Илона Виндзор
Жизнь. Ключи к пробуждению

What if God was one of us…

Если Бог был одним из нас…

Cranberries, ирландская рок-группа

Посвящается моему мужу. Пусть задуманное исполнится. А книга – принесёт читателю пользу и озарения.

Пара слов перед стартом

Перед твоими глазами роман-путешествие и обнажённая исповедь. Эта книга пропитана новизной приключений и ароматами дальних стран. Детские шалости, поиск Большой Разгадки, встречи с удивительными людьми, таинство семьи – всё это виражи самой Жизни.

На что способен Человек и где его истинное лицо? Как не страдать и раскрыть Ресурс любви и творчества в самом себе? На этих страницах ты найдёшь кладезь психотерапевтических практик, медитации и проактивные инструменты. Увидишь, как нырок на тёмное дно души помогает переродиться и почувствовать неповторимый Вкус самого пути.

В книгу вошли фрагменты, записанные на протяжении 15 лет. Эволюция мироощущений хранится в деталях, пропитанных духом эпохи. На этих страницах рождаются смех, слёзы, испуг, откровения. Проживать весь калейдоскоп чувств так же естественно, как и быть Живым. Время вспомнить об исконной чистоте того, кем Ты пришёл в этот мир. Чтобы стать Тайной, Вопросом и Ответом самому себе.

Забегая вперёд

Мастер на все руки и новый Колумб – назвали Илону Виндзор друзья. В 18 лет она уехала одна в Индию, в 21 – создала в Москве Первый международный фестиваль travel-фильмов, в 26 – свободно говорила на шести языках. Окончив журфак МГУ, Илона вела рубрику путешествий, снимала кино, работала тургидом и моряком парусной лодки. Жила в Аргентине, Испании, Франции, Израиле. Изучала психологические и духовные практики. Счастливая мама и исследователь по жизни, Илона делится историями о парадоксальных этапах и свойствах самопознания.

Первая часть книги – Карусель. Здесь сверкает мир детства, в котором ты ещё не забыт самим собой. Вдыхая полноту жизни, влюбляясь в её цвета, умещаешь в себя целый мир. Постигаешь основы игры, в которую вскоре придётся нырнуть с головой. Поверить в реальность «сна» и поиски «пробуждения».

Во второй части книги Большое путешествие будут прыжки в неизвестность, рисковые опыты, попытки понять себя и безумный мир. Много романтики (местами эротики), иностранных слов (мои авторские словарики), духовные практики (испытано на себе). Самая тёмная ночь? Она перед рассветом.

Здесь хранится Тайный дневник. Аромат лёгких крыльев, когда тебе 18. Блокнот студентки, живущей градусом от минус до плюс бесконечность. Поток льётся сплошным откровением сквозь тени социальных образов и мнимых авторитетов. Психиатрия именует такие явления биполярным расстройством и деперсонализацией. Но в них больше Искры, чем в последующем «духовном пути». Ломка начнётся из-за псевдонеобходимости «быть кем-то» в глазах окружающих. Искушение стать принятой и удобной оказывается главным снотворным.

Книга в книге, как выдержанное вино, Travelogue «Влюблённые в жизнь». В каждом глотке – квинтэссенция вкусов и парадоксов. Эта часть была написана десятью годами раньше и спрятана от читателя. Тогда вся жизнь казалась захватывающим кино, а я была в нём наивной и характерной актрисой одновременно.

Оказавшись на грани и не понимая «как жить дальше», я повстречала Дизайн Человека. Это перевернуло все мои представления. В главе С чистого листа собраны инсайты и сюрпризы первых трёх лет эксперимента с ДЧ.

Духовный путь – действие-трансформер в трёх частях. Возможный синопсис к фильму. История «засыпания», «мистической ночи души» и «пробуждения». В этой главе автор познаёт силу дружбы, молитвы и отваги идти до конца.

Третья часть книги – Полёт распахнутых крыльев. Здесь происходит внутреннее очищение от пугающих снов. Прошлый опыт и отверженные крупицы воскресают в новой безусловности. Начинает светить мудрость Большого Пазла. А рождение сына и близость семьи раскрывают глубину человеческих чувств.

Часть 1
Карусель

Если ты хочешь построить корабль, не надо созывать людей, планировать, делить работу, доставать инструменты. Надо заразить людей стремлением к бесконечному морю. Тогда они сами построят корабль…

Антуан де Сент-Экзюпери

Полёт бабочки

В детстве порхаешь душистой бабочкой над огненным океаном, который не страшит своим пламенем. Пока однажды не будешь представлен лицом к лицу с чувством вины. И не услышишь, кем тебе нужно стать. А о чём нельзя и мечтать. Ты был счастлив, пока был самим миром, всем и никем. Пока не знал, что к счастью надо стремиться. Пока не слышал про главенство будущего над настоящим. Пока не научился скрывать своих чувств. Поняв, что каждый занят собой. И готов видеть лишь тени собственных убеждений. Пока ты не знал слов, не знал себя, не имел представления о борьбе тьмы со светом, дня с ночью, мир был твоей колыбелью. Крепостью. Океаном, где любое направление ведёт к неизведанным берегам. Любой маршрут хорош. И куда бы ты ни отправился, ты не мог ошибиться. И даже если однажды в глубоком отчаянии ты был сбит с толку, потеряв все ориентиры и сигнал GPS, ты стоял на дне океана, как никогда близко к разгадке самой игры.

Ты проснёшься, солнце будет медленно выползать из-за горизонта. Не понадобится будильник, родители, гуру – кто бы ни пытался торопить тебя одеваться и намазывать бутерброд. Спать ты будешь долго, ворочаясь с боку на бок, посапывая и натягивая тёпленькое одеяльце по самые уши. Но когда выспишься, обнаружишь, что все разошлись. Улыбнувшись без малейшей причины, босиком проскользнёшь к балкону. Робко потянешь за краешек занавески ещё сонными пальцами. И слегка прищуришь глаза, когда краснеющий раскалённый диск нашей звезды пахнёт тебе прямо в лицо безбрежным пламенем океана. Ты уже видел его однажды, в начале большого странствия. И сохранил этот вкус в своём пламенном сердце.

Тайные вдохновители

Герои моего детства – дельфин Флиппер и фокусник Дэвид Копперфилд. Первый помогает береговой охране ловить браконьеров, второй может летать. Вечерами смотрим с родителями телеигру Форт Боярд. Команда участников должна собрать связку ключей, пройдя страшные и рискованные задания во французской крепости – бывшем морском форте Наполеона. Надо успеть проползти под падающим потолком, засунуть руку в банку со змеями, прыгнуть с тарзанки в пропасть, сразиться с хранителем ключей в битве мешками, стоя по колено в грязи. Вот это жизнь!

В дверном проёме родители повесили металлический маятник Фуко. Он показывает, что Земля вращается вокруг своей оси. Дарит нам день и ночь. Но у меня есть свой тайный метод проверить, что Земля вертится. Надо хорошенько закружиться, как на карусели, и упасть на ковёр. Лежишь неподвижно и видишь – всё куда-то летит.

Идём с папой на пруд кататься с ледяной горки. Соскакиваю с трамплина и вдруг задыхаюсь – удар. Папа несёт меня домой на плече. Потом врачи увозят в больницу и не разрешают встать с койки. В женской палате мест нет, а среди мальчиков у меня появляется тайный друг. Всё не так плохо, но нет – нас разлучат. И на новое место в девичьей койке он пришлёт мне подарок – самую вкусную сливу на свете.

Скорей бы вырасти и решать всё самой – вот чего я хочу. «И куда ты спешишь? – удивляется мама – Впереди рутина, работа, серые будни…» Это что, такая жизнь взрослых? Ну уж нет. Родители, явно, что-то скрывают.

Инициация папы

Гугл ещё не был зачат, когда папа с друзьями чертил на бумажных картах маршруты. С количеством дней и стоянок в пути. На байдарке. Или на лыжах. В первый вариант меня брали с самого детства. А во второй – мужской поход – с тяжёлыми рюкзаками по внедорожным сугробам на охотничьих лыжах – сначала не брали. А потом я и сама расхотела. Ночевали в мужском походе прямо на коврике у костра, дежуря по очереди. Иногда в палатке. Реже – в заброшенных лесничих избушках.

В детстве папа передал мне инициацию в спорт. В неё входил велосипед, коньки и лыжи. И шведская стенка посреди комнаты. Где я крутилась на кольцах и карабкалась под потолок. Если в соседней комнате звуковую гармонию нарушали мои капризы и разборки с женским населением дома, папа молча появлялся в двери. Подходил, подхватывал меня за ноги. И без единого слова выносил из комнаты вверх тормашками. Этого хватало, чтобы прийти в себя и тут же увлечься чем-то более мирным.

В 18 лет я посмотрела фильм «Бумер 2». И решила поехать в Гоа. Не «на». «Ведь это штат, а не остров,» – пояснял мой закадровый голос в телерепортаже, снятым на карманную камеру. Папа? Если бы не он, мама так бы и стояла в дверях с табличкою «стоп». Думаю, любая мама так бы стояла. До сих пор не знаю, что папа тогда ей сказал. Но Гоа был моей первой возможностью выглянуть за рамки привычного окружения. В новой среде, где я ничего и никого не знаю, кто я? Что может во мне проявиться? Думаю, экзистенциальный проныр, как и страсть к путешествиям – папино наследие. Пару лет спустя после «моей первой Индии» папа пошёл в трекинг на гору в Непал.

Ещё было много театра и юмора. Родители собирали в доме гостей, и каждая семья разыгрывала сценку, декламируя текст персонажей под шёпот суфлёра. Мне досталась роль Чиполлино, вызволявшего отца из тюрьмы.

Папа всегда выручал меня из передряг. А их было примерно столько же, сколько и первооткрытий. В железной телефонной будке на окраине Потоси (высокогорной столицы Боливии) сквозь позывы горняшки я прижимала к уху приятно охлаждающую трубу телефона. Звонила папе на городской. «Привет. Я не знаю, что делать. Ехать дальше одной в Перу или вернуться с ребятами назад в аргентинскую деревушку». Папа никогда не учил и не навязывал взглядов. Но озвучивал мудрый взгляд с высот своего полёта, под которым попытки себе соврать бросались, как правило, в рассыпную. Выйдя с переговоров, я просияла в лицо аргентинским друзьям – музыкальной банде. «Ясно. Поедешь с нами домой».

Папа вызывал меня на концерты в Дом Музыки, слушать симфонический оркестр, а ещё – американского гитариста Эл Ди Меолу, у которого я брала для папы автограф. Как-то в самолёте по дороге в командировку папа сидел рядом с музыкантом Валерием Сюткиным. И на обёртке для шоколадки взял для меня автограф, пояснив: «Я тоже Валера. А это – для моей дочки».

Объекты спутниковой оснастки папа монтировал от Байконура до Космодрома Восточный. От Сирии до Ирана. А когда-то в моём детстве чертил микросхемы на бумажных простынях миллиметровки.

Папой никогда не завладевали эмоции. Не знаю, как это ему удалось. Ведь у меня и у мамы всегда хватало американских горок от минус до плюс бесконечность. Возможно, папа умеет находить во всём этом неповторимый вкус.

В свободный час он едет в лес кататься с друзьями на велосипедах или на лыжах, а потом идёт с мамой в музыкальный салон.

На следующий день после родов, я прислала родителям фотку нашего космонавта и маленький видеоролик – 20 минут от рождения. Они тут же перезвонили. Впервые я слышала, чтобы папа был растроган до слёз.

Племя индейцев

Годам к пяти я уже поняла: лучшее, что может случится – отважное путешествие. Садимся на дальний поезд. В купе занавески в цветочек и сладкий чай в стеклянном стакане. Гремящий подстаканник так и хочется забрать на память с собой, но мама не разрешает. Поезд отправляется, и кажется, что это поехал перрон, а мы остались на месте. Вид за окном начинает медленно плыть – вот и раскрыта игра восприятий!

Ночью все спят на полках-кроватях под стук колёс. А на рассвете оказываются в другой точке света. Рюкзаки, котелки, палатки, надувной плот участники путешествия несут в большую газель и едут к озеру. В команде у нас трое пап, трое мам, две дочки и один сын. Все – большие друзья. Папы накачивают огромный резиновый круг машинным насосом. Когда плот готов, его спускают на воду. Мамы и дети передают с берега коврики, котелки, спасательные жилеты и вёсла. Папы затаскивают тяжёлые рюкзаки. Все садятся на круглый плот, берутся за руки и кричат девиз нашей команды: «Полный вперёд!» Плот скользит по водной глади, отражающей облака.

В Карелии растут карликовые берёзки и настоящий голубой мох – ягель. Можно найти красную лужайку, покрытую ягодами брусники. Днём купаешься в озере и загораешь, а вечером надеваешь шляпу с москитной сеткой – в диких местах так много мошки. Она ещё меньше, чем комары, но кусает даже больнее.

Самое вкусное блюдо в походе – каша! Мамы подкладывают в кашу чернику, голубику, брусники или морошку! В обеденный суп насыпаем ароматные маленькие сухарики, которые папа насушил перед походом. Хлеб поджариваем на костре, нанизав ломтики на тонкие ветки. Папа учит, как правильно разжигать костёр – сложить сухие палочки домиком или колодцем.

Карабкаемся с подругой на дерево повыше, наблюдаем за жизнью в лагере и проводим шишечные обстрелы. Самый весёлый день в походе – праздник индейцев! Дети и взрослые наряжаются в костюмы из папоротника, кувшинок и пушистых мохнатых веток. Придумываем каждому имя: соколиный глаз, танцующий огонь, поющий мох, аппетит крокодила. Вождь племени наносит раскраску остывшим углём. Спортивные состязания на ловкость, стрельба из лука, заплыв на скорость, а вечером – песни и танцы вокруг костра. Ночью из палатки слышно крик птицы, шелест волны, поступь дикого зверя. Страшно, но интересно!

За время похода наша компания превращается в племя. Под конец совсем не хочется расставаться. Когда вдруг просыпаешься в домашней пижаме и по привычке бежишь чистить зубы на пляж, натыкаешься на умывальник. Садишься за стол, а в кашу не положили черники. Хочешь разжечь костёр хоть на балконе, но родители спрятали спички, заподозрив неладное. Жить вдали от природы так грустно. Вечером, ложась спать, чувствуешь в ушах писк мошки. Оказывается, и к ней привыкаешь! А через пару недель все собираются на Гусятник – традиционную встречу походников – рассказывать смешные истории, шутить, смеяться и вспоминать наши дружные приключения.

Лето в раю

Лето в деревне – пора беспричинного счастья. Свобода. Быть всюду. Покорять неизвестность. Бегать босиком по траве. Построить в лесу шалаш. Умчаться на велосипеде с подружкой на пруд. Через запретный лес. Исколоть ноги веточкой сена, запрыгнув в стог. Знойный аромат полевых колючек, в которые можно залечь посреди поля. Сминаем клетчатым пледом траву выше нашего роста, расстилаем одеяла, жмём плей на кассетнике. Пикник. Газировка, карты, великие планы. Небо бескрайне. Свобода не омрачена страхом. 11 лет. Первый осознанный возраст «возможно всё». Задумываем свой бизнес. На участках друзей набираем ягод. На всех столбах развешиваем рекламный плакат. «В назначенный день и час приходите на главную улицу у колодца!»

В полную мощь надрывается старый магнитофон. Наш фирменный магазин открывает двери прохожим! На столе стаканчики с ягодами. Сок. И визитная карточка – коктейль «хрю-хрю». По рецепту моей бабушки. Свежая клубника, мятая с сахаром и молоком. 7 лет спустя я увидела похожую лавку в Индии. Называлась она «Juice Center» и была бешено популярна среди туристов. Через 2 часа после открытия у нас покупают последний стакан смородины. Коктейли расходятся в первую очередь. Выручка? Превышает все ожидания! Что теперь? Странный вопрос. Праздновать! Организуем пикник для всех друзей. Чипсы, конфеты, мороженое, yupi и zuko – напитки из порошка – конец 90-х. Солнце в глаза, и мурашки по коже. Прохлада закатного пикника, так не хочется расходиться. Скоро хор бабушек встретится на дороге, выкрикивая имена: «Даша! Лера! Ира! Максим! Ужи-и-и-и-н! Домой!» Банда рассыпается, но ненадолго. Нас ждёт новое утро и ещё более грандиозные планы.

Подарок моей душе

– В чём смысл жизни, бабушка?

– Да что ты, милая, жить интересно! – в её глазах загорались огоньки воспоминаний.

Она всегда казалась живой и энергичной. С простым прямым взглядом счастливого человека. Который занят благодатным трудом и не привык жаловаться на жизнь. По девичьей фамилии бабушка звалась Робейкиной, но была точно не робкого десятка. Выйдя замуж за военного, она объехала почти всю страну. Их сын (мой отец) родился в Минске, а детство провёл на Чукотке. Бабушка всегда любила детишек и работала в детских садах. После служебных странствий семья вернулась в Москву, получив квартиру в пятиэтажке в Марьиной роще.

«Вы такая красивая!» – щебечут соседские ребятишки. С улыбкой бабушка поправляет свой короткий русый парик. «Знаешь, в молодости я, и правда, была красавицей. Копна волос аж до попы. Густая! Расчёски об меня ломались. А потом один раз сделала химию. Просыпаюсь… А волосы так на подушке и остались…»

В квартире жили два рыжих кота – Шустрик и Мямлик. Через балкон первого этажа у них всегда был выход на улицу. Балкон напоминал сад – в пластиковых стаканах от йогурта зрели ростки помидоров и огурцов. Пока своей дачи не было, мы гостили летом у деда Вани, бабушкиного двоюродного брата. Во мне он вызывал первые порывы экзистенциальной философии, которые сохранила мама, как байки семейных застолий.

– Деда Ваня, ты умрёшь… (пауза) И бабушка умрёт, и я умру…

Или минутки юмора.

– Деда Ваня, ты собака! А я щеночек – гав, гав!

Ещё одним выстрелом в широкую душу дяди Вани были мои «сюрпризики в бочках». Как-то за обедом он грозно сказал

– В бочки для полива грядок я налил чистую воду. Сегодня в одной из них я нашёл грязный камень. Если увижу ещё один, оторву хулигану руки.

Кажется, у меня выпала изо рта ложка в этот момент. Я потянула бабушку за рукав и дрожащим шёпотом проговорила

– Пожалуйста, пойдём! О-о-очень надо…

Мы вышли из-за стола. Засучив рукав до плеча, бабушка молча доставала мои «сюрпризики», подложенные во все бочки. «А тебя в детстве ругали, ба?»

– Как-то отец купил мне новые сандалии. Я пошла гулять в них под дождём, и они сразу же развалились. Тогда он взял сандалии и стал меня ими лупить. Это увидела мама и закричала: «Дочка, убегай, отец же тебя лупит!» Ну и пусть лупит, если ему свою дочь не жалко – сказала я. Тут он бросил сандалии. И ушёл.

У отца бабушки была большая семейная ферма. Дом среди поля, окаймлённого со всех сторон густым лесом. Хозяйство, животные. Много детишек. Потом в деревню пришли фашисты и заняли хозяйский дом.

– Сидят за столом, суп едят и пердят. Я одному немцу язык показала. А он меня об косяк кинул. Вот, память – вмятинка на плече на всю жизнь сохранилась.

Когда началась война, дети ходили в школу через лес в ближайший посёлок.

– Домой идём с уроков, а с самолёта по нам немец стреляет. Мы змейкой бежим, как мама учила, – так ему сложнее в нас попасть. Все уцелели в тот раз. Но больше в школу мы не пошли. И хозяйство… И дом… Всё фашисты сожгли.

Два часа паримся в духоте электрички. Ещё два часа топаем пешком через ферму, поле, лес и снова поле. Жрут комары, ветровка липнет к шее, срезаем ножом по дороге пеньки опят. На исходе похода сквозь пот у бабушки сверкают глаза. Наша новая «фазенда» в деревне Ильятино. Рядом с местами Зои Космодемьянской. В лесу до сих пор стоят остатки сгоревшего танка. По утрам я бегу метров сто по песочной дороге к забору большого деревянного теремка и кричу: «Да-а-а-ша-а-а-а!» Дашина бабушка появляется первой, нахмурив бровь: «Подожди, Даша ещё завтракает». Я сажусь на траву и разглядываю дорожные камушки с причудливыми узорами. На этом месте когда-то стояла семейная ферма Робейкиных.

Бабушкин муж был городским жителем и приехал оценить дачное хозяйство за все годы один только раз. И к вечеру уже собрался домой. Хотя банки с солёными огурцами и веточками укропа он уважал без вопросов. Дедушка любил театры, музеи, концерты, писал стихи в районную газету. Каждую нашу встречу дарил мне тетрадь, в которую наклеивал интересные задания, лабиринты и анекдоты, вырезанные из газет. А в деревенских трудах главным бабушкиным компаньоном была Динка, собака с человеческими глазами. Бабушка нашла её на улице, отмыла, причесала. Динка сдавала бабушке свою шерсть, из которой получался отличный пояс от радикулита.

Как-то в бабушкиной пятиэтажке случился потоп. В ряд стояло три прогнивших от времени хрущёвки, и уже лет 15 в управе района жильцам обещали переезд в новый дом. На этот раз заявили: «Хотите, заселяйтесь в новостройку за МКАД». К сожалению, дедушка уже не дождался этого дня. Бабушка обосновалась в «небоскрёбе» на 19-ом этаже, и я переехала от родителей жить к ней. Ночью с балкона Москва казалась сверкающей новогодней ёлкой. А под окнами расстилался уютный лесной оазис, который вскоре усилиями местного населения превратился в помойку.

Как-то раз ко мне в гости приехал француз. Я вернулась из маленького путешествия по Парижу, и новый знакомый, не раздумывая, появился у нас на пороге. Когда я пришла домой с учёбы, он доложил: «У тебя такая милая бабушка, она кормила меня вкусным салатом и что-то рассказывала по-русски». А бабушка шепнула на ушко: «Поедешь в Париж – выходи за него замуж. Этот парень мне нравится».

Каждое утро бабушка замешивала в стакане воды ложку яблочного уксуса. Это было её народное средство от всех недугов. Когда она тяжело заболела и уже лежала в кровати, я садилась рядышком и слушала её истории и воспоминания молодости. А бабушка добавляла: «Совсем не хочется умирать… Жизнь такая всё-таки интересная…»

После бабушки остался большой коричневый платяной шкаф, который я перекрасила в белый цвет. Хрустальная посуда. Кружева ручной работы. Чёрная винтажная сумка, на которой бабушка вышивала бисером разноцветные фрукты. Однокурсницы всё спрашивали меня: «Где ты такую достала?» Репродукции картин «Троица» Андрея Рублёва и «Мона Лиза» Леонардо да Винчи. Их бабушка ещё в молодости вырезала из журнала, наклеила на деревянные доски и покрыла лаком. Они излучали, как и сама бабушка, утончённую, совершенную красоту.

Шкатулочка памяти

Переезжая не раз из страны в страну, я научилась оставлять лишь то ценное, что помещается в один чемодан. Детских артефактов уже не найти, но лабиринт памяти хранит много занятных штук.

Тетрадь под названием «Праздник каждый день». Как только научилась писать, я решила «издать» такой календарь. Пока придумала праздники на все дни года, повзрослела и сочла, что надо всё переписывать.

Музыкальный диск Джо Дассена. Текст песни я записывала русскими буквами на слух и помнила его наизусть. Много лет спустя, когда училась в Берлине, спела любимую песню настоящим французам. А они не поняли ни единого слова. Так я решила учить французский.

Коробка из-под конфет, набитая красивыми камушками. На даче я собирала коллекции из кремния и слюды, камни причудливой формы с интересным рисунком.

Большая плюшевая лошадь, похожая на настоящую. Она очень нравилась маме. Родители долго её выбирали, но я просила волшебного пони с крыльями, как в мультфильме.

Письмо солдата. В старших классах я ездила с пионерским отрядом на гастроли по воинским частям. Был в нашей программе один сногсшибательный танец – «сон солдата» под песню Шакиры. С шокирующим костюмом: штаны Алладина, золотой топ, прозрачный платок со звенящими монетками. Спали мы в свободной казарме, ели в солдатской столовой. За обедом с тарелкой гречки мне тайком передали письмо солдата. Там была его фотография, рассказ о себе и предложение встретиться после армии.

Что со мной сделал мальчик

В 5 лет мама отвела меня на бальные танцы. Занятия проходили в огромном зеркальном зале на базе школы. Мне сразу понравился один бойкий мальчик, который солировал в военном марше. Так мужественно он подавал руку партнёрше, а потом подхватывал её на плечо и уносил со сцены. Остальные пары кружились и прохаживались под руку. Незадолго до концерта прима-партнёрша куда-то запропастилась, и руководитель кружка позвал меня на её место. Моё сердце было готово прыгать до потолка.

С этого дня я ждала каждой репетиции и с улыбкой полной молочных зубов чувствовала себя королевой, как только включали музыку нашего марша. Долгожданный трюк с выносом партнёрши в последний момент отменили. А на концерте в самый волнующий миг мой партнёр сбился с толку и не подал мне руку. Мы улыбнулись родительской публике, как учил педагог, и поспешили покинуть сцену, схватившись за руки.

Лет пять спустя я узнала этого парня на лестнице. Заметив его хулиганско-благородную улыбку. Он учился на пару классов старше и играл на перемене в футбол надгрызенным яблоком. «Во дурак!» – прошептала я восхищённо подруге на ухо. Похоже, не слишком конспиративно. «Это чо, я что ль?!!» – ухмыльнулся он, бросив на нас дерзкий взгляд. «Нет-нет. Нет, конечно», – смущённо шепнула я и потянула подругу скорее скрыться из виду. В тот день на нём был надет мятый серовато-бежевый свитер в мелкую петельку. Больше мы не разговаривали.

Чашечка моря

Воздух был размыт светом и всё казалось полу-реальным, охваченным дымкой. Знойный полдень Крымского лета. Со всех ног я неслась к пристани в ожидании «спального парохода», совершавшего рейсы в Турцию. Он был символом приключений и неизвестности и сеял во мне щекочущую мечту. Взойти по трапу на шаткую палубу, поймать солёные брызги щекой, вглядеться в пляс колыхающих чёрную простыню волн. А проснуться на утро уже у незнакомых диковинных берегов. Став открывателем новой земли. Трёхлетним Колумбом, дождавшимся суши.

Ещё до школы, каждое лето мама и тётя везли меня в странствие на свою родину – в Крым. Начиналось всё с Евпатории. Я бежала навестить статуи молодых оленей в парке, каталась на раскрашенном пластиковом дельфине, фотографировалась на полароид с обезьянкой у искусственных пальм мощёной набережной. По дороге к морю мы заходили в наводящую на меня ужас пельменную. Во дворе стояли пластиковые столы в тенистой прохладе деревьев. Мама ставила передо мной дымящуюся тарелку и усаживалась напротив. Я с опаской поглядывала по сторонам. Они были на соседних столах, под ногами, на ветках, норовя то и дело упасть прямо в ложку. Это была империя зелёных гусениц. Кусок пельменя застревал в горле, когда рядом с тарелкой плюхалась одна из них. Но пельмени были слишком вкусны, чтобы отказывать себе в удовольствии.

На теплоходе из Евпатории мы ехали в Севастополь. Пассажиров вели в дельфинарий, расположенный в маленькой бухте. Потом везли в Панораму Севастопольской битвы. Мне хотелось запрыгнуть на поле сражения, потрогать бегущего с котомкой на перевес дедушку, забраться в избушку с проломленной крышей. В глазах разворачивался эпический фильм, а картины битвы захватывали фантазию. После Панорамы наш путь лежал в гости к родственникам. «Так далеко от дома, а всё то же самое: панельная многоэтажка, двор с качелями, лавочки у подъезда», – никак не могла я поверить глазам.

Больше всего из этих поездок мне запомнился свой эксперимент на кухне прабабушки. Заварив чай, она поставила передо мной маленькую белую чашку, добавив: «Здесь сахар, а соль – там». В большой красивой пиале с цветочной росписью. Конечно, я потянулась к пиале, в ней должно было быть что-то прекрасное, как и она сама. Смакуя ожидание, я насыпала в свою чашку полную ложку белого порошка. И позвякивая о стенки, долго размешивала. Отхлебнув чай, я с ужасом выплюнула его обратно. Пить это было невозможно. «Как жаль, – подумала я тогда. – Жизнь странная штука». Во рту оставался ошеломляющий и тошнотворный вкус солёного моря.

Мамин дар

Мама впитала с грудным молоком любовь к пению. В яслях она уже пела дуэтом со своей сестрёнкой-близняшкой. В детстве мама мечтала стать дирижёром. Но фортепиано у них появилось, когда девочки выросли. И музыкальная школа досталась мне. Мама и тётя были известным дуэтом на бардовских слётах в 70-х. А сейчас у них снова бурная жизнь: бард-кафе, квартирники и свой ежемесячный музыкальный салон.

В детстве я ненавидела бардовскую песню. А может, просто ревновала к гитаре маму, и мешала ей петь. Учась в школе, я уже мечтала сама, как мама, петь под гитару со сцены. И мама научила меня аккордам и песням. В роли режиссёра мама ставила музыкальные спектакли с ребятами из моего класса и продюсировала наш школьный дуэт с одноклассником. Скоро я стала писать и петь свои песни. Как бард.

За время музыкальной школы мы с мамой побывали на гастролях детского хора в Болгарии и Голландии. Исполняли на сцене Ave Maria, а голландские школьники хором пели хиты из мультфильма «Русалочка». Разница культур нас влюбила друг в друга. А потом как-то раз директриса пригласила маму петь в хоровую капеллу. Так мама побывала уже со своим хором в Европе, в Канаде, в Израиле. «Во время выступления в храме Гроба Господня в Иерусалиме было особое ощущение, что-то невероятное, благодать, – делилась мама. – А главное моё счастье – это семья. Ты и папа. В молодости на набережной Евпатории ко мне подошла цыганка, посмотрела руку и сказала: счастливой будешь.»

Старейшина рода

Свидетельство о рождении бабушки написано на иврите. Это обнаружили, когда я уезжала в Израиль на ПМЖ. Она родилась и вышла замуж в Крыму. Детство провела с мамой и сёстрами в эвакуации в Ташкенте. Брат бабушки ушёл военным лётчиком на фронт и был награждён орденом за заслуги перед Отечеством. Множество семейных историй хранят бабушкины рукописные дневники.

Во время крымского знакомства со своим женихом, бабушка уже работала в Москве и была завидной невестой. Там и обосновалась молодая семья. «Надо приносить пользу», – таков девиз бабушки. Работая на текстильной фабрике, она потеряла слух. Поэтому с ней всегда нужно было говорить очень громко и чётко.

Бабушка – летописец семьи. В её комнате хранится толстенный альбом с фотографиями. Чёрно-белые карточки с аристократичными лицами будто сошли со съёмок исторического кино. Плёночные фотографии, проявленные родителями в домашней ванной. И наконец, фото правнука, добытые в семейной страничке инстаграм. Бабушке 92, и её альбом хранит архив почти целого века.

В детстве, топая из комнаты в комнату, я заучивала с бабушкой «У Лукоморья» Пушкина и отрывок из «Железной дороги» Некрасова. В бабушкиной спальне стояло пианино, прошедшее со мной семь то прекрасных, то мучительных лет музыкальной школы. Деревянные полки с книгами до потолка, меня очаровывали маленькие томики пьес. Письменный стол превращался от момента к моменту в гладильный. На подоконнике расцветали красные соцветия ноготков, которые выращивала мамина сестра. Здесь всегда был тропический воздух, будто в теплице. Холод бабушка не признаёт. И походы на улицу тоже. Другое дело – составлять обзоры мировых теленовостей. Однажды это меня буквально спасло – при поступлении во французский колледж. Нам устроили экзамен на знание мировых событий за последние несколько лет. Тут на помощь пришли бабушкины тетради с тонной конспектов.

Из-за бабушкиной аллергии запрещалось заводить домашних животных. Как-то я забрела в зоомагазин «поглядеть» и ушла с джунгарским хомячком. «Его и хомяком-то не назовёшь – такой кроха», – понадеялась я в 11 лет. Карманных денег хватило на пластиковую переноску и коробочку корма. Мама предложила отнести хомяка обратно. Но, приглядевшись к нему, передумала. Мы спрятали переноску за занавеской, чтобы бабушка не нашла, и отправились на птичий рынок за большой клеткой. Договорившись, что уход за новым жильцом останется на моей совести. Дома мы обнаружили очаровательную картину: бабушка сидит перед крохой и причитает: «Оставили малыша под самой форточкой, он же замёрзнет, бедняжка!» Джунька стал семейным любимцем. По ночам его клетку выносили на кухню, и он вдоволь крутил колесо. Он обожал косточки свежих перцев, и бабушка первой несла ему лакомство. Садилась рядышком и с ним разговаривала. Это был маленький генератор радости.

Сейчас у бабушки в комнате стоит фотография правнука. Он её внимательный собеседник и хранитель душевных тайн.

Творцы

Творческое начало было у каждого в нашей семье. Дедушка писал стихи и составлял целые бизи-буки с загадками и смешными историями мне в подарок. Бабушка пекла неповторимые пирожки и ватрушки, выращивала овощи на огороде и заботилась о животных. Другая бабушка пела и вела дневники. Мама гастролировала с народной капеллой. Папа писал посвящения на дни рождения друзей.

Лет в 5 я затеяла домашние концерты. Придумывала программу и договаривалась с участниками. Бабушка пела. Тётя рассказывала рецепт оригинального блюда. Папа показывал фокус. Зрителям выдавалась рукописная программка концерта. По третьему звонку колокольчика все собирались в большой комнате на высоком диване. Сцена располагалась перед выходом на балкон. Там же под новый год стояла большая ёлка с гирляндами. Пролетая мимо нашего дома, Дед Мороз опускал подарки в окно – комнату накрывала тень, свет гас. А когда становилось светло, я бежала смотреть коробочки. Как-то мама сама рассказала, что это она выключала свет и подкладывала подарки. «Серьёзно? А я верила в Деда Мороза…» – расстроилась я.

Однажды, уже студенткой, я оказалась с друзьями в Лапландии. Дело было в конце лета, и очереди в резиденцию Санты почти не было. «My friends, что вы хотите в подарок?» – спросил плечистый неспешный хозяин в очках. Мы рассмеялись и запели хором английскую песню о путешествиях. Друзья засняли маленький клип, как Санта поёт её вместе с нами.

Мне нравилась импровизация и смешение жанров. Но в нашем поколении считалось, что заниматься всем – значит ничем. И главная задача, перепробовав многое – определиться, что же твоё, чтобы встроиться в колею. Поверив в эту идею, годам к 25 я чувствовала себя «никем и ничем» – ни работы, ни семьи, ни определённого рода занятий, ни понятия «какая страна – моё ПМЖ», ни тем более плана на пятилетку. Это была разрушающая идея. В то время в Европе 30-летние молодые люди, поездив по миру и попробовав множество направлений, только начинали подумывать о поступлении в университет. Ближе к 35 – о семье. К 40 – о переезде в свой новый дом.

Теперь обнаруживаю, что синтез всех знаний, навыков и, казалось бы, незначительных опытов даёт творческий вихрь и возможность импровизировать. Творить, не задумываясь, как бы стать лучше или успешней кого-то. Когда достаточно уже того, каков ты есть. В этом секрет простоты, радости и удовлетворения, а не в бесконечном повышении планки и самооценки. Каждый в нашей семье, хоть и придерживался социальных мотивов, шёл своим направлением. Разделяя радости и преодоления с близкими, но не настаивая на погружении соплеменников в свою реку. Разности создавали совместный танец, лишь подбрасывая дров в творческое горение.

Дрессировщик печали

Детский сад. На столах разбросаны длинные цветные карандаши и листы в клетку, рисуем пейзажи. На моей картине лес, речка, облака и целых два солнца, с обеих сторон. Воспитательница в роли художественного критика берёт мой листок: «Два солнца – это неправильно. Так не бывает. Нарисуй другую картинку.»

Взрослые думают, что ребёнок мал и глуп, многого не понимает. У него просто ещё нет ярлыков, он более проницателен. И это пугает.

– Что опять рыдаешь? Ну-ка посмотри на ту девочку! Она не плачет! А тебе палец покажи – слёзы. Что же ты за рёва такая?

Так начинаешь ненавидеть тех, кем тебя тыкают в чувство несовершенства. И вздрагивать каждый раз, когда мама кого-то хвалит: другую девочку, фигуристку из телевизора, свою подругу. Срочно надо быть как они, иначе опять ткнут.

– Как у нас с поведением? – папа пришёл с работы.

– Кошмар. Новых игрушек сегодня не заслужила.

О методе поощрительного подкрепления я прочту много лет спустя в книге «Не рычите на собаку». Автор Карен Прайор, дрессировщица дельфинов, описывает, как можно выдрессировать даже цыплёнка. В человеческой среде вместо цирковых цыплят пачками готовят «хороших девочек», которые потом ходят к психологу и не знают, чего хотят. Как в анекдоте: жила была девочка, и не было у неё ни стыда, ни совести, а всё остальное было. Из курса нейрофизиологии я потом узнаю любопытный факт: стремясь стать хорошим, мозг сначала рисует «себя нехорошего», чтобы создать иллюзию движения. Триггеры воспитания нашего поколения – «будь лучшим, счастливым, успешным» – только закрепляют в уме идею, что ты уже неуспешен, несчастлив и точно кого-то хуже. Если у вас есть ребёнок, не заставляйте его петь и танцевать для развлечения родственников, не подсаживайте на наркотики одобрений. Иначе внешняя похвала станет ему важнее, чем ощущение своих желаний и вкусов.

В детстве я насмотрелась кино «Освободите Вилли» и «Флиппер» и мечтала стать океанологом.

– Глупости, – возразила мама. – У нас в Москве моря нет. Где ты будешь работать, в пыльной лаборатории?

Позже я решила, что буду ведущей на телевидении.

– У тебя не получится – махнула рукой бабушка. – На телевидении яркое освещение, а ты даже на фотографиях щуришься.

Годам к 12 я уже никем не хотела быть, а тайком писала стихи и рассказы. Как-то раз я дала прочесть рассказ маме. Главного героя звали Брэд – это был набросок сценария для кинофильма.

– Рассказ, как имя главного героя, – отрезала мама – бред.

В тот день я решила больше никогда не писать. Но долго не продержалась.

Ш*о*а

1294 – эти цифры я вижу кровавым знамением в небе Армагеддона. Как три шестёрки на выбритой голове в фильме «Омен». Как когти «зубастиков», торчащие в ванной из потолка. Как надвигающийся ужас «томатов убийц». Как воронка птиц-пожирателей из фильма Хичкока. Вот набор ужасов моего детства, от которого на руках вздымались тоненькие волоски. 1294 – номер моей школы. У школы было две фишки. Углублённое изучение немецкого языка. И программа подготовки по МЧС, под покровом Шойгу. Сначала немецкий. До сих пор помню песенку про бородатых пиратов и маленькое привидение Людвига из новомодных по тем временам немецких учебников. «Jan und Hein und Klass und Piet! Sie haben Berten, sie trinken mit». «Ян, Класс, Хайн и Пит, у них есть бороды, и они пьют вместе». Наверное, пиратский ром.

В кабинете завуча висела сувенирная дощечка, привезённая из Берлина. Надпись гласила: «Весь мир – это сумасшедший дом, а здесь – его центр». Пожалуй, наша завуч была одним из любимых детьми и взрослыми педагогом. И преподавала немецкий для старших классов. К сожалению, мы её уже не застали. Помню, как вся школа на месте торжественной линейки молчаливо провожала её чёрный гроб в неизведанное «ничто». Многие плакали.

Теперь МЧС. В праздничные даты, вместо парадных линеек, в школе проводили «торжественную эвакуацию». Звенел запланированный сигнал тревоги, все классы выходили на улицу и строились на линейку метрах в двадцати от здания школы. То же действие происходило, когда в кабинет директора поступал звонок «у вас в школе заложена бомба». Никто не понимал, зачем стоять здесь и ждать, пока все взорвутся. К эвакуации добавили спасательные учения. Старшеклассники, занимавшиеся в кружке МЧС, вытаскивали на носилках Гошу и демонстрировали искусственное дыхание. Гоша был электронной куклой размером с десятилетнего пацана. С дыркой во рту, куда накладывалась марлевая повязка. Затем следовало три вдоха рот в рот и непрямой массаж сердца. Эту операцию мы изучали на уроках ОБЖ. Гоша говорил всего несколько фраз: «Гоша жив» или «Сломано четыре ребра. Гоша умер». Но главным хитом торжественной эвакуации был случай, когда два друга – молодые преподаватели – физик и информатик – прыгали из окна второго этажа на высокий спасательный батут. Принимающий после прыжка форму смятой лепёшки.

Мама очень радела за то, чтобы я поступила в эту школу. Хотя она была минутах в 20 ходьбы от нашего дома, и меня долго водили «за ручку» через большую дорогу без светофора. В школу надо было «поступить». Лет в шесть мама нависла надо мной со странными сказками без картинок, отпечатанными мелким шрифтом, заставляя читать хотя бы страницу в день. Чтение я возненавидела, за что получила прозвище «чукча не читатель, чукча писатель». Но на собеседовании предложили прочесть «Семерых козлят» гигантскими буквами! Спросили, «какие знаешь города». Я назвала Новый Иерусалим. Это было в Подмосковье, куда мы ездили с родителями на выходные. Учителя удивились, но к поступлению приняли.

В шестом классе мне объявили бойкот. У нас была девочка, над которой все издевались. Она была меньше всех ростом, тараторила, воспитывалась мамой-одиночкой и ровно в четыре часа на продлёнке доставала свой йогурт с фразой «мне пора есть». Её называли дурой и сумасшедшей. У меня ещё с детства откуда-то было рвение защищать «униженных и оскорблённых». И я бросила вызов своим одноклассникам. Когда бойкот объявили мне, она его поддержала с радостью – её оставят в покое. Ещё у меня была лучшая подруга, с которой мы сидели за партой и вместе гуляли по вечерам. Как-то она позвала кататься на горке, а я не хотела идти. Чуть позже позвонила другая подружка, и мне уже захотелось гулять. Мимо проходил папа одноклассницы и доложил, что «я гуляю с другой девочкой». На следующий день в школе я почувствовала, что началась молчаливая война. Ничего мне не сказав, подруга потихоньку сплела воедино все удобные ситуации, и обратила меня во врага народа. Став сама звездой класса.

Когда на уроке, стоя у парты, я отвечала учителю, соседи сзади в последний момент выдёргивали из-под попы мой стул. И ржали на весь класс, когда я в растерянности оказывалась на полу. Вышвыривали мой рюкзак в туалет, пиная его ногами. Клеймили обидными прозвищами. А один мальчик (как выяснилось потом, он был тайно в меня влюблён), стащил на уроке мой пенал и выкинул в окно третьего этажа. Вылетевший циркуль чуть было не воткнулся в голову прыгающей под окнами детворе.

В это смутное время я научилась не скучать сама по себе. Подружилась с девочками из параллельного класса и даже хотела перевестись к ним. Но у них были свои лидеры, свои изгои, и меня быстро отговорили. Я подружилась с одной тихой девочкой в нашем классе. Она была незаметной, училась на тройки, к бойкоту была равнодушной, и оказалась отличной напарницей по авантюрам. Как-то мы сбежали с ней в гости к моей бабушке. Ехать надо было на метро и двух автобусах и потом искать дом пешком. В поездке с родителями я намеренно записывала схему пути: выйти из первого вагона, повернуть налево на лестницу вверх, по коридору пройти до конца и спуститься на эскалаторе… Это было больше часа езды. Увидев нас на пороге, бабушка ахнула, позвонила сообщить маме, и тут же стала накрывать стол – обед из нескольких блюд.

Череда изоляции, унижений и издевательств длилась почти в 2 года. Потом как-то все повзрослели и «стали дружить», будто и не было никакого бойкота.

Звёздный час

В детстве нет даже сомнений, что жизнь – это чудо. Оно учит мечтать легко и свободно. Наслаждаться процессом без погони за результатом. Моим обожанием детства была передача «Звёздный час». Каждый понедельник я с нетерпением ждала появления на экране ведущего Сергея Супонева и новых приключений участников. В этой программе школьники отвечали на интересные вопросы и собирали звёзды за каждый верный ответ. А любимое состязание было в финале. Двое оставшихся игроков получали длинное слово и составляли из него как можно больше маленьких слов. Побеждал тот, кто назвал слово последним. Каждый раз с финалистами я брала в руки лист и ручку и погружалась в мир букв. Мама устраивала похожий турнир, когда в гости приходили мои друзья. Конечно, я мечтала однажды попасть в любимую передачу или хотя бы заглянуть в студию одним глазком. Посмотреть, как вообще люди работают на телевидении. Мне было 12, и я уже знала фразу «мечтать не вредно».

Как-то в школу к нам пришли телепродюсеры – набирать детей для участия в телепрограмме. Той самой! Учительница свернула маленькие бумажки: пустые и с плюсиком. Плюсики в количестве участников от одного класса. Все по очереди тянули счастливый билет. У меня оказалась пустышка. Зависание, шок. Счастье было так близко… Моё выражение лица, похоже, говорило без слов.

– Хочешь со мной поменяться? – окликнула одноклассница. – У меня плюсик, но я не хочу участвовать.

Эта девочка считалась самой красивой в классе, танцевала в популярном школьном ансамбле и общалась с друзьями старшего брата. Ей было не до того.

– Да-а-а… – всё, что смогла выдавить я, не успевая осознать поворот…

В начале программы участники дарят что-то ведущему, и он вправе дать первую звезду на свой вкус. Ребята из нашего «выпуска» дарили пирог, ручные поделки, футбольный мяч. Я сочинила песню и исполнила под гитару. Помню текст до сих пор.

Мир наш огромен и тесен,

В нём сто дорог, сто путей,

Он невозможен без песен

И без прекрасных людей.

Звёзды волшебно мерцают

Даже в полуденный час,

Пусть же весь мир это знает,

Звёзды есть здесь среди нас.

И сквозь верхушки деревьев,

Чтобы к звезде улететь,

Не надо ни капли сомнений,

Надо лишь вам захотеть.

В свете огней и мерцаний

Падают звёзды для нас,

Для исполненья желаний

Ты наступил, Звёздный Час!

Звезда ведущего упала ко мне на тележку. А в третьем туре, набрав рекордное количество звёзд, я отправилась к ящикам с призами. Надо было открывать наугад. На экране показывали все спрятанные призы. «Танцевальная приставка», – нацелилась я, а вытянула гигантский калькулятор. «Что же ты выбрала такой маленький ящик? Такая приставка туда бы не поместилась. Натура ты, похоже, не практичная, но ничего, калькулятор тебе тоже пригодиться!» – подбодрил Супонев.

Помимо школьников, в «Звёздном часе» участвовали родители. Не успев опомниться, мы с мамой вышли в финал. Напротив сидела девочка из параллельного класса со своим папой. Все волновались. Ведущий открыл табличку со словом «киностудия». Чего мы только ни придумали в финальном поединке, который длился минуту, а в моём ощущении – час. «Всё, время вышло! Вот наш победитель, – ведущий поднял мою руку вверх. – И главный приз – видеокамера!» В то время у школьников не было даже мобильного телефона. Помню, как не могла понять, плакать или смеяться. Сжимая холодный блестящий кубок, я изливала финальную речь: «Верьте, и ваш звёздный час обязательно наступит!». Стоп, снято! Супонев тут же куда-то исчез. Я спросила у оператора, можно ли ещё взять автограф Сергея. «А не много тебе будет? Давай тогда камеру нам отдавай», – он рассмеялся в ответ. Супонев вынырнул из-под земли, прогнал оператора и пожал руку: «Конечно, давай! Поздравляю!»

Та самая видеокамера вдохновила меня снимать первые репортажи. И даже отправилась со мной в Индию на втором курсе журфака. Из пяти часов материала, талантливый и терпеливый монтажёр телеканала, где я работала, набрал видео для трёх сюжетов. И устроил мне лекцию про основы видеосъёмки: «Крутить камерой не надо, достаточно просто её поставить, выбрав хороший ракурс. Есть общий план, средний и крупный». Позже я объехала Европу автостопом, снимая травел-кино. И затеяла в Москве международный кинофестиваль путешествий, собрав любимых друзей из разных городов мира.

Надежда

Его звали Ефим Борисович. Когда-то он сам оканчивал школу и шёл поступать в театральное училище. Горел идеей стать актёром и режиссёром. Но педагоги постановили: «При драматической внешности у вас комическое нутро.» И не приняли. Тогда Ефим создал свою «Надежду» длиною в жизнь. Сначала руководил Куйбышевским пионерским штабом, а с 1990 г. дружный коллектив ребят и педагогов эволюционировал в разновозрастный отряд «Надежда». Сегодня коллективу идёт седьмой десяток, бывшие выпускники приводят заниматься в отряд своих детей, а то и внуков. Бессменный руководитель, бессменный девиз отряда «Нести добро и радость людям».

«Надежда» появилась в моём сердце посреди выжженной земли, бойкота и одиночества. Будто вулкан изверг свой живой огонь. Летние лагеря, трудовые десанты, походы, концерты в больницах, детских домах и воинских частях, почётные караулы у братской могилы, занятия танцами, музыкой, актёрским мастерством – это лишь внешняя сторона жизни. Самый сок – равное взаимодействие младших и старших ребят, подростков, взрослых педагогов и вчерашних выпускников.

Моя любимая подружка по музыкальной школе, с которой мы неустанно хохотали на уроках музлитературы, жила в соседней квартире с Ефимом Борисовичем. Её мама рассказала моей про лагерь, куда можно поехать летом. А потом – поступить отряд. Мама привела меня за руку на собеседование, когда список отъезжающих был уже переполнен. Я смущённо разглядывала стены кабинета, обклеенные яркими фотографиями концертных поездок и спортивных матчей. «Пожалуйста, возьмите её. Это точно будет ваш человек», – уговаривала моя мама Ефима. И уговорила.

Лагерь оказался той жизнь, из которой ни за что не хотелось уезжать. Каждая минута была наполнена новизной, изумлением, волнением, вкусом. Программу лагеря в начале смены дети придумывали и утверждали вместе со взрослыми общим голосованием. Каждый день нужно было что-то организовывать, от концепции и программы до костюмов и воплощения. Поэтический вечер, философский клуб, олимпийские игры, цирк, экстремальная эстафета, бои без правил, кинофестиваль. Я попала в то место, где надо было творить-творить-творить и материализовывать идеи в команде единомышленников. Писать стихи, помогать младшим ребятам, создавать аквагримом образ для вечеринки, делиться переживаниями о прожитом дне на общем кругу из сотни друзей.

А какие там были мальчики! Я не успевала влюбляться, разбегались глаза. Точнее, чувство влюблённости не покидало меня, переходя к новым героям. Одни порывы были тайными (хотя скрывала я их откровенно плохо), другие обрубались гордо задранным носом кумиров. Как-то два лучших друга поссорились в байдарочном походе. Один был в меня влюблён и угощал спрятанными печеньками, на что его друг сурово вздыхал. Ожидая, когда закончится помраченье рассудка. Позже, в лагере, мы попали с тем другом в одно звено и подружились. «Должен перед тобой извиниться, – серьёзно сказал он, – в походе я считал, что ты эх-х-х, – он махнул рукой, – недалёкая, а ты совсем не то, что я думал».

Бывало, посреди дружеской обстановки возникали страхи, сомнения, стеснение. Друзья и взрослые помогали преодолевать трудности и расти ввысь. «Вы влюбляете нас в наших детей, мы их не узнаём», – не раз говорили родители Ефиму Борисовичу и педагогам. В «Надежде» я прошла путь от ошарашенной девочки с распахнутыми глазами до заместителя командира отряда. Как-то раз я принесла на общий сбор вырезанную из газеты статью. И прочла вслух историю мальчика, которому врачи пытались помочь сложной операцией. Многие наши ребята откликнулись, и мы отправили посильную помощь. Готовясь поступать на журфак, я писала статьи для районных газет и «Пионерской правды» про жизнь и героев нашего отряда.

Накануне выпускных экзаменов я пришла к Ефиму Борисовичу в гости и попросила помочь с отрывком. Часто его дом был полон друзей, детей и бывших воспитанников. С подготовкой Ефима ребята легко поступали в театральные ВУЗы, становились актёрами театра и кино. В роли режиссёра он ставил остросюжетные новогодние представления, где сам появлялся в образе Деда Мороза. И вот я стояла на пороге с отрывком из «Маленького принца» и парой басен. Мы разобрали текст, обсудили его, и я начала читать с пониманием сути и ритма. Как вдруг Ефим спросил: «А где ты будешь читать? В школе?» Тут я, смутившись, призналась: «Хочу поступать в театральный». «С ума сошла? – он изменился в лице, – зачем тебе театральный? Тебе ещё скажут, мол у тебя нет таланта, а ты натура чувствительная, пойдёшь руки на себя наложишь. Лучше иди на журфак.» Я сначала обиделась, но в театральный не пошла. А на первом курсе журфака поступила в студенческий театр с той программой, которую помог подготовить Ефим Борисович.

Ключи к самому себе

Чудеса меланхолии

Эта простая практика озарила меня ещё в детстве. Я открыла её спонтанным образом. Если случилась ссора, конфликт, тяжёлые эмоций, потеря, найди уединённое место и вырази свои чувства. В плаче, крике, танце, молчании. Не торопи чувства уйти. Пусть прольются, как дождь. Вымокни в них до нитки, будто намеренно идёшь гулять под дождём без зонта. До того момента, пока не останется одна пустота. Даже в глубокой обиде невозможно всё время страдать. Не спеши скорее себя чем-то отвлечь или занять. Побудь в этой невесомости, ощути свежесть и чистоту, какие бывают после дождя. Представь, как смотришь на радугу. Ты сделал, что мог, что случилось – уже случилось. Ты не знаешь, что будет дальше, но на душе ясно и чисто. В этом состоянии напиши письмо самому себе. На тот случай, когда тебе понадобится плечо мудрого друга. И ключик к твоему сердцу. Сейчас ты сам это можешь.

Икигай (раскопки сокровищ)

Японский инструмент самореализации, где «ики» – означает жизнь, «гай» – смысл. Этот метод помогает разобраться, как найти предназначение и вообще понять, за какие браться дела. Чтобы обнаружить скрытую очевидность, ответь на несколько вопросов первое, что придёт в голову. Здесь важно не сбивать себя рациональным подходом, а писать интуитивно и быстро. На каждый вопрос выпиши по 10 ответов.

Вопросы:

1. Что тебе нравится делать больше всего?

2. Что у тебя получается лучше всего?

3. Что делает тебя счастливым?

4. За что ты готов сам платить любые деньги?

Теперь в каждом ответе расставь баллы от 1 до 10. Выбери три лидирующих пункта и попробуй объединить. А теперь – самое интересное! Напиши 10 видов деятельности, под которые подходят эти объединения. Это даст импульс для новых проектов и направлений!

Проявляйся свободно

Самовыражение необходимо, как дыхание: воспринял что-то новое, выдохни то, как ты это видишь, вырази в новой форме. Но часто происходит подмена – самовыражайся за похвалу и поощрение, будь признанным и конкурентным в своём деле, востребованным, доминантным, важным. Такие концепции подсознательно глушат любое желание проявляться спонтанно, свободно, непредсказуемо. А подавленная творческая энергия перерастает в психические кризисы, депрессию и недовольство собой.

Вот цитата из книги «Жизнь, живопись и страсть» Мишели Кассу и Стюарта Кубле: «Творить – значит двигаться в неизвестность, в таинственный внутренний мир, предчувствовать, воскрешать погребенные впечатления, жить свободно и не беспокоиться о результате. Но ум привык думать, что ему нужна хорошая картина, красивое дерево, живописный пейзаж. Нет! Может, вам хочется чудовищ. Может, вам нужны хаос и беспорядок. Может, вам будет очень приятно нарисовать уродливую картину, и она раскроет ваше сердце шире любого шедевра…»

Найди в себе чувства, опыты, переживания, которые долгое время были заперты или признаны неугодными. Выверни их на поверхность и вырази в любом творческом жесте: нарисуй картину, включи музыку и позволь телу исполнить танец-импровизацию, сыграй их мелодию на музыкальном инструменте или сложи слова в стих. А может, это будет композиция из листьев, веток и мха. Отбрось любые понятия о красоте и эталонах. Целительный эффект происходит благодаря самому акту творения. Почувствуй, как энергия становится формой, они неразрывны. Вода превращается в лёд или в пар, также и в тебе стихии принимают различные облики. Растворяя застывшие идеи и расправляя крылья к полёту.

Часть 2
Большое путешествие

Искать – значит иметь цель. Находить же – значит быть свободным, оставаться открытым для всех восприятий, не иметь цели.

Герман Гессе «Сиддхартха»

Тайный дневник
Вернуть, не читая, на место

Безумство и опыт, рождённые в эксперименте

14 июля 2006

Я люблю… Когда рождаются идеи. Выдумывать и погружаться. Смеяться над теми, кто на меня кричит. Театр. Людей, способных на безумные поступки.

Не люблю… Когда то, что я делаю, не совпадает с тем, что я чувствую. Рано вставать. Опаздывать и догонять. Быть не влюблённой. Когда кто-то слышит, как я матерюсь.

Я боюсь… Ничего… Но боюсь чего-то бояться… Вспоминаю шутку с «Русского радио»: Если ты никого не боишься, значит ты самый страшный; —)))

18 июля 2006

Сегодня мне признались в любви. Можно сто раз уходить. Возвращаться девяносто девять, храня тот, заветный, сотый, на чёрный день. Можно ругаться и ссориться. Понимать, что был не прав или опять качать права. Ты мой дорогой человек. И знаешь, я всё ещё не пойму, что же приносит людям это замыленное слово «любить». Но я… Люблю… Тебя… Ты меня тоже прости, мама!!! С восемнадцатилетней годовщиной «мучений»!

– Мне повезло. Моя девушка и красивая, и умная. А ещё… С ней никогда не соскучишься!

– Ну, спасибо, сказал так сказал! А ещё… Ты это моей маме скажи.

Сегодня мы залезли на крышу моста в Парке Горького, катались на бешеной карусели и колесили по ночной Москве. 18 – прекрасное время! Чувствую себя Настоящей!

23 августа 2006

Лето заканчивается, за окном дождь. И если мир нарисован акварелью, то всё должно превратиться в серую грязь с чёрным подтёком. Натянем транспаранты «Гуашевый мир», где краски, напротив, надо смешивать и разбавлять водой. Искать новые оттенки. Улыбнись, художник!

И всё же засело внутри печальное ощущение чего-то уходящего. Будто маленькая жизнь прошла. Просматриваю старые фотографии, пролистываю написанные заметки – маленькие маяки прошлого. Корабль уже отошёл от них, но пока не разглядел, к каким берегам держать курс.

Желания, задумки и планы стали с бешеной скоростью воплощаться в жизнь. Поступление на журфак, Немецкий институт публицистики, студенческий театр, просто театр, знакомства с режиссёрами, новые друзья, работа мечты (корреспондентом на телевидении) и в журнале, любовь-фиговь, бесперспективные рабочие отношения с французами, перспективные с немцами, закаты-рассветы, неоновый город, природа, палатки вокруг костра. Поездка в любимый пионерлагерь, двенадцатилетние хулиганы у тебя на плечах, мальчишки, девчонки, которые хотят быть похожими на тебя, периодические перемирия на родительском фронте, фильмы, творческие порывы вперемешку с перегоранием мозгов в разгар сессии. И всё в режиме нон-стоп. Нужно вновь сделать глубокий вдох, сосчитать: 3, 2, 1… Понеслась! Это то время, когда можешь заходить без стука в любую дверь, пока не выбрал свою. Главное – не бояться ошибаться.

27 сентября 2006

Как-то ещё в школе приходил к нам психолог и объяснял, что есть «я – реальное», «я – потенциальное» и «я – желаемое». Бывает, наверное, когда человек полностью доволен собой? Не знаю – не пробовала, но мне кажется, это скучно. Всегда должно оставаться то, к чему стоит стремиться. Правда, в последнее время всплывают заморочки «какой я хочу быть». По сути, нормальный человеческий поиск. С кем общаться, чем заниматься, о чём писать, где работать, куда ходить, как относится к людям и событиям, как одеваться и даже в какой цвет ногти красить. Об этом даже говорить бы не стоило, если бы не…

Человек «которым я хочу быть» – это кто-то вроде моего выдуманного героя. Завтра в голове у меня может родиться новая история, мне будет интересен новый персонаж, и тогда самой захочется попробовать им стать. Может, это для того, чтобы научиться понимать людей? Но меня удивляет и даже как-то забавляет то, что у меня получается быть «своим образом». И это вовсе не на уровне имиджа и прочих поверхностей, а на полном серьёзе – отношение к жизни. Окружающие тоже временами превращаются в каких-то персонажей. Иногда это помогает увидеть роль, задачи, цели каждого. И снова попытаться понять людей. А иногда этого делать просто не хочется.

Это жутко приятно: поступать так, как тебе хочется, говорить то, что ты думаешь, спорить с тем, с кем не согласен и не опасаться того, что «если бы ты поступил разумно… как велят… как все… как принято (у кого?)», у тебя бы не случился обвал. Кто не падает, тот не поднимается. Ценная безродная цитата: каждый раз, когда ты не получаешь того, что ты хочешь, ты получаешь бесценный опыт.

10 июля 2007

– Ну почему в день рождения сына надо напиваться с клиенткой???

– А если у неё тоже день рождения… И потом мы последний год на её деньги живём.

– Неправда. Нельзя же так со всеми туристами, которых ты возишь.

– Детка, это среда. Она тебя выбирает, или ты её. По любому приходится там вариться.

(вмешиваюсь в разговор)

– А у меня нет среды. Но знаешь, что везде что-то найдёшь… Не хочу залипать в одном и бесповоротном.

– Скоро твоё «хочу – не хочу» обернётся, и станешь мыслить практично. Где всё хорошо, нас никто не ждёт. А вот если попадаешь в проблемную точку, потом и «спасибо» скажут. И сам ощутишь, что помог.

– Найди мне, Серёж, такую точку. Если что-то дельное нужно, я от души сделаю.

Серёга обдумал и заявил, что я римская женщина, свободная и независимая и в то же время вечно что-то ищущая, действующая со стремлением что-то понять и выстроить. Наверное, так, хотя абсолютно потерялась в этой жизни. Только, в отличие от моей мамы, нахожу такое положение вещей драматично-забавным. Может, это и катастрофический принцип, но всё время хочется, чтобы что-то происходило, быть внутри фильма и сценического бреда, чувствовать себя сразу и фишкой, и рулеткой. Лишь бы не пассивное благополучие!

Это я добралась до дня рождения чудесного Грегори – наследника друзей, найденных на индийских просторах. Ему год и он раз пять задувал вновь разгоравшуюся свечку в магическом центре шоколадного торта. Так, как это умеют делать «мои арамбольцы» (из деревушки Арамболь), на пороге не встречал ещё никто.

– Дурга (в Индии они меня так прозвали), здравствуй, чудо! Почему ещё не беременная?

– Сплюнь! Давай лучше за твоего сына тост поднимем.

– Нет, Дурга, такие люди, как мы с тобой, не смогли бы жить в Канаде. Там скучно. Там всё продумано, нет мысли и свободы. Зато стабильно, типичный коммунизм. Ты можешь не работать, а семь долларов в час так и будут в качестве пособия капать на твой счёт. И кредитованную квартиру ты можешь за всю жизнь не выкупить, но кому от этого плохо? Да для них в Индию съездить – это вообще событие века.

– У меня там подруга, лет десять как с родителями эмигрировала. Группа у них своя музыкальная, дизайном занимается. Плохо разве?

– Да там не разгуляешься и зажигать некого, точнее, и не требуется, я же там работал. А из Америки реальное только Сан-Франциско. Это будто Европа на выезде, вот там ещё как примут и полюбят и есть что раскрутить…

– Серёг, давай Макса из Индии вытащим? Я уже так соскучилась!

– А я, думаешь, знаю – как? Вообще нельзя одному так путешествовать. Это закон. Дикие места, поди угадай хозяев. Туда туристов-то по специальным разрешениям и за бешеные деньги возят.

– Ну его, вроде, любят там, все к общению расположены.

– Это до поры – до времени. А то и пришить могут, или у самого крыша поедет.

– После всяких пудж, долин, и ночей в спальнике посреди джунглей.

– А ты думала, это смехуёчки всё?

Вышли во двор. Была представлена местной молодёжи как подруга из Гоа. В начале первого посадил меня на машину, таксист славный попался, работал в Прибалтике в МЧС. Каждый день новая история и результат ощутимый – спас кого или предотвратил беду. А теперь, говорит, работа скатилась в разгребание развалин после взрывов. Тоже, конечно, необходимо, но роботом впахиваешь на износ. Ушёл на грузоперевозки работать.

– А я часто езжу по другим городам. Интересно, какие люди там. Ведь и город на человеке свой след оставляет, и человек. А в Москве ночью хорошо, красиво в центр поехать, пробок нет, прохлада, огни…

8 июля 2007

Прилетела в Челябинск. Переночевала по вписке у студентов-геологов, наслушавшись об Олдувае – первом человеке, найденном где-то в Африке: жил, говорят, 1,8 миллионов лет тому назад. Семь часов тряски в автобусе до Аркаима. Читать в пути невозможно, глаза не отрываются от «потусторонних» просторов. Южноуралье – степи-сте-е-е-пи-холмы. Разнотравье, приправленное разнопогодьем.

Пять славных дней в Аркаиме – снимаем авторский фильм о древнем городище и раскопках, где в день летнего солнцестояния собираются мистики, эзотерики и прочие искатели истин со всей России. Шаманы, кришнаиты, космоэнергеты, приверженцы индейского календаря майя – все слетаются, как пчёлы на мёд. Удивительно, что они не спорят между собой, а ведут себя, как часть единого братства. «Привлечённые тайной» – так называется наш фильм.

Встретились с Митькой (режиссёром и моим сакральным братом) ночью на мосту. Жили, как белые баре – журналисты из Москвы, в коттедже на холме прямо в истоке грачиной сопки. Грачи – несмолкающие чудесники пернатого многоголосия. Нас принимали везде, по большей части, как работоманов. Уходили мы с камерой в восемь утра, возвращались за полночь. Пили чай, курили трубку, долго смеялись почти до рассвета, вспоминая встреченных за день героев. Наряду с эзотериками, Аркаим населили геологи, историки, орнитологи, географы. Герои из Башкирии, Казахстана, Челябинска, Питера, окрестных деревень, с горного Алтая. Отсняли 14 кассет. Ух, теперь и предстоит… Только вот на дельтаплане полетать не успели, хотя нас обещали свозить бесплатно для видеосъёмки. Раз семь мы ходили к пилоту, но ветер не утихал – степь.

Встречали закат на Горе Любви (Грачиной сопке), проходили по выложенным камнями спиралям на вершине Шаманки и горы Покаяния, очищали карму и загадывали желания. На обратном пути воссоединились с Митькиной девушкой и погнали в Пермь. Решили устроить сплав на катамаране по реке Койва. Там уж Урал так Урал. Огромные глыбы, камни с расщелинами, горные мхи, лес, растущий из скал. Много зон.

Июль – жара запредельна, спасала только река: лежишь с книжкой на мелководье в одной в панаме – благодать. Приплыли до Усть-Койвы в посёлок, где живёт легендарный дед Вася – хранитель Урала. Одним из первых он организовал речной и лыжный туризм в тех краях лет двадцать назад. В 96-ом помогал устроить неподалёку международную Радугу (фестиваль хиппи), подбирал поляну. Подарил нам на память горный хрусталь с Заполярья, взяв с нас обещание приехать к нему зимой – в небывалые красоты сверкающих снегов.

Автостопом, симороном (колдовство-баловство), газелью вернулись в Пермь. До Москвы билетов не оказалось. Помчались в Нижний Новгород ночным поездом. Попутчик-автоперегонщик рекламировал нам Якутск. Надо, говорит, ребята, ехать на добычу алмазов. Поварихой или водителем такси. Зарплаты высокие. Зимой, правда, не жара (-50), но воздух сухой, холода нет…

В Нижнем погулять не удалось, сразу бежим на маршрутку в Москву. Эх, у Митьки репетиция в театре, а то бы гуляли – в НН все любят ходить на стрелку – слияние Волги с Окой. И вот – в Москве. Оп-п-п-а! Но ненадолго.

8 августа 2007

хочется стать full moon

До забавности ужасное ощущение одиночества, словно покинутый богом.

Не потому, что внутри пустота… Внутри очень много. Оно постоянно рвётся наружу, чтобы вновь склеиться.

Просто непреодолимое желание, чтобы кто-то обнял. Крепко-крепко. Вот так. Москва. Та самая серая табуретка на кухне у горячей трубы… Я всегда возвращаюсь в это место, и становится невыносимо.

Ленка видела интересный процесс в холотропке. Разве всё это спроста? Я ещё не обучена холотропить на результат, но сдаётся мне… Надо что-то переимпринтировать…

10 августа 2007

Любовь не может быть на износ. Когда научишься её осознавать внутри, заструится прозрачной осью сквозь все твои движения. Она есть понимание себя. А к людям… Есть, когда сквозь человека разглядываешь суть миров. Когда его мир оказывается в твоей галактической системе, и не надо ни под кого себя подгонять. Необходимость только во взаимораскрытии.

Можно не расстраиваться непониманию сути, ведь наш путь, пока мы её ищем – каждый сам. Изнутри. Осознан и гармоничен. Долго вместе нельзя. Опасно – хочется раствориться. Вместе необходимо. И это цель пути. Научиться. Так, чтобы не испаряться. Вместе как очищение, возврат к себе через тебя, осознание, раскрытие сакрального взаимодействия. Создание того, что нельзя одному. «Никогда значит всегда» (с).

Когда всё становится неземным, начинаешь ощущать себя комфортно и на социальной планете. И мы будем на взлёте. Даже если мы ошибаемся в главном. Даже если не дано летать, слышать горы, находить гуру, поддаваться внутреннему врагу. Кому не дано – дадим.

2 сентября 2007

– Как хорошо, что ты вернулся…

– Вот ты меня любишь, Дурга?

– Да.

– Да ладно. Это ж у тебя так, по приколу. Не разбрасывайся словами.

– Не любила, не была бы сейчас здесь. Сколько раз повторять…

Реальность – это то, что мы придумаем. Так зачем придумывать войны и разрушения, когда ты моряк и я моряк. Мы снова вместе. Надоело подстраиваться под реальность, глушить себя, укорачивать брюки. Это волшебно, даже в глазах самых скептиков. Посмеются, но волшебность только окрепнет.

11 сентября 2007

Готовлюсь к сессии, читаю В. Г. Белинского. Шокирована и влюблена… Лучше любого психолога!

Из статьи о литературе 1847 г. (2-ая ч.)

Белинский о дружбе:

«Всякое чувство, чтоб быть истинным, должно быть прежде всего естественно и просто. Дружба иногда завязывается от сходства, а иногда от противоположности натур; но, во всяком случае, она чувство невольное, именно потому, что свободное; им управляет сердце, а не ум и воля. Друга нельзя искать, как подрядчика на работу, друга нельзя выбрать; друзьями делаются случайно и незаметно; привычка и обстоятельства жизни скрепляют дружбу. Истинные друзья не дают имени соединяющей их симпатии, не болтают о ней беспрестанно, ничего не требуют один от другого во имя дружбы, но делают друг для друга, что могут.»

Романтикам, которых Белинский разносит в прах:

«Дружба нужна им, чтоб удивить мир и показать ему, как великие натуры в дружбе отличаются от обыкновенных людей, от толпы. Их тянет к дружбе не столько потребность симпатии, столь сильной в молодые лета, сколько потребность иметь при себе человека, которому бы они беспрестанно могли говорить о драгоценной своей особе. Выражаясь их высоким слогом, для них друг есть драгоценный сосуд для излияния самых святых и заветных чувств, мыслей, надежд, мечтаний и т. д., тогда как в самом-то деле в их глазах друг есть лохань, куда они выливают помои своего самолюбия. Зато они не знают дружбы, потому что друзья их скоро оказываются неблагодарными, вероломными, извергами, и они еще сильнее злобствуют на людей, которые не умели и не хотели понять и оценить их…»

Б. о любви:

«Любовь обходится им (романтикам) еще дороже, потому что это чувство само по себе живее и сильнее других. Обыкновенно любовь разделяют на многие роды и виды; все эти разделения большею частью нелепы, потому что наделаны людьми, которые способнее мечтать и рассуждать о любви, нежели любить. <…> Человек не зверь и не ангел; он должен любить не животно и не платонически, а человечески. Как бы ни идеализировали любовь, но как же не видеть, что природа одарила людей этим прекрасным чувством сколько для их счастия, столько и для размножения и поддержания рода человеческого. Родов любви так же много, как много на земле людей, потому что каждый любит сообразно со своим темпераментом, характером, понятиями и т. д. И всякая любовь истинна и прекрасна по-своему, лишь бы только она была в сердце, а не в голове.

Но романтики особенно падки к головной любви. Сперва они сочиняют программу любви, потом ищут достойной себя женщины, а за неимением таковой любят пока какую-нибудь: им ничего не стоит велеть себе любить, ведь у них всё делает голова, а не сердце. Им любовь нужна не для счастия, не для наслаждения, а для оправдания на деле своей высокой теории любви. И они любят по тетрадке и больше всего боятся отступить хотя от одного параграфа своей программы. <…>

Кто в молодости не мечтал, не предавался обманам, не гонялся за призраками, и кто не разочаровывался в них, и кому эти разочарования не стоили сердечных судорог, тоски, апатии, и кто потом не смеялся над ними от всей души? Но здоровым натурам полезна эта практическая логика жизни и опыта: они от нее развиваются и мужают нравственно; романтики гибнут от нее…»

Читайте классику, обсуждайте и спорьте!!!

3 октября 2007

Хочу обнять, крепко прижать, внушить силу в кого ещё верю, потому что плохо знаю – то есть насквозь, но не позволяю в своём присутствии переставать быть собой… И снова так, как и должно быть. Иначе… Не иначе!

Сказку последний раз рассказывала ещё в Индии русским ребятишкам, когда купались в озере и уплыли на дальний камень. Припомнила гусей-лебедей, вместе досочиняли. И вот – рассказывала сегодня. Всё пришло само собой.

Было море из вопросов. В нём – остров правды. Туда одного путника привели птицы. Они видят 37 цветов, а люди только 12. И знают они гораздо больше. Тот, кто там, мужчина или женщина, ребёнок или гость системы, становится потоком. Там нет реальности. Не надо ничего бояться, мыслить, забывать-вспоминать, грустить. Можно только удивляться и спрашивать. Потому что нет там реальности. Есть там только правда. И ещё сиксилиарды триллионов путей, по которым можно путешествовать. Там друг друга не видишь. Кого-то ощущаешь голосом, кого-то ветром или дыханием, с кем-то споришь, с кем-то танцуешь. Остров нельзя вообразить. Можно только нарисовать. И это будет единственная правда. Ещё можно почувствовать – это когда очень холодно, только надо чтоб очень-очень, ну совсем никак, понимаешь, как сейчас?

В области серых каменных глыб с окнами, то есть в городе, жил мальчик. Всё было так однообразно и пасмурно, но ещё поправимо – холодно, да, очень-очень. Он ехал в электрическом тоннеле, трамвае, по-вашему, в свой день рождения. Встал с кресла, чтобы усадить бабушку. Пионером он не был, хотя все тогда ещё были. Но он встал, просто потому что у неё были добрые глаза, такие, знаешь, совсем добрые-добрые, настоящие. Только поэтому. Встал у окна, дыхнул на стёклышко, вот так, тихо-тихо, и стал чертить. И начертил остров. Тот самый. Только он ещё не знал.

Он с детства любил аэропорт и после школы сбегал туда, а не курить за гаражи. А уроки он любил, просто слушал и погружался, не думая о постороннем. В аэропорту его полюбила одна тётенька и стала пускать в зал ожидания – он каждый раз приносил ей свои рисунки, которые она собирала на стене. Он так мечтал полететь. Но ещё больше ему нравилось слышать разные истории и видеть лица, которые приземлились в этом месте впервые или покидают его навсегда. А разве можно представить, чтоб и вправду, навсегда-навсегда? Ты спишь? Сейчас самое главное, понимаешь? Он не полетел, не смог. А ты сможешь. Ты должен пойти туда.

Когда приземлишься, выходи на улицу, поворачивай направо и ступай чётное количество шагов, не важно – сколько, главное не 7, 9, 17, 29… Взгляни напротив и садись в рикшу, только обязательно к водителю с усами, тому самому, так надо… Когда он скажет «выходи», повернись вокруг себя и останови взор на первом, что увидишь. В двух метрах будет стёклышко. Не важно, зеркальце на земле или окно дома. Нарисуй его там. Ты узнаешь. Он очень хотел попасть, но попадёшь ты. Этот остров. Где птицы. Где правда. И ветер. Добрый-добрый, что прям совсем невозможно. И нет никакой реальности. И нас… Есть. Только потоки. «Мы ничто. Мы – это вы. Вы всё.» Ты знаешь, откуда это. Мой любимый фильм Вендерса. «Небо над Берлином». И два потока соединяются, да, почти так, и отправляются в путешествие, но не по триллиардам путей, а в мир. Наш мир. И они парят. Но не только над, а везде. И видят не только сверху, но и изнутри, и из-под. Ты ведь знаешь, как это, из-под. Можешь нарисовать. И внутри видят суть вещей, и сами они суть. И вокруг. И сверху. И повсюду. В потоке. Потому что там только правда. И очень-очень холодно, так, что можно разглядеть. Можно-можно, хоть руки уже и согрелись.

Мы отвыкли фантазировать, а если и несём на ходу всякую чушь, так, скорее, в оправдание самим себе. Забываем, что мир – это только… Знаете, кто? Вот мы и вспомнили.

22 октября 2007

Зарубежная литература. Читаю. Спасибо, милый журфак…

Из Новалиса:

«Надо бы гордиться болью, всякая боль есть память о нашем высоком назначении. Большинство людей не хочет плавать до того, как научится плавать. Вместо того, чтобы сужать свой мир, упрощать свою душу, тебе придётся мучительно расширять, всё больше открывать её миру, а там, глядишь, и принять в неё весь мир, чтобы когда-нибудь, может быть, достигнуть конца и покоя. Этим путём шёл Будда.

Как дошёл до этого я, окрылённый юнец, друг муз, любитель странствий по свету, пламенный идеалист? Как смогли они так тихонько подкрасться и овладеть мною, это бессилие, эта ненависть к себе и ко всем, эта глухота чувств, эта глубокая озлобленность, этот гадостный ад душевной пустоты и отчаянья?

Не беспокойся, блудный сын, я не опозорю тебя. Но если тебе непременно нужно чьё-то разрешение на твоё удовольствие, тогда ты действительно бедняга. (Гермина) Эта женщина, разглядевшая меня насквозь, знавшая о жизни, казалось, больше, чем все мудрецы вместе взятые, ребячилась, жила и играла мгновеньем с таким искусством, что сразу превратила меня в своего ученика. Была ли то высшая мудрость или простейшая наивность, но кто умел до такой степени жить мгновением, кто до такой степени жил настоящим, так приветливо-бережно ценил малейший цветок у дороги, малейшую возможность игры, заложенную в мгновенье, тому нечего было бояться жизни. Именно в ту ночь я снова почувствовал, что случай – это судьба, а развалины моего бытия – божественные обломки.

Вы так несчастны, это нехорошо, так не надо. Мне жаль. Выкурите трубочку опиума.

Вы, несомненно, давно догадались, что преодоление времени, освобождение от действительности и как бы там ещё ни именовали вы вашу тоску, означают не что иное, как желание избавиться от своей так называемой личности. Она тюрьма, в которой вы сидите.

Нехорошо, когда человечество перенапрягает разум и пытается с помощью разума привести в порядок вещи, которые разуму ещё совсем недоступны. Тогда возникают разные идеалы… Они чрезвычайно разумны, и всё же они страшно насилуют и обирают жизнь, потому что уж очень наивно упрощают её.»

27 октября 2007

Ночь откровений…

Сила не в том, чтобы противостоять, а для того, чтобы принимать и трансформировать.

Ты будешь тем, что успеешь создать вокруг себя. Это важнее всего. Это и есть что внутри.

Каждый из нас – это всего лишь чья-то ассоциация с собой.

Не рассматривай чьи-то плоды творчества: понравилось – не понравилось.

Суть в другом: есть ли над чем задуматься и что это меняет?

Творчество – способность управлять углом зрения.

Избавилась от своей самой губительной привычки – зависимости от людей. Всё как раз наоборот. Только свободный способен любить.

Не каждый смог стать пророком. Но каждый рождён для реализации пророчеств.

Иногда нам хочется освободиться от себя. Лучший способ – это прийти к себе с улыбкой.

Как же верна фраза «хорошо, что мы – это мы», придуманная на летних дорогах, когда нас упорно останавливали на трассе за превышение скорости и почему-то не штрафовали.

29 ноября 2007

Мир для меня стал сильно другим за последнее время. Как будто включили ускорение трижды. Последние пару лет, каждый месяц, каждый день и час всё так стремительно трансформируется… Сначала полёт и осознание, восприятие и принятие реальности, а затем она распадается на множество осколков, будто картина растворяется и ускользает в дымке. А под ногами по-прежнему чёрное и снег.

Достоевский прав, «главное – любить жизнь». Прав Ошо, «исход один, мы можем выбрать лишь путь». Холодно под кожей. И будто уже ничто не удивляет. Всё может происходить и случаться – и ладно. Я знаю – каждый сам… Не верю в гуру, религии, техники, хотя не отвергаю их. Это индивидуальные способы. Всего постепенно достигаешь и видишь, что ведь не это…

Милорад Павич нравится мне в последнее время своими вдумчиво абсурдными пьесами…

13 января 2008

Меня травит постоянное пребывание в состоянии внутреннего конфликта. Упорно пытаюсь бороться с собой, понимая, что заранее обречена. Знаю, что можно лишь договориться с собой или принять. Но никак не удаётся. Всё это временные маски, которые лишь слегка ретушируют царапины. Оторванность, бесцельность, бессмысленность и пустота заполненной корзины. Это ещё не чёрная депрессия, её проявления временны. Но однотонная серость, как медленно затягивающаяся петля. Как следствие – постоянная неудержимая потребность бежать. Но и она не возымела успеха. Любое путешествие с такой мотивацией может стать в лучшем случае лишь кратким отвлечением, уходом от внутренней проблемы, побегом во внешнее, побегом от себя. Но ведь проверено, что возвращение неминуемо и вдвойне тяжко.

И самое каверзное то, что в этом не помогут другие люди. Даже руки и тёплые слова любимого только заглушают боль, на краткий миг. И опять конфликтуешь, и ни во что не веришь, даже любимому, к которому так долго шла. Наконец, дверь отворилась, стена начала таять, но теперь не верю я. Сама моделирую холод и непонимание. Сама отталкиваю, испытываю боль. Шаткость, бросает туда и сюда. И ничего. Сколько попыток. Как долго. Как дальше?

Я знаю, может, про множество тайн, про их существование, земное и нет. Но всё заперто. Ни в одну не войти. Нормальные люди рады своим домам, работе, семьям, друзьям, любимым. Все ушли не просто так. Мне хотелось, чтобы они ушли и исчезли. И началась эта нелепая дорога, по которой я брела, находила случайных людей, придумывала им имена самых родных. Может, им просто тоже не хватало родных, или они также сглупили в один день, всех разогнав.

Люди счастливы вне тебя. И фальшь, фальшь от зверского нежелания фальшивить. И кем-то быть. Хотя читаешь, что человеческое рождение – это уже огромное доверие с возложенными на тебя надеждами. Не чтобы пахать, а нести свет, стремиться к свету. Но запираешься. И болеешь. Защитная реакция измученных души и тела, которые уже и сами не могут под тебя подстроиться и не рады, что достались тебе. Хотя кто ты без них.

P.S. Недавно во время беседы за жизнь мне сказали, что я очень хорошо понимаю людей и помогла разобраться в ситуации. Как в анекдоте про клоуна, который в полной депрессии пришёл к доктору. И тот послал его посмотреть шоу того самого клоуна.

26 февраля 2008

Рамта:

«Жить, чтобы жить. Жить, чтобы жить, – это самое великое достижение в понимании жизни, ибо только тогда ты познаешь мир и покой. Только тогда ты познаешь радость. Только тогда, мастер, ты опять станешь богом в своей совокупности.

Тебе ещё предстоит испытать это понимание жизни, ибо ты позволил запугать себя и взял на себя роли помощника, труженика, соперника, идеалиста, страдальца и неврастеника. Ты принял их как свою судьбу, и они ею стали. Но если ты позволишь себе пойти и увидеть другую сторону жизни, ты осознаешь, что эти роли – всего лишь крошечные частицы твоих жизненных возможностей.» Подписываюсь под каждым словом.

27 февраля 2008

Нас давно учили, что, когда хорошо – значит неправда. Или, по крайней мере, странно. Всеми силами пытались отгородить от подсознательно искомого «хорошо». Потому что, попав туда, можно стать сильным и не вернуться, и не подчиниться. Нас учили, что жить надо для цели, что жить сложно. Жизнь – это же как живопись ради живописи, нет? Только не спать можно много ради чего, а спать – ради путешествий по снам.

Хорошо – это сегодня, само по себе. Когда ты не чертишь схем и не занимаешься пространным бредом вроде самоидентификации. А на стадии, когда из тела вытекает фиолетовый свет, можно уже доверяться потоку.

13 марта 2008

full of peace and love

Товарищ прислал открытку из Индии!

«Я вернулся в Варанаси… но это уже не тот город, в котором я был прежде… Ярче, теплее, громче, Громче!!! Совсем другие люди, другие коровы, другое восприятие Бхагата. Всё меняется… весна пришла!!! Улыбнёмся же Солнцу!:)))))

Живу я сейчас на берегах священных вод Ганги-матушки в громадном доме, который снимаем ещё с 20–25 музыкантами со всей нашей Земли… Сплю а гамаке… а по утрам, когда из-за горизонта, над Гангой появляется Солнце, освещающее ещё не родившийся день, мы с ситаром встречаем его, сидя на крыше… над всеми крышами города Шивы.

Ежедневные концерты никогда не смолкают… Дом всегда полон гостей – чудных и красивых людей. Цветы, фрукты, сладости, музыка, Индия – это моё сейчас!!!»

27 марта 2008

Со свойственной мне периодичностью мгновенно меняю абсолютную депрессию на абсолютное счастье. Спонтанно собралась улететь через четыре дня в Непал, благо, визу делают три дня. Проработала три месяца в видеохостинге – хватит. «Спасибо» родителям, спустившим меня с мысленных Гималаев в подземку реальности. Апрель посвящён оформлению документов. Бабушке, наконец-то, дают новую квартиру взамен затопленной хрущёвки пятиэтажки, перееду жить к ней! Прощай, родительский дом!

С третьей попытки меня взяли на стажировку в Германию! В прошлом году, прилетев в Москву из Гоа ради этого собеседования, я отправилась в посольство в обличии хиппи. На мой взгляд, это был дизайнерский костюм счастливого человека – юбка-жилетка всех цветов радуги. Думала, у них поднимется настроение… На этот раз я оделась «нормально» – брюки-рубашка. Директриса нашего института сама рассказала, что год назад в посольстве оценили моё портфолио, но такого «аборигена» пропустить в страну не могли!

Отлично, до Берлина ещё есть месяц – поедем вдвоём с подругой на Алтай в горы! Бывалый редактор на нашем телеканале предостерёг: «Только ты в палатке ночью с краю не ложись – могут украсть. Там дикий народ».

11 июня 2008

У Иммануила Канта актуальными были вопросы: Что я могу знать? Что я должен делать? На что я могу надеяться?

У меня пока проще: А зачем оно надо? А чего в этом плохого?

А ещё повеселили софисты своей греческой философией. Вопрос: то, что ты не терял, ты имеешь? Ответ: да, имею. Вывод: значит, ты имеешь рога)))

28 ноября 2008

Хочу встретиться с богом, чтобы просто посидеть с ним на зелёной горе. Уже не думаю о смыслах, только о процессе. В момент полного неприятия и непонимания себя появляется близкий друг, который любит и понимает: всё просто.

28 декабря 2008

Культовый обряд сдачи себя журфаку – преподаватели судорожно ищут свободные аудитории, где бы принять зачёт. Студенты суматошно наклеивают на белые листы статьи с ошибками, вырезанные на скорую руку из жёлтой прессы. Мы читали её для этого зачёта впервые и долго смеялись. Как зовут лектора, так и не вспомнила, зато сдала, проскочив сквозь автоматную очередь пересдач.

Поехали праздновать с другом в московский танцевальный клуб, где под этно до утра пляшут босиком. Множество знакомых лиц, барабаны, флейты, диджеи и оглушенная импровизация. Ныряю в пуфик. И рыдаю. И рыдаю-рыдаю. И никак не пойму, que pasа? ребята, я не знаю, что не так. Тотально. Не понимаю, почему и откуда… Но мне очень важно, хочется это понять.

Я рыдаю, кружась в приземлённой плоскости вопреки закону Ньютона, самые симпатичные танцоры силой выдёргивают меня танцевать безумные повороты-перевороты, сюжеты-кульбиты, под конец мы лежим на полу синхронно крутя велосипед…

Всё нормально, мы все в поиске

И потом есть такая песня

do, what u want, until u find love

do, what u feel, until the end

И вроде ты уже не один

12 июля 2009

Смыслов нет, и не стоит их искать. Должен быть интерес.

Понимание. Пусть и сиюминутное.

Чувствовать дуновение жизни

Удивляться реальностям

Развевать молодость всей душой

В чьём-то чистом пространстве веры

В опыте есть усталость, всё меньше азарта

Но нет успокоения и нежного шёпота о том,

Что ты идёшь верным путём

И что мир этот принял тебя.

От этого хочется дальше и дальше

В абсолютную чистоту и освобождение

В полный вкус и наивную веру в себя

В саморождённые смыслы и полноту восприятий

Где каждое прикосновение – танец

А каждое па впервые

Где разговоры – цепкая импровизация

Сон – путешествие внутрь

Там никогда не знаешь, где окажешься утром

Доверие неизвестности

Принятие

Путь открытий своей сопричастности

Ключи к самому себе

Как создать правильное намерение

Намерение работает. Чем детальнее оно описано, тем быстрее сбывается. Главное – загадывать желаемое легко и непринуждённо, в игровой форме без лишней серьёзности. Но тут есть одна ловушка, в которую я не раз попадалась. Воплощение задуманного приносило мне вместо ожидаемой радости разочарование. Тут и родился метод. Представь, что желаемая картинка (событие, ситуация, достижение) воплотилась. Рассмотри, как в кино, свои чувства по этому поводу. Теперь отмотай время на день вперёд от момента воплощения (потом на неделю, на месяц) и проверь – действительно ли это полноценная радость? Или тебе вдруг теперь хочется чего-то другого, а то и противоположного? Ограничивает ли достижение твою свободу? Или, напротив, даёт чувство лёгкости и счастливости?

А теперь – контрольная проверка. Можно сесть в тишине, закрыть глаза, ощутить своё дыхание. Положи руки на центр груди и почувствуй, как бьётся сердце. Ощути, как золотая ось проходит сквозь твоё тело, соединяя его с центром земли с одной стороны и с космическим пространством с другой. Попроси энергию всей Вселенной участвовать в исполнении твоего намерения в соответствии с Высшей Мудростью. Так, чтобы исполнение намерения, послужило на благо тебе и окружающим. (Это подушка безопасности от «вредных» намерений). Соедини ладони перед собой и почувствуй полное доверие происходящему – Вселенная заботится о тебе наилучшим способом. Вырази благодарность этому опыту.

В этом состоянии вспомни картинку своего воплотившегося намерения. Резонирует ли оно с ощущением блага и высшей мудрости? Если да, намерение отправлено в действие. Если чувствуешь «что-то не то», пересмотри своё намерение. Вселенная помогает создать для него совершенную форму.

Глотая свободу

И ответом был свет

Канарские острова

Шабаш полной луны скрывается поминутно дымом прибывающих с океана туч. Скрип лодки и плеск волны в ночном порту разрезают колпак тишины. Я прячусь в сетке на корме корабля, устремив взгляд на не темнеющий небосклон юга. Влага всех клеточек тела встаёт на дыбы по зову блестящего спутника безустанной планеты. Будто прилив океана. Кричать. Волчий вопль застревает в глубине существа, лишь оторвавшись от лёгких. Не знаю, не знаю…. Не знаю. Паук незнаний накинул прочный колпак на мой третий глаз. Мир не слышит мой зов. И ни один человек. Когда чего-то так не хватает, поделись недостающим с другим – звучит парадокс в диссонансе разбросанных мыслей. Я не слышу людей. Стараюсь крепко сжать чью-то руку, но остаюсь за тысячу миль.

Все уснули или хотя бы сделали вид. Ночь – маленькое спасение. Окно в безвременье. И так не хочется нового дня со смеющимся солнцем. Где я снова примерю тысячу масок, так и не подобрав ни одной. Повторю много раз фразу на испанском, стараясь быть если не понятой, то хотя бы услышанной. Не важно, где ты. Важно, что посеешь вокруг.

Когда не слышно ответа, остаётся молиться. Миру. На любых языках. Сколько раз молитва дарила мне чудо. Сколько чудес и спасительных рук дарила молитва, когда, казалось бы, на пути уже не оставалось звёзд. Теперь я сжимаю зубы, закрыв вход чудесам и крича: «Я не знаю Вас! Вас со мной нет!» Я не знаю, кем быть и как быть, чтобы снова стать частью Вас! И ответ луны был красноречив. Они любят тебя, они дарят тебе столько чудес, оберегая на пути безрассудства и веры. Приводят к мечте. А ты заполняешь лёгкие незнанием и страхом, крича, будто не знаешь Их имена?

Кого ты стремишься играть – не имеет значения. Важно, кто ты. Ты – свет. Часть света Тех, что создали великолепие жизни. Ты – возможность пролить свет на струны земли. Оживить музыку. Вдохновить воздух. Ты – это свет. Ни больше, ни меньше. Не думай, как донести его людям. Просто каждый момент помни. Ты несёшь этот свет в каждом жесте, каждом поступке и чувстве. В душе живёт либо страх, распыляющий тьму, либо любовь. Третьего не дано. Пусть твой свет всегда даёт о себе знать. И направляет души близких на путь мечты. С днём рождения! Да будет свет.

Серендипити

Аргентина

Наверняка, в твоей жизни случались удивительные события, которые ты не планировал и не ожидал. Вспомни, что предшествовало такому событию. Какое внутреннее состояние? Вот что говорил на эту тему Джон Ленон: «Life is what happens to you while you’re busy making other plans.» Жизнь – это то, что происходит с тобой, пока ты строишь другие планы.

Это было в пригороде Буэнос-Айреса. Обычным утром. Когда я села на лавку возле ж/д станции и честно призналась себе и попутчику: я больше не знаю, куда идти… Четыре… Три… Два… Один… Рядом с лавкой стоял угловатый деревянный стол, вокруг – небольшая площадка – всё это напоминало сцену, возникшую посреди глухого района, как единственное место для свершения поворотного момента истории. Мы молча сидели и ничего не делали. Этому моменту предшествовал месяц странствий по Аргентине, от Буэнос-Айреса до Ушуаи, встречи с пингвинами, трекинг к ледникам, знакомства с новыми друзьями. Это был план. И моя мечта – прожить такой опыт. Для такого приключения нашёлся попутчик, ресурсы, и понеслась. Но план был завершен… Куда двигаться дальше?

У меня была идея встретиться с аргентинцем, у которого мы жили по приезду в страну. Бывает так, видишь человека впервые, почти не говоришь на его языке, но абсолютное ощущение, что мы знакомы всю жизнь. Он даже думал присоединиться к нашему путешествию. Проехав четыре тысячи км, мы снова постучали в его дверь. Никого не было. Телефон не отвечал. Всё происходило под вечер, и мы провели беспокойную ночь, с шумом забравшись в сад по трубе через крышу, едва не сдавшись нагрянувшим полисменам. Это было безумство. Утром я отправилась в полуразрушенную католическую церковь, куда мы заходили на Рождество, и долго молилась. На белом полотне алтаря возлежал большой рыжий кот – единственная душа в огромном холодном здании.

Примерно через час я уже сидела на вышеупомянутой лавке и молча ждала. Мимо проходила милая парочка с огромными рюкзаками – в этом районе люди в таком образе казались персонажами из кино, что мы уже успели испытать на себе. Мы не могли не удивиться друг другу. Завязался разговор. Ребята были уставшими и спешили домой. Не углубляясь в вопросы, поинтересовались, есть ли нам, где ночевать? И на единогласное «неа», позвали к себе. Такие худые, улыбчивые и дружелюбные. Три года они путешествовали по Южной Америке, чтобы найти свое идеальное место для жизни, и именно в этот день возвращались домой. Завершить дела, так как место нашли… Ни Колумбия, ни Перу, ни Мексика не вдохновили аргентинцев так, как маленькая деревушка в зелёных горах аргентинского штата Кордоба. Всё, что нам сообщили новые знакомые, один маленький, но главный секрет: «Это самое удивительное место во всей Южной Америке, в котором нам хотелось бы жить. Поезжайте посмотреть – не пожалеете.»

Через пару недель дорога привела нас в эту деревню. Честно говоря, мы стартовали из города автостопом в сторону водопадов на границе с Бразилией. Но промахнулись автобусом – тот доставил нас на трассу, ведущую в ту самую Капишу-дель-монте. Каких-то 700 км от Буэнос-Айреса. Мы прибыли вечером в разгар ярмарки, где поток местной жизни сразу вобрал нас в свою творческую атмосферу. Музыканты, артисты, мастера рукоделий, концерты фолк-музыки под открытым небом. Вокруг экодома причудливых форм и сады свежих фруктов. Древние скалы с пещерами, зелёные заросли, тропа водопадов, создавших природные ванны с прохладной водой. Само поселение едва ли было отмечено в путеводителях. Сюда приезжают в основном аргентинцы из городов, иногда встречаются американцы, которые любят пересекать ЮА на машине. Оказаться в Капише – это был большой вздох облегчения. И правильное место. Когда видишь саму жизнь, как чудо, никогда не знаешь, куда приведёт следующий шаг.

Страх

Израиль

Я приехала навестить друга в небольшой деревушке на севере Израиля. Минутах в десяти от дома бил холодный источник с чистой водой, прямо в овраге меж полей с виноградником. С утра пораньше я отправилась освежиться. Вокруг никого – красота. Только устроилась в этом природном бассейне, как меня настиг раздирающий звук сирены «уиу-уиу-уиу». Через пару секунд посыпались мысли: может, это военная тревога? Атака? Бомбардировка? Такой страх заставит пробежать десять км без подготовки. Ум поспешил вступить в обсуждение множеством голосов:

– Скорее, в бомбоубежище!

– Но где оно?

– Надо спасаться!

– Какая нелепая смерть!

– Говорили, не надо ехать в Израиль.

– Что делать?

– Есть здесь кто-нибудь?

– Почему эта сирена не замолкает?

И всё это в момент. Я хватаю рюкзак с полотенцем, взбегаю на верх оврага и замечаю вдали виноградарей, укутанных в солнце непроницаемые одежды, как ни в чём ни бывало продолжающих собирать урожай. И снова вступает ум:

– Странное дело…

– А они услышат, если им крикнуть?

– Может быть, это глупо?

– Но жизнь важнее…

– Их надо предупредить.

– Или бежать домой?

На этой мысли сирена умолкла. Виноградари продолжали работать. Сердце – отстукивать ритмы самбы. Желания продолжить водные процедуры не возникало. Вернувшись к дому, я разузнала у друга, что всё это значит. День памяти Холокоста. Сирена, а после – традиционная минута молчания.

Мёртвое море

Мёртвое море…

Самое живое из всех живых и живородящих…

Спрятанное меж сухих камней пустыни,

Отражающей ночью послания звезд…

Нескончаемых, великолепных,

Вторящих совершенству Вселенной.

Мёртвое море… И «шахар» – момент до рассвета,

Когда проясняются очертания глинистых гор иорданских…

Пальцы твои в маслянистом объятье морском. Их касаясь,

Приобщаюсь и я к таинству высыхающих вод,

Обжигающих раны…

Ты зовешь за собой окунуться в горячую гладь,

Сохранившую жар предыдущих полуденных солнц…

Мы парим в невесомости неба,

Прикасаясь мизинцами рук к тем влекущим нас странникам,

Скрывшимся в наших телах.

Каждый миг лёгкий импульс нас движет вперёд по воде.

Мы и птицы, и ангелы,

Вновь невесомая прыть.

Погружаясь в глаза твои, что отражают, усилив,

Бесконечную страсть мою, счастье быть мира рукой,

Я вбираю те ноты, которых не в силах забыть.

Взявшись за руки, смотрим, как солнце выходит из сна,

Ночь дороги нам глазу сомкнуть не позволила,

Но усталости нет.

Каждый вздох проживается с трепетным звоном «сейчас»,

Откликаясь нам эхом в молчании утаенных слов.

Закрывая глаза, я склоняюсь на плечи к тебе,

Удивляясь тому, как рождается наша любовь.

Travelogue «Влюблённые в жизнь»

КНИГА В КНИГЕ

2012

Только о двух вещах мы будем жалеть на смертном одре – что мало любили и мало путешествовали.

Марк Твен

К каждой главе прилагается словарик героев

Карнавал по выходным (наивная глава)

Мне нужно всё, – бросила она, слегка усмехнувшись, – Однажды я ответила так же одному моему другу, и он сказал, что секрет успеха в том, чтобы ничего не хотеть и получить то, что тебе надо.

Грегори Дэвид Робертс «Шантарам»

Место действия: Восточный Берлин

Словарик героев:

Je n’oublirai jamais cette nuit (Жё нублирэ жамэ сэт нюи) – Я никогда не забуду эту ночь (фр.)

Сквот – заброшенный дом, заселённый впоследствии представителями творческих неформальных сообществ

Фридрихьсхайм – район Восточного Берлина

Шеньк-ладэн – магазин, где любую вещь можно взять или оставить бесплатно

WG – жилищная коммуна в Германии, через которую молодые европейцы, в основном студенты, подыскивают дешёвое жильё в аренду

Кройцберг – район Восточного Берлина, «турецкий округ», с наибольшим количеством баров и клубов во всём городе

ZDF – второй немецкий телеканал

Берлинер – житель Берлина (здесь марка пива)

Statu Mafia – мафия статуй

Биттэ – пожалуйста

ФоКю (от Volkskueche) – народная кухня

DiVi-kulta – псих (сленг персонажа)

Фэрнзей-тур – телебашня

Хумана – сеть сэконд-хэндов в Берлине

Шери – любимая (фр.)

Boese Party (бёзэ пати) – дословно «сердитая» вечеринка, крутая вечеринка (берлинский сленг, нем.)

Грюнэ мафия – зеленая мафия

Ossis – жители восточного Берлина (нем., берлинский сленг)

Шпрее – река, протекающая в Берлине

Das ist meine Frau [Дас ист майнэ фрау] – Это моя женщина

Бойте-кунст – трофейное искусство (нем.). Экспонаты, вывезенные из Германии в Россию после 2-ой МВ как компенсация нанесённого ущерба.

Чу-си-и-и-и – пока (нем. дружеское прощание), в берлинском варианте произносится на распев.

Пути лапа (petit lapin) – маленький зайка (фр.)

Зигецойле – стела победы с богиней Никой на вершине (нем.)

Берлин – укромный приют молодёжи со всего мира. Ни грамма помпезной архитектуры, пространство города тихо, просторно, нелепо. Будто спросонья ещё не успело вспомнить о вчерашних заботах.

Восточный Берлин, бывший подданный Советской зоны во времена ГДР, полон зашифрованных стен и социальной психоделики. Чист и прост, вне диктованных правил. Ни одной древнеримской пылинки. История пишется сегодняшним днём. Под одобрительный свист творческого собратства. Молодёжь открывает арт-студии, устраивает выставки в сквотах, коих в одном только Фридрихьсхайме можно насчитать с пятак. Открывает шеньк-ладэны, где можно взять задаром любую понравившуюся вещь или оставить свою.

Жизнь в разноцветных вагончиках с лейками у дверей. Дешёвая аренда высоких квартир от WG – с парадными лестницами и ковровой дорожкой. Бесплатные фрукты под закрытие рынка, проходящего по четвергам в Кройцберге. Отсутствие турникетов в метро. Вечеринки на крышах. Уличные артисты. Бездомные, издающие ежедневную газету, продают её по свободной цене в центре города на Унтер-дэн-Линдэн. Бурлящий мультикультурный котёл, где ингредиенты всех соцветий слипаются под обжигающей горло приправой – свобода.

Полунищий, хотя и культурно-центрический город, не спешит к индустриальному апокалипсису. Самодостаточный пешеход у перекрёстка радости с предвкушением. Подвижный памятник экспериментам.

Я приехала на стажировку поработать на ZDF. Поняв за неделю, что в летний сезон на телестудии ничего не шевелится, кроме шикарного кофе на крыше, я сообщила улыбчивой даме, заведующей практикантами: «Отправлюсь «recherchieren in der Stadt. Gehts es?» (проводить сбор информации в городе). Попытка побега была расценена как похвальная инициатива.

Вся стипендия ушла на маленькую кассетную видеокамеру, сделавшую меня абсолютно счастливым студентом. В потоке берлинских проектов крутился и мой: узнать город, снимая о нём фильм. Без подготовки, путеводителей и экскурсий. Только люди. Спонтанные истории и страсть к неизвестному.

Меня поселили в общагу на окраине города, где повсюду висели таблички: «Осторожно, дикие свиньи.» Чёрные свинки бегали топочущими стайками во дворе по ночам. Оставалось одно – влюбиться. И как следствие, перебраться куда-то поближе к цивилизации. Я запустила это намерение ввысь и вволю расслабилась. Космический подарок нарисовался примерно через неделю. И распаковывать его пришлось с волнующей осторожностью.

Прислонившись щекой к фонарному столбу и покачиваясь на широких ступнях, худой длинный тип с серебряным лицом, в серебряной шляпе и серебряном пиджаке, будто в замедленной съёмке, приставляет к губам горлышко Берлинера. Под шумные смешки, выкрики и фотовспышки не без иронии глазеющей на него толпы. Картина нарисовалась в десятке метров от Бранденбургских ворот. Тут же неподалёку экспонат с золотой кожей в золотом смокинге, золотом парике играет на золотой скрипке, откланиваясь прохожим, бросающим золотые монетки в золотистый чехол у его золотых туфель фасона придворных лакеев.

– Ja, Statu Mafia – улыбнулся мне своими единственно не серебряными во всём облике зубами незнакомец с бутылкой, когда толпа схлынула, а я подошла подружиться.

– Arbeiten sie hier alle als Team, goldenе, silberne Leute? (Вы работаете здесь как команда золотых и серебряных людей?) – поинтересовалась я.

– Nein, ich bin selbstaendig. Ich arbeite draussEn, aber nicht fuer jemAnd. Es ist mein training, so. Ja, ich bin Mim in einer ClowngruppЕ. (Нет, я сам по себе. Я работаю на улице, но не на кого-то. Для меня это тренировка. Я мим одной клоунской группы.) – представился серебряный человек, выдавая себя явно выраженными акцентом на последний слог (явно, француз).

– Я снимаю авторский фильм о субкультурах и жизни Берлина, – пояснила я ситуацию. – Надеюсь, Вы не будете возражать против дружеского интервью, – и развернула свой маленький агрегат, готовый к кино-охоте. – Только в камеру не смотрите.

Мим вздёрнул нос, поправил шляпу и продекламировал, пофыркивая губами: «Берлин – это не какой-то там Лондон, Париж или Нью-Йорк, где все вечно спешат, пытаясь скрыться в суете от собственного стресса и самих себя. Берлин – это нечто другое… Свобода… Можно устраивать шоу на улицах без тысяч подписей и бумаг… И здесь, мне кажется, я всегда буду чувствовать себя молодым.»

Мим достал из нагрудного кармана щупленькую гвоздичку, прикрепил к пиджаку и занял позу оратора. «Пижон», – моё любимое стихотворение, предварил он своё выступление. И в конце прибавил – Пижон по-французски означает голубь.»

– Так Вы из Парижа? – догадалась я.

– Я с юга Франции, но уже 12 лет живу в Берлине, – протянул он мне свою серебряную руку вместе с визиткой, откуда посмеивались пухлые щёки с красными клоунскими носами, торчащими из-под шляпочных котелков. – Кристоф.

– Послушай, Кристоф… – взбудоражила меня внезапная мысль. – Раз такое дело… Ты бы мог мне помочь? – вцепилась я в его руку. – Только тут очень личная тема, понимаешь…

– Ладно, попробую, – заинтригованно протянул носом новый знакомый. – Какие проблемы?

– Я влюбилась… – выдохнула я, сдув уголки губ. – Он француз, и у нас всё очень странно. Мне надо сказать ему что-то – от этого всё зависит, понимаешь? Ты мог бы перевести мне мою речь… на французский? Биттэ… добавила я, постаравшись вздёрнуть сжатые у переносицы брови.

Всё это время мы с Кристофом болтали по-немецки. Он сузил щёлочки глаз и обнажил зубы:

– Раз такое дело… Значит, помогу, не вопрос…

Выудив из бездонной женской сумочки бумажный обрывок, я стала произносить немецкие фразы и записывать под диктовку Кристофа набор звуков, предполагавший французскую версию. Мим подошёл к этому вопросу с серьёзностью мушкетёра. Финальный вариант на листе, выглядел примерно так:

Вьян вэр муа. Жё дуа тё дир кельке щоз. Же понсэ, же рефлиши… тю мё манк. Жё тэм бьян. Жё мё сан сюпер авек туа. Жё вё пассэ лё там ансамбль. Э жё вё рэстэ, жё вё этр авек туа… Кэске тю понс дё са? (Подойди-ка сюда. Хочу тебе кое-что сказать. Я тут думала и размышляла… Мне тебя не хватает. Ты мне нравишься. Мне с тобой чертовски хорошо. Хочу проводить своё время с тобой. И я хочу быть с тобой… Что ты обо всём этом думаешь?)

Кристоф заверил меня, что это должно сработать, расцеловал в обе щеки, и на этом мы распрощались.

Остаток дня я ездила в метро по делам, зубря эту сладкую песнь, прокручивая в голове раз за разом со всевозможными интонациями. В конце концов, французская тарабарщина настолько вгрызлась в сознание, что казалось, я не помню ни единого слова. Нервы натягивались тонкой леской, а рыбы-желания триумфально тащили её в пруд бессознательного. С наступлением темноты и прохлады я высадилась у Варшавского моста и побрела в сторону заведения, где предстояло произнести свою театральную речь. И всё твердила краешком губ: «Жё дуа тё дир… кальку… кулька… блин… кельки щоз…»

Наконец, я добралась до Чайного домика, именовавшегося ФоКю (Фолькс-кюхе), бармены узнали меня. Я помахала им с порога, пытаясь скрыть поглощавшие меня вдох за вдохом скачки нервов. В углу у окна, как обычно, красовался тотем заведения – манекен неглиже с фиговым листом на причинном месте, в чёрных очках на несуществующих глазах.

Я поцеловала датчанку Кэт за барной стойкой и договорилась, что проведу с посетителями несколько интервью для фильма. Приветственно кивнула выглянувшему из дальних комнат элегантному Иву и подсела к одной из компаний, что-то бурно обсуждавшей за ароматными тарелками дымящихся под соусом овощей. Парень по имени Лум, говоривший исключительно по-английски, согласился стать одним из героев.

– Лум, чем ты занимаешься в Берлине? – незатейливо начала я.

– I just live here, – призадумался он, – and I try to come back to my soul. But it’s a little bit hard. Because here there are so many… – он, присвистывая, покрутил у виска – so many guys like… DiVi-kulta. (Я просто живу здесь. И пытаюсь вернуться в себя. Но это немного сложно, потому что здесь много людей…. Сдвинутых.)

– And where from did you come here? (А откуда ты приехал?)

– Oh, I lived in so many places… But from the… Actually, I’m from Paris. (Я жил в стольких местах. Но сам я из Парижа.)

Сегодня какой-то французский улов – не успела призадуматься я, как вдруг подошёл высокий брюнет Иву с печально сияющими глазами и тонким соблазнительным носом. С лёгким смущением бросил: «Мадемуазель, не хотите пройтись прогуляться в окрестностях?» Я резко кивнула, отводя взгляд. Засняв парочку интервью, с дрожью в ногах, но с уверенностью солдата я направилась к Иву. Теперь он сидел с сигаретой, вперив взгляд в чашку безвозвратно остывающего кофе.

– Жё дуа тё дир кельке щоз… – начала я, стараясь не упустить ни одного звука.

Иву приподнял бровь и обратил уши в записывающее устройство.

Моё выступление с паузами и напряжёнными вдохами походило на тираду начинающего актёра, забывшего реплики посреди действа. Оценив всю пьесу и финальный аккорд «кеске тю понс дё са» (что ты об этом думаешь), Иву вставил пару непонятных французских фраз и, схватив меня за локоть, настойчиво попросил: «Пройдёмся?»

Наша история началась с Чайного домика. И с карнавалов по выходным. В задних комнатах за баром стоял огромный серебряный сундук с маскарадными костюмами. Каждую ночь с субботы на воскресение хозяева Чайного домика, в основном французы, а с ними датчанка Кэт и шотландец Сэм, наряжались в парики, жилетки, очки и юбки. И дружной компанией отправлялись в путешествие по открытым всю ночь барам и клубам, разбросанным по всему Фридрихьсхайму. Роман с Иву родился из зелёного парика и зелёной рубашки, найденных в сундуке, когда ребята впервые позвали меня принять участие в их ночном шествии по boese Partys. Сплочённой маскарадной командой мы пробивались через двухметровых охранников-африканцев в трёхэтажный транс-кокаиновый «Трезор». Врывались в танцевальную «Кассиопею» в разгар дискотеки. Взбирались под крышу артистического «Тахелеса», расположенного в бывшем гетто. Насвистывали народные шотландские песни в ночных трамваях, вторя голосистому Сэму. И выполняли миссию творческой шайки – разносить по городу карнавал. Разгуливая под руку в роли супружеской пары, Иву и я, получали от уличных прохожих и подвыпивших танцоров забавлявший нас комплимент: «Грюнемафия? You are so soooo cool, guys.» (Зелёная мафия? Вы такие классные, ребята.) Мы с Иву прониклись образом сообщников и ближе к утру отплясывали в тесном, но уютном клубе, расположенном прямо под крышей станции метро, не расплетая объятий. А потом, примостившись в плетёном кресле на людной террасе, отвернувшись от рассвета, целовались, мягко говоря, по-бразильски. Добрались до чайного дома мы, когда остальные участники марафона уже путешествовали по снам. Растратив ночной запас адекватности, мы нырнули в лежбище Иву. Раздевая друг друга, будто разделывая капусту, мы дошли до моих случайно в тему зелёных трусов. После чего я очнулась и строго метнула в его сторону строгий взгляд:

– Эй-эй, не всё сразу. В конце концов, это только первая ночь.

– And when then? (Ну а когда?) – Пролепетал он с надеждой.

– May be tomorrow. (Может быть, завтра) – не нашлась я ответить ничего оригинальней.

В начале недели после работы шило романтических злоключений привело меня вновь к Чайному дому. Иву дружески обнял и предложил пройтись по знакомым переулкам. Мы совершили традиционный променад по барам, где он по-джентльменски угостил Берлинером на последние деньги, а на обратном пути набрался серьёзности.

– Послушай, ты мне очень нравишься. Но ты очень молода для меня. Слишком молода… В общем, мы не можем быть парой. Ты мне скорее как сестра… Моя маленькая сестрёнка.

Я продолжала идти, но что-то внутри меня шмыгнуло и сорвалось в пропасть.

– Too young? – переспросила я, усомнившись в понимании его английского.

– Вот сколько тебе лет?

– Двадцать.

– А мне 29. Видишь? Слишком большая разница.

– Причём здесь цифры? Главное, чтобы людям было хорошо вместе. И что ты придумал? Лучше скажи честно. Если я тебе не нравлюсь, тогда… к чему весь этот карнавал?.. – выпалила я со сбитым дыханием, чувствуя, как холод проступает сквозь кожу, будто деревья сквозь плотный асфальт.

– Нет, ты мне нравишься, но… сама понимаешь… ничего не выйдет.

Мы молча добрели до Чайного дома. Иву предложил кофе, но я поспешно схватила свою деловую тяжёлую сумку, пожала руку Иву, наклонившемуся ко мне за дружеским поцелуем. И вылетела на улицу под фразу вдогонку: «Заходи завтра! Сходим вместе на блошиный рынок».

Я неслась в сторону Варшавского моста, не замечая прохожих, разглядывая осыпающийся цветок внутри себя в ускоренной съёмке. Волшебство не продолжается дольше двух дней, верно? Кареты – изощренные тыквы. Или просто впервые пьяная вечеринка, чего мне так искусно удавалось избегать на родине… Или я не была достаточно пьяна, чтобы воспринять всё как шутку? Или мне слишком нравился Иву? Или моя история с ним? Берлинская жизнь только начиналась. А мне казалось, что ангел уже бросился пикой вниз с Зигецойле. Фэрнзей-тур скрутилась в спираль, а купол Берлинер-дома лопнул, оставив за собой едкий коричневый дым, как пухлые белые грибы в дождливых лесах. Очень странная и чудесная берлинская жизнь. Просто выкинь карнавалы из головы, и всё встанет на место – навязывал мне свое общество разум. Вдруг через десять лет я буду «слишком стара»? Может, Иву просто дурак и не стоит моих треволнений. Хоть и чертовски обаятелен. Ласков и вдохновляющ. Заносчив и безответственен. Одним словом, француз.

Пару дней я не могла отбелить свою жизнь от следов Иву. Его образ преследовал меня, назойливо раскачиваясь над кроватью прозрачной нежной улыбкой перед сном и перед подъёмом. Что же мне делать? Из последних сил я боролась с искушением снова заявиться в Чайный домик и тут повстречала серебряного мима, прислонившегося щекой к фонарному столбу. И вот….

После моей французской тирады, разученной при поддержке Кристофа, Иву и я выбрались на ночную Ригер-штрассе. И побрели вдоль многочисленных баров со звеняще зазывающей музыкой, обсуждая городские новости. Иву не спросил, где я выучила французский. Будто так полагалось. Я ничего не сказала про мима. Мы шутили и смеялись. В нескольких барах он угостил меня соком и вином и предложил предаться популярному развлечению завсегдатаев восточно-берлинских забегаловок – настольному футболу. Я обыграла Иву: 8–5. Он пожал плечами, сделав мне комплимент. Мы снова брели, наступая на уличную тишину, копируя походки друг друга. Я разгадывала в улыбке мимические послания его лица, ловя шелест наслаждения от общества кавалера-философа. Ощущая себя с ним в меру безумно и безмерно уютно, примерно на высоте Фэрнзей-тур. Какая разница. Мы ведь можем быть просто друзьями, приятелями, пересекающими берлинские парки и площади. Нам уютно без всякой романтики. И мы идеально понимаем ломаный английский другу друга.

На безлюдной широкой аллее Иву умостился посреди накренившейся лавки и ласково притянул меня к себе. Так, что я оказалась у него на коленях, продолжая улыбаться его ностальгической улыбке и игривым морщинкам. Качнув коленями плавную волну и заполучив меня ещё ближе, он прижал губы к уголку рта. Пыхнул взглядом в глаза, поцеловал в нос. В висок. В плечо, торчащее из-под зеленой кофты с вырезом, присвоенной за три евро в четырехэтажной Хумане близ дома. И скомкал воздух: «Пути лапа… Ма пути лапа». Дальше уже я обхватила его затылок цепкими пальцами и растворилась в его зелёной рубашке, торчащей из-под расстёгнутого пиджака. Он крепко сжал мои пальцы в широкой ладони, будто боясь выпустить их на обрыве горы, и больше не отпускал. До того самого момента, пока мы чудом снова ни оказались в чайном домике. И с тех пор не расставались.

– Я чувствовал себя таким идиотом, когда ты ушла, – признался Иву. – Будто я всё оборвал. Я ведь почти тебя не знал, не дал нам шанса узнать друг друга. А ты больше не появлялась. Я пытался раздобыть где-то твой телефон, но никто его не знал. Просмотрел книгу отзывов в Чайном доме от корки до корки – опять никакого следа.

Когда мы только познакомились, Иву взял на себя роль моего негласного учителя французского языка. Вскоре в мой лексикон добавилась фраза: «Жё нублирэ жамэ сэт нюи». С той же ночи бар на Ригер-штрассе стал моим домом, а Иву самым преданным и ревнивым французом.

Теперь мы жили душа в душу, проводя вместе круглые сутки, за исключением нескольких часов, когда я брала велосипед и отправлялась к себе на работу.

Обнимая за плечи, он учил меня готовить чудесные блюда из одних овощей, приправ и соусов. Совершать налёты на берлинские рынки по средам в Кройцберге, где завядшие, как казалось по внешнему облику, фрукты можно забрать бесплатно. А дома разрезать и подивиться их сочности. Мы вывозили килограммы яблок, бананов и винограда в картонных коробках, надёжно примотанных к багажнику велосипедов. И ублажали посетителей Чайного домика сочными фруктовыми салатами. Готовили тыквенный суп и тыквенное пюре. В Германии все знают толк в тыквах. Иву рассказывал, как называется по-французски каждый фрукт, а также – ножи, котлы, вилки. Устраивал чемпионаты по шахматам. Негодовал, когда проигрывал мне. Проводил для всех желающих мастер-класс по созданию электронной музыки, куда в основном приходили французы. И с приятельской солидарностью разговаривали при мне по-английски.

Когда я приезжала с работы и попадала на кухню, где Иву уже распределял ингредиенты для вечернего меню, первые десять минут мне бывало как-то не по себе. Казалось, рядом чужой человек, которого я знаю-то пару дней. Или пару недель. Кухня растворяла нас в запахе нереальности происходящей любви. Мы болтали о вкусах, разрубая помидоры. О встречах – замешивая салаты. Узнавая друг друга. Связываясь образными шнурками со скоростью вскипания пузырьков в котле с овощным ужином. Пристрастившись к любимым мимическим маскам и щёлочкам смеющихся глаз всё безнадёжней.

Хозяева Чайного домика официально внесли моё имя в график дежурств по ресторану. Ригер-штрассе 105 прославился как мультикультурный бар для Ossis, вегетарианская Мекка с международным сбродом и народной кухней по вечерам за два евро. Тут же проводили бесплатные семинары по изучению немецкого языка, показывали фильмы, писали стихи. Попав впервые в это карнавальное логово с вывеской VoKu, я обнаружила за барной стойкой пару французов, судя по речи. Посетителей не было.

– Салют, вы из Франции? – окликнула я невысокого парня в цилиндре с гордо вздёрнутым подбородком.

– Нет, из Бретани, – ответил он по-английски.

– И где это славное королевство?

– На западе Франции. Но Бретань – отдельная страна. Живут в ней бретонцы, хотя мало кто теперь помнит бретонский язык из-за ужасных правительственных репрессий. Бретонцы – потомки кельтов.

– Ты же представляешь себе кельтскую музыку, танцы? Бретонцы отплясывают в клубах под фольклорные песни выходные напролёт, напиваются так, что потом их трудно отодрать от деревянного пола. Но придя в себя, чувствуют сладостный вкус жизни и ничего не помнят. Кстати, Роно, – представился первый в моей жизни бретонец.

– Но ты же говоришь по-французски? – настояла я на своём – Научи меня паре фраз – и протянула кокетливо – плиииз!

Роно издал невразумительный крик, а из кухни выплыл долговязый брюнет с утонченным французским профилем и элегантным воротничком тонкой рубашки в полоску. Окинул взглядом пустое пространство и приземлился за круглый столик, подвинув шаткий стул мне навстречу. Проницательно изучил меня взглядом и поспешно заговорил по-французски. Из всей песни я поняла только «мадемуазель». Я смущённо просияла и попросила начать с чего попроще.

– Bonjour Madame. Что нужно ответить?

– Бонжур месье? – улыбнулась я робко.

– Bravo! – долговязый бросил свысока одобрительный кивок. – Раз у тебя талант, будет легче. – И засмеялся, сверкая глазами. – Комо-ву-запэле-ву?.. Ну, отвечай… Комо-тю-тапелль-жён-жоли?

Ничего не поняв, я засверкала глазами в ответ. Он в нетерпении подобрал с книжной полки кусок бумаги и начеркал несколько слов. Comment vous appellez-vous? – означает «как вас зовут». Повтори!

– Коммэт воус аппэллез воус… прочитала я по слогам. Он насупил густые брови.

– Bon. Комовузапэлеву. Окей?

Таким нехитрым способом он разузнал моё имя. Затем мой возраст – единственное слово, которое я запомнила с первого раза – «вантан» (vingt ans). Его имя – Иву, игриво проглоченное, показалось мне странным, ну да ладно. Условились продолжить уроки на следующий день.

Уроки возобновились. Первой моей вызубренной полноценной фразой стала реплика «ан-бон-ван-блан» (один бокал хорошего белого вина). Которое для пущего понимания следует протянуть в нос, на французский манер, а в конце добавить «сильву-пле». Иву начеркал по моей просьбе актуальный вопрос, который предполагалось тут же испробовать на бармене: «Кеске ну манжон сё суар?» (Что мы будем есть сегодня вечером?) Я крикнула это Роно, на что тот просиял: «Как всегда, мадемуазель, ФоКю», и лукаво улыбнулся. «ФоКю» означает на немецком блюда народной кухни. На французском же «фокю» именуют врунов и лицемеров. Никогда до этого дня мне не нравились ни французы, ни французский язык. Ключевая фраза – до этого дня.

Мы жили вместе уже несколько дней, когда я возобновила попытки выяснить настоящее имя Иву. Однако сделала это наиглупейшим образом. Иву или Йум, в зависимости от интонации – так звучит французское слово, обозначающее его имя. Я предложила хозяевам чайной поучаствовать в игре – каждый пишет на листе, как его зовут. Иву был первым и обозначил латинскими буквами что-то в духе Гуиллаумэ. Когда круг был завершён, друзья поинтересовались: что дальше. Я схватила бумажку и пообещала сообщить правила игры чуть позже. Возможно, разумней, было бы признаться самому Иву в моей оплошности. Но это казалось абсурдом, превышающим градус. Меня он называл на французский манер милым прозвищем: «Ма пути лапа». (Мой маленький зайка) Разумеется, с ударением на последний слог.

За чашкой кофе с Тео Колем – ведущим политической программы Frontal 21 – на крыше телестудии ZDF выяснилось, что Guillaume – это Гийом. Так что Иву для меня стал отныне Гийомка или Гийомчик. Он не сопротивлялся своей русификации. Быть парнем русской в Европе считалось роковым, вульгарным и утончённым поступком одновременно.

Работать на телеканале мне выпало с Франком – редактором передачи «Культурный журнал». Франк был компанейским уже немолодым парнем и немного говорил по-русски. День начинался с того, что к полудню он приносил нам по кофе, и я рассказывала ему о своих берлинских открытиях, а он – о своих путешествиях. При Франке можно было без проблем звонить с рабочего номера в Россию:

– Bist du eine echte Journalistin oder..? Du machst einen echten Recherch. (Ты настоящая журналистка или как? Ты проводишь расследование.)

Редактор смеялся, когда слышал мою первую фразу в трубку: «Ну как там бабушка?»

Я помогала организовать съёмки Франка в России. Вместе мы писали вопросы, которые ему предстояло задать в поездке. Потом он возвращался в Берлин, привозил моим друзьям открытки и шоколад. А я усидчиво переводила ответы куратора выставки на немецкий. Не без смеха всматриваясь в видео-интервью, где Франк задаёт вопросы по-русски и, ничего не понимая, ободряюще кивает в такт рассказу собеседника. Как раз в то время проходила выставка Бойте-кунст. (Трофейное искусство) Всё это было довольно забавно. Франк даже предлагал нам с Гийомом свою машину, когда нам хотелось уехать на пару дней за город. Но зная лихачество Иву, я не рискнула испытать нашу ответственность.

Как-то утром, когда Франк был в очередной командировке, а я – в доме на Ригер-штрассе, телефон разбудил странным голосом:

– Guten Tag, я знакомая Франка, Фрау Ким. Я делаю передачу про иностранцев в Берлине, Франк посоветовал вас. Вы могли бы приехать?

– Да-да, конечно, – пробормотала я, соображая спросонья, кто и зачем звонит в столь ранний безоблачный час. – А что, собственно, надо рассказывать?

– Это будет интервью, на тему…. – Сигнал прервался, и я расслышала нечто созвучное «флётэ».

– Флётэ? – переспросила я. – Я ничего в этом не понимаю, но если вам…

– Да нет, всё прекрасно. Вы нам очень даже подойдёте. Подъезжайте завтра к полудню на студию Мульти-культи, идёт? Ну, вот и отлично, до встречи! – и протянула берлинскую терцию верхних си-соль «Чу-си-и-и-и».

В назначенный день разразились фантомные боли по весьма банальным женским причинам. Гийом раздобыл для меня «супер-таблетку», но, видя, как мучительно молчаливые стоны на моём лице не стихают, не находил себе места. Пока он распечатывал карту, чтобы мне было проще добраться до студии, я вконец разрыдалась и заявила, что никуда не поеду. В итоге мы поехали вместе. На велосипедах. Фрау Ким, встретившая нас на радио Мульти-Культи, вещавшем на множестве языков, оказалась очаровательной кореянкой. Мульти-Культи, любимую молодёжью радиостанцию города, собирались закрыть из-за нехватки финансирования. Завершить этот путь журналисты не без грусти решили феерической вечеринкой в клубе на старом заводе, пригласив иностранцев, живущих в Берлине. За пару месяцев до закрытия придумали акцию в виде еженедельной передачи на тему «флирт глазами иностранцев». Идею поддержала газета Berliner Zeitung, печатая текстовую версию всех интервью.

Ким завела меня в комнатку за стеклом, мы надели наушники. Гийом остался взирать на нас со стороны, как в реалити-шоу. Кореянка обозначила тему, прозвучавшую на сей раз, как «флёрт» (флирт). Всё же не флейты – с облегчение ободрилась я.

С Ким у нас развернулась милая женская болтовня о пустяках. О том, как стоит знакомиться на улицах. И стоит ли вообще. Бесхитростным голосом счастливого человека я разболтала нашу романтическую «интернациональную» историю с Гийомом. Расхваливая шери, какой он заботливый и внимательный. И что, если б не он, интервью вообще бы не состоялось. Тот, подслушивая обрывки фраз через стекло, краснел и бледнел, пряча длинный нос от смущения в пиджак.

Напоследок я поведала от первого лица подслушанную у знакомых историю о немецких феминистках, за что немки мне, наверняка, бы не улыбнулись.

– Можете себе представить, как-то я видела в метро женщину с огромной сумкой. Симпатичный тип подошел к ней спросить: «Вам можно помочь?» На что дама скорчила гримасу и возмутилась: «Думаешь, я слабачка? Ты сильно ошибаешься.» И с надменным взглядом потащила свою огромную сумку по лестнице. Komisch, neh? Dann wuerde ich mich total freuen, wenn jemand mir dabei helfen wollte! (Забавно, правда? Я бы радовалась, если б мне кто-то предложил свою помощь.)

Ким сочувственно улыбнулась немецкому феминизму и сдала меня фотографу, который на фоне голубой студийной стены пытался облачить меня в улыбку стервы, запугивая длиннофокусным объективом. Через пару дней на пол полосы Berliner Zeitung вышла статья с заголовком «Ein Traeger fuer die Taschen». (носитель сумочек)

– Кем они меня выставили – негодовала я. – А ещё подпись: «Двадцатилетняя русская считает глупцами мужчин, что знакомятся с ней на улице». Полной стервой! Одним плюсом была прекрасно отредактированная грамотная немецкая речь, приведённая в статье от моего лица. Ибо то, что я лепетала на радио, больше походило на поток сленга. Гийом по-немецки особо не понимал, но хвастался перед всеми этой злосчастной статьёй, грозясь напечатать её у себя на футболке и тыкать пальцем: «Das ist meine Frau».

Наряжаясь в свои зелёные одеяния, мы с Гийомкой становились покорителями крыш Фридрихьсхайма, совершая на них любовные пикники длинными солнечными сентябрьскими деньками. Или же заделывались утончёнными домоводами, изучающими по выходным старинные лампы и бронзовые статуэтки на блошином рынке Боксхагенер плац. А ещё – гостеприимными хозяевами, ублажавшими посетителей Чайного домика овощными изысками. Безнаказанными бездельниками, проводившими по два дня, не выходя из дома, когда хозяева разъезжались по мало волновавшим нас делам. Задумчивыми наблюдателями, изучающими лица прохожих, фотографирующихся у берлинской стены. Мы становились друг другом и кем-то ещё. Лепили из себя новые образы. Экспериментировали с карнавальным настроением и свежими салатами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.