнюю плешь проела?

– Мадам Сванье в шоке от Клода, а достаётся мсье Сванье. Будто это я́ себе набил кирпичную стену на плече.

– Чего! – Жиль даже на миг остановился. – Клод сделал татуху?! Это сколько ж я его не видел?

– И ничего с ним не станется – восемнадцати дождался и уже год творит, что вздумается.

– Так вот из-за кого Лиза такой подарок захотела. Тату – представляешь? Начала с Клодом и его компанией водиться, теперь вот голову ломай, как быть.

– Так мы же сами их свели ещё в детстве – чего удивительного? Если уж она вся в Клода пошла, смотри, чтобы она и пирсинг себе не удумала. Или ещё чего похуже… кто за всем уследит?

– Куда хуже-то?

– Да есть куда… – вздохнул Этьен. – Чтоб не получить от матери нагоняй, возвращается Клод обычно поздно ночью, когда Лулу уже давно спит, вымотанная после работы. А я орать на него не привык. А тут столкнулись недавно в кухне, а он и говорит мне подозрительно: – Только свет не включай. Тревожненько, когда молодёжь такое заявляет посреди ночи под крепкий запах алкоголя. Здесь надо успеть не дать разгуляться фантазии, а то нервы не выдержат раньше времени. Ну я, естественно, хлоп по выключателю. Твою ж мать! Смотрю: у него все руки в крови! – Ты чё, чёрт дурной, наделал! Зачем себя порезал?! Обещал же, что всё! – на нервяках ору я. А он такой: – Это всё из-за тебя! Ты слепой, баран толстокожий! Так нельзя, Этьен! Будь уже мужиком, трус!

Ну и всё в таком духе. Слово за слово, и вот я уже его за грудки трясу, ору «насколько ж ты ужрался, свинья!». Тут забегает Лулу. Понятно, что еле в обморок не улетела от такой картины. Да и ей от души досталось. Клод и её поливал на чём свет стоит. Тоже руки опускаются – что с ним делать? А может, мы чего, уже на самом деле, старики, не понимаем. Мож, что случилось у парня.

– Охренеть, конечно, да… – помотал головой Жиль. – Седой зелёному не указ, но что-то делать надо…

В этот момент вдалеке закричала толпа, и друзья остановились, повернув головы в направлении возгласа: там обыденно вспыхнула Эйфелева башня и зарябила пляшущими огнями. Мужчины пошли дальше. Толпа постепенно затихла, и остался только тупой стук трости о брусчатку.

– Вот это, наверно, и есть решение, – закивал сам себе Этьен.

– Проораться в толпе и потом относиться к выходкам детей поспокойнее?

– И это тоже. Да, я об эмоциях. Не хватает им красок. Сначала они мнят, что мир идеально ярок, а потом, разочаровавшись, начинают сами его приукрашивать. Протыкая губы, нанося себе шрамы, марая волосы. Как там Элизочка моя? Не в зелёный ли покрасилась?

– Господи, а Клод уже и…

– Не… это я так. На всякий спросил. Он пока всё в том же – в старом добром синем. Так вот, если ты с вопросом пришёл, что подарить моей крестнице, то слушай ответ – эмоции. Переживания и адреналин!

– Страшно узнать, какого рода… – после рассказа Этьена приятель явно напрягся.

– Разве твоя семья не с этого началась?.. – таинственно щурился Этьен, пока ему в глаз не стукнул луч фонаря.

– Точно! Гений! – обрадовался Ивон. – Гений был да Винчи! и тебе к нему стремиться надо, вьехо! Спасибо. Подарим поездку в парк развлечений!

– И пусть валят всей толпой!

– Да пусть! А мы без них хоть денёк продохнём. Только кто их будет сопровождать?

– Сами справятся, если Пия даст согласие, – махнул Этьен. – Нас с Лулу Клод и слушать не станет, а вот Пия твоя запросто упрётся.

– Издалека как-нибудь подготовлю её за недельку. Кстати… – увидел он, что поблизости был супермаркет, где продавали цветы. – Для начала букетик – то что нужно. Я ещё с утра собрался найти её любимые ландыши. Но до их праздника ещё долго[25], а порадовать захотелось сегодня. Хотя только сборные букеты небось продают.

– Влюбился, что ли?

– Между прочим, не переставал.

– Бывает, – Этьен вытянул на свет наручные часы. – Поздновато. Ну что, расходимся? Всё равно свидимся в выходные. А позвоню я – когда там? – в четверг. Поздравлю Лизу.

– Восьмое-то? В пятницу, по-моему.

– О-о-о, друг! – Сванье дятлом постучал ему по темечку, – перенюхал ты своего лака! У моей крестницы седьмого день рождения, а у твоей дочери понятия не имею. Спроси у неё сам да и запиши себе на лбу.

– Н-да… – почесал затылок Жиль. – А лучше сразу татуировку сделаю… да… вроде седьмого, чего это я?.. Ну ладно, звони тогда!

– Ага, вьехо, бывай…

Друзья обнялись и отбыли в разные стороны.

Этьен поплёлся искать такси, а Жиль постоял-подумал о своей досадной ошибке в дате: и опять ему мимолётом показалось, что праздник восьмого, а то, снова, что седьмого. А вот выбор разума был конкретным и совпадал с мнением Этьена.

«Уф-ф-ф, – замотал головой Жиль, стряхивая путаницу в кусты у дорожки, и пешком направился домой – идти-то было не больше пятнадцати минут. – Что-то я действительно поплыл совсем… Ну оторвёмся, так оторвёмся в уикэнд».

Жиль быстренько купил букет и, сияющий, как подросток, поспешил домой.

Он наискось пересёк пустой перекрёсток и пошёл по небольшой площади, на которой местами, из квадратных земляных отверстий, вставали деревца. Вдалеке, на Марсовом поле, толпа вяло загудела напоследок и жиденько поаплодировала концу светового представления. Вот и город уснул.

Сразу стало как-то гулко, пространство словно раздвинулось, а эхо собственных шагов глубоко улетало в прилегавшие проулки. Иногда оттуда или откуда-то сзади доносились отголоски таких же одиноких путников, шаркавших по тротуару.

Начало апреля – время не тёплое. Дыхание оседало в пар. Пришлось заслонить рукой горло и, покашливая, прибавить шагу. Наверняка дома уже ждал горячий ужин и чай. «Ничего, простыть не успею», – успокоил сам себя Ивон.

Будто над самым ухом засмеялась компания неугомонных подростков, и Жиль огляделся – но никого не было. Он понял, что хохот вылетел из окна, и побрёл дальше. Теперь, ненароком поглядывая вверх, он заметил в темноте красный уголёк сигареты и вспомнил неприятную новость мадам Ордонне: жена опять что-то от него скрыла. Но он снова попробует её раскрыть, успокоить; даст понять, что не будет ничего страшного, если она начнёт с ним делиться. Да хоть всем на свете. Да хоть самой мелочью. На каждое «отстань» он заобнимает её до смерти, а любое «не сейчас» будет беспощадно зацеловано.

Какой-то звук его отвлёк, но из-за эха он не понял какой – да ещё от быстрого движения всё время шелестела упаковка цветов. Неожиданный звук будто проскакал перед ногами и скрылся в земле.

«Тьфу ты, забыл пепельницу купить, – мелькнула мысль. – Хотя сначала надо поговорить, а потом уж… А то что я, как дурак, приду с букетом – и пепельницей! Такой себе чахоточный водевиль!»

Опять свистнул прыгающий звук. На сей раз он проскочил слева и, оставляя гулкий шлейф, укатился в темноту.

Жиль остановился в фонарном свете и посмотрел по сторонам. Рядом никого не было. Сделал шаг в более тёмное место, подождал, пока глаза привыкнут, и обшарил взглядом закутки, скудно освещаемые оконным светом. Но и там никто не обнаружился.

Ивон хотел было спросить «кто здесь?», но подумал, что это глупо, и, видимо, он сам, по нечаянности, пнул какой-то камешек под ногой. Ничего не оставалось, как пойти дальше. Вон уже и дом завиделся. Поднажмём.

Неожиданно до него отчётливо донесся чей-то приближавшийся топот.

Он резко обернулся, как оружие, выставив перед собой цветы и закричал: «Что вам надо?!»

Позади никого не оказалось, но поодаль застыл размытый силуэт. Он не отвечал.

Жилю было уже не до шуток. Он крепко сжал кулаки и услышал, как ломаются стебли в фольге. Из-за этого он взбесился ещё сильнее: «Иди сюда, козёл! Я твою трусливую харю быстро размажу! Чего ты там спрятался, как пацан?!»

Всё выглядело крайне странно и непонятно: силуэт не подавал признаков жизни и продолжал пристально пялиться на противника.

Жиль сделал несколько шагов во тьму, расправляя накаченную грудь, всё ещё призывая преследователя приблизиться. Ивон не раз сталкивался с ночными отморозками и знал, что если сейчас смело побежать к незнакомцу, то тот рванёт наутёк. Но бежать ни к нему, ни за ним не было ни малейшего желания.

«Чёрт с тобой, дрейфяк! Вали домой, пока цел!» – Крик Жиля разлетелся по округе.

Незнакомец всё слышал, но никак не откликнулся. Ивон уже собрался идти, как силуэт шелохнулся – вроде махнул рукой, но опять замер. «Ну и чего ты задумал?» – прошептал Ивон, вглядываясь во мрачную площадь.

Через две секунды безумный звон сшиб мужчину с ног! По инерции сделав несколько шагов назад, он хлопнулся на землю. Только сдавленное «а-а-а» застряло в промозглом неподвижном воздухе, но потом и оно растворилось…

Фонарь отражался в глянце помятого букета. Там было видно, как чёрная фигура отделилась от дальнего дома, хладнокровно направилась прочь и исчезла в ближайших переулках.

Ручейки крови обтекали цветы, всё хлеще соединяясь и набухая. Рядом лежало бездвижное тело с пробитой головой и потухшим взглядом. А поодаль – тяжёлый окровавленный камень размером с небольшое яблоко.

Глава 4. Голова дурная

Нильда вся испыхтелась, что ужин остынет: ни Элизы, ни Жиля порог ещё не встретил. Подростковые вечерние прогулки стали привычной головной болью взрослых, а вот на обожавшего семейные ужины Ивона вообще не было похоже. Иголки беспокойства уже не раз кололи Нильду, подскакивавшую открывать дверь от любого шороха, а Пия задумчиво дошивала непокорную розу. Но уже и она начинала время от времени поглядывать на вазу-часы. Оставалось чуть более часа до полуночи.

Вдруг Пия укололась. Набежала крупная алая капля и поползла вниз.

– Всё! Мама, набери ему. Вдруг и правда чего случилось, – с пальцем во рту буркнула она, смотря в тёмное окно.

– Уже набираю! – будто только и ждала команды мадам Илар. – Ох, слишком уж тихий вечер. Ох, не к добру такой!..

Утишили звук в телевизоре, и стало слышно, как обе бурно дышали. С каждым следующим неотвеченным гудком, их лица всё больше напрягались тревогой. Пия забе́гала по комнате:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Французские блинчики из бездрожжевого теста.

Вернуться

2

Испанский народный танец в сопровождении гитары и кастаньет.

Вернуться

3

Французский несладкий открытый пирог с начинкой на основе яиц и молока.

Вернуться

4

Крепкая разновидность бренди, производимая французами посредством дистилляции светлых сортов винограда.

Вернуться

5

Любишь меня, люби и собаку мою (фр.)

Вернуться

6

С глаз долой, из сердца вон (фр.)

Вернуться

7

Joyau blanche – белая жемчужина (фр.)

Вернуться

8

Кто-кто? (англ.)

Вернуться

9

Ты моя избранная звёздочка, прекрасная и неповторимая в темноте ночи (исп.)

Вернуться

10

Моя любовь, моё счастье.

Вернуться

11

Моя милая (фр.)

Вернуться

12

Федери́ко Гарси́я Ло́рка – испанский поэт и драматург.

Вернуться

13

Строка из «Баллады морской воды» (Лорка, 1921 г.).

Вернуться

14

Fleur-de-lys – лилия, символ Франции.

Вернуться

15

Средиземноморская рыбина, он же сибас.

Вернуться

16

Дети и дураки правду говорят (фр. пословица).

Вернуться

17

До скорого! (фр.)

Вернуться

18

Нечего бояться, моя миленькая, всё будет хорошо. Ребёночек уже полезть к нам готов. Давай ему просто поможем. Назвалась груздем, полезай и в кузов, мамаша! (исп.)

Вернуться

19

Старик (в шутку при обращении к приятелю (исп.))

Вернуться

20

От русского: носить на шее.

Вернуться

21

Открытый французский сэндвич.

Вернуться

22

Роман Ги де Мопассана.

Вернуться

23

Моя жена.

Вернуться

24

Двубортная модель плаща.

Вернуться

25

1 мая – праздник ландышей во Франции.

Вернуться