Александр Харитонов
Пароход

Глава I

Мсье

На третьем этаже доходного дома, в крохотной комнатке, на узкой кровати, завернувшись в старый турецкий халат, лежал мужчина и безучастно смотрел в окно. Но эта безучастность была обманчивой: он напряженно думал, как ему в ближайшие три дня раздобыть хотя бы пятьсот франков, и конкретные мысли у него на этот счет были.

Уже третий день непрерывно шёл дождь. Он был то моросящим, будто пыльным, то лил, как из ведра, то поливал кое-как, словно из худой лейки. Эта текущая сырость просачивалась и впитывалась во всё, во что только могла, и что только не могло её отторгнуть. Видимо, поэтому и воздух в комнатке был влажным – водяным паром из чайника, забытого на огне.

В дверь просительно постучали, и тут же, не дожидаясь ответа, донёсся девичий голос:

– Мсье!.. Простите, мсье, вам принесли письмо!

– Да-да, Лиля! Одну секунду! Я оденусь!

Мужчина стремительно поднялся, снял халат, аккуратно повесил его на спинку венского стула – единственного в комнатке, и выпрямился. «Оденусь», было им сказано, верно, лишь затем, чтобы принять подобающую осанку, ибо мужчина на самом деле был одет. На нём был серый кардиган, тёмно-серые брюки и чёрные носки. Он взглянул на себя в тусклое круглое зеркало, висящее напротив кровати, мол, как я выгляжу? чисто ли выбрит? не измято ли лицо? поправил ладонью тёмно-русые волосы, пригладил пальцем тоненькие усики, воткнул ступни в мягкие шлёпанцы, неслышно подошёл к двери и открыл её.

За ней стояла девушка во всей своей худенькой красоте семнадцати лет. Её звали Лилиан, или как он называл её на русский манер – Лиля. Она была дочерью господина Мартена, у которого он снимал комнату с кроватью, стулом, столиком, зеркалом, настенными часами и платяным шкафом. Уют тут тоже присутствовал: половичок на полу у кровати, скатерть на столике, оконные шторы и абажур у потолочной лампы – вполне сносно.

– Мсье, вам письмо, – повторила она, с улыбкой протянув ему запечатанный конверт.

– Спасибо, Лиля, – он тоже улыбнулся, принимая его.

Полгода назад, когда он впервые назвал её Лилей, она вопросительно взглянула на него и переспросила: «Как вы сказали, мсье?» «Лиля, – повторил он и пояснил: – Если бы ты была русской, то близкие тебе люди и твои друзья называли бы тебя Лиля». «Лиля́, – повторила девушка, привычно ставя ударение на последнюю букву, поскольку отец и подруги сокращённо называли её Лили́. «Нет, – поправил он: – Ли́ля. Ударение на вторую букву. Послушай, как ласкательно звучит: Лиля, Лилечка, Лиленька, Лилианночка». «Ли́ля, – теперь правильно произнесла она, чуть подумала и сказала: – Мне нравится, – но тут же строго определила пределы своего «нравится»: – Но так меня называть будете только вы, мсье!»

Взяв у девушки конверт и, усматривая вопрос в глазах юной парижанки, вот-вот готовый слететь с её губ, и наверняка зная, что его слова будут не тем ответом, какой бы она сейчас хотела от него услышать, он всё-таки сказал:

– Да, я помню, что должен твоему отцу за комнату. В ближайшие дни я непременно заплачу. Я не видел его уже три дня, и поэтому не мог сообщить ему об этом. Он ещё не вернулся из Лиона?

– Мсье! – воскликнула девушка, не скрывая возмущения. – О чём вы?! Да и?.. Да и разве мой папа когда-то спрашивал с вас деньги?!

– О чём же тогда ты хотела меня спросить?

– То, о чём уже целый месяц не спрашивала, мсье!

Он снова улыбнулся:

– Нет, Лиля. Наш пароход пока не пришёл.

– М-м-м! – Девушка сделала капризное личико, раздражённо топнула каблучком, резко повернулась и стремительно направилась по коридору. Пройдя несколько шагов, Лилиан остановилась, обернулась и почти выкрикнула: – Мсье! Прошу вас не забывать: вы хоть и русский, но я – француженка!

Она гордо выпрямилась, как две минуты назад выпрямился мужчина, услышавший из-за двери её голос, опять издала недовольное: «М-м-м!» – вновь топнула ножкой и умчалась.

Он тихо и грустно засмеялся ей вслед. Вот и назвал бы это «М-м-м!» коровьим, но она, злясь, как сейчас, так потешно «мыкает», что вызывает у него только смех. Ой, девчонка!..

Принесённое Лилей письмо было, конечно же, от Миланы. Кроме неё ему больше никто не присылал писем. На конверте по-русски было написано: «Г-ну Алябьеву». Такие письма Милана присылала ему каждую пятницу. В них находились короткие приглашения: «Серёжа! В субботу ждём тебя на ужин», и ниже вензелем стояла буква «М». «Ждём» – это, то есть, она и её супруг. «На ужин» – это, значит, ровно в шесть часов вечера. Текст приглашений редко отличался друг от друга. Порой Сергей думал, что Милана выбирала время, брала перо и бумагу, и заготавливала ему эти приглашения сразу же на целый год. Но сегодня была среда, а не пятница, и Алябьев задумчиво хмыкнул.

Вынув из конверта маленький листок, он прочитал: «Серж! Будь у нас 22.08.1928 года в 18.00. Непременно! М.» и постскриптум: «Брось все свои дела!» Дела! Алябьев усмехнулся. У него дела – сажа бела, хотя бы потому, что его автомобиль, дававший ему хлеб, неделю назад в очередной раз сломался и, похоже, что окончательно – починить больше не удастся. Он ещё раз перечитал письмо. Если Милана обращалась к нему «Серж» и указывала точную дату и время, то речь шла о чём-то серьёзном. Он взглянул на настенные часы: было уже 17.20. В дверь вновь постучали. Теперь уже требовательно. Это опять была Лиля. В одной руке у неё был большой зонт, а в другой наполненный чем-то бумажный пакет.

– Мсье, вам ведь сейчас необходимо уйти? – уверенно спросила она.

– Да, необходимо, – кивнул он.

– Возьмите зонт, иначе до пяток промокните. Я знаю, что ваше авто не подаёт признаков жизни. И вот ещё! – она протянула мужчине пакет.

– Что здесь?

– Вы уже три дня не выходили на улицу, откуда следует, что вы три дня ничего не кушали. Вы ведь умрёте, но не попросите! Что вы застыли, словно статуя?

– Отчего же, – запротестовал он, – у меня в запасе были копчёные свиные рёбра, сыр, хлеб и чай. Я вовсе не голодал.

– То, что вы пили чай – я верю, – ответила Лилиан. – В остальном – нагло мне лжёте!

Конечно, Алябьев врал. Если позавчера и вчера он ещё дважды в день довольствовался сухарями и кипятком, то сегодня только одним кипятком. Из всех денег у него оставалось всего лишь десять франков. При его жизненном опыте их можно было растянуть на три дня, ежедневно тратя по три франка 33 сантима: 84 сантима за кружку молока, 25 за один пакетик «Бульон Зип» (фу, мерзость!) и остальные деньги на хлебно-маргариновую пищу. И он не тратил эти десять франков, оставляя их на самые-самые «чёрные» дни.

Несмотря на то, что его правдиво упрекнули во лжи, он всё же сделал возмущённое лицо, на что Лилиан повторила:

– Нагло мне лжёте! Ну-ка, предъявите мне обглоданные вами свиные рёбра! Куда вы их дели, мсье? Сгрызли как собака или в мусорный бак выбросили? Что? Молчите?

Девушка всучила мужчине зонт, прошла мимо него в комнатку и положила пакет на стол.

– Лиля, мне, право, весьма неловко. Я…

– И мне неловко! – с вызовом перебила она. – Даже больно! Видеть, как мой будущий муж умирает от голода! Или вы опять скажете, мсье, что старше меня на двадцать два года?

– Через неделю уже на двадцать три.

– Я помню ваш день рождения, мсье. – Лилиан подошла к окну и приоткрыла его. – Нужно проветрить комнату, у вас очень холодно и сыро.

– Разумеется, на улице намного жарче и суше.

– Не язвите, мсье. Зато там намного свежее. Я распоряжусь, чтобы к вам принесли печку и дрова. Вернётесь и натопите.

– Тогда будет совсем как в русской бане, – улыбнулся он.

– Вернётесь, и натопите! – вновь приказала она, по-детски показала ему язык и упорхнула.

В пакете, принесённом девушкой, оказалась холодная телятина, сыр и круассаны. Алябьев не удержался – сунул в рот один кусочек мяса. Надев потёртую кожаную куртку и высокие американские ботинки, он взял зонт и направился к Милане.

Лилиан, стоящая у окна в вестибюле первого этажа, помахала ему рукой.

Видимо, дождь решил сжалиться над мужчиной. Длинные струи воды вновь обратились в моросящую пыль. Он прибавил шаг, думая на ходу о том, что поторопился уйти, и надо было прихватить с собой хотя бы ещё один кусочек мяса и круассан. Пока бы шёл – перекусил. Впрочем, Милана наверняка позвала его не за тем, чтобы баснями кормить. Наверняка будет ужин. И то ладно. У неё он поужинает, а Лилина еда останется на завтра. Наступит завтра, там уж и видно будет, как изворачиваться дальше. Он ещё раз с тёплой лаской подумал о Лилиане: он любил её. Встретить бы её лет на двадцать раньше.

Залитый дождём Париж вымер. Алябьев никогда не видел этого города таким пустым и мокрым. Лишь иногда мимо него проезжали одинокие автомобили, разбивая колёсами лужи, словно боевые корабли, разбивающие перед собой носами взволновавшееся море. Видимо, в эту мерзкую погоду не только его одного, но и тех людей, кто ехал в авто, тоже куда-то звали разные неотложные дела. Хотя американские ботинки и были на толстой подошве, они скоро намокли. Алябьев выругал дождь. Тот в отместку перестал «пылить» и начал поливать его как из худой лейки. Теперь ноги мужчины стали мокрыми уже до колен. «Нет, Миланка! – мысленно обратился к ней Алябьев. – Одним ужином и вином ты от меня нынче никак не отделаешься! За такой душ нужно заплатить чем-нибудь покрепче. Без водки или коньяка я от тебя не уйду! Если бы не зонт Лили, я бы уже растворился как кусок сахара в стакане чая». Впрочем, Милана не могла знать, что его «рено» сломался. В прошлую субботу, будучи у неё на ужине, он не говорил ей об этом. Так что она наверняка полагала, что он сейчас приедет к ней на своей машине, а не будет идти пешком и мокнуть под дождём.

Прилипая к стене дома с полукруглыми балконами, под набухшим зонтом, уныло стояла размытая женская фигура в красной юбке и чёрных чулках. Она бросила ему вслед:

– Здравствуй, Серж.

Он остановился, вернулся и тоже поздоровался.

– Вот… – пояснила проститутка, машинально поправляя волосы. – Вышла поработать…

– Самое время, Люси, – ответил он, заметив её разбитую нижнюю губу, густо замазанную ярко-красной помадой. – Возьми! – Алябьев протянул ей последние десять франков: – А то твой Мишель опять будет тобой недоволен.

– Удивляете вы меня – русские, – отозвалась она, отстраняя его ладонь с деньгами. – И ты, Серж, особенно… Уж сколько я тебя знаю… Вернуть бы мне молодые годы, вцепилась бы в тебя намертво обеими руками и никому бы не отдала…

– А сколько тебе, Люси?

– Тридцать два, мсье…

– Не кисни. – Он по-отечески погладил её по щеке. – Хотя тридцать два уже, конечно, не восемнадцать, но ещё и не шестьдесят. Бери-бери! Деньги лишними никогда не бывают.

– Спасибо, Серж… – женщина взяла деньги, и когда он отошёл, бросила вслед: – Серж! Зайди как-нибудь! Я всегда тебе рада!

– Как-нибудь зайду, Люси…

Что же ему не везёт-то так в последнее время? Четыре месяца назад всё было более-менее благополучно. Была работа, был заработок. Миллионов он, конечно, не зарабатывал, но жил сносно и отсутствием денег не страдал, ежемесячно помаленьку пополняя свой счёт. И вдруг у его машины пошла одна поломка за другой, и каждая следующая хуже предыдущей. Сутки – ремонт, полусутки – работа, а то и по три дня приходилось «чиниться», возвращая к жизни автомобиль. Куда же это годится? Собственно, чему тут удивляться? Его авто 1913 года выпуска уже давно пора выкинуть на свалку, ведь он только снаружи выглядит новым, а внутри сплошной хлам. И всё же надо отдать «старику» должное: он трудился не покладая мотора. Частые ремонты скоро отобрали у него работу, затем они и аренда гаража быстро съели его денежные сбережения, а потом наступили и те «чёрные» дни, когда он отдал в залог одному криминальному типу свой безотказный офицерский «наган». Потом наступила очередь трофейного «маузера», добытого им в 1916-м году в ходе рукопашной схватки с одним германским офицером. Да ладно бы ещё с ними пришлось расстаться. Золотые часы, доставшиеся от отца, тоже пришлось заложить в ломбард. Ещё хорошо, что папа Лилиан не берёт с него денег за проживание, хотя он по своей инициативе всё равно платит мсье Мартену 50 франков в неделю, строго соблюдая принцип: «Я никому не должен», и, кстати, домовладелец вовсе не отказывается брать его деньги. А что не брать, когда дают? Дают – бери, а бьют – беги!

С господином Мартеном Сергей Сергеевич Алябьев познакомился 28 августа 1927 года, в воскресенье. Через шесть дней исполнялся ровно год их знакомства. В тот день, держа в руке чемодан, где уместились все его немногие носильные вещи, он шёл по какой-то узкой улице Монмартра, кажется, Нарвен, свернув на неё с площади Тертр. Уже опустились сумерки, уже зажглись фонари, и было вовсе не жарко для августа месяца. Собственно, он шёл бесцельно, в никуда. Как и у многих русских эмигрантов второй волны ноября 1920 года у него не было ни Родины, ни флага, ни семьи, ни дома. Лишние купюры из его карманов на мостовую тоже не вываливались, и мыслей по поводу того, как ему жить дальше, тоже не присутствовало. Всё осталось там, в 1917-м, в Российской империи, в городе Ярославле на улице Потеряной.

Под ногами была брусчатка, похожая на крупную прямоугольную чешую. Её можно было сравнить с убитыми в бою средневековыми рыцарями, только их тела, закованные в жёсткие доспехи, лежали на земле не как попало, а были уложены в плотный ровный ряд поперёк всей улицы, упираясь железными шлемами и подошвами сапог в стены домов. На душе было мрачно, так же, как под ногами. Апатия была… И в довесок к ней, навязчиво, повторяясь раз за разом, крутилось в голове четверостишье Ахматовой:

Дома до звёзд, а небо ниже,

Земля в чаду ему близка.

В большом и радостном Париже

Всё та же тайная тоска…

Болезненный вскрик, раздавшийся из подворотни, мимо которой он как раз проходил, заставил его остановиться. В свете фонаря, стоявшего как раз напротив полукруглого свода дома, он увидел: кругленький пожилой буржуа, лет, может быть, пятидесяти, в пузатом котелке, прижимаясь к стене и закрывая голову руками, неумело старался отбиться от двух бойких мужчин в крысиных костюмах. Но силы были явно не равны. После нескольких сильных ударов кулаками и ногами, кругленький дядя упал. Один из нападавших в большом кепи крикнул ему:

– Бумажник, часы и кольцо! Живо!

– И раздевайся! – приказал второй грабитель в канотье.

Алябьев приблизился, поставил на брусчатку чемодан, раздвинул на груди куртку, где во внутренних карманах в силу различных обстоятельств он носил своё оружие, и с грубоватой настойчивостью окрикнул налётчиков:

– Эй! Господа! Позвольте мне помешать вам!

Они обернулись, с нехорошим удивлением посмотрели на него, переглянулись, и будто по команде выхватили из-под пиджаков длинные ножи. Но секундой раньше в правой руке Алябьева уже отказался компактный «маузер»: чирикнул затвор, дослав патрон в патронник.

– Не надо, – предупредил Сергей Сергеевич. – Обоих положу.

Грабитель в канотье растерялся и замер, но второй оскалил крупные квадратные зубы:

– Ты хочешь испугать меня этой игрушкой?

Он явно недооценивал этот небольшой самозарядный пистолет, бывший несколько больше карманного, и сделал шаг вперёд, но тут же сухой сломанной палкой треснул выстрел, заглохнув под тяжёлым сводом подворотни. Кепи слетел с головы смельчака, и он застыл: незнакомец, решивший помешать его промыслу, определённо не шутил. А в левой руке Алябьева уже сидел воронёный «наган» – та ещё штука, и недооценивать его в 20-годы XX века было так же легкомысленно, как недооценивать 2000-е годы XXI века пистолет «глок». Издав тихий кроткий «чик», взведённый курок повернул барабан револьвера.

– Следующая пуля будет в лоб, – пообещал Сергей Сергеевич. – Или вы сомневаетесь?

– Трудно сомневаться, когда под носом два шпалера, – ответил смельчак и спросил: – Ты из какой банды, приятель?

– Бросайте «перья» и убирайтесь! – велел Алябьев.

– Давай поделимся! – предложил смельчак, указав ножом на буржуа, притаившегося у стены. – Можешь забрать его одежду.

– И ботинки! – осмелел второй грабитель.

– Пожалуй, это мысль, – согласился Алябьев и приказал: – Раздевайтесь, люмпены!

– Ты… чего? – у смельчака округлились глаза.

На уровень его переносицы поднялся ствол «нагана».

– Я считаю до двух! – ответил Алябьев. – Один!

– Э-э-э! – воскликнул тот, бросив нож. – Я всё понял, мсье! – и начал снимать пиджак.

Его напарник разоружился и стал раздеваться ещё до отсчёта «один».

Алябьев обратился к кругленькому дяде:

– Мсье, вы не ранены? Нет? Что же тогда вы расселись там, как наседка на яйцах?

Подхватив помятый котелок, буржуа с шустростью таракана добежал на четвереньках до своего спасителя, поднялся и спрятался за его спину. Оставшись в нижнем белье, грабители остановились.

– Догола раздевайтесь! – приказал Алябьев. – Или будет два! Что для вас важнее? Живые голые задницы или мёртвые головы с дырками?

Какой же разумный человек, окажись он в такой ситуации, добровольно согласится на мёртвую голову с дырой? Конечно, живое заднее место важнее, пусть даже оно будет голое.

После того, как мужчины полностью обнажились, Алябьев скомандовал:

– А теперь пять шагов назад! Ну как? Нравится? Не слышу, господа?!

– Нет! – с хмурой злостью ответил смельчак.

– Н-н-нет! – икнул второй грабитель, видимо, от испуга забывший снять с головы канотье, что придавало ему весьма комичный вид, именуемый как «без порток, но в шляпе».

Глядя в лицо смельчаку, Алябьев сказал:

– Ответ вашего друга меня не впечатлил, но ваш – достойный, сказано с чувством. – Он спрятал «маузер» и подобрал брошенные ножи: – Ваш рабочий инструмент, господа, я конфискую. К сожалению, нет во мне пролетарской сознательности, чтобы заодно поставить вас – безоружных, к стенке. Однако если вы ещё раз попадётесь мне за своим грязным занятием – пристрелю на месте. Вам понятно, картуши? И не вздумайте сказать мне на прощание: «Ещё встретимся!»

– Я понял вас, мсье! – кивнул смельчак. – Но, чем чёрт не шутит? Честное слово, я хотел бы иметь такого напарника, как вы, и думаю, что даже если бы у вас не было при себе пистолета и револьвера, вы бы всё равно нас не испугались. Вам просто не захотелось с нами возиться.

– Вы правильно думаете, – отозвался Алябьев.

– Меня зовут Тибо-Колотушка, – сказал грабитель. – Если, мсье, в следующий подобный раз я буду не я, если у вас при себе не окажется «ствола», «пера» или кастета, и ваши кулаки вдруг не помогут вам, то скажите иным, что Тибо-Колотушка возьмёт ваши обязательства на себя. И я всегда буду к вашим услугам, мсье!

– Приму к сведению, Тибо. Но если в следующий подобный раз, вы – будете вы, я исполню своё обещание: пристрелю!

– Договорились, мсье! – и Колотушка открыто улыбнулся.

Алябьев хмыкнул: всё-таки этот крепкий парень заслуживал достойного уважения.

Спрятав под куртку всё оружие, Сергей Сергеевич покинул подворотню и пошёл, куда глаза глядят. К происшедшему он отнёсся совершенно равнодушно. Да, грабили мужика, да, он заступился. Что же в этом такого? Не идти ли теперь грудь-колесом, хвост-веером?

– Простите, мсье! – кругленький буржуа прицепился сбоку словно собачонка. – Даже не знаю, как мне вас благодарить! Ведь они же могли меня убить! Возьмите все мои деньги! Вот, здесь пятьсот франков! Что же вы не берёте? Прошу вас!

– Оставьте, мсье. Я просто не люблю, когда одни отбирают у других.

– Но… вы же спасли мне жизнь! А у меня дочь. Как бы она стала жить без меня? В конце концов, вы сделали доброе дело, а я считаю, что за добрые дела надо платить так же, как за хорошую работу.

– Если вы беспокоитесь о своей дочери, то я бы не советовал вам впредь гулять в такой час по подворотням без оружия.

– Э-э-э… Видите ли, мсье, моя жена два года назад умерла, а тут у меня есть женщина. Я навещаю её… – говорил он. – Обычно я ухожу раньше и если задерживаюсь, как сегодня, то… В общем, мне очень хотелось курить, а мадам совсем не переносит табачного дыма. Я вышел на улицу. Прохаживаюсь, а тут эти двое! Они выскочили, непонятно откуда?! Я сразу же понял их дурные намерения! И?! И они отрезали меня от дома, где я мог укрыться! А?! А свою трость я с собой не взял! У меня в ней спрятана рапира! Была бы моя трость!.. Скажу, не хвастаясь, я неплохо фехтую, но драться кулаками вот никак не получается! – Он суетливо забегал то слева, то справа, оглядывался, и явно опасался, что Алябьев прогонит его. – Я стал звать на помощь, однако господа, бывшие неподалёку, спешно ретировались. Тогда я побежал, и всё же меня догнали, затолкали в эту подворотню!..

– Вот, как вредно курить сигары, – заметил Алябьев.

– Вредно! – согласился буржуа. – Кстати, мы как раз подходим к дому, от которого я убежал. Но… не пойду! Я с Бланш слегка поссорился, отчего и вышел покурить. Осмелюсь вас спросить: вы не проводите меня до ближайшей стоянки такси? Здесь совсем недалеко!

Такси… Буквально вчера Сергей Сергеевич думал: «А не пойти ли в таксисты? Не хватит ли чертоломить на мсье Дюбуа? Он совсем откровенно стал толкать к криминалу!» И эти мысли были обоснованные: за то, что как бы невзначай предлагал ему сделать работодатель, обещая легко и хорошо заработать, можно было угодить за решётку минимум лет на пять. А за решётку ему вовсе не хотелось, тем более за французскую, хотя бы потому, что он себя не настолько ненавидел. Пусть вся его жизнь в какой-то момент с грохотом полетела под откос, пусть порой даже жить не хотелось, и пустить себе пулю в висок при его-то жизненном опыте, при том, что он пережил и чего насмотрелся, было не так уж и сложно. Но он справился, просто потому, что надо было справиться и не давать себе слабины; просто потому, что его так воспитали папа с мамой: никогда не сдаваться – жить, и жить, следуя своим убеждениям столько, сколько отмеряно. А в могиле належаться он ещё успеет. В могиле вся остальная вечность – сырая, одинокая и скучная. И он не сдавался. Уж так иногда тошно было – сил нет, хотелось протянуть руку к револьверу, взвести курок, да и покончить раз и навсегда со всей этой канителью. Но он не протянул и интуитивно всё ждал каких-то перемен, упрямо веря, что они, в конце концов, наступят, ждал и дождался: они наступили, о чём, собственно, я сейчас и рассказываю.

На стоянке такси стоял единственный красный автомобиль. Таксомотор был «свободен», о чём указывал поднятый флажок, установленный слева от водителя. Мужчины приблизились. Шофёр, в надвинутом на глаза кожаном картузе, казалось, дремал, но увидев потенциальных клиентов, тот час зашевелился, поправил головной убор и положил руки на рулевое колесо.

Как будто что-то знакомое показалось Алябьеву в облике водителя, но кругленький буржуа отвлёк его своим обращением:

– Мсье, вы не взяли моих денег. Позвольте хотя бы подвезти вас, куда вам нужно.

– Ничего, я пройдусь.

– Что же… Ещё раз благодарю вас! – Он протянул Алябьеву пухлую ладонь и осведомился: – Не могу ли я узнать имя того, кому сегодня столь обязан?

– Серж, – сдержано ответил Сергей Сергеевич, принимая рукопожатие.

– Огюст Мартен – домовладелец и коммерсант, – в ответ представится буржуа. – Если вам потребуется квартира или комната, я всегда готов помочь вам! Вы найдёте меня на…

В это время водитель красного автомобиля высунулся из-за ветрового стекла.

– Алябьев? – неуверенно спросил он по-русски и следом обрадовано вскричал: – Серёжа!!

Выпрыгнув из авто, шофёр с распростёртыми объятьями кинулся к Сергею Сергеевичу. Это был его друг Николай Краснов – подобревший, с усами и овальной бородкой, с первого взгляда и не узнаешь. Они вместе учились в Ярославском кадетском корпусе. После его окончания судьба на долгие годы раскидала их: Алябьева – в Санкт-Петербург, в Павловское военное училище, Краснова – в Москву, в Александровское военное. Затем была служба и война. Офицеры встретились только в декабре 1917 года в Новочеркасске при формировании Добровольческой армии, и вместе же они потом воевали в одном полку, входящим в Корниловскую ударную дивизию. Последний раз они виделись в Константинополе зимой 1920 года. Однополчане крепко обнялись.

– А я смотрю: ты или не ты?! – бурлил Краснов. – Сразу не признал! Ей богу не признал! Богатым будешь! А похудел-то как, а?! И усики тебе к лицу! Ах, чёрт! Серёжа! Серёжа!!

– Здравствуй, Николай, здравствуй!

– Ты как здесь, Серёжа, друг мой, а? Откуда? Куда?

– Мсье только что спас мне жизнь, – вставил Мартен, как будто понимая, о чём идёт речь.

– Это он может! – подтвердил Краснов и перешёл на французский: – Я ему тоже ей обязан с июня 18-го года! – и снова по-русски к Алябьеву: – Нет, Сергей Сергеевич! Нет! Не забыл я станцию Тихорецкую и век её помнить буду! Кабы не ты, так не стоял бы я тут сейчас! И Петька Русаков давно бы уже сгнил! Как ты тогда тех краснопузых штыком-то, а?! Раз-два и сразу наповал! А как ты потом всех остальных из «льюиса»-то побрил?! Помнишь, а?! Как вчерашнюю щетину бритвой! А как погнали мы их втроём! Ведь всего втроём, а?! Но ты-то, Серёжа, аккуратист, а у нас с Петром тогда все шинели в крови были, хоть отжимай! А тот матрос-то с «маузером», помнишь, а? Рвань полосатая! Быдло ползучее!

– Ладно тебе, Николай… Ладно… Вот, отвезти надо человека.

– Э-э-э, нет! Уж коли я тебя встретил, так нынче никакой работы! Как же я рад, что мы встретились с тобой, Серёжа! А что ты с чемоданом-то, а? Собрался куда?

Алябьев коротко отмахнулся, мол, пустое дело, и вновь попросил:

– Надо отвезти человека в адрес.

– Мне нужно на бульвар Клиши. Это недалеко… – тут же торопливо поддержал просьбу Сергея Сергеевича домовладелец. Он снял котелок, приложил его к груди и уважительно добавил: – И если вы мне позволите, господа, я оплачу все ваши расходы, которые будут сопровождать вашу встречу. Я сегодня весьма обязан мсье Алябефу.

Краснов цыкнул зубом, взвешивая его слова: не в обиду ли французом сказано? Ишь ты, благодетель нашёлся?! А то ведь за такое оскорбление можно и в морду выписать! Хоть она у него и так разрисована, но довеска под правый глаз до полной картины всё-таки не хватает. Но Огюст Мартен выглядел совершенно искренне, и Николай решил:

– А что, Серёжа? Похоже, он нам от чистого сердца предлагает, без подковырки. Так давай ему позволим, а?! Лично я не возражаю!

– Как хочешь… – отмахнулся Алябьев.

– Ты не изменился, Серёжа! Ей-ей! Жениться тебе надо, чтобы научиться копейку беречь! Вижу: ты не женат! Но даже если бы и был, даже если бы у тебя и было семеро по лавкам!.. Да ну тебя, Серёжа! Вы – дворяне, не мы – купцы! Нет в вас нашей стяжательской жилки! Садитесь, господа! Поехали! Доскочим на Клиши, а потом и души в рай!..

Мужчины уселись в автомобиль, он весело заурчал и тронулся с места. За окном побежали дома, горящие фонари и уже редкие прохожие. Париж готовился к наступающей ночи. Скоро совсем опустеют улицы, и наступит полусонная тишина, готовая проснуться от какого-либо неожиданного происшествия местного значения: истошных криков, поспешных выстрелов или буйного пожара, например. Проснуться, однако, отнюдь не вмешаться, а иначе, зачем же полицейским и пожарным налогоплательщики платят деньги? Но в том месте, куда они сейчас ехали, уже давно не было никаких подобных происшествий с криками и выстрелами, не говоря уже о пожарах. Всё было относительно спокойно, во всяком случае, официально. Вот на окраинах Парижа такие происшествия ещё нет-нет, да и случались, что немедленно подхватывалось газетчиками и тащилось на свою газетную кухню, где умело готовилось: жарилось и парилось, поливалось острыми соусами, посыпалось жгучими приправами, и в максимальной быстроте бегущего времени подавалось обывателям. И голоса мальчишек-разносчиков озвучивали названия «жёлтых» газет и заголовки «жареных» статей на людных улицах: «Аптекарь отравил своих детей и жену, и потом застрелился сам!», «Сумасшедший ревнивец убил свою любовницу и съел её труп!», «В сгоревшем автомобиле обнаружены три обгоревших тела с огнестрельными ранениями!» – и так далее… И спрос на такие страшилки всегда был, есть и будет, особенно у тех заинтересованных, кто в своей жизни никогда не видел ничего опаснее кухонного ножа и страшнее курицы без головы.

Мсье Матрен некоторое время искоса поглядывал на Алябьева и пожёвывал губами. Он словно хотел начать разговор, но не знал, с чего его начать. Наконец, сказал:

–Никогда бы не подумал, мсье Алябеф, что вы русский. Ваш друг, хотя и прекрасно говорит по-французски, но всё-таки с акцентом. У вас же ни намёка. Признаюсь, я решил, что вы коренной парижанин.

– Меня хорошо учили, мсье Мартен. Кстати, вашему языку учил именно парижанин.

– Но так, как вы его знаете, никакой учитель не научит. Давно ли вы во Франции, мсье?

– Достаточно для того, чтобы порой думать: всю жизнь.

– То есть, уже более пяти лет, – уверенно предположил Мартен и признался: – Скажу вам, мсье Алябеф: я довольно сносно понимаю русский язык, но не говорю, так как считаю, что лучше совсем не говорить, чем говорить плохо, – и пояснил: – У меня, мсье, была русская гувернантка. Замечательная женщина! Вообще ваши соотечественники всегда производили на меня хорошее впечатление.

– Мои соотечественники тоже разными бывают, – заметил Алябьев.

– Видимо тех, о ком бы я мог сказать плохо, мне до сих пор не попадалось.

– Видимо… – согласился Алябьев, и ему на память пришёл один малоприятный эпизод из его жизни, когда он смог выкарабкаться из совсем тухлой ситуации не благодаря своим русским казакам, промчавшимся гуртом мимо него, а благодаря чужому греку-старику. Тот тогда выпряг из своей повозки одного из двух своих коней и отдал его Алябьеву, сказав: «Что с меня взять, кроме жены-старухи да убитого сына? А вы офицер… Вас красные не пожалеют – нет! Скачите до своих». Он помог раненому Алябьеву сесть на коня, посетовав: «Жаль, что седла нет», подал ему винтовку и перекрестил по-отечески. «Век помнить буду», – пообещал тогда Сергей Сергеевич. И помнил.

– Мсье Мартен, вы давеча упомянули, что можете помочь мне с комнатой? – сказал Алябьев.

– Разумеется, мсье, – ответил домовладелец, покосившись на чемодан своего нынешнего спасителя. – Вам негде жить?

– Скрывать не буду: я уже два дня как клошар (БОМЖ), и перспектива ночевать в переходах метро и на улице меня вовсе не устраивает. Сколько стоит у вас самое скромное проживание?

– Я ни возьму с вас ни сантима, мсье Алябеф, – ответил Мартен. – И если я сейчас кривлю душой, то путь меня гильотинируют. Приходите на Лепик, как вам вздумается, и живите сколько угодно! – он назвал номер дома на этой улице: – Я завтра же утром дам на этот счёт указание свой дочери. Ей всего шестнадцать, но не смотрите на это. Она знает дело.

– Мсье Мартен, то, что вы сейчас сказали, не от захлестнувших вас эмоций?

– Нисколько. Эмоции были, когда я осознал, что меня нынче могут запросто зарезать. – И в то же время домовладелец аккуратно навёл справку: – Если не секрет, по какой же причине вы остались без жилья?

– Мой квартиродатель отвратительно обошёлся со своей падчерицей тринадцати лет.

Не дождавшись ещё каких-либо дополнительных пояснений, Мартен вновь спросил:

– А работа у вас есть, мсье Алябеф?

– Есть.

Видимо, француз надеялся получить от собеседника более полный ответ на свой вопрос, поскольку смотрел на Сергея Сергеевича с таким же вниманием, с каким кошка смотрит на мышиную норку, но тот молчал.

– Понятно… – неопределённо сказал Мартен. Помолчав с полминуты, он не удержался и вновь спросил: – Чем же вы занимаетесь, мсье? Простите меня за любопытство.

Алябьев тоже подумал с полминуты и рассказал:

– Я живу в Париже уже шесть лет. У меня нансеновский паспорт, лицензия и автофургон, приобретённый мной по воле случая в начале этого года. Но не собственное дело – я развожу разные мелкие грузы: работаю на мсье Дюбуа. Он живёт на улице Камбон.

– С мсье Дюбуа я не знаком, – ответил кругленький буржуа.

– Много не потеряли. Что ещё вам обо мне интересно, мсье Мартен? Семьи у меня нет…

– Довольно… Вообще-то, мне было довольно одного вашего сегодняшнего поступка.

Они ещё помолчали с полминуты и домовладелец сказал:

– В указанном мной доме сейчас нет человека, который бы помогал моей дочери разрешать некоторые… – он помедлил, подбирая нужные слова: – … некоторые шероховатые ситуации, порой возникающие между ней и жильцами, или между самими жильцами. Месяц назад по рекомендации своего приятеля я нанял ей в помощь одного мужчину: крепкого, уверенного, симпатичного… Он два года жил в Англии, был ярым поклонником английского бокса… При нашей беседе он произвёл на меня впечатление весьма приличного человека. Но… Но спустя две недели мне шепнули, что он стал делать грязные намёки моей дочери… Она сама-то ведь никогда бы не сказала мне об этом… Я тот час выгнал его… – тут мсье Мартен притормозил в откровениях и спросил: – Кстати, что вы думаете об английском боксе?

Алябьев неопределённо пожал плечом: его учили владеть ножом, штыком, прикладом и шашкой, а какому-либо рукопашному бою, как тот же бокс, в военных училищах Российской империи тогда не учили. Только к началу Великой войны появились учения господ Лебедева и Харлампиева. Но Сергей Сергеевич, как и многие боевые офицеры, прекрасно понимая, что ножа, штыка или шашки в ближнем бою бывает недостаточно, тем более, если остался с голыми руками, всегда интересовался рукопашным боем и учился по мере возможности у тех, кто тоже им интересовался и его знал; учился всему тому, что могло ему вдруг пригодиться, и что, как оказалось, впоследствии не раз пригождалось. Он мог, например, одним ударом кулака в челюсть или в печень повергнуть противника, мог сломать ему конечность или свернуть шею, мог компетентно ударить ногой, да и вообще в кулачных драках он с детства никогда не был последним.

Между тем, мсье Мартен продолжал:

– Я думаю, мсье Алябеф, что пока английский бокс во Франции, словно русские снежки в Африке. Как бы зрелищно он не смотрелся, однако, начнись настоящая драка, когда ниже пояса бьют, как мне сегодня стукнули, бокс кажется неубедительным! Драка – это драка! Хотя спорить не стану: боксёр – самый опасный драчун! Он боец, сравнимый с гладиатором, но не гладиатор! У меня был друг – Жак Виньон, борец, по прозвищу Бык. Не слышали?

– Нет. Мои знания о французской борьбе весьма скромные. Знаю лишь о нашем Иване Поддубном.

– О-о-о! Поддубный! – Мартен восклицательно взмахнул руками. – Кстати, Жаку однажды довелось сойтись с ним! С самим Поддубным! Вы, понимаете?! С ним самим?! А это, мсье, говорит о том, что был Жак не с печки бряк, как сказали бы у вас в России! Да-а… – Буржуа о чём-то вспомнил, тяжело вздохнул и сказал: – Мой друг – Жак… В 1913-м один прыщавый накокаиненный желторотик воткнул ему нож прямо в сердце! А ведь Жак мог раздавить этого юнца как клопа, но, очевидно, решил не мараться. Ведь, кто был он – Бык! А кто был перед ним? Мелкий клоп! Наверное, Жак серьёзно не оценил ситуацию.

– Наверное… – кивнул Алябьев. – И что же: ваш друг Жак одолел Ивана Максимовича?

– Какое там?! Вы смеётесь, мсье? Поддубный – это же!.. Это же вершина борьбы! Я видел его в молодости в 1903 году в схватке с Раулем Мюссоном, и считаю, что тогда ле Буше вёл себя не честно! Мясник – он и есть мясник! – Домовладелец возмущенно потряс в воздухе толстым пальцем, как будто представляя сейчас перед собой того самого ле Буше, который, чтобы не проиграть Поддубнову, накануне поединка с ним намазался оливковым маслом, отчего русский борец никак не мог взять в «захват» скользкое тело француза. Эту «хитрость» судьи тогда проигнорировали, и Мюссон был признан ими победителем с формулировкой «за красивые уходы от приёмов».

– Почему Мюссона прозвали «ле Буше»? (Мясник) – спросил Алябьев.

– Перед своей спортивной карьерой он работал в мясной лавке, – пояснил мсье Мартен и повторил: – Не честно! Недаром он и умер молодым, и якобы от менингита!

И домовладелец поведал Алябьеву, что однажды ле Буше нанял бандитов для того, чтобы они расправились с Поддубным, но Иван Максимович попросту раскидал их как щенков – ведь кто он, а кто они?! Хотя «заказ» бандиты не выполнили, они всё же потребовали с Рауля Мюссона деньги, однако тот отказался им платить, за что и получил дубиной по голове, по официальной версии полиции, умерев «от менингита».

Рассказ кругленького буржуа накинул на Сергея Сергеевича грустные мысли: видимо, ле Буше, так же как и Жак Виньон, серьёзно не оценил ситуацию. Видимо, этот недостаток – недооценивать в драке более слабого соперника, присущ большинству физически сильных людей. И от этого рассуждения Алябьеву подумалось: «Вот и Российская империя в своё время революционеров недооценила, а эти вшивчики вкупе с жидами взяли да и натворили дел… И ещё натворят – дай срок!»

Мартен меж тем уже по-деловому поинтересовался:

– Так как же с моим предложением, мсье Алябеф? Хотя бы в свободное от вашей работы время? Думаю, что это не составит для вас особого труда. В моём доме на Лепик спокойно, и лишь иногда возникают некоторые… э-э-э… неудобные ситуации.

– Мсье Мартен, уточните: роль кого вы мне всё-таки предлагаете?

– Роль того, на кого моя дочь сможет смело положиться, если вдруг опять возникнут те самые ситуации. Например, в начале апреля один жилец, расставшись со своей женщиной, изрядно выпил и устроил в комнате погром. Пока Лилиан – так зовут мою дочь – вызвала полицию, он развязал драку в коридоре второго этажа. Конечно же, он за всё ответил, но я полагаю, что подобные дикие выходки следует пресекать в самом зародыше, не нанося урона репутации моего дома, ибо в тот раз полицейские изволили появиться только к утру, и я посчитал нужным пожаловаться на это комиссару Жаккару.

– И как? Удачно? – в вопросе Сергея Сергеевича прозвучала маленькая язвочка.

– Передо мной извинились, – сдержанно ответил домовладелец, дёрнув щекой.

– И то хорошо, – знающе ответил Алябьев, и поинтересовался: – Кем же работает ваша дочь в вашем доходном доме?

– Она им управляет, – не без отцовской гордости ответил мсье Мартен, и потом словно перед начальством отчитался: – В её подчинении консьержка и дворник. Он же истопник и слесарь. В моём доме 16 квартир и 26 комнат. Половину первого этажа я сдаю в аренду под два магазина и четыре склада. Хозяйство не маленькое. Так как с моим предложением?

– Разве что в свободное от работы время, – губы Сергея Сергеевича тронула улыбка: ему предлагали работу охранника взамен за жильё, – а то домовладелец ему обещал: ни возьмёт с него ни сантима! Как же! Так он и поверил ему! Какой же тогда Огюст Мартен капиталист после этого?

– Если вы согласны, мсье Алябеф, то приходите! Своей дочери о вас я расскажу, – домовладелец протянул собеседнику руку.

Такси остановилось. Мартен расплатился и ушёл. По просьбе Краснова, выполненной им круглыми взмахами руки, Алябьев вышел из пассажирского салона-фиакра, напоминающего уютный бункер, и сел рядом с Николаем на переднее открытое сиденье под тентом.

– Думал, что ты не позовёшь меня к себе на «передок», – сказал Сергей, употребляя военный жаргон. – Думал, повезёшь в тылу, как тёплого клиента.

– Я всю жизнь готов возить тебя, Серёжа, не включая счётчика. Ты мне брат, а брат – не тёплый клиент, не говоря уже о холодном! Я всегда хочу чувствовать твой локоть рядом со своим! А уж если в окопе на передовой, так тем более!

– Спасибо, Николай. Можно теперь после твоих слов – Коля?

– Серёжа!! Ей богу, мне порой хочется вызвать тебя на дуэль! Впрочем, нет! Тут я вру!.. И не потому, что «дуэлиться» с тобой себе дороже! Хочется-то мне порой хочется, но я этого сделать никогда не смогу! Я, конечно, Серёжа, понимаю, что тебя так воспитали: ты даже убивал с вежливым приседанием, словно девица перед кавалером, но!.. Но теперь уже нет таких, как ты! Помнишь, как ты бинтовал меня, когда мы отходили к Ростову, а? Мне тогда было очень больно! Я тогда плакал, и только после того, как ты мне сказал: «Поручик, потерпи, а то в глаз дам!» – мне стало много легче. И не потому, что пообещал в глаз… В тебе была такая уверенность и такое спокойствие, что… А какое спокойствие тогда могло быть, а?.. Тогда еле-еле отбились… Помнишь, Серёжа, а?!

– Как бинтовал – помню. Остальное как-то уже из памяти стёрлось.

Тут Алябьев позволил себе слукавить, ибо хорошо помнил тот скоротечный, но яростный бой. Преимущество красных в живой силе, в пулемётах и в артиллерии было полным. Неся потери, станицу оставили. Если бы не те две случайные лошади, потерявшие своих седоков и забежавшие в тот двор, где Алябьев бинтовал Краснова, то и им бы было не уйти. Буквально под носом у красных офицеры тогда ускакали. А затем пуля, посланная им в угон, достала лошадь Алябьева – она жалобно заржала, остановилась, подломилась, но не шумно рухнула обрывом, подмытым рекой, а тихо легла, как засохшая травиночка в поле, словно намеренно давая ему соскочить с неё, словно передавая ему свою улетающую лошадиную душу… Ах, лошадка милая, как же не помнить тебя за это?

… а потом он бежал, держась за стремя бешено-несущейся лошади Краснова, и сердце тогда лопалось в груди…

Да, было такое дело…

– Поехали, Серёжа! – воскликнул Краснов. – Машинка у меня хоть я не новая, но мигом долетим! Есть тут одно укромное местечко! И денег твой должник отвалил мне вполне, не по счётчику! Гуляем, капитан! – а потом спохватился: – Погоди-ка, Сергей Сергеевич! Я путаю или нет? Тебя ведь осенью 20-го произвели в подполковники?

– Путаешь, не произвели, – улыбнулся тот.

– Как же так, а?.. – Краснов пожал плечом. – У меня в памяти осталось, что произвели.

– Нет, сия награда обошла меня стороной. Это тебя тогда из поручиков произвели в штабс-капитаны.

– Да, в то время, за большим выбытием из строя офицеров, наши главкомы и прапорщикам присваивали титул цезарей. Лишь бы хоть кто-то более-менее мог грамотно командовать. Ну, их к чёрту! Главкомов наших!.. – отмахнулся Краснов. – Таких капитанов, как ты, и среди генералов не найдёшь! Капитан – это самая надёжная и твёрдая косточка армии! Капитан знает и умеет всё! Да! Я имею в виду таких капитанов как ты, не иных!

– Перехвалил, – улыбнулся Алябьев. – Войну-то эти надёжные и твёрдые косточки армии как раз и проиграли.

– Нет! – возмущенно перебил Краснов. – Проиграли потому, что большинство офицеров в боях повыбили! Помнишь, как наши офицерские полки лупили красных в том же 19-м году, и что от них осталось в 20-м? И какая армия тогда у нас была, а? А?! На треть состоявшая из пленных красноармейцев и разного сброда. Они сдавались при первом же удобном случае. Разве нет? А ты не задавался вопросом, друг мой, почему тебе подполковника не дали, а? Я отвечу: потому что ты капитаном в окопе всегда нужнее был, чем в любом штабе. И солдат понимал, и они уважали тебя, и шли за тобой.

– Что теперь говорить, Коля? Дело прошлое…

Красный автомобиль направился в сторону площади Пигаль. Здесь Краснов притормозил, подозвал какого-то мальчишку, шепнул ему пару слов и сунул денег. Потом было то самое укромное местечко, спиртное, закуска и душевные разговоры.

– Сначала Турция, затем Болгария, затем уж и Франция… – отвечал на вопросы Николая Алексеевича Сергей Сергеевич. – Пришлось помыкаться и с жильём и с работой…

– И грузчиком в Сен-Дени тоже, поди, пришлось… – знающе вставлял Краснов.

– И грузчиком тоже работал… – соглашался Алябьев. – И всем тем, на что я сгодился.

– Я тоже от тебя не отстал, – отзывался Краснов. – И сигареты набивал, и абажуры клеил, и гробы строгал. Теперь вот в такси. А Милана? Милана Радеева теперь где, не знаешь?

– Здесь, в Париже. Замуж вышла за одного «лягушатника». Удачно. Теперь она госпожа де Маршаль. Каждую пятницу приглашает меня на ужин. В январе деньгами мне помогла, благодаря чему я себе автомобиль купил, хоть и старенький, но служит пока исправно. Да и так… Если что – помогает! Молодец она!

– А ты, Серёжа?

– Работаю на одного шустрого пройдоху… Развожу разную всячину.

– Так уж коли ты из шоферов, да тем более из наших, так давай к нам в такси, а?! Я дам тебе рекомендацию, а? Полковника Невелева помнишь?

– Как же! Помню!

– Вот! – Краснов стал загибать пальцы и перечислять: – Невелев, я, Миша Царёв, Алёшка Астафьев! Петька Русаков, чуть не забыл его, прости господи! С одного нашего полка целых пять человек! Все за тебя слово замолвим! Давай к нам, а?!

– Однако, Николай, я слышал, что в апреле прошлого года министр Дюрафруа, учитывая ходатайства французских таксистов, весьма подгадил нашим соотечественникам.

– Было дело, Серёжа, было. После его постановления больше чем полтысячи наших ребят были не допущены до экзаменов и отсюда не получили «розовых карт»¹. Но, разрешили же этот вопрос! – Краснов гулко бухнул себя кулаком в крутую грудь: – Я сам в «Союзе русских шоферов»!

«розовых карт»¹ – разрешение на управление автомобилем на территории Франции

– Слово «союз», Коля, мне как шашкой по шее… – Алябьев поморщился.

– А ты, Серёжа, не ассоциируй его со словом «советский», наплюй! – посоветовал Краснов и задорно крикнул: – Эй, гарсон! Нам ещё выпить!

Едва выпили, как из пропитанного табачным дымом воздуха выплыл мужчина в тугом кожаном пальто с безобразными шрамами на лице. Они тянулись ото лба до левой щеки и от правого виска до подбородка, отчего его худая некрасивая физиономия выглядела ещё более исковерканной и ассиметричной, можно даже сказать, зверской.

– Здравствуй, Сергей Сергеевич! – сказал он.

– Поручик?! – радостно удивился Алябьев, крепко обнимая его. – А мне сейчас Николай упоминает тебя, дескать, Миша Царёв… А я ещё думаю: как же так?.. А ты, вот!..

– Выжил, Серёжа! Выжил! Собрали по кусочкам. Страшен, да? За глаза зовут «Уродом»… Но моя жена говорит, что я ей даже нравлюсь! Не знаю… Жалеет меня, наверное…

– Внешность мужчины – это не самое главное, Миша! Спроси о том у любой настоящей женщины!

– Ну тебя, Сергей Сергеевич! Знаю я этих настоящих! И не будем о них! Однако моя годовалая дочурка моего лица отнюдь не пугается!

– Как же тебя может испугаться любимый тобой ребёнок, Михаил Викторович?! – воскликнул Алябьев, понимая, что тот появился в этом укромном местечке, где они засели с Красновым, совсем не зря, что Краснов тут же и подтвердил:

– Мишенька!.. – Он прижался пьяной щекой к кожаной груди Царёва. – Я чего мальчишку-то за тобой послал, а? Тут недалеко «коробушка» моя стоит, а я это… как бы уже слегка не трезвенький… Нельзя мне нынче за «баранку», друг ты мой…

– Нельзя! – с улыбкой соглашался поручик. – А то ведь вы на пару с Серёжей весь Париж разгромите. Всё сделаю, Николай Алексеевич! Не беспокойтесь за авто.

Царёв ушёл. Алябьев и Краснов остались с разговорами и вином.

Потом они куда-то шли по тёмным улицам… Пели «Варяга»…

– Врагу не сдаё-ётся наш гордый «Варяг»!

Пощады никто не жела-ает!

… а потом на тот же мотив пели белогвардейскую песню:

– Как ныне сбирается Вещий Олег

Отмстить неразумным хаза-а-рам!

… орали под фонарём, отпугнув каких-то стоявших неподалёку четырёх тёмных мужчин, наверняка вышедших в эту ночь заняться своим криминальным ремеслом:

– Так громче музыка! Играй побе-еду!

Мы победили! И враг бежит, бежит, бежит!!

Так за царя, за Родину, за ве-еру!..

– Похоже, что это русские офицеры, – сказал один из тех тёмных мужчин, видимо, главный и, видимо, умудрённый конкретным опытом общения с русскими военными. Потом он с откровенной долей недовольства добавил: – Они ещё и пьяные, и как раз в том состоянии, когда русские ходят в штыковую атаку. Пойдём, ребята, в другое место. Ну их к бесу! Эти парни нам сегодня точно поработать тут не дадут.

– Дикари! – презрительно сплюнул второй мужчина из тёмного квартета.

– Дурак, ты! – отозвался главный. – Русские – великий народ!

… и уже, стоя посреди той улицы, где можно было найти только одних дешёвых жриц любви за пять франков, великий народ в лице Алябьева и Краснова, обняв друг друга железными пальцами за железные шеи, воодушевлённо полушепотом пел:

– Я встре-е-етил вас – и всё былое

В отжи-и-и-вшем сердце о-о-ожило.

Я вспомнил время зо-о-олотое,

И се-е-ердцу стало так тепло…

И звучали в голосах офицеров воистину тёплые ноты, ибо каждый из них пел о своём личном, утерянном безвозвратно.

…два полицейских на велосипедах остановились напротив них.

– Господа, у нас нет к вам никаких претензий, – вежливо ответил им Алябьев, закрывая ладонью рот Краснову и достоверно зная – ещё с кадетского корпуса, какие слова в этом случае может сказать его друг блюстителям порядка.

– Это таксист? Иностранец? – ближайший полицейский ткнул острым пальцем в Краснова, и этот палец был чем-то похож на нож, направленный в грудь.

Полицейский либо уже где-то встречался с Николаем, либо просто был особо бдительным к таксистам и иностранцам, поскольку спросил уверенно и жёстко, с намерением непременно наказать.

– Иностранец? – удивился Алябьев. – Нет! Мы не водим дружбу с иностранцами. Мой друг просто немного перепил, и его всё время тошнит.

– От вас, сук! – по-русски рыкнул в ладонь Алябьеву Краснов, с ненавистью глядя на ажанов. Прозвучало, как «О…вы-ы-с-к!..»

– Вот видите, господа? – сокрушённо кивнул Сергей Сергеевич. Снова его выворачивает наизнанку. Простите моего бедного друга. Блюёт…

Полицейские помялись, потом тактично пожелали:

– Счастливо вам добраться до дома! – и уехали.

Больше французские законники русским однополчанам не попадались.

Полагаю, что и тем и этим в ту ночь повезло…

Алябьев и Краснов опять где-то пили, их опять куда-то несло…

В общем, погуляли, завершив свой ночной славный поход «прорывом Южного фронта красных конным корпусом генерала Мамонтова», о котором товарищ Лев Троцкий в своей телеграмме товарищу Владимиру Ленину отозвался так: «Белая конница прорвалась в тыл Красной армии, неся с собою расстройство, панику и опустошение».

В седьмом часу утра следующего дня Алябьев проснулся в постели Сюзанны. Её самой в ней не было. На полу у кровати, откинув подушку и подложив под голову сильную руку, на мохнатом одеяле лежал Краснов, накрытый ярким покрывалом.

Едва Алябьев зашевелился, штабс-капитан полусонным голосом произнёс:

– Серёжа, помнишь, как под Перекопом драпали, а? И вчера почти так же…

– И зачем ты, Коля, с той шпаной сцепился? – в ответ посетовал Алябьев. – Их куча, а нас всего двое… Где Сюзи, не знаешь?

– Убежала полчаса назад. Сказала, что принесёт нам рассолу… Сказала, что капустного… На худой конец огуречного… Хотя, если по мне, так хрен редьки не слаще… – Краснов сел, интенсивно потёр ладонью крепкий затылок, помассировал пальцами лицо, больше опухшее от ночной драки, чем от алкоголя, и проинформировал Алябьева: – Серёга, вон на тумбочке стоит вино… Красное… Хочешь? Я не хочу… Чаю хочу!

В комнату ворвалась смугловатая блондинка лет 22-х с сияющими глазами. В руке у неё была полуторалитровая «Магнум» от шампанского, запечатанная пробкой из газеты.

– Вот! Достала! – победно воскликнула она.

Прикрываясь покрывалом, Краснов поднялся, взял у Сюзанны бутылку, вытянул зубами пробку, выплюнул её в ладонь и глотнул из горлышка, словно проверяя, можно ли ему и его другу пить это пойло.

Попробовав его, и даже, как будто пожевав, он обернулся к капитану:

– Серёжа! А ведь она нам настоящий капустный принесла! На-ка, держи! Самый смак!

Сделав несколько больших глотков, Сергей Сергеевич с удовольствием выдохнул из себя пожароопасную смесь жгучего перегара с капустным духом и попросил хозяйку:

– Сюзи, не сочти за трудность, угости нас горячим чаем.

– Я сейчас, Серж! Сейчас! – заторопилась она и убежала.

Сергей Сергеевич сделал ещё пару глотков и передал Краснову посудину:

– Допивай, Коля. Больше не буду…

– Всё у них через ж… – буркнул тот. – Рассол-то, и тот в бутылке.

Осушив её, он печально вздохнул: – Эх… Как там у твоёго тёзки? У Есенина? Я покинул родимый дом, голубую оставил Русь… – и ещё печальнее вздохнул: – Эх…

– Да, из банки оно привычнее… – согласился Алябьев и подсказал товарищу. – Коля, там за шторкой есть умывальник… Клозет, где и везде – у лестницы.

Приведя себя в порядок, мужчины сели за столик, ожидая обещанного Сюзанной чая.

– Славная у тебя женщина, Серёжа, – сказал штабс. – Постелила мне одеяло, подушку и покрывало дала… Обошлась не как с собакой, бросив коврик у двери… И она верная тебе… Так и порхает над тобой бабочкой.

– Она не моя женщина, Коля. Она проститутка.

– Да?? – удивился Николай. – Однако ты не относишься к ней как к шлюхе.

– У неё сложная судьба.

– У нас с тобой больно простая… – усмехнулся Краснов. – Он ещё что-то хотел сказать, но махнул рукой и потрогал щёку под левым глазом, с разливавшимся под ним синяком: – Н-да! Нормально погуляли! И опять ведь я тебе обязан, Сергей Сергеевич! Вовремя ты нож-то у того горбоносого выбил! Что хи-хи, а?

– Прости, Коля, за резкость, но ты вчера был полный дурак. Хотя, какое вчера? Уже было сегодня – 00.52. Во всяком случае, те настенные часы, стулом расколоченные, показывали такое время.

– Пусть даже и сегодня… Каждое сегодня вселяет надежду на завтра.

В комнату вошла Сюзанна. Она принесла на подносе горячий чай в стаканах и тарелки с нарезанной колбасой и багетом. Поставив еду на столик, женщина встала у стены покорной мусульманкой, готовой исполнить любые мужские желания.

– Сюзи! Ты что? – недовольно сказал Алябьев по-французски.

– Я больше к тебе не приду.

Она поняла, взяла стакан с чаем, бутерброд, и села на стул рядом с Алябьевым.

Краснов затеял разговор по-русски.

– Серёжа! Честное слово, Сюзи мне нравится всё больше и больше, – признался он, сложив вместе сразу же три бутерброда и откусив от этой пачки добрую половину. Прожевав кусок и запив его чаем, он добавил: – Я впервые вижу такую смуглую блондинку с разными глазами: тёмно-серым и карим. Что она такая? А волосы у неё крашеные?

– Нет, она натуральная блондинка, – пояснил Алябьев. – В ней по женской линии течёт французская кровь, а по мужской – турецкая, итальянская и русская.

– То есть она потомственная б…дь, – заметил Краснов.

– Ты, аккуратнее… – начал Сергей Сергеевич, но Сюзи не дала ему договорить и сказала Николаю по-русски, правда, с диким акцентом:

– Я не б…дь, я проститутка. Не надо путать суть женщины с её профессией.

Поставив на столик недопитый стакан с чаем и отложив недоеденный бутерброд, Сюзанна поднялась со стула: её разные глаза горели злым возмущением.

Краснов тоже оторвался от еды, встал и, не скрывая смущения, извинился:

– Простите меня, мадемуазель. Я не хотел вас обидеть. Простите меня дурака! Голова ещё совсем тупая, не протрезвела.

Сергей Сергеевич коснулся руки женщины, она взглянула на него, кивнула Краснову, дескать, прощаю на первый раз, отошла к окну и закурила сигарету.

– Хоть бы предупредил! – недовольно прошептал Николай Алябьеву.

– Я говорил тебе ночью, что она знает два языка: итальянский и русский, – отозвался тот.

– Я себя-то кое-как помню, не то, что ты мне ночью говорил. Сказал бы сегодня…

– Откуда я знал, что ты в отношении неё свои выводы начнёшь делать?

Краснов подошёл к Сюзи, достал из кармана золотой портсигар и протянул ей:

– Ещё раз простите меня, мадемуазель. Прошу вас, возьмите в знак нашего примирения. Ей богу, я не хотел вас обидеть. Я сам-то курить бросил, а вам пригодится. Прошу вас!

Она не ответила. Краснов положил портсигар на подоконник и вернулся к столику. У него был такой виноватый вид, что Алябьев невольно подумал: «Зацепила она тебя, Коля!»

– Я не приму вашего подарка, мсье, – сказала Сюзи вслед Краснову. – Но и обижать вашу искренность я не хочу. Будем считать, что вы свой портсигар у меня забыли.

Таксист расцвёл: конечно же, он её понял! Конечно же, он за ним вернётся!

Мужчины позавтракали, попрощались с гостеприимной хозяйкой, и вышли на улицу.

– Я не её клиент, – заметил Сергей Сергеевич. – Просто иногда у неё ночую. Она русским языком интересуется. Учу её. А то, что Сюзанна проститутка – так мы с тобой теперь тоже не при погонах, разве что остались русскими офицерами. Кстати, Коля, ты женат или просто живёшь со своей Нелли? Что-то ты вчера на мой вопрос не ответил – увильнул.

– Живу… – не распространяясь, ответил Краснов и поделился:

– Я тут на неделе переспал с графиней Вер… В общем, в каком-нибудь 16-м году она бы на меня даже не взглянула ни за какие деньги. Так вот она – шлюха! Самая настоящая! А Сюзи – смотри-ка ты! Как она на меня посмотрела, а?! И портсигар не взяла, а он ведь золотой. Расскажи мне о ней, а?

– Что рассказывать, Коля? Будто сам не знаешь, на какую работу толкает нищета.

– Это да… – согласился Краснов. – Но, как я заметил, Сюзи живёт не бедно. И не похоже, чтобы она была с панели, – определённо эта женщина его заинтересовала, и Алябьев ответил:

– Сюзанна сама по себе. Она периодически находит богатых любовников.

– То есть из «свободных художников»? Понятно. Впрочем, оставим баб! Кажется, ты мне говорил, что мсье Мартен даёт тебе бесплатное жильё в обмен на работу вышибалой?

– Не так, чтобы вышибалой… Скорее, чтобы присматривать за его дочерью, чтобы её, не дай бог, не обидели, только и всего. Посмотрим…

– Ну-ну, посмотри. И подумай насчёт того, о чем я тебе говорил, о такси.

– Опять, кстати! Я вчера перед тем, как мы с тобой начали гулять, спрятал кое-что в твоей машине под сиденьем, – Алябьев показал короткими жестами, чего именно он спрятал и добавил: – Да и чемодан в ней остался.

Краснов засмеялся:

– Я всегда говорил, что в рассудительности тебе не откажешь. Ты как в воду глядел! Если бы не спрятал, так накрошили бы мы с тобой в том кабаке себе на горе по самое горло! Это точно! Не переживай! Ни шпалеры, ни ножи, не пропадут! Сегодня же верну твоё оружие и чемодан. Ты где нынче будешь, а?

– Как раз неподалёку от твоей вчерашней стоянки. Магазин «Маскарад» знаешь? Ровно в три часа дня я к нему подъеду. В это время мой фургон там единственный.

– Замётано, – обещал Краснов и вновь напомнил: – Так ты, Серёжа, подумай насчёт такси. Где меня найти – знаешь. И не пропадай!

На Севастопольском бульваре однополчане расстались. Каждый из них отправился своей тернистой дорогой. В таксисты Алябьев так и не пошёл. Не пошёл, и всё тут!

Сейчас, идя под дождём к Милане, Сергей Сергеевич вспомнил этот эпизод из своей жизни и улыбнулся: Краснов, конечно же, зашёл к Сюзанне за своим золотым портсигаром, и началась их сердечная история. Скоро они переехали в другой округ Парижа, где Сюзи не знали как проститутку. Она оставила своё ремесло и устроилась переводчицей в итальянское посольство. Николай по-прежнему работает таксистом. Они живут, душа в душу, у них уже была помолвка и через месяц будет свадьба. Да, такая вот она – жизнь.

Миновав площадь Этуаль, Алябьев вскоре подошёл к пятиэтажному дому, где находилась квартира господ де Маршаль. Дверь ему открыла не служанка Жанна, а сама Милана. Она словно стояла за ней в ожидании своего гостя.

– Серж, ты опоздал на четыре минуты, – с нарочитой сердитостью сказала она, подставила ему щёку для поцелуя, но тут же отстранилась и воскликнула, глядя на его ноги:

– Господи! Да какой же ты мокрый-то?! И с зонтом? Ты пешком шёл?! А твоё авто?

– Чуть-чуть сломалось. Решил прогуляться.

У Миланы дрогнула нижняя губа – она поняла: денег на такси у Алябьева не было. Она снова подставила ему щёку, и когда Сергей Сергеевич коснулся её губами, распорядилась:

– Иди в ванную. Я принесу тебе сухую одежду.

– Может, сначала рюмку водки?

– А может по сопатке? – по-матерински одёрнула она. – Марш в ванную! Водка подождёт. Я скажу – и они тебя тоже подождут, не засохнут.

Алябьев не стал задавать лишних вопросов. Ему и так было ясно: служанку отпустили раньше положенного, в квартире находятся какие-то «они», и супруг Миланы, вероятно, сейчас с ними, отчего и не вышел его встречать вместе с женой, как он обычно поступал. Значит, госпожа де Маршаль действительно вызвала его для какого-то серьёзного дела. Мужчина стянул с ног свои сырые «американки» и на носочках поспешил в ванную. Не успел он снять носки, как и Милана поспела. Она принесла ему полный мужской набор: новый чёрный костюм-тройку, новую рубашку, новый галстук, новые носки и туфли. И как было видно, последние были вынуты только что из коробки.

– Вот, купила вчера к твоему дню рождения, – сказала женщина. – Уж чего-чего, а твои-то размеры я знаю. Они ведь у вас с братом были одинаковыми.

Верно, одинаковыми. Старший брат Миланы – Андрей Игоревич Радеев был лучшим другом Алябьева. Да что там другом, – братом был. Даже роднее чем Краснов. Отсюда и сама Милана была Сергею Сергеевичу как родная сестра. Когда она родилась, ему и Дюше – так он называл Андрея – было уже по пять лет. А когда Миланка подросла, то как, бывало, они на пару нянчились с ней?! Причём, никто ведь их не заставлял. Сами водились, по своей инициативе. Андрей в Миланке души не чаял, отчего и Сергей не отставал чаять.

Эх, Дюша-Дюша! Не стоять бы сейчас Алябьеву перед его сестрой, если бы не он. Нет, не стоять, а лежать в сырой юшуньской земле.

Между тем Милана продолжала:

– Но уж если случилось так, как теперь, не дождались мои подарки твоего дня рождения, так сейчас одевайся и носи на здоровье. А то совсем ты, дружок мой, отрепался. Совсем я тебя, Серёженька, запустила, а к дню рождения я тебе что-нибудь другое придумаю.

Сергей Сергеевич стал смущенно говорить, что его одежда вовсе не старая, что буквально на той неделе он приводил её в надлежащий вид, но Милана отмахнулась:

– Оставь её, Серёжа. Жанна завтра утром ею займётся. В эту пятницу придёшь к нам на ужин и заберёшь: выстиранную, высушенную и выглаженную. – Наконец, она протянула ему деньги – тысячу франков, и сказала: – Как ты обязан Дюше, так и я тебе. И попробуй только отказаться! Через полчаса ждём тебя в гостиной.

«И попробуй только отказаться!» – это были последние слова Андрея Радеева, сказанные им перед смертью Сергею Алябьеву. Тогда Корниловская ударная дивизия с наступлением темноты, оставив Перекопский вал, отошла на Юшуньские позиции, надо сказать, плоховато приспособленные для обороны. На рассвете красные большими силами при поддержке артиллерии пошли в атаку. Корниловцы сдержали яростный натиск. Отступив, противник залёг в какой-нибудь сотне метров и, похоже, что ненадолго – готовился к новому штурму.

Алябьев и Радеев, привалившись спинами к стене окопа – фактически канаве, закурили.

– Если ещё раз так атакуют, то, пожалуй, выжмут нас, – предположил Дюша.

– Сначала кишки надорвут, – позлился Алябьев, прислушавшись к доносившейся стрельбе на правом фланге, и вдруг разом стихнувшей. – Мне кажется, что красные там прорвались.

Бросив окурки папирос, оба офицера приподнялись над бруствером, оценивая обстановку на своём участке. Перед окопом на «колючке» неподвижными чёрными мешками висели трупы. Они валялись вповалку и отдельно, как перед самой проволокой, так и за ней. За «колючку», найдя свою смерть, прорвались лишь единицы. Один из них – большой грузный матрос, лежал буквально в двадцати шагах от окопа, и его поза Алябьеву не понравилась. Он лежал на животе, уронив голову в бескозырке на согнутую в локте левую руку и вытянув вперёд правую, с зажатым в кулаке большим длинноствольным «маузером», как будто вот-вот готовый вскинуться и тот час выстрелить. «Добить бы надо», – решил Сергей Сергеевич, передёрнув затвор «трёхлинейки». И тут появился штабс-капитан Краснов. Он бежал вдоль окопа, пригибаясь и отстраняя «наганом» солдат.

– Господа!.. – судорожно дыша, крикнул он Радееву и Алябьеву. – Красные со стороны Дроздовской дивизии выбили 1-й полк из первой линии! 3-му полку угрожает удар с тыла!

– Это точно?

– Сообщили по телефону. Меня к вам полковник Невелев прислал. Нам помочь надо! А?!

– Больше прислать некого? – съязвил Алябьев, хотя понимая, почему Невелев прислал к нему именно Краснова – старого друга, а не какого-нибудь там солдата.

– Ты у полковника спроси! – рыкнул обер-офицер. – Так с помощью, как? А?

Сергей Сергеевич уверенно сказал:

– Помяните моё слово: сейчас нас в контратаку поднимут. Какая помощь нужна, Николай?

– У нас большие потери, мать бы их! – тот выругался. – И патронов с гулькин нос осталось!

– Евсеев! – распорядился Алябьев. – Бери отсюда пулемёт и тащи его на правый фланг.

Солдаты по команде фельдфебеля сняли с бруствера тяжёлый «максим», понесли…

– Быстрее, миленькие мои!! Быстрее!! – торопил их Краснов. – Серёжа, а гранат нет? Хоть пяток штук, а? Хоть парочку, а? У нас ведь там совсем «караул»!

– Кузьмин! Бери своих богатырей и гранаты! Пойдёте со штабс-капитаном! Живее!

– Ох, спасибо, Серёжа! Ой, спасибо! – обрадовался Краснов, вновь поторапливая воинов: – Быстрее, рόдненькие! Быстрее! Вытопчем их сейчас! Вытопчем!

Солдаты протискивались мимо офицеров – суровые, решительные, в громоздких серых шинелях, и те были вынуждены прижаться к стенке окопа, выпрямиться. И вот тогда это случилось.

Лежащий на животе матрос поднял голову и вскинул «маузер», целясь в Алябьева. Сергей Сергеевич увидел это слишком поздно, зато не прозевал Радеев. Он толкнул друга в сторону и принял пулю Алябьева своей грудью. Краснов тут же несколько раз выстрелил в матроса из «нагана» и выругался так громко, что, наверное, в Симферополе было слышно.

– Дюша… – замирая сердцем, Сергей склонился над Андреем.

– Дюша! Дюшенька! Ты живой? Санитаров сюда! Живо!! Живо!!

– Серёжа… – прошептал Радеев. – Там сейчас их законопатим, а тут дырка… Прорвутся… Отходить надо…

– Молчи! Молчи! Нельзя тебе говорить! Где санитары, мать вашу так?!

– Милану поцелуй за меня, и живи, Серёжа… И попробуй только отказаться… – прошептал Андрей, закрывая глаза.

– Дюша! Дюша!..

Подбежали два санитара с носилками и остановились.

– Что встали?! – закричал Алябьев. – Живо в лазарет офицера! Живо!

Краснов обхватил его руками, потащил в сторону:

– Всё, Серёжа! Умер он…

Сколько смертей видел Алябьев за годы гражданской, а после этой душа выгорела в нём окончательно. Даже пепла от неё не осталось. Только одна пустая боль.

– Умер, ваш бродь… – подтвердил санитар, пощупав пульс Радеева. – Умер он…

Алябьев оттолкнул Краснова, взял винтовку и полез на бруствер.

– Куда?! Куда?! – Краснов и солдаты бесполезно пытались удержать его.

Едва Сергей Сергеевич поднялся в полный рост, как со стороны красных донеслось: бах-бах-бах-бах! Пули просвистели совсем близко у уха и над ним, но Алябьев не заметил их. Он подошёл к матросу, выбил из его руки ногой «маузер» и перевернул тяжёлое тело на спину. Орёл-балтиец был ещё жив, дышал судорожно и смотрел на него с обречённой классовой ненавистью. Алябьев вонзил ему штык в сердце – матрос дёрнулся и вытянулся. Потом так же спокойно под градом выстрелов он вернулся в свой окоп. Санитары уже положили Радеева на носилки и понесли. Алябьев на секунду остановил их и поцеловал друга в лоб.

– Ты с ума сошёл?! – зашипел ему Краснов. – Ещё бы в контратаку всех нас поднял?!

– Все мы тут сумасшедшие, – отозвался Сергей Сергеевич. – А в контратаку нас сейчас поднимут, – и зло спросил Краснова, считая, что если бы он не появился, то Радеев наверняка был бы жив: – Собственно, что ты здесь до сих пор?

– Я… – начал говорить Краснов, но махнул рукой и побежал вдоль окопа на свою позицию, теперь уже не пригибаясь.

Потом, действительно, корниловцев подняли в контратаку, увы, бесполезную, и они опять отошли в свои окопы. На рассвете красные опять сильно нажали, и белые отошли к Юшуни, а Андрей Радеев так и остался лежать в крымской земле.

Теперь, после того, как Милана вспомнила последние слова своего брата, сказанные ему перед смертью, Сергей Сергеевич ответил:

– Отказываться не стану. Буду в гостиной через полчаса.

Без семнадцати дней сорокалетний красавец-мужчина – г-н Алябьев, одетый с иголочки, появился в гостиной ровно через тридцать минут. Тут находились двое господ, сидящих друг напротив друга в глубоких креслах. Один из них, супруг Миланы, – Этьен де Маршаль, в меру симпатичный, в меру упитанный, по своей натуре весьма жизнерадостный человек, о чём-то тихо беседовал с седовласым худым старичком, с лица и фигуры похожим на голодного грифа, с одежды – на сытого торговца чёрной икрой. Было в его костюме богатое, добротное, и даже как будто деньгами от него пахло, а, судя по массивному перстню с синим бриллиантом, так в крупных купюрах.

– Простите, господа. Задержался, – повинился Алябьев.

Де Маршаль вскочил, подошёл, пожал другу жены руку:

– Ничего, Серж! Ничего! Всякое случается. Собственно, в том наша вина: мы с Миланой думали, что ты приедешь на автомобиле. – И затем представил Алябьеву своего визави, тоже поднявшегося из кресла и подошедшего к ним: – Господин Тетерин, твой соотечественник.

Соответственно, Тетерину он представил и Алябьева. Старичок-гриф чуть-чуть поклонился и протянул Сергею Сергеевичу сухую ладонь:

– Дмитрий Иванович – тёзка Менделеева, но не Менделеев.

Глазки у старичка были колючие и какие-то плоские, как острия двузубой вилки. Пока Тетерин пожимал руку Алябьева, он медлил и очень-очень пристально всматривался в его лицо, а потом, разорвав рукопожатие, словно оставшись довольным от увиденного, он также сухо улыбнулся, и глаза его будто отупели и стали оловянными.

Мсье де Маршаль дал понять, что выполнил свою миссию:

– Не стану вам мешать, господа, – сказал он и ушёл в соседнюю комнату.

– Приступим к делу? – предложил «но не Менделеев», и теперь он явно торопился.

– Пожалуй, – согласился Алябьев. – Ещё раз прошу простить меня за ваше ожидание.

– В сегодняшнем случае оно оказалось для меня даже полезным, – ответил Тетерин, но почему полезным, не пояснил. – Итак, – начал он, – я буду говорить откровенно, насколько это возможно. Милана Игоревна охарактеризовала мне вас, господин Алябьев, как честного и порядочного человека. Это верно?

– Для Миланы Игоревны я, возможно, такой и есть, но это не значит, что я буду таким для кого-то другого, – не обнадёживая старичка, ответил Сергей Сергеевич.

– Иного ответа я от вас и не ожидал. Вы уже ответили мне честно. – Тетерин предложил присесть, но как только они сели в кресла, он тут же поднялся и, заложив руки за спину, начал болтаться маятником перед глазами Алябьева – о чём-то напряженно думал этот гриф-падальщик, торговец чёрной икрой, и эти раздумья его как будто волновали.

«Пошёл к чёрту! Не буду вставать! Хочешь – мельтеши, а я посижу!» – решил Алябьев, чувствуя, что он ещё не оправился от своей неловкости перед Миланой: и одежду она ему дала, и обувь, и деньги… Ах, как стыдно-то! Как стыдно! Но он отдаст. Он обязательно отдаст, как уже не раз было. Но зачем же он потребовался этому мутному старикашке?

– Скрывать не стану: вы заинтересовали меня, господин Алябьев, – говорил Тетерин, – и я навёл о вас все справки, какие только смог. Вы живетё во Франции с 21-го года, семьи у вас нет, своего жилья тоже. Вы нуждаетесь в деньгах, вы можете работать сутками напролёт, вы не жадный, вы не клянчите у тех, кто может дать, вы не наркоман, не алкоголик, выпиваете только под настроение и знаете меру. Вы умеете постоять за себя, вы не позволите кому-либо обидеть слабого, вы умеете водить авто, вы в допустимых пределах жестокий, чёрствый и справедливый, у вас нет друзей, разве что госпожа де Маршаль. И ещё вы не святой, и, самое главное, вы русский офицер с боевым опытом. Это верно?

– Не святой – это верно, – согласился Алябьев, оценивая данную ему характеристику.

– И, конечно же, вы умеете держать язык за зубами, – дополнил Тетерин и добрался до того, к чему подводил: – А поэтому я решил сделать вам одно предложение… – Он выдержал паузу и выдал: – Мсье, я предлагаю вам съездить в Советскую Россию, в ваш родной город Ярославль. И, само собой разумеется, за мой счёт и за вознаграждение.

– Это зачем же? – спросил Алябьев, на ходу анализируя речь господина Тетерина, которая предшествовала его предложению съездить в Совдепию, и начиная с конца этой речи: с того, что он русский офицер с боевым опытом.

– Я очень хорошо вам заплачу, господин Алябьев. Вам надолго хватит, – вместо ответа сказал старик, и на его лице появилось выражение миллионера-благодетеля.

– Почему бы вам самому не совершить этот вояж? Или слишком опасно?

– Я не справлюсь, – признался Тетерин. – Я слишком стар для подобных путешествий.

– Я не приму вашего предложения, не зная цели поездки, – сказал Алябьев.

– Цель такая: забрать из одного укромного места небольшую шкатулку и привезти её ко мне в Париж при непременном условии: вы дадите мне слово дворянина, что не будете её открывать. – Он дал Алябьеву подумать и спросил: – Итак, вы согласны? Вы дадите мне такое слово?

– А каких размеров будет эта шкатулка? – не отвечая на вопрос, уточнил Алябьев. – Они разными бывают. У моей матери, например, она была размером с сундучок.

– Э-э-э… Вполне уместится в большой дорожный саквояж, плюс-минус… Или как говорят у нас в России: туда-сюда… где-то около…

– Понятно… Как у нашей кухарки Дуни: где-то около левого бедра или около правого, но не спереди и не сзади, особенно сзади – руками не охватишь. Как я догадываюсь, господин Тетерин, в вашей шкатулке будут не стеклянные бусы, и тогда как же я провезу её в Польшу через советскую границу? Как я слышал, большевики проводят тотальный досмотр всей ручной клади. Да и остальными границами как быть? С немецкой? С французской? Каким будет маршрут из России во Францию?

– Маршрут будет нелегальный. Вам обеспечат надёжные «коридоры».

– А нельзя ли вывезти эту шкатулку дипломатической почтой? Вы купите какого-нибудь дипломата, он съездит в Ярославль, заберёт вашу шкатулку и привезёт её вам в Париж. Просто и надёжно.

– Исключено, господин Алябьев.

– Нет такого дипломата или у вас не хватит на него денег, господин Тетерин?

– У меня хватит денег на всё наше французское посольство, – глазки старичка вновь стали двузубой вилкой, – но в услугах дипломатов я не нуждаюсь. Итак, вы согласны? Вы даёте мне слово дворянина, что не будете открывать шкатулку? – опять спросил Тетерин.

И тогда Сергей Сергеевич сказал:

– Прежде чем согласиться на ваше предложение и дать вам слово дворянина, я задам вам самый главный корыстный вопрос: сколько вы мне заплатите за эту поездку?

Ответ у Тетерина был заранее готов, поэтому он ответил без промедления:

– Сто тысяч франков.

Ого! При материальном положении Алябьева эта сумма была просто огромной. Однако лицо офицера не выразило радости от услышанного, наоборот, оно даже поскучнело, как будто печать разочарования на нём поставили, ибо Сергею Сергеевичу стало яснее ясного: если Дмитрий Иванович не скупится на такие приличные деньги, то ярославская шкатулка стоит много-много дороже, а, следовательно, богом положено и поторговаться.

Заметив реакцию Алябьева, Тетерин склонил набок голову и настороженно спросил:

– Нет? Сколько же вы хотите, Сергей Сергеевич?

– Сто тысяч франков – аванс, и сто пятьдесят тысяч после выполнения вашего поручения.

– Это же четверть миллиона! – не удержался от возгласа гриф-падальщик.

– Да, – твёрдо ответил Алябьев. – На меньшее я не согласен, и вот почему: я офицер Белой армии. В стране и городе, куда я поеду, я могу столкнуться нос к носу с теми знакомыми, кто будет рад поставить меня к стенке, – и, помня о своих чувствах к Лилиан Мартен, Сергей Сергеевич добавил: – А умирать мне совсем не хочется. В последний год я стал очень ценить свою жизнь.

Тетерин вновь прошёлся по кабинету, остановился, покачался на ногах, взял правой рукой себя за ухо, пронзительно взглянул на Алябьева и ответил:

– Хорошо! Я согласен с вашими условиями!

Теперь предлагаемая Тетериным авантюра стоила свеч. К слову говоря: денежная реформа премьер-министра Пуанкаре, приводя в устойчивое состояние сильно подешевевший франк, в июне 1928 года узаконила его стабилизацию и девальвацию, и заменила временный золотодевизный стандарт на золотослитковый. Теперь минимальная сумма банкнот, подлежащих размену на золотые слитки, составляла двести пятнадцать тысяч франков, что приравнивалось к двенадцати с половиной килограммам драгоценного металла. И такой размен банкнот на золото мог позволить себе только весьма состоятельный человек. Для несостоятельных граждан их мелкие банкноты были практически неразменными. То есть, в настоящий момент, выторговывая у Дмитрия Ивановича Тетерина двести пятьдесят тысяч франков, Сергей Сергеевич Алябьев одним прыжком перескакивал из разряда нищих в разряд богачей. При нынешних ценах, с учётом того, что он не будет шиковать налево-направо и останется жить в доходном доме господина Мартена, этих денег ему хватило бы на три года. А если ещё найти более-менее приличную работу, так совсем благодать!

Выслушав ответ Тетерина, Алябьев кивнул и вновь спросил:

– Кем именно я поеду, и с какой легендой?

– Разумеется, поедете не под своим именем. Положим, у вас будут три паспорта: русский, французский и немецкий. Насколько мне известно, со вторым и с третьим языком у вас никаких проблем нет, особенно с французским. Паспорта будут на разные имена, но если вы пожелаете, то французский и немецкий можно и на одно. Цель вашей поездки – коммерция. Это в общих чертах. Если вы согласитесь с моим предложением, как я сейчас согласился с предложенной вами ценой, то я доведу до вас и остальные детали дела.

– Мне нужно хорошенько подумать, – сказал Алябьев. – Сколько дней у меня на это есть, господин Тетерин?

– Три дня довольно?

– Предположим, что пока да.

Старичок понятливо усмехнулся:

– Вряд ли вам хватит трёх дней, чтобы собрать обо мне информацию, и поэтому я помогу удовлетворить ваше вполне законное любопытство. Я – коммерсант. Покупаю и продаю всё, что может принести прибыль. Я – вдовец. Живу во Франции с 1912-го года. Мой старший сын живёт в Америке, младший – в Швейцарии. Они занимаются тем же, чем и я. Другой родни у меня нет. Думаю, что господин де Маршаль, с которым я знаком вот уже пять лет, может добавить обо мне ещё нечто, что будет принято вами к сведению. Что ещё вас интересует, господин Алябьев?

– Откуда вы родом, господин Тетерин?

– Я родился в Москве, но мне довелось пожить и в других русских городах. Что-то ещё?

– Вы забыли упомянуть о своём политическом кредо и о связях с криминальным миром, ибо всё, что приносит прибыль, без них, к сожалению, никак не обходится.

Тетерин остановился, взял правой рукой себя за ухо, покачался на ногах и ответил:

– Мне плевать на политику. Как коммерсант, я смогу договориться с любой властью, лишь бы она не мешала моему бизнесу. То есть, в этом плане я человек беспринципный. Что же касается моих связей с теми, кто не чист на руку, то да – у меня есть знакомые среди них.

– Насколько у вас горит эта поездка, Дмитрий Иванович?

– Чем быстрее, тем лучше, Сергей Сергеевич.

– Тогда на обдумывание вашего предложения, господин Тетерин, мне нужны не три дня, а неделя – ровно неделя. Через неделю я дам вам свой ответ. Если я не соглашусь, то обещаю: между нами не было этого разговора. В этом случае я забуду о вас – опять же даю вам слово.

– Опять согласен! – коммерсант протянул Алябьеву руку. – Со своей стороны я вам тоже обещаю: если вы согласитесь, то сразу же получите свой аванс. Если же нет, я тоже забуду о вашем существовании.

Сергей Сергеевич в ответ пожал сухую и ещё довольно крепкую ладонь старичка-грифа, вновь отметив: от костюма Тетерина явно пахло крупными денежными купюрами.

Мсье де Маршаль пригласил своих гостей на домашний ужин, но Дмитрий Иванович отказался, сославшись на то, что ему некогда и у него есть ещё некоторые неотложные дела.

Воспользовавшись телефоном хозяев, Тетерин позвонил кому-то и приказал:

– Машину мне!

Когда он попрощался и вышел на улицу, Алябьев полюбопытствовал в щёлочку штор: за Тетериным приехал автомобиль, но отнюдь не шикарный, а из тех, какой можно было смело назвать «Марнским такси», то есть, старик-гриф и торговец чёрной икрой вовсе не хотел показаться богачом, откуда можно было сделать соответствующий вывод.

– Расскажите мне о господине Тетерине, – сказал Сергей Сергеевич супругам де Маршаль после ужина.

– Я знаю Тетерина пять лет. Деловой человек с железной хваткой, всегда держит слово. О его личной жизни ничего сказать не могу, и от наших общих знакомых я о ней тоже никогда ничего не слышал, – коротко ответил Этьен де Маршаль.

Милана подтвердила слова мужа и поведала подробнее: – А ещё вот что: любой русский эмигрант, коснись его жизни в России, всегда что-то вспомнит, что-то расскажет, просто охнет, наконец, выразив свои эмоции. Тетерин – никогда. И ещё… – она на несколько секунд задумалась и добавила: – Ещё я думаю, что до Франции жизнь Тетерина была тесно связана с Ярославлем, и вот почему: как-то в разговоре он спросил, откуда я родом и где жила до большевистского переворота. Я ответила, что родилась и жила в Ярославле, после чего он как-то удивленно и радостно спросил: «Вот как? И на какой же улице вы жили?» Я ответила, что на Малой Варваринской. Тогда Тетерин воскликнул: «А-а-а!» – и кивнул, причём сделал это совершенно уверенно, дескать, как же? знаю! Я заинтересовалась и спросила его: «Вы на ней бывали?» Он засмеялся, уклончиво ответил: «Я много где бывал!» – и в свою очередь спросил: «А знаете, что Варваринская улица есть, например, в том же Санкт-Петербурге?» Потом слово за слово… В общем, ушёл от дальнейшего разговора. Две недели назад он вдруг обратился ко мне: «Милана Игоревна, мне нужен честный мужчина, желательно русский. У вас нет такого на примете?» Я ответила ему: «Честный и русский – это наш с вами земляк Сергей Алябьев». Намеренно сказала «наш с вами земляк», и он принял это как должное. И это мне не показалось, тем более что он кивнул и сказал: «Ага!» Потом Тетерин о чём-то подумал и попросил рассказать о тебе, причём в его просьбе проглядывался явный интерес. Я ответила: «Рассказывать о честности, всё равно, что врать». Вот, пожалуй, и всё.

– И этого вполне достаточно, – ответил Сергей Сергеевич.

Потом они нашли другую тему для беседы и спустя полчаса, поскольку было уже девять вечера, Алябьев стал прощаться. Перед уходом, он попросил у Миланы её хромированный «Смит и Вессон», подаренный ей братом на день рождения в январе 1917-го. Этот револьвер ей очень нравился, потому что имел систему Доджа, в которой при переламывании рамки со стволом специальный стержень приподнимал гильзы над каморами, что упрощало процесс перезарядки оружия.

– Не потеряю, – обещал он. – Просто родился один план, и «шпалер» может потребоваться.

– Ясно, – ответила она, поняв, что своё оружие он продал, и вздохнула: – Видимо, Серж, совсем тебя с деньгами прижало. Что же ты всё таишься-то от меня, чай не чужая?

– Ничего, Миланочка! Всё уладится!

Он так же обещал ей, что не пойдёт пешком, и, дойдя до площади Этуаль, возьмёт такси, что он и сделал, но до доходного дома мсье Мартена не доехал, вновь увидев проститутку Люси. Она всё так же стояла под зонтом, прилипая к стене дома, хотя, надо сказать, что дождь, непрерывно шедший уже три дня, часа два, как вдруг закончился, наполнив город тяжёлой сыростью и лёгким озоновым дыханием приближающейся ночи.

Алябьев протянул женщине сто франков:

– Люси, мне нужна твоя услуга, но не та, что ты оказываешь.

– Серж, для тебя, что хочешь.

– Твой сутенёр Мишель. Прямо сейчас.

Она взяла деньги, спрятала их на груди и сложила зонт:

– Как скажешь!

Алябьев заметил, что нижняя разбитая губа Люси опухла ещё больше, чем была опухшей три с половиной часа назад – наверняка добавка от Мишеля.

Они свернули с улицы за угол, пошли какими-то тёмными мышиными переулками, где красные фонари горели только у тех домов, где было спиртное, развлечения и девочки.

– Сегодня ни одного клиента! – тихо жаловалась проститутка, крепко зацепив рукой локоть Алябьева. – Если бы ты знал, Серж, как я их всех ненавижу! Особенно щенков! Они же!..

– Так брось! – перебил Алябьев, пресекая подробности.

– А жить на что? Возьми меня в жёны – брошу! Сейчас же! Пусть даже убьют!

– Я подумаю над твоим предложением.

– Над убьют или над в жёны?

– Над убьют.

– Вот-вот… Не в жёны… Все вы такие. Сначала испортят девушку, а потом ей гнушаются.

– Ты плачешь, что ли?

– Сейчас – дождёшься! – Люси смахнула ладонью набежавшую на её щёку слезу. – Только, Серж! Я сама туда не пойду, хорошо?

– Да я тебя и знать-то не знаю.

– Как приятно с тобой договариваться, – шепнула она и сообщила о сутенёре: – Он такой большеголовый, кудрявый. У него шрам на виске перед правым ухом.

– Видел его один раз, не спутаю. Скажи мне, Люси, тебе что-нибудь говорит имя Тибо по прозвищу «Колотушка»?

– Говорит. С его бандой предпочитают не связываться, в том числе и власть. Это не какая-нибудь там кучка неотёсанных дегенерирующих «апашей» из Сент-Антуанского предместья. Это как одна семья. Это организация, поддерживаемая неким кругом определённых парижан.

– Твоя манера выражаться не свойственна проституткам, – заметил Алябьев. – Ты кто?

– Так… Было… Прошлое не вернуть, – ответила она, ускользая от ответа: – Между прочим, благодаря Тибо, я в своё время устроилась в бордель на Пигаль. Там я зарабатывала в четыре раза больше, чем теперь на улице. И в синяках не ходила.

– Что же потом?

– Через три года выжали как мокрую тряпку, вытерли ноги и выбросили. Ах, какие были времена, Серж! Какие были клиенты! Да что теперь…

Они подошли к серому дому. Люси пояснила:

– Второй этаж. Налево по коридору третья дверь. Стукнуть пять раз: сначала два, потом три. После того, как изнутри спросят «Кто?» – ответишь: «Посылка». Тебе откроют.

– Что это – посылка?

– То есть «свои». Я пока вон туда отойду, за угол. Подожду там…

– Договорились. Если что – сматывайся.

– Хорошо…

Алябьев поднялся на второй этаж, свернул налево, подошёл к третьей двери, взглянул на замок, прикинул глазом и стукнул каблуком чуть выше замочной скважины. Дверь отлетела в сторону, словно оторвалась с петель, и он быстро вошёл в комнату. За столом сидело трое: играли в карты, пили вино, и было очень накурено, несмотря на настежь отрытую форточку.

– У вас горит, господа, – спокойно сказал Сергей Сергеевич. – Приехала пожарная команда.

Мужчины на секунду замерли, как один посмотрели на распахнутую дверь, положили на стол карты и опустили руки к поясам брюк.

– Ты кто? – спросил большеголовый и кудрявый, со шрамом на виске перед правым ухом.

– Посылка.

– Пошёл вон, а не то вылетишь в окно, – предупредил Мишель.

– Даже присесть не предложите, господа? – с тем же спокойствием спросил Алябьев. Он взял свободный четвёртый стул от стола, отставил его на два метра и сел, положив на колени зонт, данный ему Лилиан, создав, таким образом, свободное пространство между собой и своими оппонентами. Не давая им опомниться, он добавил: – Не хотелось бы мне жаловаться Тибо-Колотушке на вашу грубость. Но я забуду о вашем неласковом приёме, если мы сыграем в русскую рулетку.

Услышав «Тибо-Колотушка», мужчины переглянулись, и затем большеголовый кудрявый Мишель со шрамом на виске сказал:

– Тибо? Хм? Ты от Тибо? Но я тебя не знаю!

– Да и незачем – себе дороже. – Алябьев вынул «Смит и Вессон» и крутанул барабан: – Так как насчёт рулетки?

Однозначно: его неожиданное появление, его спокойствие и наглость их обескуражили. И даже если бы у Мишеля и его подручных тоже нашлись револьверы, Алябьев всё равно был бы первым и вряд ли бы дал ими воспользоваться.

– Хорошо… – помедлив, сказал Мишель. – И сколько же ставим?

– Пятьсот! – Алябьев привстал и бросил на стол купюры: что, мол, мелочиться?

С высоты своего роста он увидел: у каждого за поясом было по длинному ножу.

Мишель запустил руку в брюки и тоже выложил деньгу: – Кто начнёт?

– Никто, – ответил офицер. – Вы проиграли, – и взвёл курок.

Напарники Мишеля дёрнулись на стульях, но тот взмахом руки остановил их.

– Разумно, – подтвердил Алябьев, собрал весь куш и сложил его в карман.

– Я не привык, когда со мной так обращаются, – Мишель побледнел.

– Я тоже, – ответил Сергей Сергеевич и передразнил: – Пошёл вон! Вылетишь в окно!

– Однако ты тоже вышиб двери, – напомнил сутенёр.

– У меня нет времени скрестись под ней как бездомная кошка. Наше дело с Тибо не терпит отлагательства.

Фраза «наше дело с Тибо» опять попала в цель, и Мишель перешел на «вы».

– Что вам нужно, мсье?

– Завтра в девять утра я жду Тибо в кафе «У друзей» на Муфтар. Передай ему: «Напарник хочет вернуть ему то, что забрал, и просит взять на себя его обязательства». И ещё – это уже от себя лично: не надо бить женщин по лицу, пусть даже они того и заслуживают. Их, собственно, вообще нельзя бить, разве что любовно хлопнуть по круглой попке. Если ещё раз тронешь хоть одну девчонку, я отрежу тебе голову на уровне твоего шрама. Не веришь – спроси у Тибо. И не вздумай прицепить ко мне «хвост». Теперь уж я буду точно недоволен.

– Я понял вас, мсье.

– Вот и славно, Мишель. Надеюсь, что ты не намерен нарываться на неприятности.

Не убирая револьвера, Сергей Сергеевич покинул квартиру. Афёра удалась, и за Люси он тоже отомстил. Теперь он был точно уверен: Тибо обязательно придёт на встречу с ним.

К слову сказать, месяца два назад он случайно разговорился с одним старым лавочником, с детства лично знавшим этого ушлого грабителя, и лавочник совсем неплохо о нём отозвался. Тибо был с самого «дна» Парижских трущоб, но отнюдь не быдло – голова у него варила. С детства он тянулся к любым знаниям и легко их усваивал. Например, в шестилетнем возрасте по брошенной газете выучил алфавит и научился читать, доняв своей настойчивостью всех ему известных грамотных людей. «Помню, он мне говорит, – рассказывал о Тибо лавочник, тепло улыбаясь, – «Мсье Дюкре! Научи, как из букв получаются слова!» Стоит передо мной такой грозный: босой, в пятнадцать раз залатанных широких штанах: одна рука в бок, в другой замусленная газета. Брови нахмурены, губа оттопырена: Гаврош-гаврошем. «А не научу, так что?» – смеясь, спрашиваю его. Он ткнул в меня газетой: «Все стёкла тебе побью!» Как тут не научить? Ведь точно – побьёт! Тот ещё хулиган был, хотя и от земли не видно». Тибо рос не по возрасту сильным мальчишкой. С тринадцати лет он работал грузчиком, в пятнадцать стал участвовать в нелегальных драках за деньги. Говорили, что драться его учил какой-то старый марсельский моряк, из тех, кто в совершенстве знал сават¹, кому в своё время в нём, да и на кулаках не было равных. За своё преуспевание в драках Тибо и получил прозвище «Колотушка» – валил наповал одним ударом. Уже тогда вокруг него роились крепкие бойкие парни с суровыми лицами. Но они открыто закона не нарушали, честно свою трудную деньгу кулаками зарабатывали. А потом началась война, и Тибо, как все честные французские мужчины, ушёл воевать. Вернулся он через год, после ранения, хромая на левую ногу. Те, кто его ещё помнили, говорили: «Кончился Тибо-Колотушка…» Однако, невзирая на это «кончился», он снова стал тренироваться, скоро избавился от своей хромоты – на нём словно на собаке зажило – и не прошло трех-четырёх месяцев, как знающие люди опять о нём в голос заговорили, пророча ему знаменитую спортивную карьеру. Но…

…но, что толкнуло Тибо однажды на преступный путь – неизвестно: только он сам о том знает, да Господь. Он бросил драться и сколотил надёжную банду с крепкой дисциплиной, где весь барыш делился поровну, без обмана. Он грабил только богатых, никого не калечил и не убивал, но тем не менее «работал» жёстко, быстро и тихо, и, как тогда понял Алябьев, слушая лавочника Дюкре, то что он изловил Тибо в прошлый раз в подворотне при грабеже мсье Мартена, было из ряда вон выходящим случаем. С другими бандами Тибо всегда умел договариваться. Если человека из его шайки вдруг несправедливо задевали, всегда стоял за него горой. С полицией он тоже умудрялся держать нейтралитет. Ещё грабитель не любил,

сават¹ – боевое искусство марсельских моряков драться ногами в грубых ботинках без каких-либо правил (руки в бою занимают второстепенное положение).

Когда обижают женщин, и особенно детей, и тут его ярости не было предела, тут он мог и изменить своим принципам «не калечить и не убивать». Много ли, мало ли времени прошло, и слава о неком Тибо-Колотушке потихоньку расползлась по всему Парижу. Его при определённых условиях поминали, однако спроси такого упоминающего: «Как этот Тибо выглядит?» – никто толком описать не мог, а те, кто знал Колотушку – держали язык за зубами, даже дети. Поговаривали, что однажды некий комиссар с Монмартра взял некого мальчишку за густые вихры и тряхнул как следует: «Кто такой Тибо-Колотушка? Укажи! Знаю, что он тут где-то рядом!» Испуганный пацан прокусил губу до крови, но могильно молчал, а стоявший рядом с комиссаром полицейский, рискуя своей карьерой, тихо ответил начальнику: «Ради бога! Отпустите ребёнка, мсье! Тибо-Колотушка наверняка обидится. Вам это нужно?» «Что ты сказал?!» – взъярился комиссар, но, взглянув в глаза своего коллеги, выругался и отпустил мальчика.

В общем, по словам лавочника Дюкре Тибо был из тех, кого в народе называют «Робином Гудом», и кого простой народ любит. А может быть, лавочник что-то и приукрасил.

Люси ждала Алябьева там, где и обещала, за углом ближнего дома.

– Всё нормально, – сказал ей Сергей Сергеевич. – Больше Мишель тебя не тронет. А если тронет – пусть пеняет на себя. Иди домой. Спасибо за помощь.

– Пойдём ко мне… – предложила она и смутилась, как не целованная ни разу девица.

– Как-нибудь в следующий раз, – пообещал он.

– Не придёшь ведь… – со слабым вопросом в голосе, но уверенно бросила она.

– Нет, – согласился он, думая о той девушке, которая его сейчас наверняка ждала.

А если не ждала, то он плохо знал женщин…

Действительно, свежий воздух ночного Парижа был лёгким и возбуждающим. После дождя фонари стали гореть как будто ярче, автомобили по улицам засуетились, людей стало больше – город истосковался от мокрого безделья и ожил. Точнее сказать, ожил в тех местах, где обычно: у ресторанов, синемы, кафе и у прочих публичных заведений. Где-то свистнули, где-то крикнули, где-то бабахнули, полицейские туда на велосипедах помчались…

Ожил великолепный Париж, ожил!

Глава II

Мадемуазель

Лиля действительно ждала Алябьева в вестибюле первого этажа своего доходного дома. Она была нарядно одета: чёрныё туфельки, чёрные чулки в сеточку, тёмно-красное платье, контрастно отторченное белыми полосками, и чёрная шляпка-клош. На руках – чёрные тонюсенькие перчатки и под мышкой сумочка под цвет платья. В общем, в три цвета: со вкусом и дорого. Косметикой она тоже пользовалась умело: ничего лишнего на её лице не было: чуть-чуть туши и чуть-чуть помады. Да и нужна ли была вообще косметика этому молодому девичьему лицу?

– У неё были, мсье? – спросила она с обидой в голосе, по-женски придирчиво оценивая его новую одежду, задерживая ревнивый взгляд на ослепительно белом воротнике сорочки, словно искала не нём предательскую помаду. Потом она прошлась этим ревнивым взглядом по его отливающим глянцем чёрным ботинкам и будто помои на них вылила.

А как же иначе? Он ушёл как дебитор, а пришёл как кредитор.

И в глазах Лилиан стояло: «Если ты с ней – убью!»

– Лиля, я уже тебе говорил, что Милана мне как родная сестра, – улыбнулся Алябьев.

Он протянул Лилиан зонт, но она не взяла его – раздражительно дернула плечом, и тогда Сергей Сергеевич вынужден был положить его на подоконник.

– Однако вы с ней спали, – девушка не верила ему, и это недоверие так в ней и клокотало.

– Спал один раз, – признался Алябьев. – Это было в 20-м году. У Миланы погиб родной брат и умер от ран любимый человек. Ей было очень плохо. Я лёг рядом с ней на кровать и обнял её, и она всю ночь проплакала в моих объятьях.

– И всё?

– А что ты ещё хотела услышать? Или я похож на человека, который по-другому относится к своей родной сестре?

Лиля так обрадовалась и засветилась, что Алябьев невольно залюбовался девушкой.

– Пойдёмте куда-нибудь, мсье! – воскликнула она. – Куда хотите!

– Лилечка, я устал, – ответил мужчина, увиливая от согласия «С тобой – куда хочешь».

– Не беспокойтесь, мсье, у меня есть деньги.

– Кстати, они у меня тоже сегодня есть. И, кстати, вот – возьми за квартиру, – он полез в карман пиджака.

– Я не мой папа, и ваших денег не возьму! – Она пронзительно взглянула на него карими глазами. – И тоже, кстати: он ваши деньги складывает в сейф и никогда не тратит, откуда я делаю вывод, что он берёт их от вас лишь потому, что вы ему их даёте, и он не хочет вас обидеть своим отказом.

– Вот как?

– Да, вот так!

– И всё же я устал. И мне надо подумать кое о чём.

– Я вам совсем не нравлюсь как женщина, мсье?

– М-м-м… Отчего же? Ты мне как раз очень нравишься. Но…

– Опять скажете, что старше меня почти на 23 года?

– Скажу, мадемуазель.

– Мсье, тогда тоже мне скажите: почему вы вступились за моего отца, когда на него напали грабители?

– Так получилось, Лиля.

– Вас так воспитали?

Он пожал плечами.

– Две недели назад, – сказала Лилиан, – на бакалейщика Жака Бастьена, живущего на соседней улице, тоже напали. И никто за него не вступился.

– Видимо, этого никто не увидел.

– Видимо! – явно возмутилась она и с полицейской сухостью перечислила: – Пизо, Любен, Дюли, Ривель… Все почему-то вдруг взяли и ослепли! Видимо, потому что это случилось среди белого дня, сразу же после обеда. А на папу напали, когда уже темно было, и лишь вы один это увидели. Видимо, у вас хорошее зрение, мсье!

– Видимо, мадемуазель.

– Так мы идём?

Её настойчивость заслуживала внимания. Недаром Лилиан сказа ему: «Вы хоть и русский, но я – француженка!» И так нарядно она оделась, конечно же, тоже для него одного, и поэтому отказать девушке мужчина более не осмелился.

– Хорошо, – согласился Алябьев. – Куда мы отправимся?

– Только не в кабаре! – запрещающе ответила она. – Там слишком много голых женских ног, и вы забудете обращать на меня внимание.

– Куда же тогда? – улыбнулся Алябьев: голыми женскими ногами его было не удивить. Если его и интересовали чьи-то, то это были… Но он тут же одёрнул свои мысли и запретил себе думать о Лилиан с этой кобелиной стороны.

– Можно в «Белый шар» или же в «Купол». Я там никогда не была, – предложила девушка и задала вопрос: – Почему вы столь оценивающе посмотрели на меня? Я выгляжу как несовершеннолетняя?

– Отнюдь нет, мадемуазель. С косметикой вам вполне можно дать восемнадцать.

– То есть, она меня старит?

Алябьев вздохнул: да чего же она хочет-то? То ли старше быть, то ли моложе?!

– Нет, Лиля, она тебя не старит. Просто ты выглядишь более взрослой.

– Значит, идём?

– Пойдём, только я на минуточку поднимусь к себе.

Лилиан в его комнатушке похозяйничала: пол был вымыт, кровать натянута в струнку, у окна, высунув трубу в маленькую форточку, стояла переносная чугунная печка, называемая в России «буржуйкой». Она была уже капитально протоплена, отчего в комнатке было уже не влажно и холодно, а достаточно сухо и тепло. Бумажного пакета с провизией, принесённого Лилей, на круглом столике не было, но зато на нём стояла бутылка красного вина и высокий стакан. Алябьев убрал на верхнюю полку платяного шкафа Миланин «Смит и Вессон», взял оттуда свой стальной кастет – в Париже в это время суток всякое могло произойти, и вновь спустился в вестибюль.

– Подождём чуть-чуть, – сказала Лиля. – Пока вы отсутствовали, я послала Мари за такси. Вашу еду из комнаты я тоже убрала, а то она за ночь испортится. Ведь вы сегодня уже ужинали у своей Миланы, так? И сейчас тоже перекусим. Завтра утром я вам всё верну.

Алябьев покосился: в хозяйственности Лилиан было не отказать.

Минут через десять к дому подкатил синий автомобиль.

– Пожалуйста, в «Ротонду» – сказал Алябьев таксисту, решив, что в такие заведения, как «Ля Буль Бланш» или «Ле Дёмма» его спутнице ещё пока рано, и она тот час заметила это: по-кошачьи мягко стукнула его ладошкой по локтю, но более не возразила.

И что она в нём нашла? Ведь он ей в отцы годится!

Алябьев вспомнил их первую встречу, когда он с подачи мсье Мартена впервые пришёл в его доходный дом на улице Лепик. Войдя в вестибюль, он увидел с левой стороны открытую настежь дверь. За ней в крохотном кабинете за маленьким столом, со стоявшим на нём телефонным аппаратом, сидела молодая девушка, подперев ладонью щёку. Увидев Сергея Сергеевича, она встала и вышла ему навстречу. Он поздоровался и назвался.

– Здравствуйте, мсье, – ответила она. – Значит, это вы спасли моего отца от грабителей?

– Да, мадемуазель.

– Папа рассказал мне об этом, а поэтому вы будете жить здесь бесплатно. Жильцы этого дома, в общем-то, вполне спокойные люди, однако скрывать не стану: порой некоторые из них устраивали скандалы. Если опять кто-нибудь станет нарушать надлежащий порядок, и вы будете оказывать мне помощь в его восстановлении, то 10-го числа каждого месяца папа будет выплачивать вам по двести пятьдесят франков или же больше, в зависимости от того, что произойдёт. Вы согласны на эти условия?

– Согласен, – кивнул Алябьев.

– Хорошо, – в ответ кивнула дочка домовладельца. – На третьем этаже есть две свободные комнаты. Выбирайте любую. Пойдёмте!

Девушка Алябьеву сразу же приглянулась. Он любил таких худеньких и стройных, ростом ему по переносицу. Особенной красоты в её лице не было: тонкие губы, тонкий носик с чуть горбинкой, и треугольные карие глаза, но всё это было сложено в такой привлекательный рисунок, какой сразу же привлекал к себе внимание мужчин и привораживал взгляд. Идя следом за Лилиан по лестнице, смотря ей в спину и на то, что ниже её, он тогда честно подумал: «Встретилась бы она мне лет двадцать назад – не упустил бы ни за что!»

Алябьев выбрал маленькую угловую комнатушку и пояснил:

– Предпочитаю спартанскую обстановку. Я по жизни аскет, не люблю ничего лишнего. Шкаф, кровать, стол, стул, зеркало… Что ещё нужно мужчине?

– Любимая женщина, – рассудительно ответила Лилиан.

– Но с этим-то, мадемуазель, я как-нибудь и без вас разберусь. Теперь вопрос: сколько вы берёте в неделю за эту комнату?

– Я же сказала: для вас бесплатно.

– И всё же? Спрашиваю из любопытства.

– Семьдесят франков. Да, она маленькая, но здесь капитальные стены, соседей не слышно, недавно сделан ремонт, нет блох, клопов и тараканов, наводнивших пол-Парижа.

– А были? – вновь полюбопытствовал Алябьев. – Я их страсть как не люблю.

– Были, мсье. Но полгода назад я их вытравила, и до сих пор нет ни одной мерзкой твари.

– Замечательно! Мне у вас нравится. Даже не думал, что так хорошо устроюсь.

– И вы мне понравились, мсье, – вдруг сказала Лилиан. – Когда вы надумаете сделать мне предложение, вспомните, что я сегодня первая призналась вам в любви.

– Что-что?? – изумился Алябьев.

– Что слышали, мсье: я признаюсь вам в любви, – и это было сказано уже безапелляционно.

– Мы с вами знакомы пятнадцать минут, – напомнил Алябьев.

– А мне их достаточно, чтобы успеть разглядеть и узнать вас.

– Это как же? – спросил он, гадая: если она шутит, то это глупо, если говорит серьёзно, то у неё явно не в порядке с головой.

– Не считайте меня сумасшедшей, – сказала она, глядя ему в глаза. – Я серьёзно. Я знаю, что говорю. В середине нынешнего октября мне исполнится семнадцать, а через год я буду совершеннолетняя. И, верьте или не верьте мне, мсье, придёт тот день, когда и вы скажете мне, что любите меня. Тогда мы с вами сядем на большой пароход и поплывём в Америку. Я никогда не плавала на большом пароходе. А вы?

– Довелось, – ответил он, всё ещё обескураженный её словами.

– Много раз?

– Три раза.

– И какая поездка вам больше всего запомнилась?

– Из Крыма в Константинополь.

– Расскажите?

– Нет, не расскажу. Это было не весёлое путешествие.

– Да, папа говорил мне, что вы бывший русский офицер.

– Запомните, мадемуазель, раз и навсегда: русские офицеры бывшими не бывают.

Она посмотрела на него очень-очень пристально:

– Я запомнила, мсье. Но и вы мои слова тоже запомните, – и, сверкнув глазами, добавила: – Я такая: у меня все важные события в жизни с первого взгляда и с первого раза!

С тех пор с периодичностью в две недели Лилиан при встречах спрашивала его:

– Мсье, наш пароход ещё не пришёл?

– Нет, Лиля, пока не пришёл, – отвечал Алябьев, сначала насмешливо, потом серьёзно, а через полгода уже и у самого сердце стало щемить, говоря ей это, ибо он осознал, что сам к девушке давно не равнодушен. И это самое неравнодушие подтвердило одно происшествие, приключившееся три месяца назад, а именно произошло то, что Огюст Мартен, нанимая Сергея Сергеевича на работу, назвал «уроном репутации» его доходного дома.

Один постоялец – мсье Ламбер, встретившись в вестибюле со своим соседом по квартире мсье Перреном, вдруг без всяких причин затеял с ним скандал и отвесил ему пощёчину. Тот завопил на весь дом «Помогите!» – и тогда Ламбер, выхватив из жилетного кармана дамский пятизарядный «нансен», закричал:

– Заткнись, свинья! Не то застрелю!

Лилиан и Сергей Сергеевич в это время находились в кабинете девушки, где она делилась с Алябьевым своими впечатлениями о недавно прочитанной ей книге Бальзака «Озорные рассказы». Услышав крики мужчин, они выбежали в вестибюль. Ламбер одной рукой держал Перрена за лацкан пиджака, а другой тыкал ему стволом револьвера в лицо. Увидев Лилю и Алябьева, он отпустил своего соперника и наставил оружие сначала на Сергея Сергеевича, а потом почему-то перевёл его на девушку и крикнул:

– Убью! Не подходи!

Лилиан испуганно воскликнула «Ай!» и закрыла лицо ладонями. И это «Ай!» так резануло по сердцу Алябьева, что он в долю секунды рассвирепел. Одним прыжком он оказался около Ламбера и тут уж не стал церемониться: выхватил у него револьвер и врезал ему по зубам. Потом рывком подняв упавшего на пол скандалиста, Сергей Сергеевич взял его за шкирку, и как нашкодившего котенка потащил на второй этаж в снимаемую Ламбером комнату. Только после того, как брошенный на диван француз в страхе закрыл голову руками и заскулил, ярость Алябьева утихла, и он взял себя в руки. Такой ярости он за собой не замечал. Обычно была другая, пропитанная ненавистью к врагам, отнявшим у него Родину, погубившим его любимую женщину Арину, убившим его друга Дюшу Радеева и других его однополчан.

Нынешняя ярость была совершенно иная – испуганная, от мысли, что этот идиот может выстрелить в Лилиан и убить её. Так мужчины пугаются только за любимых женщин, и Алябьев понял это, понял и ещё раз испугался: он влюбился! Да не как-нибудь, а серьёзно! Казалось бы, обрадоваться надо, а его охватило сначала отчаяние, а потом безысходность. Но он справился, скорее всего, по привычке боевого офицера справляться со своими чувствами в самых безысходных ситуациях. Хотя вскрик Лилиан «Ай!» ещё стоял в его ушах, и сердце бешено колотилось, внешне он уже выглядел совершенно спокойным. Подняв трясущегося Ламбера с дивана, со словами: «Не бойтесь, больше я вас не трону», он усадил его за стол, налил из графина воды, дал ему выпить и велел успокоиться. В это время в комнату вбежала Лилиан. Увидев Алябьева, она облегчённо выдохнула, попятилась, и в буквальном смысле слова привалилась спиной к стене. Сейчас у неё был вид совершенно измученного человека.

– Я так испугалась за тебя… – прошептала она, глядя на Сергея Сергеевича и обращаясь к нему на «ты». – Даже ноги не держат…

– Всё хорошо, – успокоил её Алябьев, подвигая девушке стул. – Присядьте, мадемуазель. Сейчас мы закончим, и я вас провожу.

– Нет, спасибо, – отказалась она. – Я сама … Со мной теперь тоже всё хорошо, – помедлила и попросила: – Потом приходите ко мне в кабинет… Я вас буду ждать.

– Приду, – обещал Алябьев. – Я же вас не дослушал.

Она улыбнулась, ещё раз облегчённо вздохнула и вышла.

– Простите меня, мсье, – произнёс Ламбер после ухода девушки. – Но вы поймите меня: я знал этого человека десять лет! Десять! Он был моим компаньоном! И он обманул меня! Вы понимаете, мсье? Он обманул!

– Вы говорите о своём соседе?

– Нет! – слабо отмахнулся Ламбер. – Этот поросёнок просто под руку мне подвернулся. Вы знаете, мсье, не было дня, чтобы этот жирный тип, увидев меня, гаденько не улыбнулся. – И он опять возмущённо воскликнул о ком-то: – Десять лет он был мне другом! Десять лет! И сегодня он оказался предателем! Понимаете, мсье? Предателем!

– Все мы бываем предателями в приглянувшемся нам случае, – ответил Алябьев. – Ещё бузить будете, или с вами опять нужно по-плохому?

– Нет-нет! Не буду! Мне стыдно, что я сорвался! Простите… Буду вам очень признателен, если полиция мной не заинтересуется! – он протянул Алябьеву деньги.

– Не нужно. Мне платят за мою работу, – ответил Сергей Сергеевич.

– Чаевые, – пояснил тот, смотря на собеседника с недоумением: дают, а он отказывается!

– Мсье, я не официант, – тоже объяснил ему Алябьев. – А мои чаевые – это ваш револьвер. И не вздумайте ещё раз направлять оружие на человека. Оно, к вашему сведению, стреляет и последствия бывают очень плачевными. И ещё знайте: если бы вы выстрелили в мадемуазель Мартен, я бы вас на куски порвал. Так что легко отделались.

– Я понял, мсье… – Ламбер убрал деньги, потрогал челюсть и заметил: – Хлёстко бьёте, – а потом пожаловался: – Револьвер мне покойная сестра подарила. Жалко…

Сергей Сергеевич разрядил барабан маленького «велодога», убрал патроны в свой карман, вернул оружие Ламберу и настоятельно посоветовал ему:

– Пойдите к мадемуазель Мартен, а потом к мсье Перрену и извинитесь перед ними за свой дурной поступок. Если желаете, я схожу вместе с вами. Но уж если они решат обратиться в полицию, то это их дело.

Ламбер встал перед Лилиан на колени, извинился и слёзно попросил на него не заявлять. Она ответила, что заявит в полицию только в том случае, если сначала заявит мсье Алябьев или рекомендует ей сделать это. Сергей Сергеевич поморщился, и девушка сказала:

– Тогда я вас тоже прощаю, но знайте: если бы вы выстрелили в мсье Алябьева, ваш бы револьвер меня не остановил! Я бы загрызла вас даже мёртвая!

И в тот момент, смотря на управляющую доходным домом мадемуазель Мартен, Алябьев нисколько не усомнился в её словах: загрызла бы!

Толстый мсье Перрен, сбежавший с места скандала, едва Ламбер отпустил его пиджак и направил револьвер на Алябьева, выслушал своего обидчика, кивнул ему, дескать, извинения принимаются, в полицию, так и быть, обращаться не стану и, действительно, улыбнулся ему на прощание весьма гаденько.

После того, как всё дело было по-хорошему улажено, мсье Ламбер сказал Алябьеву:

– Я ваш должник, – однако, спустя день, он съехал с квартиры в неизвестном направлении, видимо, передумав оставаться в должниках, ведь слово «должник» сродни слову «совесть».

Итак, Алябьев и Лилиан поехали в «Ротонду», где пробыли до двух ночи. Пожалуй, это можно было назвать их первым свиданием и, надо сказать, что дочь мсье Мартена вела себя очень достойно. Здесь каждый посетитель старался привлечь к себе внимание, хоть какое-то. Она же, совсем не стараясь, его привлекала. Как заметил Алябьев, минимум десяток мужчин положил глаз на невинную юность Лили и на её поведение в этом богемном заведении: ни капли чопорности в отношении к окружающему, ни малой толики обыденности к вокруг происходившему, ни грамма развязности после выпитого шампанского – ничего! Всё в нужных рамках! А глаз у Сергея Сергеевича был опытным. На его взгляд Лилиан допустила всего лишь одну ошибку, после того, как её пригласил на танец красивый молодой человек со стеснительным румянцем на щеках. Она взглянула на Алябьева: вы разрешаете? И когда он согласно кивнул, она всё равно резко ответила пригласившему её кавалеру:

– Нет! Я танцую только с тем, кто мне нравится, – и с вызовом посмотрела на Алябьева.

Молодой человек ещё больше зарумянился и отошёл к своему столику.

– Мадемуазель! Нужно было сразу же ему отказать, а не обнадёживать, интересуясь моим мнением и получая моё согласие, – шепнул Лиле Алябьев. – Сейчас он, обиженный вашим отказом, будет пить рюмка за рюмкой, затем снова подойдёт к вам и …

– Я буду танцевать только с вами! – Лиля обиженно и смешно оттопырила нижнюю губу. – И вообще, мсье: я всегда буду только ваша!

А меж тем молодой человек «накидывался» спиртным и после каждого фужера нехорошо посматривал на Лилиан и Алябьева. Похоже, что дело близилось к драке – этот «богемщик», видно, совершенно не привыкший к отказам женщин, со всей серьёзностью единственного и неповторимого любовника «клюнул» на Лилю, и теперь, выпив, и выпивая всё больше и больше, считал, что девушка должна ему, как земля крестьянину.

Алябьев не видел в нём соперника, а вот трое других мужчин, с которыми он находился в компании, и верзила под два метра, ему не нравились. Особенно верзила. Доводилось ему «списывать» таких как этот в 16-м году в ходе рукопашной, но то был единичный случай. Тогда вражескую позицию надо было взять непременно и до неё совсем «ничегошеньки» оставалось, какая-то сотня метров. Алябьев скинул шинель, чтобы не мешала, взял у убитого солдата «трёхлинейку», и, увлекая за собой подчинённых, побежал под огнём неприятеля к его рубежу. За спиной он услышал отчаянное и злое «А-а-а-а-а!!!» – это его солдаты пошли за ним. В голове промелькнуло: «Держитесь, гансы! Сейчас будет вам и «кофий и какава»!» Германский огонь превратился в бешеный. Как Алябьева тогда не настигла пуля – один Господь знает. Добежав до вражеского окопа, он спрыгнул в него и оказался перед огромным унтером с винтовкой. Прикреплённый к её стволу однолезвийный штык-нож, на самом конце двухлезвийный, кровожадно глянул на Сергея Сергеевича: «Ты готов к смерти, иван?!» Издав «Х-х-ха!», германец сделал стремительный выпад, ударив русского офицера штыком в живот. Алябьев подался назад, в последний момент отбив винтовкой штык и, интуитивно понимая, что ударить прикладом унтера – это дело бесполезное, такого кабана вряд ли свалишь, бросил винтовку и в кошачьем прыжке кинулся на германца, клещом вцепившись в ворот его шинели. Тот выпрямился, завертелся влево-вправо, пытаясь сбросить Алябьева и освободить свою винтовку, елозившую где-то в районе алябьевского ремня. Но Сергей Сергеевич ударил унтера лбом в лицо: раз! два! три! Германец попятился, колени у него как будто бы подломились, но он всё равно устоял, выдохнув: «Тойфель!» А «дьявол» в лице Алябьева, всё так же вися на германце, кинул руку к голенищу своего сапога, выхватил трофейный кинжал и вонзил его под кадык противника. Унтер выронил винтовку, захрипел и грохнулся на спину, в агонии колошматя русского офицера кулаками по вискам и по затылку, да так каменно, что в голове у него помутилось.

Кто-то обхватил Сергея Сергеевича за пояс и стащил с убитого немца – это был солдат из его роты Сергей Метёлкин. Буквально накануне боя Алябьев спросил его: «Ну как, тёзка? Дадим сегодня фридрихам жару?» «А как же, ваш бродь? Не сомневайтесь!» – уверил солдат. Теперь он, оттащив Алябьева, у которого в голове стоял гул, лицо, грудь и руки были в чужой крови, крикнул ему: «Живой, ваш бродь?!» И тут в окоп сверху свалился германец, за ним ещё один, и Метёлкин со штыком наперевес рванулся к ним… Когда Алябьев пришёл в себя, Метёлкин сидел перед ним на корточках, намачивал из фляги какую-то грязную тряпку и заботливо вытирал командиру лицо. «А где немцы, тёзка?» – прошептал Сергей Сергеевич. «Немцы-то? – переспросил Метёлкин и небрежно кивнул в сторону: – Да вон валяются…»

Потом они встретились в марте 1918-го в станице Березанской. Поручик и два солдата конвоировали трёх пленных красноармейцев. Среди них был и Метёлкин. Алябьев остановил поручика и спросил: «Куда их?» «В расход», – ответил тот. «Дайте мне этого», – попросил Алябьев, указывая на Метёлкина. «Не положено, господин капитан», – возразил поручик. «У меня с ним старые счёты», – уверил Сергей Сергеевич. Поручик махнул рукой: «Забирайте!» Алябьев повёл Метёлкина в сторону. Они спустились в неглубокую балочку, где уже лежало шесть-семь убитых. «Здравствуй, тёзка», – сказал Алябьев, доставая из кобуры револьвер. «Здравствуйте, Сергей Сергеевич», – ответил Метёлкин. Он выпрямился, готовясь к смерти, и сказал: «Петь или плакать не буду…» «Знаю, – ответил Алябьев. – Даже не сомневался ни капли». Он дважды выстрелил в воздух и сказал: «Тёзка! Беги вдоль балки, а там найдёшь куда». «Почему?» – спросил Метёлкин. «Потому что «немцы-то, да вон валяются», – напомнил капитан, убирая «наган». «Спасибо, ваше благородие! И я должен буду!» – сказал солдат и, пригибаясь, побежал вдоль овражка.

Вот такие события были в военной жизни Алябьева. А молодой красавчик, отвергнутый Лилиан, что-то наговаривал своим соседям, и те то и дело посматривали на девушку. В сущности, ничего обидного она этому молодому красавцу не сказала, а то, что он и его собутыльники последние четверть часа поглядывают в сторону Лили, может ничего и не значить. «Наверное, я сам себе надумал», – решил Сергей Сергеевич, но нет: красавец и двухметровый мужчина встали из-за своего стола и подошли к столику Алябьева и Лили.

– Пошли танцевать! Что ты ломаешься? – сказал красавчик девушке в приказном порядке. Теперь стеснительного румянца на его щеках не было. Теперь, видимо, от выпитого вина на них горел наглый пожар.

– Простите, мсье, но она не пойдёт с вами танцевать, – вежливо ответил Алябьев.

Он поднялся, готовый к любому исходу.

– Тебя, дядя, не спрашивают, – начал петушиться молодой человек, и тогда в разговор вступила Лилиан, проявив женскую дипломатию, называемую лисьей хитростью:

– Простите, мсье, я стесняюсь танцевать с незнакомым мужчиной. В следующий раз, когда мы придём сюда, я, может быть, с вами и станцую.

Верзила, недоуменно посмотрев на неё и на Алябьева, обратился к красавчику:

– Жермен, что-то я не вижу, чтобы эти достойные люди отличались хамством. Ты ничего не напутал?

– Видимо, за хамство он принимает мой отказ идти танцевать с ним, – сказала Лиля.

Молодой красивый человек открыл рот, желая, вероятно, возразить, но верзила развернул его на месте и толкнул в сторону своего столика:

– Иди-иди! И не мешай людям отдыхать! – а потом протянул Сергею Сергеевичу ладонь со средних размеров сковородку: – Меня зовут Клод Ришар.

– Серж, – коротко назвался Алябьев, осторожно пожимая ладонь верзилы, готовый в любое мгновение вонзить в неё хоть вилку и избавиться от рукопожатия.

Но верзила отнюдь не собирался скандалить. Он наклонился к Алябьеву и Лиле и сказал:

– Мадемуазель! Мсье! Простите моего младшего брата. Он чересчур избалован дамским вниманием, и любой отказ воспринимает очень болезненно. Такая уж у него дурная натура, – а потом отвесил в адрес Лилиан искреннюю похвалу: – Вы прелесть, как хороши.

Поцеловав девушке руку, верзила отчалил.

Молодую девушку ещё несколько раз приглашали танцевать, но она сразу же вежливо отказывала всем приглашавшим и танцевала только с Алябьевым, танцевала очень хорошо и легко, и он несколько раз ловил завистливые мужские взгляды. Она всё больше и больше нравилась ему, но он всё жестче и жёстче запрещал себе привязываться к ней, помня о том, что старше Лили почти на 23 года.

Домой их отвозил уже знакомый нам русский таксист Михаил Царёв. Видимо, зная со слов Краснова, как он погулял с Алябьевым последний раз – вряд ли Коля удержался, чтобы не рассказать – поручик на прощанье озорно подмигнул Сергею Сергеевичу и шепнул:

– Как-нибудь нужно нам всем собраться, – и добавил, имея в виду дочку домовладельца: – А она весьма хороша собой, Серёжа! У тебя губа не дура! Только не очень ли молодая?

– Молодая, Миша, – шепнул в ответ Алябьев. – Но у меня с ней ничего нет, мы друзья.

– Да хоть бы было и не так. А если даже и так: не упускай её!

Перед расставанием девушка посмотрела на Алябьева по-женски выжидающе: «Что вы ждёте? Целуйте!» И тогда он взял ладонь Лили в свои руки и вынужден был напомнить ей:

– Нет, наш пароход ещё не пришёл.

Однозначно, Лилиан обиделась, потому что на следующее утро еду ему принесла не она сама, как обещала, а консьержка Мари.

– Молодая хозяйка сегодня хмурая, – как будто между прочим сказала она. – Кусаться не кусается, но шипит. А Дезире выговорила за его нерасторопность, что, впрочем, поделом.

– Спасибо, Мари, – пряча улыбку, поблагодарил её Алябьев. – Сегодня я попытаюсь не попадаться мадемуазель Мартен на глаза.

Глава III

Один Бог ведает, как зарождается мужская дружба

Итак, утром следующего дня Сергей Сергеевич отправился на улицу Муфтар в кафе «У друзей». Пришёл без семи минут девять, заказал чашку кофе и сел в углу за самый дальний столик, лицом к двери. Народу было немного, всего шесть-семь человек. Алябьев нарочно выбрал это кафе подальше от тех мест, где, по его мнению, мог «работать» Тибо-Колотушка, и где его могла знать местная публика. Но Алябьев ошибся. Едва Тибо появился на пороге заведения, а он пришёл с завидной немецкой пунктуальностью, ровно в девять, как пожилой владелец кафе приветливо поздоровался с ним, а двое молодых мужчин окликнули его:

– Привет, Тибо! Каким ветром в наших краях?

– Привет, парни! Случайным!

Заметив Алябьева, он неспешно подошёл:

– Здравствуйте, мсье. Давненько не виделись.

– Здравствуйте, Тибо. Я смотрю, вы в Париже известная фигура, не какой-нибудь дешёвый уличный хулиган, – ответил Алябьев, теперь как следует рассмотрев грабителя – крепкого шатена лет 32-х – 33-х, с тёмными проникновенными глазами, одетого с хорошим вкусом, даже чуть-чуть щеголевато, что выдавало в нём совершенно уверенного в себе мужчину.

– Не дешёвый, – согласился Тибо. – Зачем меня звали, мсье? Мишель сказал мне, что у нас с вами какое-то дело. Что за дело?

– Присаживайтесь. Выпьете кофе?

– Не откажусь, – снова согласился француз. – Не выспался.

Алябьев сделал заказ, потом достал из кармана пиджака нож бандита, завернутый в газету, и протянул ему:

– Как и обещал, возвращаю ваш рабочий инструмент.

– Благодарю. Я скучал по нему. Так зачем я вам понадобился? И какие ваши обязательства, мсье, я должен взять на себя? – спросил Тибо, сделав маленький глоток кофе из принесённой ему чашечки.

– Об обязательствах чуть-чуть позже, а сейчас меня интересует некто Дмитрий Иванович Тетерин – русский коммерсант, покупающий и продающий всё, что приносит ему прибыль. Мне нужна вся информация о нём, известная в ваших кругах.

Грабитель секунд десять размышлял над тем, что ему сказал Алябьев, затем произнёс:

– Как я понимаю, вам это очень нужно.

– Очень! – не стал отрицать Сергей Сергеевич.

– Это будет вам стоить, мсье…

– Назовите вашу цену, Тибо. Но учтите, что информация мне нужна уже послезавтра.

Представитель преступного мира оскалил в открытой улыбке квадратные зубы:

– Для вас, мсье, ещё две чашки кофе и три эклера. Я, видите ли, в последнее время что-то подсел на сладкое.

Подождав, пока Алябьев закажет кофе с пирожными, Тито-Колотушка продолжил:

– Мсье, я знаю, что вы не из наших, не легавый пёс и не фраер лопоухий. Как-то недавно я случайно увидел вас около гаража мсье Дюпона и мне кое-что нашептали о вас на ушко. Да и Мишель рассказал, что вы не из робких сопливых, о чём, собственно, я и без него знаю. Однако пятьсот франков ему нужно вернуть.

– Четыреста. Через неделю. Сто франков вычту за грубость.

– Это приемлемо. Он, действительно, грубиян, за что однажды я дал ему в морду.

– Будем считать, что мы познакомились ближе, – улыбнулся Алябьев. – Так что с моей просьбой относительно Тетерина, Тибо?

Тот не торопясь расправился с кофе и с эклерами, отодвинул чашки в сторону и склонился к столу, заставив Алябьева тоже ниже опустить голову.

– Сам я лично с ним не знаком, – поведал Тибо, – но слышал от знающих людей, что его в основном интересуют золото и камушки. Действует через третьих лиц, платит достойно, по мелочам не разменивается. Но, в общем-то, по нашим понятиям, тёмная лошадка.

«Скорее, уж старый мерин», – успел подумать Алябьев, но Тибо сейчас же разуверил его следующим сказанным:

– Он предпочитает девчонок от 14-то до 16-ти лет. К нему чаще всех ездит дочь сапожника Лорана Фурнье – Натали, по кличке «Иголка». Маленькая такая, тонкая, ей недавно 15-ть исполнилось. Девчонок к Тетерину возят с завязанными глазами, причём не сразу же в адрес везут, а сначала по городу покрутятся. А в доме, куда их привозят, окна всегда ставнями закрыты, поэтому о лёжке этого любителя малолетних неизвестно. Ещё вот что: он любит холодное оружие. За кинжал или за саблю, на которых кровь, особенно за восточное оружие, Тетерин всегда готов хорошо заплатить. Однажды был случай, когда он отказался покупать предложенный ему турецкий ятаган столетней давности, не поверив, что им людей резали, и якобы даже выдвинул условие кого-то убить на его глазах.

– Паршивец, – сказал Алябьев по-русски, и, видимо, в его голосе было такое негодование, что грабитель понял его и спросил:

– Не хотите ли вы взять господина Тетерина на абордаж, мсье?

– Надо бы, но пока воздержусь. Он пока интересует меня с другой стороны, а именно, как работодатель. Кстати, Тибо, у вас кроме умения обращаться с кулаками, ногами и ножом, есть ещё что-нибудь в личном арсенале? Например, навыки ладить с разными незнакомыми дверными и иными замками?

– Те, с какими я ладил, не жаловались, – улыбнулся Тибо. Он, конечно, понял, что имел в виду Сергей Сергеевич, и всё же уточнил: – Мсье, вы говорите о том случае, когда нужно проникнуть в квартиру без ведома её хозяев?

– Именно об этом.

– Это можно, – снова улыбнулся Тибо. – У меня были хорошие учителя.

И по глазам грабителя было видно – он не лжёт. Сергей Сергеевич три секунды смотрел в эти дерзкие глаза и принял решение:

– Тогда вы именно тот, кто мне нужен.

– Не хотите ли вы сказать мне, мсье, что намерены взять меня в долю?

– Я буду вас ждать послезавтра в этом же кафе, в это же время, с информацией о господине Тетерине, – прямо не отвечая на вопрос Тибо-Колотушки, ответил Алябьев, потом чуть подумал и добавил: – Тогда и насчёт доли поговорим, то есть, о части моего обязательства, которую вы возьмёте на себя.

– Мсье, а если я не управлюсь до назначенного вами времени?

– Тогда на следующий день. Но это уже самый крайний срок.

Тибо согласно кивнул, и мужчины крепко пожали друг другу руки.

После того, как они расстались, Алябьев направился к арендатору гаража, где покоился его сломанный автомобиль. В какой-то миг посетила мысль: «А что? Деньги сейчас есть. Может быть, потратиться на запчасти, починить машину, плюнуть на этого самого Тетерина и продолжить работать, как работал? Жить, как жил, пока не придёт тот день, когда отнесут в яму на Сент-Женевьев-де-Буа!¹» Но одновременно и подумалось: «Но жить, как жил, что-то больше не хочется: в бедности и в вечных долгах. А Лилиан? Думать о ней каждый день и понимать, что кроме своей любви и бедности ничего не сможешь ей предложить – это … это даже и слов-то таких нет, как тошно. Да что тошно – катастрофично! А четверть миллиона франков на дороге не валяются!»

То есть, в этот четверг, час и минуту Сергей Сергеевич Алябьев на шестьдесят процентов был согласен с предложением Дмитрия Ивановича Тетерина: ехать в Россию и привезти из неё в Париж некую шкатулку, умещавшуюся в большой дорожный саквояж.

Расплатившись с господином Дюпоном за аренду, Алябьев сообщил ему, что арендовать гараж он больше не будет, и в завершение предложил:

– Мсье, нет ли у вас желания купить мой фургон за приемлемую для вас цену?

– Ха! Зачем он мне, мсье? Разве что в металлолом.

– Это вы зря, – возразил Сергей Сергеевич. – Достаточно только купить нужные запчасти, повозиться с мотором, и автомобиль ещё послужит. У меня у самого, к сожалению, нет на это денежных средств. Арно! – окликнул он большого механика с пасмурным лицом, и когда тот подошёл, спросил: – Можно ли починить мой автомобиль?

Арно Бонье, надо сказать, всем механикам механик, вытер запачканные маслом руки о такую же грязную тряпку, сунул её в карман халата, подумал и уверенно сказал:

– Были бы деньги. Насколько мне известно там проблема с цилиндрами, а так… Авто ещё вполне крепкое, и внешний вид у него тоже ещё вполне приличный – не чета некоторым.

– А ты возьмёшься починить? – заинтересовался Дюпон.

– Отчего нет? Возьмусь. Я и не таких мертвецов оживлял. Были бы деньги.

– Тьфу, заладил: деньги-деньги! – с досадой плюнул Дюпон и спросил Алябьева: – Сколько вы хотите, мсье? Если сговоримся, то я куплю вашу колымагу.

После недолгого торга они сговорились, и Дюпон отсчитал Сергею Сергеевичу как будто вполне сносную сумму. Хотя выражение лица механика Арно и говорило Алябьеву, что он продешевил, он не расстроился. Что поделаешь – не было у него стяжательской жилки.

Следующим местом, где появился Алябьев, был ломбард. Господин Видаль, получив от Алябьева выкуп, вернул ему заложенные золотые часы отца и ласково сказал:

– Только из уважения к вам, мсье, я попридержал их, а мог бы продать ещё вчера.

– Поэтому я и переплачиваю вам больше чем положено, мсье Видаль, – отозвался клиент.

Тот склонил седую облысевшую голову: мол, согласен, как никто! и в очередной раз, думая о том, что попридержать товар в некоторых случаях выгоднее, чем продать его в срок.

Наконец, последним, кого в этот день навестил Алябьев, был некто Гастон, торговавший в конце рынка ла Шапель разным скобяным товаром. Видимо, торговля у него не шла, и к моменту, когда подошёл Алябьев, он уже закрывал свою лавочку.

– Что принесли, мсье?– выжидательно прищурился Гастон – он узнал в Алябьеве своего недавнего клиента, хотя и видел его всего второй раз в жизни.

– Ничего, – ответил Сергей Сергеевич. – Хочу выкупить у вас то, что продал.

– Уже нет, – развёл руками гасконец. – На то, что вы мне продали, всегда есть спрос.

– Меня устроит и аналогичный товар, – сказал Алябьев и назвал свою цену.

Гастон пошевелил губами, почесал переносицу и шепнул Сергею Сергеевичу на ухо:

– Добавьте ещё четверть суммы и получите назад свой пистолет со всем боекомплектом, – и добавил: – В полности и сохранности, – снова почесал переносицу: – А шпалер с концами ушёл, – это так он отозвался об Алябьевском офицерском «нагане», проданным им одному налётчику ещё две недели назад.

– Сначала пистолет, потом деньги, – обещал Алябьев. – Я подожду вас на скамейке у входа.

Ещё через сорок минут небольшой «маузер» образца 1914-го года привычно опустился в карман его пиджака. Теперь мужчина уже на целых семьдесят процентов был уверен в том, что он примет предложение господина Тетерина.

на Сент-Женевьев-де-Буа!¹ – кладбище в Париже, прозванное «русским», т.к. на нём в основном хоронили русских эмигрантов.

Часы показывали 17.05. Обеденное время Алябьев пропустил, а время ужинать ещё не наступило. Собственно, день прошёл хоть и в бегах, но довольно удачно. И деньги были.

Он вернулся домой. Никого не встретив ни в вестибюле, ни на лестницах, он поднялся к себе в комнату, заперся, разделся и лёг, погрузившись в думы. Около семи часов вечера в дверь постучали и спросили его. Это была консьержка Мари, но Сергей Сергеевич не открыл ей и не поинтересовался, зачем он вдруг понадобился. «Уж если что-то неприятное случится, то тогда и объявлюсь, а до тех пор меня нет», – решил он. Но в тот вечер ничего неприятного не случилось, а таким неприятным могло быть, например, обрушение штукатурки с потолка в комнате какого-нибудь жильца, ведь произошло же подобное обрушение на прошлой неделе в доходном доме мсье Бошана, не уступавшего по возрасту доходному дому мсье Мартена. Или этим неприятным мог быть такой же пожар, какой возник вчера в соседнем здании, когда из-за неисправного примуса полыхнуло в кухне, но, слава богу, огонь вовремя потушили. Впрочем, пожар из-за примуса – это вряд ли, потому что Лилиан рьяно следила за всем тем, что могло оказаться неисправным. Хотя, почему примус? Почему не сигарета в руке какого-нибудь подвыпившего и уснувшего в кровати жильца? Но ничего подобного не произошло. Постояльцы доходного дома на улице Лепик тоже вели себя прилично, как и подобает добропорядочным гражданам. Вот в выходной день кто-нибудь из них, наверняка из числа жильцов первого этажа – разного рода публики, и поскандалит по пьяному делу, опять же, к примеру, певичка Жюли и музыкант Реми, оба считавшие себя непризнанными гениями, и оба работавшими в дешёвеньком кафешантане. И ведь пошумят они обязательно ночью, ближе к утру, когда вернутся с работы. Опять ему придётся к ним идти, говорить им «ай-яй-яй!» и пугать их полицией. Неужели нельзя выораться где-нибудь в укромном месте и только после того возвращаться в свою съёмную квартиру, где тихо улечься спать? Впрочем, и обрушение штукатурки, и пожар, и бывающие временами скандалы между жильцами – это такие пустяки в сравнении с тем, что предложил ему господин Тетерин. Но, почему именно ему, совершенно незнакомому человеку? Это оставалось загадкой.

Теперь, пожалуй, нужно остановиться на ужине, как всегда бывшем в пятницу у Миланы, вернее, на времени после ужина.

– Серёжа, что тебе предложил Тетерин? – спросила у Алябьева госпожа де Маршаль.

– Поездку в Россию, – не стал скрывать он. – Нужно кое-что привезти ему оттуда. Как ты думаешь, чтобы это могло быть? Ведь не цветочек аленький?

– Не знаю. Кажется, у него есть всё, что только может быть. – Она помолчала и сказала: – У меня почему-то такое ощущение, что этот Тетерин скользкий персонаж. Не знаю, почему, но такое – скользкий… – она ещё помолчала, подумала и рассказала: – Знаешь, Серёжа, у него всегда хорошее настроение, он никогда не бывает задумчивым, у него на всё есть свой ответ – просто какое-то жизнерадостное чудо. Впрочем, мне показалось, что в последнее время он бывает чем-то озабочен, но это едва заметит опытный глаз. Да, вот ещё что я вспомнила: примерно месяц назад между Этьеном и Тетериным должна была состояться какая-то сделка, но её пришлось отложить, так как у Тетерина умер брат, и он был должен его хоронить.

– У Тетерина был брат?

– Да, кажется, сводный. Но об этом лучше спросить у Этьена. Этьен! Иди сюда!

Господин де Маршаль подтвердил, что накануне сделки Дмитрий Иванович позвонил ему по телефону и сообщил, что не сможет день-два заниматься делами, так как будет хоронить своего умершего сводного брата, и это всё, что ему об этом известно.

– Если не секрет: что была за сделка? – поинтересовался Алябьев.

– Он предложил мне большую партию великолепных обручальных колец и перстней по довольно сносной цене. Потом за неделю их разобрали нарасхват.

– Не краденые?

– Что вы, Серж?! У меня с этим строго! Мимо моих специалистов краденое не проскочит, не говоря уже о подделках. Я с полицией никаких дел иметь не хочу!

– А откуда был товар?

– По документам из Бельгии. Вы, что же? Подозреваете, что Тетерин не чист на руку?

– Нет, что вы, мсье Маршаль. Просто полюбопытствовал, – ответил Сергей Сергеевич.

Вот такой разговор состоялся в пятницу после ужина в квартире Этьена и Миланы. После него интуиция подсказала Алябьеву, что его предстоящая поездка в Россию непосредственно связана с умершим братом Дмитрия Ивановича Тетерина.

В субботу Тибо-Колотушка появился в кафе «У друзей» опять же ровно в девять утра. Но сегодня на сладкое его не тянуло, видимо, потому, что он вчера изрядно хватил горького, и ему нынче для поправки здоровья хотелось постного. Он предложил пройтись. Мужчины вышли из кафе, дошли до парка и уселись на первую попавшуюся скамью.

Грабитель огляделся, достал из кармана плоскую фляжку и предложил Алябьеву:

– Будете, мсье? Не побрезгуете?

– Спасибо, Тибо. Мне в эти дни нужна свежая голова. Итак?

Колотушка сделал несколько глотков, посидел с минуту, закурил и рассказал:

– То, что по заказам интересующего вас субъекта для него совершаются кражи ювелирных изделий вы, надеюсь, мсье, уже поняли.

– Понял, – кивнул Алябьев.

– У Тетерина есть два сына, оба живут за границей. Один в Швейцарии, другой в Штатах. Супруги у него нет – умерла… – Сергей Сергеевич слышал уже то, что было ему известно от самого Тетерина, но не перебивал собеседника. – Двадцать два дня назад у этого господина скончался младший брат – Белов Викентый Львовч.

– Викентий Львович, – догадался Алябьев.

– Может, и Викентий Львович… – теперь уже кивнул Тибо. – Чёрт бы побрал ваши русские имена – язык сломаешь. Хорошо, что у меня с детства хорошая память, Но, я как услышал от других, так и повторяю. – Он сделал из фляжки ещё два глотка. – Почему Белов, а не Тетерин – не знаю, видимо брат был сводным или двоюродным. Этот Викентий приехал из России сразу же после вашей революции, жил на Вожирар и вроде бы… – Тибо покрутил в воздухе пальцем. – Вроде бы… был каким-то там учёным. А ещё вот что: как-то осенью прошлого года Одрик-Тихоня «сработал» для Тетерина брошь с камушками. Дорогая брошь! Заказчик рассчитался, как было оговорено, а на следующий день Тихоню нашли мёртвым, полученные им деньги пропали. По неофициальной версии полиции Тихоню отравили каким-то сильным ядом, но следов этого яда в его организме не обнаружили. Так-то! А зимой этого года, уже по нашим каналам, выяснилось, что его отравил Астор-Лис… Он же и деньги забрал. Это я вот к чему: девица Лиса видела, как он встречался с двумя господами. Один по её описанию – Тетерин, а второй на него внешне был чем-то похож. Видимо, это и был Белов. И именно Белов дал Лису пузырёк, из которого тот потом подлил в стакан Тихоне. Об этом сам Лис этой девице на следующий день после смерти Тихони за бутылкой вина и проболтался.

– Интересно. И где же мне найти этого Астора-Лиса? – заинтересовался Алябьев.

– На кладбище. Ибо вечером того же дня он последовал за Тихоней.

– А девица? Она, случаем, не последовала?

– Если бы она последовала, так откуда бы я об этом узнал? Но сегодня разговаривать с ней бесполезно – пьяная в стельку. Завтра с утра – может быть. Если хотите, я вас отведу к ней. Но без бутылки она говорить не станет. Впрочем, вряд ли она расскажет вам что-то новое.

Тибо опростал фляжку, погладил себя по животу и с удовольствием констатировал:

– Кажется, я окончательно пришёл в себя.

– Вы устойчивы к алкоголю. По вам не заметно, что вы опохмелились.

– Я редко пьянею на второй день. Только голова побаливает. Но к обеду, как правило, она проходит, – отозвался Тибо. – Я, собственно, редко выпиваю. Если разве для дела, – и словно спохватился: – Да, о деле: не пройдёт и часа, мсье, как я узнаю, кем был этот Викентий. Хотя я уже и так догадываюсь.

– Кем же? Не тяните, Тибо!

– Нет-нет. Всё-таки дождёмся моих источников, мсье, – и пояснил: – Ваш Тетерин человек прагматичный. Он бы не потащил своего брата в похоронный дом на другой конец Парижа… Выходит, что перед отправкой на кладбище он поручил покойника какому-то похоронному дому в районе улицы Вожирар, а там их всего два, и в каждом всегда можно узнать: кто туда прибыл, когда и откуда. А если так, то найдётся и всё остальное. Погодите полчаса. У меня ребята шустрые, найдут… – Тибо помолчал и сказал: – И Одрик-Тихоня был не первым. За последние два года уже четверо хороших парней, согласившиеся поработать на Тетерина, отправились на тот свет без видимых к тому причин. Знакомые полицейские шепнули, что все они умерли от сильного яда, и, опять же, от этого яда не нашли никаких следов. Однако прямых доказательств причастности Тетерина или его брата к смерти этих парней ни в полиции, ни в нашей среде нет, только одни догадки.

– Но, как я вижу, догадки уверенные.

– Уверенные. И если бы эти парни входили в какую-нибудь банду, то тогда бы с Тетерина и спросили, но парни были ворами-одиночками. Полагаю, что поэтому Тетерин их и нашёл.

– Скажите, Тибо, не было ли в последнее время кражи большой партии обручальных колец и перстней?

– Нет, мсье, я о таком не слышал. Разве что украли не в Париже. – Он улыбнулся: – Как я догадываюсь, ваш вопрос тоже связан с Тетериным.

– С ним, – не стал отрицать Алябьев.

– Тогда забудьте об этом. Где он приложил руку, там будет всё чисто.

– Пока ждём ваших шустрых ребят, дойду до киоска за свежей газетой, – сказал Алябьев, но едва он встал со скамьи, как Тибо ответил:

– Не торопитесь, мсье. Нам уже несут нужные вести.

К Колотушке подбежал худенький пацанёнок и протянул ему вдвое сложенный листок.

Тибо развернул его и прочитал:

– Белов Викентий Львович, русский, родился 05.03.1860 года, умер 01.08.1928 года, скоропостижно… Так… Место жительства… так… Вот! Профессия: химик. А где химия, там и яд. Не удивлюсь, мсье, если Белов оставил Тетерину в наследство целую бочку химической дряни, способной отравить всю Сену на ближайшие сто лет. Узнать бы только, где находится эта бочка? Где прячет её ваш будущий работодатель?

Честно говоря, версия Тибо-Колотушки была занимательной. И как ведь ровненько он всё выстроил, имея в обиходе только ту куцую информацию о Тетерине-работодателе, которую он получил от Алябьева позавчера в кафе. Сергей Сергеевич из интереса спросил:

– А как вы думаете, Тибо, какую именно работу предложил мне этот человек?

– Не знаю, но полагаю, что схожую с работой Одрика-Тихони. А иначе, зачем вы ему? Просто эта работа будет чем-то отличаться от кражи бриллиантовой броши из дома богача, оставшегося ночевать у любовницы. Вы ведь, насколько я знаю, русский офицер?

– Да, разведка в вашей воровской армии работает на высшем уровне. Я не в обиду говорю, с восхищением, – похвалил Алябьев.

– Так вы тоже не промах: обратились именно ко мне, а не к какой-нибудь мелкой шпане. То есть, тоже сообразили на уровне, откуда можно зацепиться.

После обмена любезностями Алябьев сказал Тибо:

– Как я слышал, в вашей банде весь доход делится справедливо – поровну.

– Вы не теряли времени даром, мсье.

– Услышал случайно, – поправился Алябьев. – Теперь о моих обязательствах: я согласился работать на Тетерина за 250 тысяч франков. Хотите получить половину моих обязательств?

– 125 тысяч? С удовольствием! А что для этого нужно, мсье?

– Поехать со мной в Советскую Россию и привезти оттуда в Париж некую вещь.

– И вы запросто говорите мне об этом? Фактически первому встречному?

– А чем я рискую, практически зная не больше того, о чём вам сейчас сказал? К тому же вы умный и физически сильный мужчина. И, как профессионал своего криминального дела, вы меня тоже устраиваете. Что бы мне не пригласить вас в напарники?

– Но я же совсем не знаю России, мсье. Не знаю языка, и почему бы вам…

– Это как раз и к лучшему, – перебил Алябьев. – Сантиментов не будет. А на счёт языка, так можно прикинуться и немым. – Сергей Сергеевич кивнул в сторону женщины и мужчины: те сидели на соседней скамье и активно объяснялись жестами. – Вы хотели спросить: почему бы мне не пригласить в эту поездку своего знакомого соотечественника? Тоже вам отвечу: есть такой человек, но у него скоро будет свадьба, а поездка может оказаться крайне опасной. Приглашать кого-то из вашей преступной среды я не хочу – не доверяю.

– А мне доверяете? Вы даже моей фамилии не знаете.

– И вам не доверяю, но вы мне симпатичны.

Тибо захохотал. Отсмеявшись, он признался:

– Вы мне тоже. – Потом показал глазами на немых: – Между прочим, я понимаю, о чём они говорят. Если мы выкроим время в нашем путешествии, и нам это потребуется, я обучу вас этому тихому языку. Между прочим, он международный. Я общался на нём и с итальянцами и с бошами. Все понимают. – И добавил: – И в моей банде есть такой парень, и моя младшая сестра тоже была немой.

– То есть, вы согласны? Без раздумий?

– Что же нет? И к чему раздумывать? И почему бы не побывать в той стране, где в 1812-м погиб мой прапрадед? А за своих ребят я не беспокоюсь. Мой старший брат меня заменит.

– Вы богаты роднёй, Тибо, – в словах Алябьева проскочила грустинка.

– Увы, остался лишь он. Мать, отец и младшая сестра умерли, и ещё два брата-близнеца погибли под Верденом в 1916-м, – и в голосе грабителя тоже весёлости не прозвучало.

– Тогда передавайте ваши дела своему старшему брату. Времени у нас с вами в обрез.

– Мне для этого потребуется всего пять секунд: сказать при некоторых, что Ален остаётся за меня. Чем я ещё могу быть вам полезен, мсье?

– Передайте сутенёру Мишелю деньги, которые я у него забрал. Достать мне их удалось раньше срока, – Алябьев передал Тибо четыреста франков и взглянул на свои часы: – Если вы управитесь до обеда, то после него нам нужно ещё раз встретиться и совершить небольшую прогулку. Например, давайте встретимся в 14.00. Вас устраивает?

– Устраивает.

– В каком месте Парижа вас знают меньше всего?

– В Монпарнасе на левом берегу Сены меня в лицо точно не знают. Там, видите ли, живёт творческая интеллигенция, а я, хотя и грабитель, но не хочу отбирать у кинематографистов, художников и писателей. Я предпочитаю чистить людей другого сорта.

– Хорошо. Второй вопрос: насколько вы дружны с полицией, и есть ли среди полицейских люди, способные продать вас за хорошие деньги тем, кто вами вдруг заинтересуется?

– Флики, разумеется, зуб на меня имеют, хотя замечу, что официально я ни по каким делам никогда не проходил, а если где-то и засветился, то только на уровне слухов. Кто из них может продать меня за хорошие деньги? – Тибо-Колотушка пожал плечами, и уже не обзывая стражей порядка, жаргонным словом рассудил: – Полицейские – они тоже люди. Тут вопрос в том, сколько дадут. Но опять же замечу: и среди них есть те, кто сразу же сообщит мне или моим друзьям о том, что я нахожусь в чьём-то интересе, а этот интерес, как я догадываюсь, будет исходить от господина Тетерина. – Он улыбнулся и подвёл черту под своим ответом: – Не сомневайтесь, меня вовремя предупредят.

– И это замечательно, – кивнул Алябьев, а Тибо снова улыбнулся и сказал: – Предвидя ваш третий вопрос, доложу: и документами на чужое имя я тоже располагаю. Какое больше всего вам нравится: Арман Бонне или Жирард Руже?

– Арман Бонне, – выбрал Сергей Сергеевич. – Оно звучит жёстче.

Да и правда: Жирард Руже – это как метлой по глубокой луже, разлёгшейся на мостовой – одно звучное шарканье: «Ж-рад! Р-уж! Ж-рад! Р-уж!» Машешь-машешь, гонишь-гонишь, а водяная грязь, подавшись от взмаха на ближайшие камушки, всё равно норовит скатиться назад в свою ямку.

– Принимается! – согласился Тибо.

– Тогда вот что! – определил Алябьев: – Оденьтесь как можно проще, соберите скромный скарб и приготовьтесь ближайшие неделю-две прожить в трудах праведных, в бедности и одиночестве на съёмной квартире на левом берегу Сены. И всё это время вы будете немым – это самое главное условие.

– К бедности и одиночеству мне не привыкать. Всё?

– Поскольку вы не задаёте лишних вопросов, я убеждаюсь в том, что не ошибся в вас, поэтому поясню, зачем нужен весь этот маскарад. Завтра утром я сообщу Тетерину, что для поездки мне потребуется помощник и предложу вашу кандидатуру, Тибо. Я скажу ему, что вы кладезь честности…

– Ну?! – не выдержав, перебил грабитель, ярко-весело сверкнув глазами.

– Да, именно так и не иначе: кладезь честности. Я скажу Тетерину, что знаю вас пять лет, что однажды вы спасли мне жизнь, и что я, разумеется, вам обязан. Я скажу ему, что на днях случайно встретил вас, и вы мне поведали при помощи карандаша и блокнота, или как там будет правильно – сами придумаете, что недавно вы приехали в Париж в поисках работы, например, из Марселя или Тулузы, и остановились на левом берегу Сены, на улице и в квартире, которую мы для вас нынче подберём. Вам ясно?

– Вы думаете, что Тетерин заинтересуется моей личностью?

– Однозначно. Он будет наводить о вас справки так же, как наводил обо мне, везде, где только сможет их навести, включая полицию, и эти справки должны соответствовать тому, чем вы все эти дни будете: немым, бедным и честным.

Видимо, эта роль привлекла Тибо, и он уже стал в неё входить, ибо, сделав озорную рожу, Колотушка поковырял пальцев в ухе и предложил:

– А можно я приеду не из Марселя или Тулузы, а из Орлеана? Он мне больше нравится.

– Если хотите, пусть из Орлеана. Чем крупнее город, тем труднее найти в нём маленького человека. Мне ли вам объяснять?

Тибо хлопнул в ладоши и потёр ими, выражая своё полное согласие:

– А с вами не соскучишься, мсье! То есть, ранним утром я буду уходить из квартиры на поиски работы или на саму работу и лишь на ночь возвращаться обратно. Понятно!

– Совершенно верно. И если ваша кандидатура господина Тетерина не устроит, то я даю вам слово: я тоже никуда не поеду, – обещал Алябьев.

– Поедете, мсье! Я буду стараться, и вряд ли кто-то сыграет эту роль лучше меня! Кстати, пять лет назад – то есть, когда мы с вами познакомились в Орлеане, или в том месте, где я умудрился спасти вам жизнь – вам лучше знать – я как раз собирался стать актёром, причём, комедийным, причём, собирался затмить собой Чарли Чаплина. Да-да! Не улыбайтесь! Так что вы поедете в свою Россию, мсье! Вместе поедем! Это вам обещаю я – Тибо Дюран! И… спасибо вам за оказанное доверие. В свою очередь я отплачу вам тем же, поскольку найти меня непросто. Запоминайте номер телефона, мсье. Если я вдруг вам срочно потребуюсь – позвоните, мне передадут… – он дважды продиктовал Алябьеву цифры.

Мужчины условились о точном времени и месте встречи, скрепили свой союз крепким рукопожатием и разошлись.

Глава IV

Механик и грузчик

Алябьев не стал тянуть кота за известное интимное место. Окончательно взвесив все «за» и «против», где решающим «за» была сумма сделки, он достал из шкафа запасной ключ от кабинета Лилиан, доверенный ему девушкой, спустился в вестибюль, открыл её крохотные апартаменты, в которых находилась такая нужная штука как телефон, и позвонил Тетерину.

Тем воскресным утром тот словно сидел у аппарата и ждал его звонка, поэтому отозвался немедленно:

– Я будто чувствовал, что вы позвоните именно сегодня и именно в это время, отчего и отложил все свои дела. Итак, ваше решение, господин Алябьев?

– Я почти согласен. Нужно только уточнить некоторые детали.

– Я так и думал. – Тетерин не скрывал своего удовлетворения и зефирно польстил: – Вы же не глупый и деловой человек. Давайте нынче встретимся в 11.00. на кладбище Пер-Лашез. Там нам никто не помешает. Вас устраивает это время?

– Время – да, место – нет.

– Мне ближе всего до него добраться, Сергей Сергеевич.

Алябьев хмыкнул: Тетерину может быть и ближе, а ему не за угол завернуть и на место прийти. Хотя, кто его знает, где живёт этот коммерсант? Может быть, вовсе и не в Париже, а где-нибудь у чёрта на куличках, и добираться до Пер-Лашез ему тоже не по малой нужде сходить. А то, что на этих «куличках» у Тетерина есть телефон, так что же тому удивляться: возможности богатого человека всегда были несопоставимы с возможностями бедного.

– Возьмите такси, я оплачу вашу поездку туда и обратно вместе со стоянкой, – пообещал Тетерин, поняв, почему хмыкнул его соотечественник.

– Хорошо, Дмитрий Иванович. Встретимся. Где именно?

– Минуете главный вход и идите прямо по центральному бульвару. Я выйду вам навстречу.

Встретились. Как и было оговорено, Алябьев пришёл со стороны главного входа, Тетерин – неизвестно с какой. Он вылез навстречу Сергею Сергеевичу из-за какого-то серого склепа как клоп из-под плинтуса, и вылез не один. Его сопровождал высокий и крепкий с виду мужчина, видимо, телохранитель. Увидев Албьева, он остановился и потом всё время, пока проходила эта встреча, деликатно следовал за собеседниками на расстоянии пяти шагов.

Хотя Дмитрий Иванович и был одет будто буржуа средней руки, от него всё равно пахло зажравшимся капиталистом. Вот бывают же такие люди, как он: хоть в лохмотья его обряди, а чуть внимательнее присмотришься к такому «нищему», и видишь: пусть он в карамельной обёртке, а всё равно шоколадный трюфель.

Они неторопливо обходили старые монументальные дома-памятники и останавливались перед некоторыми, словно разглядывая их надгробья. Тетерин излагал Алябьеву свой план, и план был такой: Сергей Сергеевич едет в Советскую Россию экспрессом Париж-Негорелое. Он едет под видом французского коммерсанта, желающего приобрести у советских граждан разный мелкий антиквариат, не представляющий ценности. От станции Негорелое он доедет до Москвы, а оттуда уже до Ярославля. Добравшись до него, нужно будет прийти на улицу Городской вал, в доме № 78 найти Фёдора Захаровича Изотова, и у него уже остаться на постой. Изотов укажет, что и откуда нужно будет изъять и после этого изъятия возвращаться во Францию. Сначала поездом до Москвы, потом до Минска, затем до местечка Койданово – оно находится в 13-ти километрах от Негорелого, то есть, совсем рядом с советско-польской границей. В Койданово нужно будет пойти к православной церкви и найти…

– Никуда не годится, – перебил Тетерина Алябьев. – Никаких легальных поездок, никаких коммерсантов с желанием купить старые медные самовары.

– Почему не годится? – напрягся старик-гриф, пахнувший чёрной икрой. – Объясните.

– Извольте: на советской границе ко мне сразу же прицепят «хвост». Вы бы ещё придумали не антиквариат скупать, а золото с бриллиантами. – Заметив, как вопросительно взглянул на него Тетерин, даже с вопросительной подозрительностью, Алябьев пояснил ему: – Не надо недооценивать ОГПУ, Дмитрий Иванович. Советскую границу нужно переходить нелегально и, перейдя, раствориться на просторах страны среди «товарищей» в лице потомственного пролетария. С остальными границами так же – нелегально. Я хочу убедиться в надёжности всех ваших «коридоров». Если я пройду по ним без помех в Россию, то тем же путём я вернусь и обратно во Францию. Так что я поеду только на этом условии и ещё с одним: я поеду не один. Моим напарником будет немой француз. Если вы не согласны с моими условиями, то я отказываюсь от этой поездки, и мы с вами расстаёмся.

Тетерин остановился, взял себя правой рукой за ухо, покачался на ногах, подумал и сказал:

– Расскажите о вашем немом французе.

И Сергей Сергеевич рассказал ему легенду, придуманную вчера вечером самим Тибо, и основанную на первоначально предложенной сказке Алябьева. Его рассказ был коротким и неясным, как Конституция Наполеона Первого. Детали, придуманные Тибо, – а он, как нам теперь известно, был творческой натурой, – Алябьев для правдоподобности намеренно «забывал» и вспоминал о них только после того, как Тетерин ими интересовался.

Рассказ Сергея Сергеевича был следующим:

– Мы познакомились пять лет назад. Тогда у меня были трудности с жильём. Однажды, когда я ночевал на улице, на меня напали два грабителя. Я смог с ними справиться, но тут появилось ещё трое. И мне бы пришлось не сладко, если бы не этот немой. У него в руке была трость, он поспешил мне на помощь, и мы сумели отбиться. После этого я прожил у него дома две недели, и мы подружились. Надо вам сказать, господин Тетерин, что он кладезь честности, оттого и беден. А два дня назад мы случайно встретились. Он сказал мне, что после того, как у него умерла мама, он приехал в Париж на поиски работы и будто уже что-то нашёл, – и тут Алябьев не лукавил, потому что ещё вчера, встретившись после обеда и направившись искать комнату для Тибо-Колотушки на левом берегу Сены, тот сообщил ему: «Не волнуйтесь, мсье! Мои ребята меня подстрахуют. Полчаса назад они уже нашли мне квартирку и работку – грузчиком в мебельном магазине». «Когда же вы успели?» – удивился Сергей Сергеевич. «А как мы с вами утром расстались, так спустя полчаса я их на поиски и отправил, – ответил Тибо. – Я ведь, как вы изволили заметить, служу в воровской армии, где не только разведка работает по самому первому классу».

Меж тем господин Тетерин спросил:

– Простите, господин Алябьев, а где вы познакомились?

– В Орлеане. У меня там были личные дела. Потом эти дела ещё не раз приводили меня в этот город, и мы встречались как старые друзья.

– Вы знаете язык немых?

– Отнюдь, но своего друга я вполне понимаю. И блокнот с карандашом у него тоже всегда под рукой, так что проблем в общении у нас не возникало и не возникает.

– А вот насчёт честности… Это действительно так?

– Совершенно. Он ни разу не взял у меня денег за проживание у него дома. И ещё один момент: некий мсье имел несчастье обронить на улице свой кошелёк, так он вернул его этому господину и опять же, скромного вознаграждения не взял. Мне это говорит о многом.

– Может быть, он из тех людей, кто, найдя копейку, заголосит на всю округу: «Чья?!» – но, найдя рубль, промолчит и спрячет его в карман?

– Может быть, – ответил Сергей Сергеевич, видя, что поведение человека с найденным рублём Тетерину более понятно, чем с копейкой. – Но рубля пока что Арман не находил.

– Его зовут Арман?

– Арман Бонне. Он буквально на днях приехал в Париж и нашёл себе жильё на улице Данциг, неподалёку от гостиницы «Улей».

Тетерин вновь остановился, вновь взялся за ухо и вновь покачался на ногах:

– Будут ещё какие-то условия, господин Алябьев?

– Немецкие, французские и советские паспорта, или как там теперь они у большевиков называются – удостоверения личности, или ещё как-то, должны быть на разные имена, и они должны быть настоящие. Подчёркиваю: настоящие, а не «липа», за версту пахнувшая новой краской из парижской типографии. Кроме того, во французских документах должны быть проставлены все визовые отметки о легальном пересечении всех границ, в немецких паспортах достаточно штампа о пересечении польской границы, в советских – всё чисто. Надеюсь, вам не нужно объяснять, почему? – и, видя, как Тетерин насторожился, Сергей Сергеевич всё же пояснил: – Если, например, в Польше у меня вдруг проверят документы, то я смогу предъявить лишь немецкий паспорт, и если в нём не будет визы…

– Я понял, понял… – кивнул головой Дмитрий Иванович. – Что ещё?

– Мне нужны советские газеты, хотя бы за два последних месяца, и обязательно адресный справочник по Ярославлю. Теперь всё.

– Я обдумаю ваше предложение, господин Алябьев, и сообщу о своём решении.

– Насчёт Армана?

– Насчёт всего, что вы мне нынче сказали. Как я помню, вы живёте на улице Лепик?

– Верно, – кивнул Сергей Сергеевич, отметив про себя: «Но вам-то, господин Тетерин, я об этом не говорил. Хорошенько же вы мной поинтересовались. Не иначе мсье де Маршаль поделился с вами информацией, больше некому».

– Сколько дней мне ждать вашего решения, Дмитрий Иванович?

– С учётом ваших нынешних предложений… Э-э-э… Давайте обозначим недельный срок. Вас устраивает, Сергей Сергеевич?

– Вполне, – ответил Алябьев, вновь подумав: «Как у него поездка «горит», так чем быстрее, тем лучше, а как я свои условия выдвинул, так сам неделю запросил. Значит, наверняка будет наводить справки о Тибо».

На том их беседа и закончилась. Тетерин отдал Алябьеву обещанные деньги за такси, они попрощались и разошлись: Сергей Сергеевич опять направился по центральному бульвару к главному входу кладбища, за которым его ожидал оставленный «мотор», а Дмитрий Иванович в сопровождении своего охранника снова свернул за какой-то склеп и растворился в дебрях каменных надгробий. Возвращаясь домой, Алябьев, не завтракавший с утра, решил немного изменить свой маршрут и попросил таксиста завернуть к кабачку «Проворный кролик», где он от случая к случаю бывал. Тут он с удовольствием выпил стакан красного вина и съел два хорошо прожаренных бифштекса. Перед тем, как он принялся за второй, к нему за столик подсели два молодых человека лет 30-ти с бутылкой «Ирруа-Брют» и копчёным лососем. По их внешнему виду нельзя было сказать, что они частенько употребляли и такое шампанское, и такую закуску. Один из молодых людей был настроен достаточно оптимистично, второй достаточно пессимистично. Первый оптимист воодушевленно говорил, что жизнь прекрасна и не стоит киснуть, второй пессимист уныло отвечал, что она паршива и радоваться нечему. При этом он тыкал пальцем в окно и говорил, что из этого «лихтера» им вовек не выбраться, где даже пол, не говоря уж об остальном, такой скрипучий, что если ходят на первом этаже дома, то и на пятом этот скрип слышно. Оптимист возражал приятелю: мол, Бато-Лавуар, где они живут, а именно это общежитие и упоминал пессимист, называя его голландским словом «лихтер», не такая уж и помойка; мол, бывают места и много хуже. Он небрежно разливал в фужеры шампанское, проливая его на стол, и пил жадными глотками, а его оппонент в ответ хмурился и нудно ворчал, дескать, при их финансовом положении пить такое вино – это недопустимое расточительство, едва пригублял из посуды и при этом смотрел на пролитые на стол капли, словно голодный волк на сытого поросёнка. Оптимист уверял, что не сегодня-завтра мсье Клемен опять купит у него картину, а то и две, что не за горами тот день, когда и у пессимиста станут покупать его произведения, и опять у них появятся деньги, много денег, а деньги – это то, что даёт человеку почти всё и, самое главное, независимость. Пессимист вздыхал, поглаживал подбородок испачканным краской пальцем и теперь соглашался: да, деньги – это великая ценность, и ценнее её только здоровье.

Слушая этих художников, а они, судя по их диалогу, были ими несомненно, Алябьев тоже мысленно с ними согласился: да, деньги – это то, что делает человека счастливым, особенно если на первом месте стоит здоровье, а на втором любовь. Поспорьте-ка, если это не так? Ведь недаром же он подряжается в авантюру, предлагаемую ему Тетериным.

К трём часам дня Алябьев вернулся домой.

– Всё спокойно, Мари? – спросил он консьержку.

– Спокойно, мсье, – ответила она и пооткровенничала: – С тех пор, как вы у нас стали жить, наконец-то наступил порядок. Раньше некоторые постояльцы, особенно с четвёртого этажа, вели себя намного шумнее.

– Вы имеете в виду братьев Кавелье?

– И мсье Прежана тоже.

Верно. Об этой троице он уже слышал от Лили, но сталкиваться с ней лоб в лоб до поры до времени всё как-то не приходилось. Но вот две недели назад около десяти часов вечера эта весёлая компания вернулась на свою съёмную квартиру пьянее грязи и с бутылками вина во всех карманах. Шатаясь и поддерживая друг друга, мужчины относительно не гомоня, разве что хихикая и бранясь вполголоса, поднялись к себе на этаж. Сначала у них было тихо, как будто бы приятели угомонились, но потом, видимо, они ещё выпили, потому что в два часа ночи братья Кавелье и Прежан вдруг заорали безобразную песню. Особенно бил по ушам крикливый баритон, принадлежавший мужчине с совершенным отсутствием слуха. Кажется, этим мужчиной был Прежан. Сергей Сергеевич к этому времени как раз собрался ложиться спать – до этого его одолевала бессонница, и он, пытаясь её подавить, дважды принимался читать «Имморалиста», уже с первой же страницы поняв, что Анре Жид – это отнюдь не его писатель. Но что уж нашлось у одинокой глуховатой мадам Массо, бывшей его соседкой через стену и тоже зачастую страдавшей бессонницей, то и нашлось. Не все стены доходного дома мсье Мартена обладали достаточной шумоизоляцией, и поэтому пение пьяной троицы, а правильнее будет сказать – орание, однозначно нарушало ночной покой постояльцев.

Алябьев поднялся к певцам на этаж и громко предупредил через дверь:

– Господа, прекратите петь! Вы мешаете людям спать!

Дверь открыл Джозу – младший брат, держа за горлышко пустую бутылку:

– А ты, что? Ажанов вызовешь? – агрессивно спросил он.

– Для начала морды всем троим набью, – пообещал Алябьев, достав из кармана кастет.

Готье Прежан, хотя и выглядел пьянее Джозу, но соображал лучше него. Вычерчивая ногами вензеля, он подошёл к мужчинам и примирительно сказал:

– Мы верим вам, мсье! Верим! Мы больше не будем шуметь! Не надо нас бить…

Джозу начал было возражать, но Прежан повис на нём и, заплетаясь в мыслях, произнёс:

– Мы все трезвые, а он пьяный! Тьфу, ты! Наоборот! – Тут они оба упали на пол, и Прежан добавил: – Нас даже толкать не надо, не то что бить… Мы сами валимся… – и обратился к Алябьеву: – Мсье, помогите нам добраться до постелей… И… не надо полиции…

После разговора с консьержкой Сергей Сергеевич поднялся к себе в комнатку. Сняв ботинки и куртку, он надел шлёпанцы, подошёл к окну и задумался: что же за шкатулку нужно привезти Тетерину из Советской России? Что в ней? Если драгоценности, то пёс с ними, пусть подавится! А если в этой шкатулке действительно какая-нибудь гадость? Сводный брат Тетерина, по профессии химик, никак не выходил у Алябьева из головы. Чем именно занимался этот химик? Никакой информации об этом деятеле у него не было, и он мог получить её только в СССР.

В это время в дверь его комнаты постучали. Это была Лилиан, и она была взволнована.

– Мсье, вы куда-то уезжаете? – вместо ответа спросила она.

– Почему ты так решила, Лиля? – поинтересовался он.

– У меня такое ощущение. В груди в последнее время ноет. Так вы уезжаете?

– Скрывать не стану: такие предпосылки есть, но это ещё, как говорят в России, вилами по воде писано.

– И мы с вами больше никогда не увидимся? – она как будто собиралась заплакать.

Вот напасть-то! Свалилась ему на голову с небес эта девушка! Но самое главное в том, что она ему тоже нравилась, начиная со дня их знакомства. И если первые полгода он смотрел на Лилю как на хорошенькую дочь мсье Мартена, не более, то в последнее время стал ловить себя на том, что часто думает о ней и скучает без неё. И от всего этого думанья он вскоре разорвал отношения со своей последней женщиной, которую временами навещал.

Из бесед, нередко проходивших между ним и Лилиан по вечерам, он знал о её жизни довольно достаточно, если не всё. Она не таилась перед ним и с девичьей доверчивостью рассказывала ему о своём детстве, о родителях и о друзьях. Он знал, что она любит, и что ненавидит, что близко её сердцу, а что она никогда к нему не примет. Знал и понимал: её искренность – это доверенная ему тайна, и он никогда и никому об этой тайне не расскажет. Он понимал, почему она делится с ним своей жизнью, но… Но их пароход ещё не пришёл, и вряд ли когда придёт, потому что разница в возрасте между ними была почти в 23 года, а это не семечки подсолнуха. Это как арбуз и вишенка.

Она же, в свою очередь, никогда и ни о чём его не расспрашивала, а он, даже как бы ему порой этого не хотелось, не рассказывал ей о себе. О чём он мог рассказать? О кадетском корпусе? О своей службе? О войне с немцами или о войне со своими соотечественниками, где русский шёл против русского, друг против друга, брат против брата? О чём? Может быть, о том, как отряд пьяных красноармейцев дочиста ограбил деревню, а когда мужики возмутились, полностью вырубил их, и потом до утра издевался над их бабами и детьми, покидав большую часть последних в колодец? Или, может, о том, как спустя два дня этот красноармейский отряд белые загнали к болоту и покрошили из пулемётов, а оставшихся в живых сажали на колы? О том, как красные рубили пленным офицерам головы и поднимали их на штыки, или о том, как белые привязывали коммунистов за ноги к вершинам берёз и рвали их на части? Или, может, о том, как жгли, вешали и расстреливали – что белые, что красные, что зелёные и разного рода серо-буро-малиновые? Об этом? Или ещё о чём-то менее страшном, что ему довелось увидеть?

Все хороши были, и те и эти. Алябьев никого не брался осуждать – у всех у них была своя правда: кровавая, правильная или неправильная, но правда. Правда у поручика Неелова, невесту которого пролетарии изнасиловали и убили только за то, что она была дворянка. Правда у бойца Красной Армии Прохорова, старенькую мать которого казак зарубил лишь за то, что её сын добровольно пошёл в красноармейцы. У всех правда была, и у него тоже – своя, но о себе Алябьев мог сказать честно, как перед Господом: «Я пленных не вешал и не расстреливал. Я убивал или добивал врага только в бою, как противник противника, как того матроса, застрелившего Андрея Игоревича Радеева – моего друга и моего названного брата».

Конечно, он мог рассказать Лилиан и о счастливых годах и днях своей жизни: о детстве, о родителях и о друзьях, о том, что он любит, и что ненавидит, что близко его сердцу, а что он никогда к нему не примет. Мог рассказать о своей офицерской службе во благо России, ради чего, по его мнению, мать и родила его на свет. В конце концов, он мог рассказать Лиле о своей любимой женщине, погибшей в 1919-м году, хотя – нет, об этом никогда! Личная тема «мужчина-женщина» – тема закрытая, как тема «шифр-сейф» в банке.

– Так мы больше никогда не увидимся? – повторила она.

– Почему же? Увидимся, – сказал он, в душе не надеясь на это, и стыдясь своего обещания.

– И наш пароход придёт, мсье?

– Придёт или не придёт, но мы увидимся, Лиля…

Она кинулась к нему на грудь и горько заплакала, поняв, что Алябьев наверняка сказал ей неправду. Это для мужчины было уже слишком…

Поздним вечером того же дня в дверь к Алябьеву постучали. Сделать вид, что его нет дома или прикинуться спящим было глупо, потому что час назад он выходил из комнаты, спускался на первый этаж и просил Мари приготовить ему крепкого чая. Она приготовила, да такой крепкий, что и слона в сон не свалит.

Стук в дверь повторился.

– Одну секундочку – одеваюсь! – крикнул Алябьев, накидывая турецкий халат.

Лиля вскочила с кровати, схватила со стула своё бельё, чулки и платье и, прикрывая ими нагое тело, спряталась за платяным шкафом.

За дверью стояла консьержка Мари с тяжёлым пакетом. Передав его Сергею Сергеевичу, женщина осведомилась:

– Принести ещё чаю, мсье? Или, может быть, ещё что-то нужно?

– Нет-нет. Спасибо, – ответил он, поймав в глазах Мари пикантный огонёк. К чему бы он?

После того, как она ушла, Лиля вышла из своего укрытия и поинтересовалась:

– Что она тебе принесла, Серж?

– Не знаю, Лилечка. Посмотрим, – ответил он, только сейчас обратив внимание на туфли Лилиан, лежавшие на коврике у кровати в раскиданном виде.

Девушка перехватила его взгляд, подошла, тронула ногой одну из туфель и хихикнула:

– Предатели!

– Да. Их-то мы второпях упустили, – согласился он.

– Даже если Мари и заметила, она ничего никому не скажет, – шепнула Лиля, целуя его в щёку. – Она умная женщина. В конце концов, мне скоро будет восемнадцать.

– «Скоро» ещё не «уже» – ответил он и, глядя на Лилиан, подумал: «Кроме неё мне никто не нужен! И я ни о чём не жалею. Всё случилось так, как должно было случиться».

В пакете оказалась советская пресса за последние два месяца: газеты «Северный рабочий», «Труд», «Известия», «Правда», справочник по городу Ярославлю и записка от Тетерина. В ней он предлагал мсье Алябьеву и мсье Бонне 6-го сентября в семь часов вечера прибыть на рю дю Ша-ки-пеш и встретиться там с неким господином Дюпре Пти. В конце записки было указано: «Обязательно!» – и это слово было подчёркнуто. Отсюда следовало, что г-н Тетерин условия Сергея Сергеевича принимает и кандидатуру Тибо Дюрана, живущего нынче под именем Армана Бонне, не отвергает. Он или поверил рассказу Алябьева о немом французе на слово – что было маловероятно, или же проверил этот рассказ, не найдя его подозрительным – что вернее всего. А проверить он мог только двумя способами: наблюдением за Дюраном и путём расспросов окружавших его людей. На другие проверки, касавшиеся того же Орлеана, у Тетерина времени не было. И Тибо, выдвигая своё появление именно из этого города, имел под тем самым что-то козырное, что-то то, что действительно нельзя было проверить.

– Лиля! – Алябьев взглянул не неё, потом на принесённые ему материалы, и потом снова на девушку: – Мне нужно все эту писанину за ночь внимательно прочитать.

– Конечно-конечно! – кивнула она. – А это что?

– Советские газеты.

– Так ты поедешь в Россию?

– Поеду.

– Но зачем же, Серж?!

– Тебя устраивает твоя работа и твоё благосостояние? Вот… А меня нет. Поэтому я поеду.

– Тебе хорошо заплатят за эту поездку?

– Да, заплатят.

– А там будет опасно? Я не пущу тебя! – она бросила одежду на пол и вцепилась руками в его халат. – Нет-нет! Не пущу! Ты останешься со мной!

– Не волнуйся. Всё будет хорошо. Что опять за слёзы? – Он обнял её.

– Можно я останусь у тебя до утра? – попросила Лилиан.

– Можно, – не возразил Сергей Сергеевич.

Он укутал Лилю одеялом и поцеловал в губы. Она улыбнулась, закрыла глаза и замерла, покорившись сну в кровати любимого ей мужчины. Алябьев сел за стол, выпил ещё один стакан уже остывшего чая, и при свете потолочной лампы углубился в чтение принесённых ему газет, ибо уже давно не интересовался тем, что творится в Советской России. Теперь – обязательно нужно было. А что там творилось? Там была сплошная диктатура пролетариата, установленная товарищем Сталиным и его помощниками. Они упорно добивали тех, кто, по их мнению, либо сам хотел стать полновластным диктатором либо чем-то противился этой самой диктатуре. Взять того же Троцкого. Заслуги этого еврея в победе красных над белыми были ключевыми. Это признанный факт. И вот теперь он – ярый оппозиционер, и вместе с тремя десятками таких же неугодных оппозиционеров отправлен в ссылку. Что будет итогом этой ссылки – яснее ясного! Дайте лишь срок. Или эти, как их там, Бухарин с Рыковым: они в противовес Сталину, упирающему на ликвидацию НЭПА и коллективизацию сельского хозяйства, настаивают на его продолжении и резко критикуют экономическую политику большевистского лидера. Погодите, ребята, тоже в ссылку отправитесь, а то и сразу «в штаб генерала Духонина», зверски убитого в 17-м революционными солдатами-матросами, можно сказать, за просто так – кровушки им захотелось. А взять полсотни специалистов угольной промышленности Донбасса, обвиняемых во вредительстве, саботаже и контрреволюционном заговоре? Неужели эта дореволюционная интеллигенция на самом деле умышленно вредила советской экономике, и за полученные от иностранных разведок большие деньги скрывала ценные угольные месторождения для того, чтобы после падения Советской власти вернуть их нетронутыми прежним хозяевам? Что-то с трудом в это верилось. Ну, да пёс ним! Любая власть неугодных ей уничтожает. Политика – она и есть политика, но уж что-то больно этой политикой все советские газеты были отягощены, все под соусом непримиримой классовой борьбы. Складывалось ощущение, что советских граждан заставляли жить не так как они того хотят – свободно и от того счастливо, а так как нужно партии большевиков – в полном подчинении её жестокой воле. Ну-ну… Не одна империя от подобной политики пала.

Вот к таким выводам пришёл Сергей Сергеевич Алябьев, начитавшись принесённых ему газет и в своём роде «классово подковавшись». Спроси его теперь, например, о Пленуме ЦК ВКП(б), на котором Сталин выступил с речью «Об индустриализации и хлебной проблеме» – врасплох не застанешь. Он махом разъяснит спросившему, кто такой товарищ Сталин, а если потребуется, так он, как «чистокровный и сознательный пролетарий», ненавидевший всю мировую «контру», и донос куда следует настрочит – не отмоешься. А как же иначе? Идёшь в тыл врага – сам будь этим врагом.

6-го сентября в назначенный час Алябьев и Тибо пришли на тесную улицу Кота-Рыболова. Дюпре Пти, похожий на пирожок, в круглых очках-консервах, уже ждал их вначале этого своеобразного «коридора», шириной меньше сажени. Дюпре наверняка детально описали его гостей, потому что он первым помахал им рукой, и когда они подошли, он, ничего не говоря и ничего не поясняя, жестом позвал Алябьева и Дюрана за собой. Они повернули на рю де ля Юшет и, немного пройдя, вошли в один из жилых домов. Здесь на втором этаже в маленькой квартирке у Дюпре была фотолаборатория, явно подпольная. Теперь Сергею Сергеевичу и Тибо стало понятно, почему им с Дюпре обязательно было встретиться: он фотографировал нужных Тетерину людей для всяких необходимых документов, а это ещё раз подтверждало, что коммерсант соглашается с условиями Алябьева.

Сделав снимки, фотограф сухо сказал им:

– Господа, я вас больше не задерживаю. Провожать не буду – работы много.

Выйдя на улицу, Тибо сказал Алябьеву:

– Мсье, я полагаю… Нет, я даже настаиваю на том, чтобы мы пошли параллельным путём с господином Тетериным. Вы не против ещё раз сфотографироваться? Но в другом месте? – и уже более обстоятельно пояснил: – Я тоже знаю людей, способных сделать для нас любые настоящие документы.

– Почему нет? – согласился Алябьев. – Ещё одни документы лишними не будут.

Компаньоны вышли на стоянку такси. Увидев Дюрана, водитель красного авто – широкий детина, приветливо и с долей удивления воскликнул: «О-о-о! Я очень…» – но Тибо прервал его приветствие открытой ладонью, что, видимо, означало «замолчи», и, устроившись рядом с Алябьевым на заднем сиденье машины, сказал таксисту:

– Я тоже рад тебя видеть, Кролик. Отвези-ка нас к старику Бланкару.

По приезду на место – многолюдную шумную улицу, Тибо хлопнул таксиста по плечу, бросил ему: «Привет крольчихе с крольчатами», и вышел из автомобиля, а Алябьев достал из кармана куртки своё потёртое портмоне, чтобы расплатиться, но таксист таким же жестом открытой ладони, как и Дюран, остановил его:

– Нет-нет, мсье! Это лишнее, – и уважительно добавил: – Я Тибо до конца жизни должен. И не я один.

Ориентируясь на слова «кролик» и «крольчихе с крольчатами», Алябьев ради интереса спросил Дюрана:

– Полагаю, что таксист – кролик от того, что у него много детей.

– Верно, – отозвался Тибо. – Четыре парня и три девочки.

– Нелегко прокормить такую ораву, – заметил Сергей Сергеевич.

– Кролик справляется, – ответил Тибо. – Во-первых, потому что он не лентяй – работает с утра до ночи. И, судя по количеству детей, – Тибо улыбнулся, – ночью он тоже не отдыхает. Во-вторых, потому, что его сыновья работают у моего старшего брата.

– Кошельки таскают? – предположил Алябьев.

– Нет, – Тибо покачал головой. – Они честно зарабатывают, – но более ничего не пояснил.

Пройдя мимо магазина готовой одежды, мужчины завернули за угол дома и оказались в тихом маленьком дворике, куда не доносился шум с оживлённой улицы. Они подошли к каменной лестнице, круто спускавшейся в подвальное помещение дома.

– Не оступитесь, мсье, – предупредил Алябьева Дюран, шагнув на лестницу. – Ступеньки тут очень маленькие и довольно темновато.

Дверь, ведущую в подвал, как разглядел в полумраке Алябьев, можно было смело назвать бронированной. На её косяке была прикреплена тонкая цепочка с грузным болтом. Тибо стукнул этим болтом в железное полотно двери три раза, потом один раз, выждал пять секунд и стукнул ещё три. Дверь открылась. Из-за плеча Дюрана Алябьев увидел: её открыла маленькая белокурая девочка с крупной для её возраста головой. За её спиной была ещё одна дверь, чуть приоткрытая. Из-за этой второй двери пробивался слабый свет.

– Тибо! – радостно воскликнула девочка и протянула к грабителю ручки.

– Здравствуй, кукла, – так же весело приветствовал её Дюран, беря на руки.

– Ты совсем забыл нас, негодник, – ответила девочка каким-то странным детско-взрослым голосом. – Надо тебя отругать.

– Меня ругать, только язык ломать и время терять, – хохотнул Тибо.

Он толкнул свободной рукой вторую дверь и позвал за собой Алябьева. Пока Дюран запирал обе двери, Сергей Сергеевич осмотрелся: он находился в полутёмной маленькой подвальной комнате, где кроме стола с горевшей на нём керосиновой лампой ничего не было. Рядом со столом он рассмотрел ещё одну дверь. Дюран открыл её и снова позвал за собой Алябьева. Теперь они вошли в просторное, ярко освещённое двумя хрустальными люстрами помещение, обставленное шикарной дорогой мебелью. Девочка, по-прежнему сидевшая на руке у Тибо, пристально смотрела на Алябьева, и теперь он тоже хорошенько её разглядел. Это была вовсе не девочка, а маленькая женщина, каких называют карлицами. Её возраст трудно было определить, но, судя по двум морщинкам у губ и властному опытному взгляду, этой кудрявой синеглазой блондинке было никак не меньше сорока лет. Если бы к её голове с вовсе не дурным личиком приделать тело нормальной женщины, то она вполне бы могла претендовать на красотку второй молодости.

Поставив блондинку на ноги, на пышный красный ковёр, Тибо представил ей Алябьева:

– Знакомься, Джули: это мсье Серж, – а потом представил ему женщину: – Знакомьтесь, мсье: это мадам Бланкар. Для своих Кукла-Джули.

– Вижу, что вы, мсье Серж, из благородных будете, однако руку мне целовать не надо, – сказала Кукла, протягивая Алябьеву маленькую ладонь, а потом по-хозяйски обратилась к мужчинам: – Господа будут пить коньяк, шампанское или что-то иное?

– Мы пришли не пить, Джули, – ответил ей Дюран, погладив её по голове. – Мы к старику по делу. Нам нужны крепкие паспорта.

– Сейчас позову его, – сказала та и на кривеньких коротких ножонках шустро убежала за бордовую бархатную ширму.

– Располагайтесь, мсье, – пригласил Алябьева Дюран, сам усаживаясь на диване. – Старик Бланкар в отличие от своей маленькой жены не любит торопиться. А Кукла вечно бегом.

Теперь Сергею Сергеевичу стало понятно, почему у каменной лестницы, ведущей в этот подвал такие узкие и маленькие ступеньки – наверняка сделаны под ноги карлицы Джули. Минут через восемь-десять ширма отодвинулась, и в комнату зашёл сгорбленный старик с седыми волосами до плеч и в прекрасно пошитом чёрном костюме.

– А-а-а… – проскрипел старик, протягивая Тибо руку. – Наконец-то появился…

– Дела были, – поспешил оправдаться Тибо, принимая рукопожатие.

– Вот-вот… Дела… – недовольно пробурчал старик, теперь протягивая руку Алябьеву. – Вы все вспоминаете обо мне, только когда у вас под задницами адское пламя загорится.

– Не обижайся, Ренард, – миролюбиво предложил Тибо. – У нас с мсье действительно были дела и предстоят ещё более важные, – а потом доверительно пояснил: – Я и мсье Алябьев на днях намерены поехать в Россию.

– Что ж не в Америку? – улыбнулся старик, приглашая своих гостей за ширму.

Здесь находилась фотолаборатория, чем-то схожая с фотолабораторией Дюпре Пти, но выглядела она намного богаче: всё казалось в ней новым, только-только купленным. И ещё в лаборатории была крутая лестница, ведущая из подвала на первый этаж. После того, как старик сфотографировал Тибо и Сергея Сергеевича, с лестницы, выбивая вальдшнепиную дробь каблучками, буквально скатилась карлица Джули с подносом. На нём стояла бутылка коньяка, блюдце с маленькими шоколадками и три коньячных бокала.

– Ты когда-нибудь расшибёшься, Кукла, – недовольно проворчал старик. – Так бегаешь!..

– Не кряхти, – весело отозвалась та. – Иди лучше, занимайся своими делами.

Мсье Бланкар вопросительно взглянул на бутылку с коньяком, но его жена-коротышка сложила из своих маленьких детских пальчиков кукиш, смотревшийся крайне уморительно, и показала его мужу, сказав при этом:

– Тебе нельзя, так что забудь. А я с господами хлопну чуть-чуть, мне можно.

Старик вздохнул и поплёлся по лестнице наверх, а Джули, Дюран и Алябьев вернулись в комнату с шикарной дорогой мебелью, где за обычным бытовым разговором они вскоре прикончили и коньяк, и шоколад.

На прощанье Джули сказала Тибо:

– Послезавтра утром ваши паспорта будут готовы. Какие вам дать имена, мсье?

– На твой вкус, – отозвался Дюран. – Мы не привередливые.

– Хорошо, – кивнула Джули. – Сделаю в лучшем виде.

– Верю как в деву Марию, – ответил Тибо, любовно щёлкая Джули по носику. – Ты никогда никого не подводила. Я сам за паспортами прийти не смогу, пришлю к тебе тощего Луи.

– Хорошо, – опять кивнула Джули. – Но пусть он приходит не через подвал, как это ты всё время делаешь, а приходит прямо в магазин. Я буду ждать его в девять часов.

После того, как мужчины покинули подвал старика Бланкара и его жены-карлицы, и снова проходили мимо магазина готовой одежды, Тибо, показав на него пальцем, сказал:

– Мсье, если когда-нибудь вам потребуется надёжный документ, можете зайти в этот магазинчик и попросить об этом Джули. Не сомневайтесь, она вас навсегда запомнила. Если я привёл вас с собой, значит, я вам доверяю, поэтому и она будет вам доверять, – и добавил: – Этот магазин тоже супругам Бланкарам принадлежит, как, впрочем, и весь дом.

– Зачем же они – богатые люди, занимаются подделкой документов? – спросил Алябьев.

– Они этим делом всю жизнь занимались, – ответил Тибо, – и не только этим. Например, был такой случай в период Великой войны: однажды одному сотруднику банка попались две одинаковые пятифранковые купюры, имевшие одинаковые номера. Провели экспертизу, и она показала, что одна купюра, выполненная с высочайшим качеством, поддельная. Потом попалась десятифранковая купюра, тоже поддельная и тоже высокого качества. Не скажу, что сброс фальшивок был массовым. Они – то и дело, то тут, то там появлялись. Власти забили тревогу, но поиски фальшивомонетчика ни к чему не привели. Тогда они обратились к тузам-ворам: дескать, рано или поздно мы автора подделок всё рано найдём, и тогда он получит на всю катушку. Так что пусть лучше он сам завязывает с этим грязным делом, пока не поздно. Мол, все французы в едином патриотическом порыве поднялось против бошей, а этот мерзавец подрывает экономику всей страны – не больше, не меньше. А тузы-воры и сами не знали, кто эти фальшивки лепит, но, видимо, из тех же патриотических побуждений по нашему воровскому радио предупредили неизвестного «гравёра» о дурных последствиях. Мне, честно говоря, неизвестно, остановился тогда тот фальшивомонетчик или нет, и только после войны я узнал от своего ныне покойного друга – племянника старика Бланкара, что эти подделки «работал» его дядя и тётя Кукла. Или вот ещё история: один известный художник случайно узнал, что одна из его картин, написанная им в единственном экземпляре, имеется сразу же у двух коллекционеров, и оба они утверждают, что картина подлинная. Поскольку обоих этих коллекционеров он лично знал, то решил убедиться в этом воочию и, посетив их, действительно убедился, так и не поняв, где его произведение, а где чужое. Однако он не стал поднимать официальной суматохи, а поинтересовался у людей моего круга: «Кто автор картины? Сдайте мне его, а я в долгу не останусь». Люди моего круга почесали маковки и решили так: незачем подводить под монастырь старика Бланкара и его маленькую жену. Они украли обе картины у обоих коллекционеров. Одну картину – подлинник или нет, мне о том неизвестно, они уничтожили, а вторую продали какому-то американцу. Как вам сюжет?

– Достойный детектива. И сколько нужно будет заплатить супругам Бланкарам за наши настоящие паспорта? – опять поинтересовался Сергей Сергеевич.

– Это уже моя забота, мсье, – ответил Тибо. – Мы свои люди – разберёмся.

На следующий день Алябьеву исполнилось сорок лет.

Нынче учёные люди говорят (не знаю, как они говорили раньше), что в эти годы мужчина находится в периоде, называемым «кризис среднего возраста», со всеми вытекающими из этого периода последствиями. Может быть и так – спорить не буду, но сейчас, рассказывая эту историю, я утверждаю: Сергей Сергеевич Алябьев в свои сорок лет ни в каком кризисе не находился, хотя бы потому, что он просто-напросто любил Лилиан Мартен, и это так же верно, как верно то, что моя мать была женщиной.

Он и она провели этот день вместе, и поскольку дело это сугубо интимное, то говорить о нём я не стану. Правда, вечером Сергей и Лиля сбегали к Милане и Этьену, где рождение Алябьева отпраздновали: весело посидели три часика.

– Слишком она молода для тебя, Серёжа, – шепнула ему на ухо госпожа де Маршаль, пригласив его танцевать.

– Я люблю её, Милана. И ничего не могу с собой поделать, – ответил он. – Да и не хочу.

– Ой, Серёжка… – вздохнула она.

– Да, Миланка… – отозвался он.

– Ты решил согласиться с предложением Тетерина?

– Решил…

– Ой, Серёжка…

– Да, Миланка….

Утром 8 сентября Алябьеву вновь принесли записку от господина Тетерина. Он предлагал ему и немому Бонне встретиться с ним на кладбище Пер-Лашез 9-го сентября 1928 года в 11 часов дня на прежнем месте, на центральном бульваре. Алябьев, вновь воспользовавшись телефоном Лилиан, передал эту информацию для Дюрана, и Тибо к 10 часам назначенного дня прибыл за Алябьевым на улицу Лепик на новеньком чёрном «ситроене». Водителем автомобиля оказался тот самый верзила из «Ротонды» – Клод Ришар, младший брат которого, пригласив Лилю на танец, потерпел фиаско. Клод тоже узнал Сергея Сергеевича и на его приветствие ответил с добродушной улыбкой:

– Доброе утро, мсье.

– Вы знакомы? – спросил наблюдательный Дюран, на что Ришар коротко доложил:

– Да, босс. Чуть-чуть.

Исходя из обращения «босс», и из того, как после команды Тибо «Поехали!» Клод Ришар по-военному ответил «Есть!», он был из банды Дюрана и беспрекословно подчинялся своему главарю. А если предположить, что в шайку Тибо люди его профессии, как правило, входили семьями, то, следовательно, и младший брат Ришара был того же поля ягода.

Алябьев похвально оценил машину Дюрана, на что тот отозвался:

– Автомобиль в нашем деле поважнее и оружия, и телефона будет, – с чем нельзя было не согласиться, ибо мобильность преступников при совершении ими криминала занимает одно из первых мест. А Тибо между тем добавил: – Кстати, мсье, моим ребятам удалось узнать, где находится логово нашего работодателя. Иголка кое-что вспомнила, а они уж докопались. Как я и предполагал, им оказалось совсем не то место, куда отвозили её и всех остальных девчонок. Не хотите полюбопытствовать? Время нам позволяет.

Но Сергей Сергеевич отказался, заявив, что на его взгляд этот шаг ещё преждевременен. Не доехав какой-нибудь сотни метров до центрального входа на кладбища, Клод Ришар по распоряжению своего босса остановил автомобиль. Дюран и Алябьев вышли и направились на встречу. Повторилось то же самое, что и в прошлый раз: Тетерин опять вынырнул из-за какого-то склепа в сопровождении прежнего телохранителя и подошёл к компаньонам.

Поздоровались, Алябьев представил Дмитрию Ивановичу немого Арно Бонне, и они вновь неторопливо пошли вдоль надгробий. Тибо, как в этом случае и положено быть человеку второго плана, выбрал нужную дистанцию и следовал позади в паре с телохранителем. Алябьев решил эту дистанцию сократить, хотя бы потому, что нужно было показать заказчику: он полностью доверяет выбранному ему напарнику. Тетерин с началом разговора медлил, и Алябьев посчитал нужным его поторопить: если да – то да! нет – так нет!

– Итак, ваше решение, на счёт моего предложения, Дмитрий Иванович? – заговорил он по-французски и пояснил почему: – Мой друг умеет читать по губам. И у меня нет от него никаких тайн. Вы не возражаете, если он пойдёт не позади нас, а рядом со мной?

– Не возражаю, – ответил коммерсант, отвечая Сергею Сергеевичу тоже по-французски. Он дожидался, когда Тибо, следуя жесту Алябьева, займёт место рядом с ним и продолжил далее разговор: – И на счёт вашего предложения ехать в Россию вдвоём с мсье Бонне, я тоже согласен. Все ваши документы готовы. По советским – вы механик Манин, а господин Бонне – грузчик Зыбин. Французские и немецкие паспорта тоже настоящие, не сомневайтесь, ибо я в первую очередь заинтересован в том, чтобы вы не прокололись при проверке документов, и всё наше предприятие прошло гладко. Но уверяю вас, что если вас даже и задержат по какой-либо причине, то непременно отпустят, поскольку придраться не к чему.

Дмитрий Иванович подозвал телохранителя, и тот передал Сергею Сергеевичу документы. О советских удостоверениях личности Алябьев ничего не мог сказать – видеть не довелось, но французские и немецкие паспорта, попадавшие в его руки, и которые в силу кое-каких обстоятельств, имевших место в 1923 году, ему даже пришлось пристально изучать, были действительно хороши – спору нет. Даже если Тетерин говорил сейчас неправду, и все эти документы были фальшивыми, то качество этих фальшивок было выше всяких похвал. От Тетерина не укрылось, с каким вниманием Сергей Сергеевич разглядывает документы, и он буркнул, как будто даже обидевшись:

– Говорю же вам, они настоящие.

– Похоже, – согласился Алябьев, зачем-то ковырнув ногтем клёпку на своей фотографии в немецком паспорте, ставившуюся в целях защиты от подделки. Затем он убрал документы в карман куртки и предложил: – Давайте ещё раз уточним все подробности и после получения обещанного вами аванса, мы готовы поехать хоть завтра.

Выслушав инструкции Тетерина, Сергей Сергеевич повторил их слово в слово. Дмитрий Иванович остался этим весьма доволен и даже пооткровенничал:

– Первоначально я хотел отправить вас через Люксембург, но там возникли некоторые проблемы, поэтому поедете через Бельгию. Пусть чуть дольше, зато надёжнее.

Затем коммерсант сказал телохранителю по-русски, чтобы принесли и всё остальное. Тот пронзительно свистнул, и спустя полминуты из-за надгробий вышел ещё один человек Тетерина. Он принёс «всё остальное»: два больших потертых коричневых саквояжа и объёмный, набитый чем-то вещмешок. Дмитрий Иванович пояснил, что в одном саквояже аванс – сто тысяч франков, в другом деньги для поездки в разной валюте, в мешке настоящая советская одежда от носков до полупальто, а с обувью, дескать, сами решайте.

– Ваш поезд Париж-Брюссель отходит завтра в 13.20. с Гар дю Нор. В 13.00. у главного входа вокзала вас будет ждать он, – Тетерин указал на мужчину, принёсшего саквояжи и вещмешок. – Он же будет сопровождать вас до Бельгии. Итак, жду вашей первой телеграммы из России, господин Алябьев. Я очень на вас надеюсь!

Напоследок Тетерин пожелал Алябьеву по-русски «Ни пуха ни пера!», выслушал в ответ «К чёрту!», в сопровождении своих людей свернул в ближайшую аллею и скрылся там среди склепов. На обратном пути Дюран поделился с Алябьевым своим мнением о Тетерине, и оно было больше отрицательным, нежели положительным. В завершение Тибо сказал:

– Но стоит отметить, что организация в его банде поставлена на высшем уровне.

– В банде? – переспросил Алябьев.

– Разумеется, мсье. От моей она отличается лишь тем, что работает масштабнее, что она много больше и намного богаче. – Он помолчал и добавил: – И аппетиты у неё не чета моей, а прямо-таки государственного размаха. Кстати, вот ваш паспорт от старика Бланкара. – Он достал из кармана пиджака документ и протянул его Алябьеву: – И можете не сомневаться, мсье, он тоже настоящий.

По этому паспорту Алябьев был Эженом Жаккаром. Сергей Сергеевич не удержался, достал свой французский паспорт от господина Тетерина и сравнил их. И паспорт от старика Бланкара как будто смотрелся правдоподобнее, во всяком случае, он выглядел потрёпаннее, как после длительной носки в кармане одежды.

Что же, умельцы – они умельцы и есть.

Доехав до территории, которая «обслуживалась» его бандой, Дюран предложил заглянуть в одну «точку» и посмотреть, чем именно снабдил их мсье Тетерин. Точка – это квартира, заваленная разными вещами и одеждой, добытыми командой Тибо в ходе своей «трудовой» деятельности. Аванс, находившийся в первом саквояже, компаньоны поделили поровну. Во втором саквояже находились два тугих нательных пояса с разложенными по карманчикам франками, марками, злóтыми и рублями. Это было предусмотрено на тот случай, если вдруг произойдёт кража ручной клади или её утеря, но с другой стороны, насколько было известно Алябьеву, официальный валютный рынок в СССР уже рухнул и был загнан в подполье, и попадаться с валютой на территории страны Советов было больше чем нежелательно.

Отдельная рублёвая пачка, перевязанная ниткой, предназначалась для предстоящих расходов и, надо заметить, для расходов весьма не малых – тут господин Тетерин не поскупился. Он даже о гигиенических принадлежностях позаботился. В саквояже ещё лежали два куска жёлтого мыла, две зубные щётки в жестяных футлярах, две опасных бритвы, два суровых полотенца и банка зубного порошка, а так же до кучи: два бинта в бумажных обёртках, ножницы, катушка ниток, игла, сапожная щётка и банка ваксы. Одежда в вещмешке была старенькой, но чистой, и разложена на две части. Каждая была перевязана шпагатом и под эти верёвочки были подсунуты бумажки с надписями на русском языке: «Манину, вещи с Московского Сухаревского рынка», «Зыбину».

У Алябьева никаких претензий к экипировке не возникло, хотя он и пробормотал себе под нос: «Вряд ли советские механики и грузчики пользуются зубными щётками», зато Дюран, глядя на саквояжи, недовольно поморщился:

– Зачем нам дали два одинаковых? – и приказал хорошенькой женщине его возраста, то ли сторожившей краденое, то ли продававшей его: – Мышка, найди мне точно такой же, только другой.

Мышка юркнула в соседнюю комнату и тотчас, словно он там припасён был, принесла саквояж чёрного цвета, выглядевший даже чуть-чуть больше и новее, чем те, что передал Алябьеву и Дюрану человек Тетерина.

– Это вам, мсье, – сказал Тибо Сергею Сергеевичу. – И не возражайте. Я знаю, что делаю.

Остальную одежду он тоже забраковал, тем более что полупальто, предназначавшееся для него, и френч для Алябьева, мужчинам были слишком тесны. В подтверждение этого Дюран втиснулся в своё полупальто и дёрнул руками крест-накрест: оно лопнуло по шву на спине и затрещало под мышками – всё-таки силёнкой француз был ох, как не обижен.

– Жаклин, – обратился Тибо к Мышке, теперь называя её по имени, – Ты случайно не знаешь, какую одежду носит нынче пролетариат в Советской России?

Женщина ответила утвердительно:

– Знаю. Мадам и мсье Гольдман как-то в разговоре упоминали.

– А-а! Это те, что в прошлом году перебрались к нам из Финляндии?

– Они самые. Они как раз занимались тем, что живя в России, шили и перешивали разную одежду. Надо сказать, что нынешние русские мужчины не очень-то разборчивы ни в тряпках, ни в обуви. Они носят всё то, что может позволить им их достаток.

– Вот и подбери мне и мсье к вечеру всё то, что они носят. – Тибо поднял вверх палец: – Не забудь: что рабочий класс носит, а не буржуи!

– Твои-то параметры я знаю… – губы Мышки тронула улыбка, и в её глазах зажглись объясняющие эту улыбку светлячки. – А мсье… – она смерила Алябьева опытным взглядом той портнихи, о которой с восхищением говорят, что она виртуозно перешивает краденое в антоним этого слова: – Брюки ему нужны одного размера, а френч другого. Вы гимнаст?

– Нет, но гимнастику по утрам делаю.

Ю.юбЖаклин достала из ящика стола сантиметровую ленту, со словами «Перестрахуюсь на всякий случай» сняла с Сергея Сергеевича мерки, уточнила, какого размера он носит обувь и заверила Тибо, что к восьми вечера всё будет готово. Было видно, что она ждала от Дюрана ещё каких-то слов, видимо, личных, но он только кивнул ей и ничего не сказал.

Мужчины вышли на улицу к ожидавшему их автомобилю.

– Жаклин – моя бывшая, – пояснил Тибо.

– Я понял, – отозвался Алябьев.

– Она портниха и швея от Бога. А таких карманных воровок, как она, в Париже по пальцам сосчитать. Я знаю Жаклин пятнадцать лет, и ещё не было ни одного кошелька, на котором бы она споткнулась. Чисто работает.

– Она хорошенькая, – сказал Алябьев, переводя тему «воровка» на тему «женщина».

– Хорошенькая, – согласился с этим Тибо, – но ревнует меня к каждой юбке. Надоело. Да и не люблю я её. Может быть, вечерком сходим в ресторан?

– Нет, – отказался Алябьев. – Меня ждут. У меня к вам просьба, Тибо.

– Говорите, мсье. Хотя я догадываюсь, о чём: присматривать, чтобы у мадемуазель Мартен не приключилось неприятностей. – Он кивнул в сторону автомобиля: – Клод вам сгодится? Если да, то я дам ему подробную инструкцию на этот счёт. Каланча не подведёт

– Уже не раз поражаюсь вашей догадливости, – похвалил его Алябьев, – Каланча сгодится, – и напомнил: – Если пойдёте сегодня куда-то гулять, то не забывайте, что вы немой. Чёрт его знает, где могут оказаться люди Тетерина.

– Я помню, мсье. Ваши вещи вечером вам привезут – будьте у себя. Завтра я за вами заеду.

Новенький чёрный «ситроен» отвез Сергея Сергеевича к доходному дому мсье Мартена, высадил его у подъезда, клаксфонировал ему дутым резким сигналом в духе «Ты не бойся, девочка, я мальчишка в шортиках», и укатил в неизвестном направлении.

Лиля Алябьева действительно ждала. Она мерила шагами свой крохотный кабинет – три шага вперёд, три шага назад, беспокойно шевелила пальцами рук, сцеплёнными в замок на животе, и когда Сергей Сергеевич вошёл, радостно кинулась ему на шею:

– Я думала, что ты уже уехал!

– Меня плохо не воспитывали, – сказал он, ответив своим на её поцелуй.

Потом он открыл саквояж, выложил на стол свою долю аванса, полученного от Тетерина, и попросил девушку сберечь деньги до его возвращения из России. Лилиан заперла их в железном ящике, прибитым к стене и служившим ей сейфом, позвонила отцу и попросила его приехать. Он обещал прибыть через час. Алябьев и Лиля сходили в кафе, пообедали, купили в магазине вина и фруктов, и вернулись как раз в тот момент, когда к дому подкатило такси, привёзшее господина Мартена.

– Мсье, надеюсь, что вы никого не ограбили, – сказал папа Лили, увидев пачку банкнот.

– Яблоки в детстве у соседа воровал, но грабить мне ещё пока не доводилось, – улыбнулся Алябьев, – хотя во время войны и приходилось лошадей реквизировать. Видите ли, завтра я должен уехать, думаю, что не меньше, чем на месяц. Не могли бы вы сохранить мои деньги?

– Сохраню. У меня надёжный сейф, – обнадёжил мсье Мартен. – Я напишу вам расписку.

– Не стоит, – отказался Сергей Сергеевич. – Я вам верю. Но если вы решите открыть счёт в банке и положите на него мои деньги, то я возражать не стану. Насчёт порядка в вашем доме в моё отсутствие не беспокойтесь. За ним присмотрит один мой знакомый. Он знает вашу дочь и ему вполне можно доверять.

– Я вам верю, – согласился домовладелец, пожал Алябьеву руку и, убрав деньги в саквояж, вышел из дома.

На вопросительный взгляд Лилиан Сергей Сергеевич пояснил: – Помнишь того верзилу из «Ротонды»? Клода Ришара? Он и присмотрит.

– Серж, но ты же совсем его не знаешь?!

– Зато я знаю того человека, приказа которого он не посмеет ослушаться.

Не забыв вино и фрукты, Лилиан и Алябьев поднялись в его комнатку и заперлись там.

В девять вечера в дверь постучала консьержка Мари и сообщила, что для мсье принесли баул. Доставив его в свою комнату, Алябьев вытряхнул на кровать содержимое: полупальто, ботинки, френч, брюки, свитер, косоворотку, рубашку, несколько пар носков, нижнее бельё и кепку. Была ли эта одежда истинно советской – кто его знает? вряд ли, но смотрелась она вполне пролетарской: не новая, грубоватая, добротная, и сидела на Алябьеве прекрасно, словно пошитая на его фигуру. И хотелось бы придраться, да не к чему было. А на подкладке полупальто, чуть выше внутреннего кармана, был даже пришит мягкий затёртый ярлычок с различимой надписью «Ателье И. Карасёва «Октябрина». Видимо товарищ Карасёв активно перенимал рекламный опыт американцев, давно снабжавших ярлыками популярную одежду широкого потребления типа джинсов. Особенно Сергею Сергеевичу понравились кожаные ботинки – удобные и крепкие. Повесив в шкаф нательный пояс с деньгами и нужную ему на завтра одежду, Алябьев убрал в саквояж остальные необходимые вещи. Плотно упаковался – почти под завязку получилось. Осталось взять с верхней полки шкафа «маузер», и он готов.

Ободряя Лилю, смотревшую на его сборы с откровенной тоской, он весело сказал:

– Не вешай нос! Всё будет хорошо!

Они не расставались до той самой минуты, пока за Алябьевым на следующий день и в условленный час не пришёл Дюран.

– По русскому обычаю присядем на дорожку, – предложил Сергей Сергеевич, имевший французские документы на имена Бернарда Галлона, Эжена Жаккара, немецкие на имя Макса Блюммера и советские на имя Романа Манина.

– Присядем, – согласился Тибо, имевший французские документы на имена Арно Базена, Жана Вилара, немецкие на имя Отто Верна и советские на имя Ивана Зыбина.

– Присядем… – вздохнула Лилиан, не отрывая глаз от Алябьева.

Они присели и помолчали несколько секунд.

– Я жду вас в автомобиле, мсье, – тактично сказал Тибо и вышел.

– Иду… – отозвался Сергей Сергеевич.

Целуя девушку, он твёрдо обещал ей:

– Я вернусь к тебе.

– А если нет? Если… – её губы задрожали – она боялась выговорить то, о чём подумала.

– Лиля! Я знаю, что мне не суждено умереть в тёплой постели. Но и раньше времени я пропадать не собираюсь. Я непременно вернусь к тебе, и потому не прощаюсь.

– Серж! Даже если ты никогда не вернёшься… Никогда!.. Я буду ждать наш пароход до конца жизни! До конца!

Глава V

Дорогой длиною, да ночкой тёмною…

10 сентября 1928 года в 13.00. Сергей Сергеевич Алябьев и Тибо Дюран встретились с человеком господина Тетерина, сели в скорый поезд и отправились с Северного вокзала Парижа в сторону французско-бельгийской границы.

Человек Тетерина назвался Пьером Леру – коммерсантом. Да хоть бы и так. Да хоть Пьером Полем Анри Гастоном Думергом – самим президентом Франции. И так понятней понятного было, что он такой же Пьер Леру, как Алябьев – Папа Римский, а Дюран – император Японии. Леру, конечно же, заметил, что его спутники были одеты не в ту одежду, какая была им предложена по заказу самого же Сергея Сергеевича, и поэтому когда они устроились в купе, он поинтересовался у Алябьева по-русски:

– Почему вы поменяли одежду, мсье Галлон? Не захотели заниматься контрабандой и вывозить из Франции зашитые под подкладки бриллианты? – он улыбнулся своей шутке и продолжил: – Так это не мы везём в Россию драгоценности, а сами большевики вывозят их за рубеж, и продают за бесценок. Разве вы об этих фактах не слышали?

Человек Тетерина, определённо по поручению своего хозяина, старался вызвать Алябьева на беседу и ещё раз удостовериться в том, что Дмитрий Иванович подобрал нужные ему кандидатуры. Каким именно образом удостовериться, Сергей Сергеевич не знал, да и знать не желал. Он просто решил от разговора не отказываться и поддержал его:

– Нет, не слышал. А у вас есть доказательства?

– Какие же вам ещё нужны, если вот уже как три года в Европе официально выпускаются каталоги, представляющие ювелирные изделия из Бриллиантовой кладовой №1 и коллекций императорской семьи? А в 1926-м году на аукционах уже продавались коронные бриллианты Романовых, причём килограммами? Причём все эти ювелирные изделия продаются до сих пор? Неужели не слышали? – человек Тетерина словно удивился неосведомленности своего собеседника и загадочно сообщил: – Я, например, лично знаю одного господина, купившего, как говорится, за сущие копейки несколько шедевров из Зимнего дворца.

«К чему он затеял этот разговор? – думал Сергей Сергеевич, слушая говорившего Леру. – Может быть, та шкатулка тоже полна драгоценностей, и Тетерин, сомневаясь в данном мной честном слове не открывать её, теперь устами этого господина подготавливает меня к тому, что вывозить сокровища из СССР не такое уж и неприглядное дело?»

– Где нужно, оказалось тесно, а где не нужно – широко, – сказал Алябьев.

– Что? – не понял Пьер Леру.

– Отвечаю на ваш вопрос, почему мы с моим коллегой поменяли одежду.

– А-а-а! – Леру посмотрел на компаньонов и сказал: – Пусть и поменяли. Для большого города вы одеты вполне соответствующе, для деревни шикарно. Там и солдатское сукно как китайский шёлк, а с нижним бельём совсем неважно.

– Давно вы из России? – спросил Сергей Сергеевич.

Леру чуть смешался, дескать, откуда мсье Галлону об этом известно? но потом сообразил, что сам дал повод задать этот вопрос предыдущим сказанным и не стал отрицать:

– Три дня назад вернулся.

– Ну и как там обстановка? На что следует обратить внимание, и чего стоит опасаться? Расскажите. Наверняка ваша информация мне потребуется, да и моему другу тоже. Давайте перейдём на французский язык, чтобы он мог понимать нас с вами по губам, не возражаете? Так как там, с вашей точки зрения, народ живёт?

Сергей Сергеевич перешёл в наступление и стал задавать человеку Тетерина один вопрос за другим, умело настаивая на ответах. То есть, если даже у Леру и был какой-то план, чтобы удостовериться в надёжности кандидатов, то Алябьев не давал его ему осуществлять. Что же, он сам на разговор напросился. Вообще-то Алябьев не любил много говорить, но уж если в этом возникала необходимость, он вцеплялся в собеседника клещом, ни на каплю не отклоняясь от предмета разговора, а бывали такие случаи, когда он не уступал в красноречии и небезызвестному греку Лисию. Так, например, случилось в марте 1918-го года при штурме станицы Григорьевской, когда белых встретил настолько сильный вражеский огонь, что им волей-неволей пришлось залечь. Казалось, что нет такой силы, способной вновь поднять их в атаку. И тогда Алябьев поднялся в полный рост и так ядрёно и забористо выразился в адрес красных, дескать, господа, так ведь, не ровен час, они нас и убить могут, что корниловцы взорвались хохотом и на этой волне в едином порыве пошли в атаку, выбив большевиков из селения. Ту краткую речь Сергея Сергеевича, смысл которой я вам сейчас передал в очень вежливых выражениях, его сослуживцы ещё не раз вспоминали, и скоро она обросла такими шедеврами из лексикона русского языка, что стала легендарной. За тот случай полковник Невелев, командовавший взводом, где служил Алябьев (а надо заметить, что в тот период полковники, командовавшие взводами, состоящими из одних только офицеров, были не редкостью), подарил Сергею Сергеевичу златоустовскую шашку в серебре. Завидная была шашечка, такой только генералам владеть, но владеть ей Алябьеву долго не пришлось: через три дня его ранило, и когда он очнулся в полевом лазарете, то подарок полковника Невелева бесследно исчез. Видимо, эта шашка оказалась платой тому, кто тогда подобрал его на поле боя и доставил в тот самый лазарет. Что же, мародёрство на войне – дело житейское. Шашку, конечно же, для порядка поискали, но так и не нашли. Да и не дурак был тот, кто эту шашку прикарманил, чтобы ей хвастаться. За такие паскудные дела к стенке сразу бы поставили.

Ну, да это к слову…

Спустя полчаса Алябьев выпытал из человека Тетерина всё, что хотел узнать и свернул беседу, сухо дав понять, что более его ничего не интересует. Напрасно господин Леру, затрагивая довольно интересные темы, пытался ещё раз разговорить Сергея Сергеевича – тот отгородился будто стеной, и на очередной вопрос, касавшийся их путешествия, ответил:

– Не волнуйтесь. У нас, где нужно, не окажется тесно, а где не нужно – широко, – а потом вынул справочник по Ярославлю и демонстративно углубился в чтение.

Чёрный дым вылетал из паровозной трубы в белое сентябрьское небо. Его густая струя срезалась встречным потоком воздуха, и он уже размытым серым шлейфом стелился над составом. Мощный паровоз шипяще пыхтел, летел, торопился, и без натуги тащил за собой синие уютные вагоны. За прямоугольным окном пробегали дорожные пейзажи, набирающие краски жёлтой осени. И ещё проносилась жизнь, увы, такая короткая, за которую, как правило, никогда не успеваешь сделать всё то, что хотел…

Французско-бельгийская граница пропустила господ Леру, Галлона и Базена как редкая гребёнка вшей. За несколько километров до пограничного контрольно-пропускного пункта поезд резко сбавил ход.

– Идёмте за мной, господа! Скорее! – распорядился Леру, подхватывая свой саквояж.

Кондуктор любезно открыл мужчинам двери вагона. Они соскочили с медленно идущего состава и углубились в низкий лесок. Через четверть часа они вышли на дорогу. Тут их ждал автомобиль. У его водителя были такие богатые усищи, что им бы при жизни позавидовал сам эрцгерцог Фердинанд. Водитель приветствовал мсье Леру как старого знакомого, тронув пальцем козырёк кепи:

– Здравствуй, Пьер! – и поздоровался с его спутниками: – Здравствуйте, господа.

– Здравствуй, Ланс, – ответил Леру в том же приятельском тоне.

– Пьер, ты как всегда минута в минуту, – заметил Ланс, заводя автомобиль.

Он привёз троицу на околицу маленькой французской деревни и, выйдя из авто, позвал Леру, Галлона и Базена за собой. Они гуськом прошли огородами до лесополосы, миновали её и оказались на кромке узкого влажного поля. Тут им неожиданно встретился скучающего вида пограничник. За ним послушно шли две тучные жующие коровы, но ни усатый Ланс, ни Пьер Леру на появление стража границы никак не отреагировали.

– Здравствуй, Матис, – сказал пограничнику Ланс, вновь тронув пальцем козырёк кепи.

– Здравствуй, Ланс, – козырнул в ответ тот, потом улыбнулся, подмигнул Пьеру Леру и окинул взглядом его товарищей по поездке, но не более.

– Это шурин Ланса, – пояснил Алябьеву Леру, когда они разошлись. – А это поле в аренде у его двоюродного брата. Матис предпочитает пасти своих коров на здешней бельгийской травке. Говорит, что она тут жирнее.

– Мы уже в Бельгии? – не удержался от вопроса Алябьев, невольно подумав: «Разве что не строевым шагом идём, разве что не под барабанный бой!»

Леру кивнул. Мужчины пересекли поле, прошли высоким кустарником и вновь вышли на дорогу, опять же к автомобилю с шофёром – сухим крепким дядькой. Он так же дружески поздоровался с Лансом и Пьером Леру, и вежливо приветствовал Алябьева и Дюрана. Этого водителя звали Этан. Ланс попрощался и ушёл домой, во Францию, а Этан отвёз Леру и его компаньонов теперь уже в бельгийскую деревню. В белом домике под коричневой черепицей гостям было предложено красное сухое вино, холодная ветчина и душистый сыр с хлебом.

– Советую хорошенько подкрепиться, – посоветовал Леру Сергею Сергеевичу. – Бельгия, конечно же, не Россия – страна маленькая, но дорога будет длинной, со всеми её прелестями, как в прямом, так и в переносном смысле. Поверьте мне на слово: пока Этан довезёт вас до границы с Германией, вы с приятелем задницы отсидите. – Он замолчал, видимо, ожидая от Алябьева вопроса о том, куда же направится он сам, но тот молчал, и тогда Леру, верно поощряя его нелюбопытство, сам же и ответил: – А я переночую здесь у своей давнейшей знакомой и завтра утром в Брюссель… – и, вновь помолчав, заметил: – В Бельгии все дороги ведут в Брюссель. Удачи вам, господа!

После того, как он ушёл в тёмнеющий вечер, Алябьев улучил момент и шепнул Дюрану:

– Не удивлюсь, если он окажется в России раньше нас и будет за нами присматривать.

– Я тоже не удивлюсь, мсье, – улыбнулся Тибо. – Я заглянул к нему в саквояж. Там полный набор для дальней дороги, как и у нас.

– Это когда же вы успели, Тибо? – удивился Алябьев.

– Человек предполагает, а Бог располагает, – с кротостью монаха ответил ушлый француз, приложив руку груди и смиренно склонив голову.

В общем, напарником у Алябьева был ещё тот шар квадратный!

Вскоре Этан, Сергей Сергеевич и Тибо выехали. Ночная дорога, действительно, оказалась длинной, в тягучей смеси полудрёмы и сна. Солнечным утром автомобиль остановился у одиноко стоящего белого домика с двумя былыми сараями, окруженных забором из серого камня времён короля де Шокье, не меньше. У этого бугристого забора столетней давности приехавших мужчин встретил человек по имени Арни – так его, приветствуя, назвал Этан. Арни передал Алябьева и Дюрана своей дочери Хлое – некрасивой костистой девушке лет двадцати, но в глазах её было столько теплоты и доброжелательности, что нельзя было не заметить это. Она пригласила Сергея Сергеевича и Тибо в дом, выставила на стол бутылку вина, овощи, двух жареных цыплят и убежала помогать отцу, который вместе с Этаном, как увидели в окно Алябьев и Дюран, стал грузить в автомобиль Этана какие-то ящики, по всей видимости, со спиртным – не возвращаться же назад порожняком? Погрузив эти ящики и попрощавшись с Этаном, отец и дочь вернулись в дом.

Арни вынул из кармана часы-луковицу, взглянул на циферблат и сказал:

– Пойдёте через полчаса. Хлоя вас проведёт.

Через полчаса Хлоя чуть ли не взяла Алябьева и Дюрана за руки, и повела их в Германию как будто первоклассников в гимназию, утирая на ходу сопельки.

– Осторожнее, господа, не поскользнитесь, – говорила им девушка, когда они спускались с высокой горки. – Здесь в этот час от росы трава всегда бывает очень скользкая.

– Аккуратнее, господа, не упадите в воду. Здесь вода очень холодная, – предупреждала она мужчин, когда они переходили по узкой провисшей доске какой-то чахлый ручеёк.

– Не оцарапайтесь, господа, – снова предостерегала Хлоя, ведя компаньонов через полоску елового леса и мимо покосившихся столбиков с оборванной ржавой колючей проволокой.

Хлоя привела Алябьева и Дюрана к белому домику, похожему на тот, где она жила вместе с отцом. Домик тоже одиноко стоял в окружении полуразвалившегося каменного забора и разросшихся кустов. Его двери были не заперты, он пустовал, внутри – единственная лавка и круглый стол, на нём подсвечник с оплывшим огарком свечи.

– Вот и Германия, – сказала девушка. – Подождём здесь.

Скоро к дому подкатил серый автомобиль. За рулём сидел белобрысый молодой человек.

– Принимай гостей, Людвиг, – сказала ему Хлоя по-немецки, помахала Алябьеву и Дюрану рукой и не спеша пошла восвояси.

– Добрый день, господа. Прошу вас сидеть! – сказал немец на плохом французском языке, предлагая компаньонам занять места в машине.

С полчаса они тащились по едва видимой дороге, тянувшейся среди леса и полей, а потом автомобиль выскочил на хорошо укатанную трассу, набрал скорость и погнал. Затем был город Кёльн. Отсюда начался маршрут к границе Польши. Остановив у вокзала автомобиль, Людвиг напомнил своим пассажирам, где его искать, когда они надумают возвратиться в Бельгию, «стрельнул» на прощание сигарету и укатил вглубь города по каменной мостовой.

Дальше Сергей Сергеевич и Тибо поехали поездом – никакой романтики!

Конечным пунктом этого путешествия был провинциальный городок Швибус. Следуя инструкции господина Тетерина, Алябьев и Дюран, теперь уже герр Блюммер и герр Верн, пришли на улицу Ткачей – недаром в городке обосновались суконные фабрики фирмы «Ридлер и сыновья», и нашли здесь маленький кабачок «Полная кружка». Посетителей в этом кнайпе обслуживал сам хозяин – Фриц Штольц, его супруга и долговязый сын.

Сергей Сергеевич сказал Штольцу пароль:

– Господин Тетерин велел кланяться господину Вольфу.

– До нас дошли слухи, что господин Тетерин болен, – отозвался Фриц, прищурив глаз.

– Слухи – есть слухи. Он совершенно здоров, – тоже прижмуря глаз, закончил Алябьев.

Хозяин кабачка кликнул сына и шепнул ему на ухо, после чего его долговязый отпрыск куда-то убежал, а Штольц принёс своим визитёрам по две кружки пива и тарелку со свиными сосисками, сопроводив их стандартно-щедрой фразой: «За счёт заведения». К тому времени, когда кружки и тарелка опустели, сын Штольца вернулся, тоже пошептал папеньке на ушко, и тот уже доверительно доложил Алябьеву:

– Господа, на улице вас ждёт машина. Счастливого пути!

И снова была автомобильная поездка, надо сказать, не короткая. Её можно было назвать «По закоулкам германских ландшафтов». Теперь Сергея Сергеевича и Тибо сопровождали два проводника. Один из них то и дело ругал некого Войцеха, обзывая его «грязной польской свиньёй» и «жадным вонючим жидом». Наконец, первый проводник, бывший за рулём авто, не выдержал и одёрнул своего приятеля, дескать, какой-нибудь час-полтора нас не устроит, на что ругатель Войцеха возразил ему:

– Герхард! Если бы только время, но ещё и деньги?! И всё из-за этого жадного жида!

Наконец, они прибыли к месту перехода. Это был лесной массив, разделённый «рвом» – канавой, перешагнуть можно. За ней находился «вал» – не выше бруствера окопа, и за ним чёрные столбы с редкой колючей проволокой. Со стороны «рва» стояли два германских пограничника, а за «колючкой» – два польских, и за ними снова лес. Внешне пограничники выглядели спокойными, но Алябьев кожей почувствовал: нервничают служивые.

– Быстрее, господа! – германец нетерпеливо махнул рукой и тут же обратился к ругателю Войцеха, ведущего за собой Алябьева и Дюрана: – Ну что? Принёс?

– Идите! Идите! – проводник поторопил ведомых, пропуская их вперёд.

– Шибцей, панове! Шибцей! – тоже поторопил их первый польский пограничник, стоящий у самой проволоки, и услужливо приподнял среднюю нитку игольчатой «колючки» рукой.

Сергей Сергеевич перешагнул «ров», «вал» и прошмыгнул под проволоку, Тибо следом. Второй польский пограничник позвал их за собой. Алябьев украдкой обернулся: немецкий ругатель некого польского Войцеха передал своему соотечественнику два бумажных пакета. Тот, в свою очередь, перекинул один из пакетов польскому пограничнику.

«Грубо! – подумал Алябьев. – Тут, пожалуй, у мсье Тетерина самый слабый и ненадёжный «коридор». Но, так или иначе, а Германия не отстала от Бельгии и Франции и так же вежливо и быстро пропустила компаньонов в Польшу. Та тоже не возражала, закрыв глаза на панов-нелегалов. Правда, на её территории, после того как пограничник вывел Алябьева и Дюрана из леса, их встретил не современный автомобиль, как всё это время ранее было, а гужевая повозка, запряжённая парой сивых лошадей. Опять нудно ехали, опять никакой романтики, опять рассказать не о чем. И вот снова железнодорожная станция, и ожидание поезда, и румяные пироги с куриной требухой, купленные у местной торговки, и хлебный хмельной квас, шибающий в нос, и дощатый туалет, куда потом принудило зайти.

– Однако хорошо заплачено за наши переходы, мсье! – резюмировал тогда Дюран.

– Более чем хорошо, Тибо, – согласился с ним Алябьев. – Если я доживу до того возраста, когда старики сочиняют мемуары, то обязательно напишу, как мы с вами путешествовали.

– Книжечку свою мне подарите, мсье? С вашей подписью?

– Инскрипт? Вам, Тибо, обязательно самый оригинальный. В углу титульной страницы – с витиеватым вензелем или каллиграфическим автографом. Как индивидуальную связь с вами, как феномен книжной культуры, литературный быт и аутентичность своей эпохи, как…

– Мсье! – хихикнув, перебил Тибо: – Вам пироги, случаем, не с гашишем попались?

Сергей Сергеевич сдержанно хмыкнул и обещал:

– Подпишу так: «Мсье Дюрану от мсье Алябьева». Годится?

– Годится! А то завернули – инскрипт какой-то!

Польшу, как и предыдущую Германию, они миновали на поезде. И вновь не романтично, и вновь не художественно, будто рутина железнодорожного кондуктора, который много лет подряд тупо колесит по одному и тому же маршруту из пункта «А» в пункт «Б» и обратно, безнадёжно мечтая когда-нибудь побывать в пункте «Я». Да что там в «Я», хотя бы в «В»…

Лишь однажды Дюран попросил Алябьева:

– Мсье, поговорите со мной. Намолчался я уже, и ещё намолчусь. И обращайтесь ко мне проще, – предложил он. – Я всё-таки простой грузчик Зыбин, а то от вашей вежливости я чувствую себя минимум как шевалье, что мне совсем непривычно.

– Хорошо. Тогда и ты обращайся ко мне проще. Я тоже простой механик Манин.

– О нет, мсье! Механик – это механик! Это не грузчик. Вы меня балуете!

– Нисколько. – Сергей Сергеевич помолчал и сказал откровенно: – В этой опасной поездке мне нужен не напарник, а друг. Впрочем, почему только в поездке? Навсегда. И как друг, Тибо, ты мне подходишь. Я предлагаю тебе свою дружбу: честную и надёжную.

– Вы опять оказывает мне доверие, мсье. Но, чёрт меня возьми! Я не хочу отказываться от вашего предложения и принимаю его! Если честно, то у меня никогда не было друзей, разве что мои родные братья и сестра. Но, мсье, как я вам уже рассказывал, Герена, Дане и моей маленькой немой Сибиль уже нет в живых. Остался один Ален. Он, кстати, охарактеризовал меня шпионам господина Тетерина самым наилучшим образом. Помните, я говорил вам, что мои ребята меня подстрахуют?

– Так значит, Тетерин тебя всё-таки проверял?

– Как же! – засмеялся Тибо и рассказал, что на следующее утро, как они накануне и договаривались, он пошёл на работу в мебельный магазин. Трудился там, разгружая мебель с грузовика, не покладая рук и своего горба. К обеду он заметил: в припаркованном на улице автомобиле сидят двое и наблюдают за ним. Потом один из наблюдателей покинул авто, подошёл к нему и спросил: «Мсье, где я могу найти хозяина этого магазина?» Он пожал плечами, достал блокнот, где у него, как и у каждого немого были записаны разные слова и фразы, нужные для общения, и показал ему запись: «Я – немой, но слышу». Наблюдатель покивал, мол, понял, а потом дал ему пятьсот франков и сказал: «Это вам просил передать ваш друг». Он опять пожал плечами, мол, какой друг? и написал в блокноте: «Не нужно. Я у друзей денег не беру». Тогда наблюдатель ему предложил: «Хорошо, возьмите у меня». Он вновь отказался и написал: «Я вас не знаю. Кроме того, не люблю быть должником», потом убирал блокнот и вновь взялся за разгрузку мебели. Наблюдатель вернулся в автомобиль, тот постоял ещё некоторое время и потом уехал.

– Больше я этих двоих не видел, – продолжал Тибо, – однако одного мальчишку они для наблюдения всё-таки оставили. Он крутился у магазина вплоть до того дня, когда Тетерин назначил нам встречу на кладбище. Теперь о моём старшем брате: он поселился в комнатке напротив моей. Вечером этого же дня, когда те двое «пасли» меня у магазина, Ален мне доложил: «В твоё отсутствие приходили два мужчины, спрашивали о тебе у соседей и у меня в том числе. Я расписал тебя в лучшем виде: живёт здесь недавно, немой, скромный, пока ничего плохого за ним не заметили». Так что я вас не подвёл, мсье. И впредь буду стараться не подводить – обещаю вам взаимную дружбу.

– Даже если между нами окажется женщина? – улыбнулся Алябьев.

– Если окажется, оставим выбор за ней. Скажите, мсье, а у вас есть друзья кроме меня?

– Есть. Они мне как брат и сестра, – Сергей Сергеевич имел в виду Краснова и Милану, но распространяться о них не стал, зато заметил: – Но одного друга – верного и надёжного, фактически тоже родного брата, мне всегда хватает. Он погиб в 1920-м году, заслонив меня грудью от большевистской пули.

Тибо Дюран протянул Сергею Алябьеву ладонь:

– Мсье, я, конечно, не заменю вам вашего погибшего друга, но я буду очень стараться.

Алябьев посмотрел в глаза Тибо и ответил на рукопожатие.

И тут его прорвало – он никогда не говорил столько много: он стал рассказывать Тибо об Андрее Радееве. О том, как они впервые встретились на городских каруселях, и как тогда подрались; о том, как при следующей встрече подружились, и как потом проходила вся их жизнь, и как погиб Дюша, сказав ему перед смертью: «И только попробуй отказаться». А отказаться нельзя, потому что этими словами человек отдаёт тебе любовь свою, как душу Господу, и отказаться от неё, как в ту самую душу плюнуть, а плюнуть в душу по русским моральным меркам – самое паскудное дело! Да и ЧТО ты такое есть, если откажешься, если плюнешь на любовь того, который тебя любил, который за тебя свою жизнь в бою отдал?

Тибо смотрел на собеседника во все глаза и слушал его во все уши. Лишь когда Сергей Сергеевич замолкал, он осмеливался задавать свои уточняющие вопросы, поскольку не имел никакого понятия о случившейся в России революции и представлял её себе примитивно, как грабёж богатого буржуя бедными пролетариями. Идеи коммунистов ему тоже не пришлись по душе, и он сказал на это:

– Выглядит красиво – плакать от умиления хочется, однако всё это утопия. Просто одни, прикрываясь заманчивыми лозунгами, отобрали власть у других. Вот и вся революция. А то: равенство, справедливость! Землю крестьянам, фабрики рабочим! Дождутся они, как же!

– Разве у тебя в банде не так? Всё поровну? По справедливости? Или нет?

– Поровну, по справедливости, – согласился Тибо. – Но как? Если на неделе Базиль и Алекс «взяли» сейф, то они и получат поровну с этого сейфа. А если Гюстав и Жиральд на этой же неделе раздобыли только несколько кошельков с мелочью, так они и получат поровну с тех кошельков, плюс премия за честность. Кто больше всех «наработал», тот больше и получает. Справедливо? Справедливо!

– И большая у тебя банда?

– Без меня сорок два человека, мсье. Из них десять женщин.

– Ого! Действительно, целая армия.

– Армия, – опять согласился Тибо.

– Если ещё учесть и их родственников… – намекая, предположил Алябьев.

– Тут выборочно, – пояснил Дюран. – Хотя есть и семьи, включая детей, как у Кролика. А впрочем, все знают, кто и чем занимается, и все оказывают посильную помощь. – И уверенно добавил: – Полиция с нами никогда не справится. Погодите, мсье, придёт время, когда мы уже не будем грабить зазевавшихся буржуа по подворотням и резать у них кошельки. Мы будем в бизнесе, в государственных структурах и в политике. Мы будем работать легально и законно. Мы будем государством в государстве. Нужно только и всего-то: объединить все разрозненные бандитские группы в одну сплочённую организацию и, кстати говоря, такой процесс уже давным-давно идёт. Только некоторые из главарей всё ещё не понимают своей выгоды от этого объединения, а оно будет – поверьте!

– И мокрушники у тебя в банде есть?

– Хр-р! – хрюкнул Тибо-Колотушка. – Если мне потребуется, то я всегда найду тех, кто сделает мокрую работу. – Он помолчал, как-то виновато вздохнул и поделился мыслями: – Если наше с вами предприятие окажется удачным, то я потрачу все полученные от Тетерина деньги на свою учёбу. Эх, мсье, мало я ещё знаю. Вы вон – человек учёный, а у меня за плечами только несколько лет школы да воровское ремесло. В тринадцать лет я уже пошёл работать… – Тибо засмеялся: – И после своего первого рабочего дня впервые выпил вина и получил свой первый сексуальный опыт. И при каждом удобном случае я воровал книги и читал их по ночам … Больше всех я «Граф Монте-Кристо» люблю и ещё «Три мушкетёра». А ещё я учился драться…

И он рассказал Сергею Сергеевичу о себе. Видимо, Тибо тоже так много никогда и ни с кем не говорил. Интересным и весьма начитанным человеком всё-таки был этот парижский грабитель, познавший бедность, тяжёлый труд, понюхавший на войне пороха и не желавший отбирать у писателей, художников и кинематографистов, живущих на левом берегу Сены. Интересным, и в своём роде талантливым.

Наконец, компаньоны благополучно приехали в Столбцы, где и высадились. До польско-советской границы оставалось меньше пятнадцати километров.

Глава VI

Панна Божена

Теперь я на пять секунд отвлекусь от своего рассказа и заранее попрошу прощения у панове и пане за то, что, может быть, далее буду неверно излагать польскую речь в русском произношении. Но поверьте, что если так вдруг получится, то без всякого умысла. Просто, по моему мнению, этого требует моё повествование: ведь как Алябьев слышал на слух чужие слова, так он их и воспринимал. Уж простите меня ещё раз. Я буду стараться не наврать.

Добравшись до церкви Святой Анны, Алябьев и Дюран нашли неподалёку от неё нужный им цветочный ларёк. За ним грустила конная повозка. В гриву белой лошади была вплетена синяя лента – условный знак. Возницей был невзрачный мужчина, чем-то похожий на маленькую серую мышку, спрятавшуюся за веником. Он явно истомился в ожидании своих пассажиров.

Сергей Сергеевич начал простенький пароль, выученный им на польском языке:

– Гдже можна купичь добрэ паперосы?

– Не вем. Не палэ, – отозвался возница, то бишь, не знаю, не курю.

– Жаль! – Алябьев перешёл на русский. – Курить с самой Варшавы хочется.

– Ищчь просто. За рогем в лево (Идите прямо. За углом налево), – ответил тот.

– Дженкуе бардзо, – поблагодарил Алябьев, вновь перейдя на польский.

– Так проше, – закончил пароль возница и пригласил их в повозку на родном русском: – Здравствуйте, господа. Садитесь. Заждался я вас.

– Поезд запоздал, – кратко пояснил Сергей Сергеевич.

Далее за всё время пути он не обмолвился с возницей ни словом, а Тибо тем более. Да и о чём было говорить незнакомым людям? Они покинули населённый пункт, и возница повёз Алябьева и Дюрана на отдалённый хутор, где им должны были устроить переход через границу. Телега не поезд, поэтому ехали долго, дремали, и добрались до нужного места только к наступившему вечеру.

Не доехав до хутора полсотни метров, возница сказал:

– Приехали, господа. Слезайте. Дальше сами топайте… Но, как подойдёте к калитке, сразу не заходите. Дёрните за рычаг три раза и ждите. Вашего проводника зовут пан Ковальский.

Он развернул повозку и потрусил обратно. Путники осмотрелись: хутор стоял на пологой возвышенности. Его строения опоясывала не какая-нибудь там изгородь, а плотный забор, что было не характерно для таких хуторов. Перед ним и по бокам расстилались поля, сзади лес, как надёжный тыл. Единственная дорога, проходившая вдоль хутора, убегала куда-то вдаль. С оборонительной точки зрения место замечательное. Достаточно справа, слева и на самом хуторе поставить по станковому пулемёту, так надумаешься его без артиллерии брать, если, конечно, лесом не обойти. Но это с военной точки зрения. С гражданской – недостаток. Если что случится, пожар, например, так помощи ждать неоткуда: ближайшая деревня минимум в трёх километрах. И что это пана Ковальского сюда занесло? Ведь тоска же здесь дремучая, особенно зимой. Разве что он волк-одиночка, или разве что работа у него специфическая – нелегалов через границу переправлять.

Алябьев и Тибо подошли к забору и остановились у ворот с калиткой. Действительно, с правой стороны от неё маленьким коромыслом торчал железный рычаг. Сергей Сергеевич дёрнул его три раза и тут же из-за забора раздался лай цепного пса, словно конец того рычага был привязан к его хвосту. Но лай был не нападающим – предупреждающим: тормози! Не ищи себе проблем!

Тибо приник к щёлке в заборе и шёпотом заметил:

– Мсье! Какой здоровый пёс. Больше волка, Загрызёт запросто. Хорошо, что он на цепи.

– Тс-с! – прервал француза Сергей Сергеевич. – Не забывай, что ты немой!

Калитку открыл коренастый пожилой мужчина лет шестидесяти с седыми усами.

– Витай, дзядку! – поздоровался с ним Алябьев, назвав мужчину «дедушкой», как было условлено вторым основным паролем.

– Джень добры, внук, – ответил мужчина, хотя уже и стемнело, но пароль есть пароль.

– Пустите переночевать, дедушка. Заблудились мы с приятелем, – это по-русски.

– Проше вейщч. Ест ещче два вольнэ мейсцэ. (Входите. Есть ещё два свободных места).

– Привет вам из Парижа от папы, – сказал Алябьев. – Мам на имьэ Серж.

– Бардзо ми миуо, – закончил пароль седоусый, дескать, очень приятно познакомиться и протянул Алябьеву руку, назвав себя: – Анджей. Говорите по-русски, я добже розумем.

Он пригласил гостей в дом. Цепной пёс, увидев вошедших во двор чужих людей, залился яростным лаем, готовый выпрыгнуть из своей лохматой шкуры, но Анджей цыкнул на него, и псина скрылась в конуре, высунув из неё голову размером с ведро.

– Не тронет? – спросил Сергей Сергеевич, проходя мимо неё.

– Не, – уверил хозяин. – Пока я не скажу – не тронет.

Войдя в дом, Алябьев заметил: у двери висит большой серебряный колокольчик – это он выступал в роли звонка и был связан с рычагом калитки.

Ковальский представил ему и Тибо свою семью: жену, сына и дочь-красавицу:

– То ест жона – пани Зосия. То ест сын Януш. То ест цурка Божена.

С виду пани Зосии было года сорок три, Янушу примерно двадцать два, а Божене около девятнадцати-двадцати.

– Серж, – назвался Алябьев, вежливо поклонившись полякам.

– А это мой камрад Тибо. Он понимает только французскую речь, потому что он…

Дюран не дал ему договорить, шагнул к хозяевам и представился:

– Тибо Дюран!

Он тоже поклонился, протянув жене Анджея ладонь, и когда она с некоторым удивлением подала ему свою, поцеловал её. Потом таким же галантным образом он поцеловал руку Божене и отступил за спину Сергея Сергеевича. Понятно, что это было сделано только ради ручки дочери пана Ковальского.

– Француз он и ест француз, – усмехнулся Анджей. – А мне сказали, что он немой…

– По легенде немой, – нашёлся Алябьев, укоризненно взглянув на своего товарища.

Пан Ковальский опять усмехнулся:

– Да мне нет дела… Не опасайтес, не донесу.

Он предложил мужчинам умыться с дороги и пригласил их ужинать. Сергей Сергеевич, словно истинный поляк, трижды отказался от еды, и только после четвёртого приглашения он и Дюран передали Янушу свои саквояжи, привели себя в порядок и сели за уже накрытый стол, перекрестившись перед едой на распятие, следуя за паном Ковальским.

С этого самого момента, собственно, и началось их настоящее приключение, и сразу же произошли первые неувязки. А чтобы им и не произойти? Ведь впереди была Россия!

Пан Ковальский воистину хорошо говорил по-русски. После третьей чарки водки он завёл с Алябьевым беседу:

– Я ждал вас ещче днём. Где застряли?

– Поезд запоздал. На одном полустанке очень долго стояли. Что-то с паровозом случилось.

– Ясно. В общем, панове, порадовать мне вас нечем. Сейчас, у меня пройти не можна. Ещче неделю-две назад – так, но нынче погранцы всё перекрыли. Не, не можна!

– Ваши предложения? – поинтересовался Алябьев.

– Мне уплачено, – ответил пан Ковальский и пообещал: – Я найду вам место, где перейти. Поживите у нас трохи, отдохните… – Заметив, с каким восторгом Тибо смотрит на Божену, он так же радушно добавил: – К жоне и цурке не приставать – ýбью.

– Тибо! – Алябьев одёрнул его по-французски. – Ты девушку уже глазами раздел. Уймись, иначе нас пообещали убить, и мы с тобой не выполним того, зачем поехали.

– Так она же красавица, мсье! Грех же не посмотреть на неё?

– Смотреть – можно, – заметил пан Ковальский. – Больше – нет!

– Вы и французский язык понимаете? – уважительно удивился Алябьев.

– У меня ест такая работа, – уклончиво ответил пан Ковальский. – Разные люди ко мне приходят, всех понять надо. И детей стараюсь научить тому, что знаю. Осенью собираюс отправить дочь учиться в Варшаву к пану Шимянскому. Зимой ей тут делать нечего.

После ужина хозяин показал гостям комнату, где они будут проживать, объяснил, где находятся «удобства» и пожелал доброй ночи.

– Тибо! Какой чёрт тебя за язык дёрнул? – посетовал Алябьев, когда они остались одни.

– Простите, мсье. Сам не пойму. Уж больно девушка хороша собой.

– Ладно! – отмахнулся Алябьев. – Дело сделано, немой. Что уж теперь…

Он передал французу разговор с хозяином хутора и, задув лампу, заключил:

– Если пан Ковальский «окно» через границу не найдёт, то нам с тобой придётся работать по запасному плану, чего бы мне никак не хотелось.

Говоря о запасном плане, Алябьев имел в виду их легальное пересечение границы под видом немецких туристов, а почему ему не хотелось этого, так потому, что для немецких туристов он и Тибо были одеты явно простовато, что, конечно, могло вызвать подозрение.

– Как вы решите, так и сделаем, – отозвался француз. Помолчав, он вздохнул: – Ах, до чего же хороша мадемуазель Божена… Так бы и женился на ней.

– Женился? Да ты что, Тибо?! С Эйфелевой башни упал? – спросил Сергей Сергеевич с удивленной насмешливостью. – Ты с Боженой познакомился всего час назад и даже словом с ней ни разу не обмолвился! Хотя?..

И Алябьев осёкся, вспомнив, как после пятнадцатиминутного знакомства Лилиан Мартен первой призналась ему в любви, и что потом из этого вышло.

– А что, мсье? – ответил Дюран, не обратив внимания на это вопросительное «хотя». – Вот честное слово: разбогатею и сделаю ей предложение.

– Ты же учиться хотел?

– Ну её к бесу… эту учёбу. – Тибо повозился на кровати, то ли устраиваясь удобнее, то ли ворочаясь с боку на бок: – Как вы думаете, мсье? Я могу ей понравиться?

– Не знаю, – ответил Алябьев, вспомнив, как, бывало, говорил Дюша Радеев: «Женщина – это та же Россия. Её умом не понять, а если она сама себе что-то надумает, так совсем – ай!»

– А что, мсье? – продолжал рассуждать Тибо. – Я хоть и не красавец, но и ростом вышел, и сильный, и руки на месте, и голова у меня как будто не глупая? Признаюсь вам, и деньжата у

меня кое-какие прикоплены. Конечно, их не хватит на безбедную жизнь до старости, но на первое время вполне. – Он опять повозился на кровати и размечтался: – Поженимся, поедем в Париж… Но я и здесь могу остаться. Мне никакая работа не страшна. Думаю, что польский язык не такой сложный – выучу. Я способный.

– А если у Божены есть жених?

Тибо заткнулся на несколько секунд, потом крякнул:

– Кх-х! Жених! А я что? Хуже? Отобью! Мсье, у меня к вам просьба. Слышите меня?

– Слышу.

– Скажите завтра мадемуазель Божене, кто я есть на самом деле.

– Зачем? Похвастать, какой ты серьёзный мужчина?

– Нет. Чтобы знала. Если она меня отвергнет, так пусть сразу же. Но передайте ей: одно её слово и я брошу свой промысел. Скажите?

– Хорошо.

– Спасибо, мсье.

Он ещё что-то пробормотал, но Алябьев не расслышал. Скоро Дюран засопел, а Сергей Сергеевич ещё долго лежал, смотря в темноту, и думал о чём-то своём, пока не уснул.

По выработанной годами привычке, Алябьев проснулся ровно в шесть утра без всякого будильника. За стеной комнаты что-то звякнуло, как будто железная ручка о кромку ведра. Похоже, что хозяева уже давно были на ногах. Не став будить Тибо (пусть спит), Алябьев встал, оделся и вышел из комнаты. В кухне на столе нежными девичьими кулачками лежало тесто. Панна Божена раскатывала его в блинчики, а пани Зосия выкладывала на них разную начинку и шустро сворачивала в пирожки. Смазанные маслом противни и готовая печь уже с нетерпеньем ждали их.

– Джень добры! – поздоровался он.

– Джень добры! – ответили женщины.

– Чы муви пан по-польску? – проявила любопытство девушка.

– Нет. Совсем не говорю. Выучил несколько фраз. Вот и всё.

Божена оставила скалку и поспешила подать ему полотенце. Побрившись и умывшись, он вернулся в кухню. Чем ему заниматься, он совсем себе не представлял и попросил:

– Пане, можно я с вами посижу? Не помешаю?

Пани Зосия согласно кивнула, а паненка сказала ему на смеси русско-польского языка, расставляя ударения не там, где им положено быть в русских словах:

– Ойчец и Януш ушли естще засвéтло. Они нáйдут вам прóход, не бойчещь.

– Надеюсь… Может, вам помочь чем-то? Вы скажите, я всё сделаю.

– Не, – улыбнулась Божена. – Джьэнкуе. Мы с маткой сами управимся.

Но «матка», видимо, была другого мнения. Не отвлекаясь от своего пирожкового занятия, она что-то сказала дочери, и та, взяв широкий тесак, позвала с собой Алябьева:

– Пόйдемте нá двор!

Оказалось, что надо зарубить курицу. Дел-то – ловить её дольше: тяп и готово!

– Что ещё? – спросил офицер.

– Не! – ответила девушка, тут же принявшись ощипывать перья трупика в корзинку.

Невольно сравнивая её с Лилей, Алябьев спросил, сколько ей лет.

– Мам джеве”тнащьче', – ответила она и спросила в свою очередь: – А васчей пани?

– А моей … кхм… восемнадцать.

– Ой, яки младыа! Чшы ест пан жонаты?

– Женат, – неожиданно сам для себя ответил он. – Её Лилиан зовут. Она француженка.

Божена поделилась, что когда её родители венчались, матери тоже было восемнадцать, а отцу сорок и, по её мнению, такие неравные возрастные браки должны совершаться только по любви. Алябьев согласился: да, по любви, по этому самому помешательству в мозгах. По любви всё в этой жизни случается, как самое прекрасное, так и из вон ряда выходящее – отвратительное. Особенно грешат им царствующие особы, совершая дикие поступки. Взять того же императора Нерона, например. Он по любви к своей матери убил её, и по любви к Риму сжёг его дотла.

– Однако, большое у вас хозяйство, – сказал Сергей Сергеевич девушке, основываясь на том, что он увидел: дом-крепость, два сарая по размеру конюшен, амбар, погреб, баня и «придел» к ним: колодец и огромная поленница в длину всего забора. А ведь с левой стороны от хутора был ещё и огород, а с правой уже выкопанное картофельное поле.

– Всё ещть, – ответила Божена. – Лошади, кόровы, свиньи, куры… Живём трохи.

– Что же вы в такую глушь забрались?

– Почéму глушь? Разве в городе не глушь?

Он понял, что она хотела сказать. Действительно – та же глушь. Только каждую квартиру окружают такие же городские квартиры, а тут поля и лес. И там, как и здесь, никому до своих соседей дела нет. Там своё общество – тут своё.

– И не скучно вам здесь жить, панна Божена?

– Не! Не скучнό. Тут живёшь, а там … – она подыскивала нужное слово: – … там…

– Существуешь, – подсказал он.

– Так! – согласилась она. – Тут я вольна! Тут я хоть голой пόйду! – и такое ударение было над этим «о», что Алябьев подумал: а ведь она по-своему права. Тут ты освобождён от всех правил, установленных в городе. Тут, действительно, хоть голым ходи – никто слова не скажет! Тут ты свободен!

– Добжэ, – сказала пани Зосия, после того как девушка и мужчина принесли ей ощипанную и выпотрошенную птицу и затем поинтересовалась через Божену, не хотят ли панове после завтрака с пирогами сходить на охоту? Например, на косулю?

Алябьев с радостью согласился – всё дело, не безделье.

– Почему бы и нет? – тоже согласился Тибо, услышав об охоте из уст Алябьева. К тому времени он уже проснулся и вышел налюди во всей своей грубой небритой мужской красе: – Только я ни разу на охоту не ходил. Не умею я…

– Я пóйду з вами, – ответила Божена, когда Сергей Сергеевич перевёл ей слова Тибо.

Пани Зосия пригласила мужчин к столу. Давненько Алябьев не ел таких деревенских завтраков: парное молоко, брынза и душистые пироги с капустой, с луком и яйцом. Ах, объеденье! Упёрло уже после третьего!

Собрались на охоту скоро. Божена облачилась в мужские брюки и сапоги, Алябьеву и Дюрану тоже дали во что переодеться, взяли два ружья и айда! В пути договорились: стрелять будет Алябьев, панна Божена на «достреле». Тибо, как шедшему на охоту впервые, была отведена роль наблюдателя и основного носильщика добычи. Силач не возражал.

Видимо, косули паслись где-то неподалёку от хутора. Так и есть. Охотники свернули в лес, прошли полчаса и вышли к большой светлой поляне. Здесь они затаились в кустах с подветренной стороны. Ждали недолго, тоже каких-нибудь тридцать минут. Косули вышли на поляну одна за другой: две, три, четыре – всего пять штук.

Сергей Сергеевич свалил самца одним выстрелом. Тот рухнул в траву и не брыкнулся. Остальные косули стремглав брызнули в кусты. Животное отнесли в сторону, Алябьев вспорол его и выкинул кишки – лисам ведь тоже кушать надо. Потом их чуть присыпали землёй, привязали козлика за ноги к жерди и понесли.

Алябьев рассказал дочке пана Ковальского:

– Последний раз я охотился в 19-м году. С той охотой тогда спонтанно вышло, поутру. Впервые охотился на зайца с «наганом». Патронов-то к моей винтовке совсем мало было, зато револьверных полные карманы. Зайчишку я тогда, правда, со второго выстрела взял…

Они вернулись как раз к обеду, но с ним решили чуть-чуть повременить, пока не обдерут зверя. Алябьев показал Дюрану, как при помощи ножа и кулака снимается шкура, и тот, достав из кармана куртки свой остро отточенный «складень», выдал мастер-класс, словно всю жизнь освежеванием туш занимался. Что-что, а этим колюще-режущим предметом и кистью руки Тибо, как никто другой владел. Работа у него вышла такой чистой, что просто загляденье. Мясо разрубили и отдали в распоряжение женщин: что-то оставить на еду, что-то присолить и убрать в глубокий холодный погреб.

В общем первые полдня прошли достаточно результативно. После обеда и короткого отдыха женщины занялись домашними делами. Поскольку мужского участия в них не требовалось, то Алябьев и Дюран, убивая скуку, сели играть в карты, что, собственно, опять же не работа, разве что для мозгов.

– Мсье, вы не говорили мадемуазель Божене, о чём я вас попросил? – спросил Тибо.

– Нет, – признался Алябьев. – Да и как ты себе это представляешь? Панна Ковальская! Спешу вам сообщить: мой друг в вас по уши влюбился. Правда, он немножечко преступник и руководитель банды в сорок две головы, да и сам от работы не увиливает – грабит в подворотнях состоятельных парижан. Но он настоятельно просил вам передать: если вы ему погрозите пальчиком, то он обязательно бросит своё ремесло и тот час станет честным гражданином и добропорядочным семьянином. И тут, услышав мои слова, панна Ковальская несказанно обрадуется и тоже всем сердцем тебя полюбит. Так что ли, Тибо?

Француз почесал в затылке:

– Н-да… После «грабит», вряд ли… Хотя её папа тоже не в Сейме заседает, – и добавил: – Кстати, тогда в подворотне, где вы меня изловили и раздели, я новичка натаскивал. Просто представился случай, так что же было его упускать? – Он хитренько подмигнул Алябьеву и хохотнул: – А ведь по сути это вы нас ограбили, да ещё и убийством угрожали. И не брось я тогда нож, вы совершили бы его. Разве нет, мсье?

– Разве нет. Прострелил бы вам обоим по коленной чашечке, чтобы помнили.

– Ха!! Значит, на испуг взяли?! Вот и кто бы тогда был у вас нынче другом и напарником? И между прочим, мсье, тем случаем вы мне обязаны: не надумай я ограбить мсье Мартена, не познакомились бы вы с мадемуазель Лилиан. Так ведь?

– Да, – согласился Алябьев. – В этом я тебе обязан.

Около шести часов вечера мужчины вышли на крыльцо выкурить по папиросе. Вообще-то Сергей Сергеевич курил редко, но в последнее время стал чаще баловаться. В это время из пристроенного к дому сарая вышла Божена с двумя вёдрами корма для скота и направилась ко второму сараю. Тибо поспешил к ней, залопотал по-своему:

– Мадемуазель! Что же вы меня не позвали? Я всё отнесу!

– Он предлагает вам помощь! – перевёл ей Алябьев и тоже решил пойти помочь.

– Добже! – улыбнулась она. – То там! – и кивнула на сарай, из которого вышла.

Сергей Сергеевич полюбопытствовал: «То там» – это ещё десять больших вёдер еды для полусотни кур, восьми поросят и четырёх коров. Последних Божена недавно привела с луга. Однако упомянутых ей лошадей в сараях не было.

– То ойчец с Янушом уехали, – пояснила Алябьеву внимательная девушка. – Дзисяй в ноцы люб ютро вруцон.

Но ни сегодня к ночи, ни завтра, ни послезавтра пан Ковальский с сыном не вернулись. Однако ни панна Божена, ни её мать об этом как будто не беспокоились. За эти дни пани Зосия или нарочно не давала мужчинам скучать, или требовала с них своеобразной платы за ночлег и вкусную еду: всё время загружала их какой-то работой. Например, на следующий день после охоты она предложила им сходить на рыбалку, половить карасей. Алябьев, которого отсутствие Анджея Ковальского и его сына уже стало волновать, ни от каких предложений не отказывался: лишь бы не сидеть, сложа руки. Что до Тибо, так тот только о Божене и мечтал. Совсем голову от неё потерял и ходил за ней хвостиком. Она пустое ведро поднимет – он уже здесь: сам донесу, только скажи куда! Она глазами поведёт, он её взгляд уже ловит: скажи, что сделать надо – всё сделаю!

Глядя на Тибо, пани Зосия сказала Сергею Сергеевичу на польско-русском языке:

– Нех о Божене навет не мечтает. (Даже, дескать, совсем ни-ни!!)

– А он просыпается с её именем и засыпает с ним, – признался ей Алябьев. – Влюбился в неё, едва увидел. У вашей дочери есть жених?

– Нажечоны завше сен знайдзе, – строго ответила женщина (дескать, он всегда найдётся).

– Уверяю вас, пани Зосия, мсье Дюран не сделает вашей дочери ничего плохого. Кроме того, открою вам его тайну: он хочет жениться на Божене и увезти её в Париж. Но если вы будете против этого, то он согласен остаться и у вас на хуторе.

– По цо ми то поведзели? (дескать, зачем вы мне это сказали?)

– Я ему верю. И он не предаст.

– Это самое лучшее, сударь, что вы могли о нём сообщить, – ответила тут пани Зосия на чистом русском языке, после чего Алябьев задался вопросом: а полячка ли эта пани на самом деле? Уж больно лихо она выдала?! Прямо-таки как светская дама! Однако уточнять он не стал: не всегда надо спрашивать у женщины о том, о чём очень хочется спросить.

Итак, на следующий день после охоты пани Зосия предложила мужчинам сходить с Боженой на рыбалку. Они, разумеется, согласились. Алябьев – чтобы не маяться от скуки, а Тибо – ему всё равно, куда было идти, лишь бы рядом с паненкой, хоть в ад.

Они пришли на зараставшее зеленью озерце, где в траве около берега у Ковальских была припрятана маленькая лодчонка, и под теми же берегами были поставлены рыбьи ловушки, именуемые в России «мордушками» или же другими словами – короче: высокий барабан из сетки, куда у рыбы ума хватает только заплыть, а назад выплыть – увы!

– Кто з вас поедзе зе мнон? – спросила Божена, намеренно не глядя на мужчин, мол, сами выбор делаете, кто с ней в лодочке поедет.

Тибо подмигнул – Сергей Сергеевич понял. Француз подхватил Божену на руки – она даже охнуть не успела, усадил в лодочку, оттолкнулся и сам запрыгнул – лишь круги по воде побежали.

Взяв весло, Дюран стал грести и негромко запел полячке песенку, придуманную каким-то парижским Казановой ещё в начале века:

– Ах! Милая моя девочка!

Ах! Стройная моя куколка!

Ах! Ласковая моя кошечка!

И вновь к тебе я тороплюсь, роняя туфли на ходу!

Алябьев несколько раз слышал эту весёлую и пошловатую песню в одном из парижских кафе, но в ней вместо слова «туфли» было слово «брюки». Он невольно улыбнулся тому, как ловко Тибо исправил текст песни: действительно, на ходу. Таким же образом он заменил в ней ещё несколько едких слов парижского арго, и получилось вполне прилично: порядочный мужчина торопится к любимой женщине, а не какой-нибудь там кобель к сучке.

Пел Дюран замечательно, впору было удивиться – прямо-таки Морис Шевалье, разве что соломенного канотье на его голове не хватало. Златовласая Божена, опустив руку в тёмную воду, внимательно слушала француза и отвечала ему доброй улыбкой. А почему бы и нет? Павлин откровенно распускал свой копчико-спинной веер, который ошибочно называют хвостом, и интерес молодой девушки к этим ухаживаниям был вполне закономерен. А вот примет ли она их – это другой вопрос. Впрочем, опять же: почему бы и нет? Тибо выглядит очень даже ничего. Такие сильные и симпатичные мужчины женщинам всегда нравятся.

Алябьев присел на сломанное деревце: эх, молодость! Как всё в ней прекрасно! Жаль, что природа обделила его голосом и слухом. Он бы тоже Лиле что-нибудь спел.

Тибо закончил петь, прижал весло к груди и поклонился. Божена захлопала в ладоши и засмеялась. Потом по её указанию он подгребал к нужным местам и поднимал с мелководья одну за другой сетчатые мордушки с конусными рукавами. Божена выбирала через них самую крупную рыбу и складывала её в мешок. Мелочь Дюран вытряхивал назад в воду, клал в ловушки корм для рыб и вновь ставил их под берега. Алябьев наблюдал за девушкой и мужчиной и думал о том, что ему тоже так же хочется: плыть с Лилей в лодке, ловить рыбу и быть счастливым. Однако скоро ли он и она доберутся до этого самого счастья? Скоро ли придёт их пароход?

Причалив лодочку к берегу, Тибо выскочил, одним рывком вытащил её до половины на сушу, и потом так же аккуратно вынес из неё девушку, как и усадил.

– Дженкуе! – поблагодарила она Дюрана и сказала Алябьеву: – Сподобал ми сен.

– Это как, панна? Не понимаю.

– Он мне нра-вица, – выговорила она.

– А-а! Мсье Дюран! – обратился к Тибо Сергей Сергеевич. – Сейчас панна Божена просила тебе передать: ты здоров, аки бык – пахать можно, значит, в хозяйстве ей пригодишься. И ещё: если ты изменишь ей с какой-нибудь коровой – она откусит тебе голову!

– Так и сказала, мсье?

– Я смысл передаю.

На лице Тибо отобразилась такая страдальческая мука, что впору заплакать. Было ясно: он принял какое-то важное решение, но не знает, как поступить: если промолчать – так как бы всё дело не испортить; если озвучить – так не дай бог, не получилось бы ещё хуже.

– Говори, Тибо! – подсказал ему Алябьев, поняв, какой мукой озадачился его друг. – Говори ей! Была – не была! Ты ведь серьёзный мужчина, а не шантрапа уличная!

Тибо взглянул на Сергея Сергеевича как на старшего брата, дающего ему в нужную минуту нужный совет, и решился. Он вынул из нагрудного кармана куртки золотое кольцо и протянул девушке, однако оно было явно маловато для пальца её руки, утруждённой грубой крестьянской работой. Дюран тут же достал второе – перстень, и вновь протянул:

– Выходи за меня!

Она гордо выпрямилась и спросила Алябьева:

– Что он хчечь? Взячь меня в жоны?

– Так, Божена!

Полячка взяла перстень, прикинула на свой палец:

– Как ойчец решит…

– А ты сама?

Она не ответила, но щёки у неё стали вдруг варёными красными раками. Вернув перстень Дюрану, она пошла не оглядываясь. Что же тут ещё непонятного?

Алябьев подтолкнул Дюрана в бок:

– Понравился ты ей! – и подковырнул: – Ещё бы нет? Пылинки с неё сдувает, на руках носит, песенки поёт, кольца дарит. Да у тебя есть чему поучиться, дамский угодник!

– Как знал, мсье! – радостно зашептал тот. – Как чувствовал, что встречу её!

– И чем ты ещё запасся кроме кольца и перстня?

Тибо вытащил из кармана ещё с десяток золотых украшений – колец и цепочек, и показал:

– Вот! Из моих личных накоплений. Золото – оно везде золото! Вряд ли оно стоит дешевле той бумаги, которой нас с вами снабдил в Париже мсье Тетерин.

«Вряд ли… – подумал Сергей Сергеевич. – Для нелегального перехода границы – особенно вряд ли… Особенно, если нас поймают», – и поторопил Тибо:

– Что стоишь? Бери рыбу и беги за ней, Ромео! Она как раз этого и ждёт!

Сергей Сергеевич намеренно отстал от парочки и потом шёл за ней метрах в тридцати. Как они друг друга понимали? Тибо что-то говорил ей по-французски, размахивал руками. Она смеялась и отвечала ему по-польски. Может быть, французский-то она и понимала, если принимать во внимание слова пана Ковальского о том, что он учит детей всему тому, что сам знает, но вот как Тибо Дюран понимал польский – непонятно!

Видимо, у любви один язык – международный, такой же, как и у немых.

Предложение мсье Дюрана о женитьбе, разумеется, панну Ковальскую приятно задело. После возвращения домой, Алябьев заметил: как только она и Тибо встречаются взглядами, так девушка сразу же отводит глаза, прячет улыбку и тот час старается найти себе какое-то дело или, проще говоря, пытается куда-нибудь увильнуть, чтобы не выдать своего смущения.

Несомненно, её поведение и суетливость не укрылись от внимания матери, сказавшей дочери с явным подозрением, мол, что это с тобой случилось? Во всяком случае, именно так Алябьев перевёл для себя её вопрос.

Он вызвал Тибо покурить на улицу и начал издалека:

– Ты где так хорошо петь научился?

Тибо, бывший в радостно-приподнятом настроении, пожал плечами:

– Нигде не учился. Я с детства люблю петь, – и похвастался: – А восемь лет назад в кабаре «Чёрный кот» я имел счастье познакомиться с мсье Брюаном¹. И представьте, мы с ним даже спели дуэтом куплет из «Весёлых малышей». Жаль, что он умер. Он мне нравился. Но как я догадываюсь, вы вызвали меня на крыльцо вовсе не за тем, чтобы покурить и поговорить о моём умении хорошо петь?

Алябьев помедлил: как же ему передать слова пани Зосии о том, что бы он о Божене даже и не мечтал? Как бы так сказать помягче, чтобы мужика не расстроить?

– Тибо, я не знаю, как принято свататься у поляков, однако думаю, что это дело надо решать только через отца Божены. Его слово главное.

– Я тоже так думаю, мсье. Вот он приедет, и я откроюсь ему: попрошу Божену в жёны.

– Не торопишь ли ты события, зная девушку всего два дня?

– Как вы заметили, я серьёзный человек, а не уличная шантрапа. И знаете, мсье, если бы я в своей жизни в некоторых случаях не торопился, так и на свет бы не появился, и уже бы в своей жизни два раза покойником точно был, не считая того вечера, когда вы направили мне в лоб свой револьвер. К тому же у меня особое чутьё на людей, и особенно на женщин.

Вряд ли главарь банды, руководивший тридцатью двумя отчаянными мужчинами и десятком не менее отчаянных женщин, говорил неправду о своём чутье. Пусть даже он был по самые уши влюблён – таких людей, как Дюран, любовь не обманет. Ослепить на какое-то время – да, может, но чутьё такого матёрого волка всё равно не подведёт.

– Всё-таки ты не торопись, Тибо, – посоветовал Алябьев. – Вернёмся, тогда и попросишь девушку в жёны.

– Как скажете, мсье, – согласился француз. – Я потерплю.

Мужчины вернулись в дом. Состоялся ли в их отсутствие какой-либо разговор между пани Зосией и Боженой, им было неизвестно, но только после их возвращения девушка больше не обращала на Тибо никакого внимания, введя его в полное недоумение и разочарование.

Брюаном¹ – Аристид Брюан и вышеупомянутый Морис Шевалье – легенды французского шансона.

– Что это с ней, мсье? – спросил он. – Ничего не понимаю.

– Я думаю, – ответил Алябьев, – что мадам Зосия заметила, как ты с мадемуазель Боженой переглядываешься и ей это не понравилось. Думаю, что она сделала Божене замечание. Я же сказал тебе: потерпи. Дождись мсье Ковальского, а там всё встанет на свои места.

Дождись! Порой дождаться – это не от яблока откусить: раз – и готово, жуй себе на здоровье. Дождись! Недаром говорят, что нет хуже, чем ждать да догонять. А если пану Ковальскому, также как и пани Зосии его чувство к Божене тоже не понравится? Дождись! Эка – сказанул! Тибо откровенно заскучал. Алябьев по-братски толкнул его в плечо, подмигнул. Тот дёрнул левым крылом носа: мол, нормально – дождусь! А это было самым верным признаком того, что он дождётся. Алябьев уже давно заметил: если Тибо так, порой, дёргал носом, то это было тем же, что и данное им мужское слово.

После ужина и завершения всех вечерних дел (а это кормёжка свиней, кур, дойка коров и прочее), пани Зосия заперла калитку на крепкий засов, прикрикнула на заскулившего было пса, что-то сурово и быстро сказала Божене, и они обе ушли в свои комнаты. Как-то грустно всё получилось. Утром, взглянув в покрасневшие глаза Тибо, Алябьев понял: он не спал всю ночь. Но как говорят сами же французы: се ля ви!

– Не вешай нос! – приободрил Сергей Сергеевич Тибо. – Она же сказала: «Как отец решит». Вот и нужно дожидаться пана Ковальского. Что раскис, серьёзный человек?

– Нет, не раскис. Просто обидно: впервые полюбил и как волк овце…

– А чутьё-то тебе что подсказывает?

– Чутьё-то? – он улыбнулся. – Всё будет у нас хорошо. Только не сейчас – чуть позже.

– Тогда совсем не о чем переживать! Или тебе нужно как всем женщинам: всё и сразу?

– В нынешнем конкретном случае не помешало бы! – совсем оживился француз.

К девяти часам утра к Ковальским пожаловал какой-то пан, привёз полную телегу мешков с зерном. Алябьев и Дюран быстро выгрузили их в амбар, причём Тибо брал сразу же по два мешка, и потом снова затосковали. После обеда Сергей Сергеевич изъявил желание сходить искупаться на озерце и заодно пройтись по сентябрьскому лесу, грибов поискать.

– Не заблудитесь, господа? – опять спросила пани Ковальская на чистом русском.

– Справимся, – отозвался он.

Она помолчала и сказала:

– Я русский язык хорошо знаю, но стараюсь его забыть. Почему – не спрашивайте.

И опять Алябьев подумал: «И всё-таки эта пани русская. Польки так не говорят».

Мужчины вернулись к ужину. Пан Ковальский и Януш до сих пор не возвратились. Отдав женщинам полную корзину найденных рыжих подосиновиков, поужинав и управившись с вечерними делами, Алябьев и Дюран, уходившиеся по лесу, отправились спать.

Так прошёл ещё один день, а утром следующего наконец-то прибыл хозяин хутора с сыном. Они приехали как раз в тот момент, когда Сергей Сергеевич проснулся по своему обыкновению ровно шесть ноль-ноль без всякого будильника.

Алябьев растолкал спавшего Дюрана и напомнил ему:

– Не торопи события, Тибо. На первом месте у нас с тобой дело. Сладится – деньги будут, а с деньгами свататься – это как на медведя с винтовкой идти, не с голыми руками.

– Я помню, мсье. Даже, пожалуй, не с винтовкой – с ручным пулемётом.

Дождавшись, пока пан Ковальский по-семейному поздоровается с женой и дочерью, они вышли из комнаты и тоже поздоровались.

Вернувшиеся из поиска мужчины выглядели устало. Видно было – умаялись.

– Нашли, – сказал Анджей. – Хотя участок и открытый, но пройти можно.

С его слов выходило, что с польской стороны от леса до реки всего 30 шагов. Со стороны Советов от реки до леса столько же, река не широкая, брод – по колено будет. Правда, там по ночам зачастую встречаются польские и советские пограничники, в основном конные, но советские ходят и пешком, всегда с собакой, оттого, верно, и никаких «секретов» на берегах нет. Но встречи дозоров ещё и к лучшему: когда они расходятся – это самое удобное время для перехода кордона. Ещё с обеих сторон границы есть по одному ряду колючей проволоки, однако Януш её уже разрезал и закрепил, так что миновать её затруднений не будет.

– Не сомневайтес, – говорил пан Ковальский, – пройдёте. Я вам дам порошку от собачьего нюха. К рани трава встанет, роса обильная будет – собаки ещче более следов не почуют. На той стороне в лесу вас будет ждать человек. Скажете ему: «Дедушка прислал вам орехов». Он ответит: «Дженкуе. У меня от орехов зубы болят». Так что, панове, нынче днём отдыхаем и к ночи в путь. Детали по дороге ещче уточним. Как вы тут? Особо не скучали, не?

Сергей Сергеевич неопределённо пожал плечами, мол, не знаю, что вам и сказать, и пани Зосия ответила за него:

– Не! Сон оне добже нам помагали. Добже!

Глава VII

Черна была сентябрьская ночь

Потом был отдых: хорошая баня, сытная еда и крепкий здоровый сон. Выспаться нужно было обязательно. Перед ужином приехал верхом тот самый неказистый мужчина, который привёз Алябьева и Дюрана из Столбцов на хутор. Он привёл для них двух гнедых лошадей. После ужина собрались. По настоянию пана Ковальского Сергей Сергеевич и Тибо убрали свои дорожные саквояжи в вещмешки, чтобы было удобнее ехать верхом. В свою очередь Алябьев отдал хозяину хутора свой нательный пояс и пояс Тибо, напичканные валютой, всё-таки решив, что с ними пребывать в Советской России небезопасно и сказав, что в случае их невозвращения, всё содержимое этих поясов принадлежит пану Ковальскому. Копыта коней обмотали тряпками. Всё у этих людей делалось слажено, всё было отработано – любо-дорого посмотреть. Потом Анджей и Януш дозором уехали первыми. Павел – так звали неказистого мужичка, выждав полчаса, тоже дал команду к выезду. Пани Зосия и панна Божена вышли их проводить. Дюран и тут остался верным себе: вновь на прощанье поцеловал дамам руки, и теперь Алябьев заметил, как мать девушки взглянула на него уже довольно благосклонно.

Поехали: первым Павел, затем Тибо, за ним Алябьев, сразу же определивший, что француз сел на лошадь впервые. Пока ехали шагом – куда ни шло, но едва перешли на рысь, Сергею Сергеевичу пришлось учить Дюрана на ходу. Тибо старался, ругаясь про себя, что лучше бы он ограбил парижский Банк Франции, чем сел в седло, однако мало-помалу приноровился.

Сгущалось быстро, и скоро всадников накрыла полная кромешная темнота. Павел надел себе на голову для ориентира белую шапку. И хотя плоховато её было видно, но всё же видно, а то ведь совсем глаз выколи, а мягкий лошадиный топот ещё и слух забивал.

Как никогда черна была та сентябрьская ночь.

Ехали, наверное, около часа, затем Павел велел остановиться и спешиться.

– Так, господа, – сказал он по-русски, снимая свою белую шапку. – Если надо оправиться и покурить, то только сейчас, и то, курить в кулак. Поедем далее – ни одного слова. Будет надо, я сам вам скажу. Поедем в прежнем порядке. Лошади у меня дрессированные, и без поводьев идут гуськом копыто в копыто, так что не бойтесь – не потеряетесь, но если у вас есть опаска, то могу дать верёвку: будете держаться за концы и поддёргивать друг друга для самоуспокоения. В лес заедем, берегите глаза от веток. Есть какие-то вопросы?

– Как вы видите в этой темноте? – спросил Сергей Сергеевич.

– Что мне надо, я прекрасно вижу, – усмехнулся Павел.

Алябьев проинструктировал Тибо, они вновь сели на лошадей и опять поехали, но теперь уже только шагом. Конечно, каждый человек ходил в полной темноте, и, конечно, каждый человек при этом вытягивал перед собой руки, чтобы не напороться на какую-нибудь твёрдую или, не дай бог, колючую неприятность. Сейчас хотелось сделать то же самое.

Луны на небе не было, звёзд не больше, чем и вчера, и светили они тоже не ярче. И всё же от этих звёзд вверху было какое-то просветление, а ниже их полный мрак.

Каким маршрутом они ехали, определить было трудно: всё как-то плавно и более-менее ровно. Только в двух местах лошади явно свернули, сначала вправо, а потом влево, а потом начался лес, не то еловый, не то сосновый. В нём и звёздное просветление погасло. Лишь иногда в вышине проскакивал какой-нибудь тусклый серебристый огонёчек.

Алябьев полностью ослабил поводья и прикрыл левой рукой лицо. Кто его знает, какой коварный сучок или какая колючая ветка наметились в его глаза? Животные у Павла воистину были дрессированные. Они шли спокойно, как будто наверняка знали дорогу, и тогда Алябьев подумал: «А ведь это они нас ведут на место, а не наш проводник. Никогда не поверю, что этот самый Павел видит в такой темноте лучше, чем я». Однако этот самый Павел вскоре убедил его в обратном: в темноте он видел великолепно.

Лошади остановились, похоже, на поляне, поскольку вверху опять засветлело звёздочками небо. Павел шёпотом велел спешиться, Алябьев повторил это для Дюрана. Под ногами была высокая трава. Проводник куда-то увел своих животных и не появлялся минут десять.

Вернувшись, он еле слышно прошептал Сергею Сергеевичу:

– Пойдём пешком. Вот теперь обязательно держитесь за верёвку. Не отпускайте её и не отставайте. Идите в двух шагах за мной. И не забывайте прикрывать руками лица.

В последующем пути он порой замедлял шаг и предупреждал шёпотом:

– Пригнись! – или о встречающихся помехах: – Слева – чу! – или: – Справа – чу! – или: – Стой! Канава! Обходи слева! – или: Стой! Муравейник! – и прочее…

Да, тут они попетляли, обходя всякие препятствия, и, как понимал Алябьев, обходили, чтобы не шуметь, ибо под их ногами громко не хрустнула ни одна веточка. А одно время казалось, что они идут по мягкому мху, словно по заросшему болоту, обходя кочки и лужи. От долгой ходьбы по чёрному лесу усталость приходила раньше, чем следовало.

Они остановились передохнуть, и Сергей Сергеевич не удержался, шепнул:

– Всё думаю: как вы видите в такой темноте?

– Привык. Я больше чую, чем вижу, – и похвалил Тибо: – А ваш немой француз – молодец. Слушает вас, идёт тихо. Я думал, что будет громче. Теперь совсем недалеко осталось. Все буреломы мы обошли. Сейчас лес пойдёт чище и реже, но палок под ногами там больше. Идите с пятки на носок, чтобы не трещали. Если что – я опять «чукну» вам.

Судя по тому, как вел себя Павел, он ходил искать проход для Алябьева и Дюрана вместе с паном Ковальским и Янушем, но Сергей Сергеевич уточнять это не стал, но шепнул:

– Вы русский? Говорите совсем без акцента.

– Нет, поляк. Но я очень долго жил в России. Пошли!

Тут Алябьев понял: он тоже стал чуять этот лес и эту ночь, а может, уже глаза настолько к ним привыкли? Уникальное всё-таки существо – человек: ко всему приспосабливается!

Они остановились за двумя широкими елями. Впереди было чуть-чуть светлее. Опять в вышине появилось небо в звёздочках. Алябьев понял: они подошли к границе. Откуда-то появился Януш, шепнул что-то Павлу по-польски – даже листья шелестят тише.

– Пошли правее, – также тихо шепнул тот Сергею Сергеевичу.

Они прошли вдоль границы и вновь остановились, прячась за густыми елями. Здесь их ждал пан Ковальский, прошептавший ещё тише Януша и Павла:

– Подождём. Скоро заморосит, а потом пройдут пограничники.

И верно: не прошло и четверти часа, как стал накрапывать дождичек, мелкий-мелкий, как водяная пыль, точно такой же, какой сжалился над Алябьевым в Париже в тот вечер, когда он пошёл к Милане и встретил у неё господина Тетерина. Этот дождичек, конечно же, был на руку. Потом Алябьев услышал отдалённый топот конских копыт, и вдалеке промелькнул свет фонаря. Это на советской стороне проскакали советские пограничники, а спустя пять-семь минут после них промчались и польские. Эти служивые в отличие от своих советских коллег явно не хотели мокнуть и поторапливались.

Дождавшись, пока всё стихнет, пан Ковальский прошептал Алябьеву:

– Пойдёте следом за Янушем. Возьмите порошок от собак – не забудьте рассыпать. Хоть и дождик, он лишним не будет. На той стороне идите прямо, никуда не сворачивайте. Войдёте в лес, встаньте и ждите. С нашей стороны крикнет сова, и вас найдут. Не забудьте назвать пароль, мсье! Обратно пойдёте через того же, кто вас нынче встретит. Его зовут Влад. Удачи, панове!

– Спасибо вам, дедушка!

– Счастливо, внук!

Они подошли к колючей проволоке. Януш расцепил её в месте разреза и пролез под ней первым, за ним компаньоны. Пошли к реке. Она, набрав в себя отблески звёзд, отсвечивала серым длинным пятном в черноте ночи. Двинулись вброд, он точно – был по колено. Хотя они и шли осторожно, тихий шелест воды казалось громовым железным скрежетом. Выйдя на советский берег, троица подошла ко второму ряду проволоки. Поляк вновь расцепил её в месте разреза и шепнул: «Идзце, панове!» Дождавшись, пока русский и француз проползут под стальной нитью, он опять сцепил её за колючки, шепнул им: «До видзэня!» – и пропал во тьме. Алябьев рассыпал на траве порошок от собак и вместе с Тибо побежал к лесу.

Волнующее это чувство – бежать на встречу со своей Родиной. Пусть она тебя уже давно не ждёт, пусть забыла, пусть даже уже десять раз похоронила, но зато ты-то как ждёшь встречи с ней! Вспомнит она тебя или не вспомнит, обрадуется она тебе или не обрадуется, примет или не примет – это уже второй вопрос. Главное, что ты увидишь её и скажешь ей, как тяжкий камень с сердца сбросишь: я вернулся!

Глава VIII

Здравствуй, СССР!

Нелегалы спрятались за деревьями и затаились. Из предосторожности Сергей Сергеевич вытянул из кармана свой «маузер» и снял его с предохранителя. Минут через шесть-семь с польской стороны пискливым котёнком крикнула ночная птица – это был сигнал человеку, встречавшему их. Он был рядом. Алябьев чувствовал его точно так же, как Павел чувствовал ночной лес, но этот «он» молчал, ожидая пароля.

– Дедушка прислал вам орехов! – прошептал Сергей Сергеевич в слепую темноту.

– Дженкуе, – шепнули в ответ, словно из-под локтя. – У меня от орехов зубы болят, – и потом с укоризной: – Пистолетик-то спрячьте, не ровен час выстрелит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.