Михаил Александрович Захарчук
Коронная дата Великой Победы

Выражаю искреннюю признательность и глубокую благодарность «Российскому Фонду мира» за активную поддержку в издании книги.

© Захарчук М.А., 2022

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022

Вместо предисловия

Судьба этой книги немножко отдаёт мистикой, но, видит Бог, именно так оно было. В одну из зимних бессонных ночей 2020 года подумалось: а хорошо бы 75-летие Победы отметить в соцсетях 75-дневной личной Вахтой Памяти. В советские времена подобные трудовые вахты были очень распространены. Миллионы людей в тысячах трудовых коллективов ударным трудом отмечали праздники или исторические даты. Сейчас это благородное движение напрочь забыто, как предано тотальному забвению и социалистическое соревнование. Но ведь всякое новое – это хорошо забытое старое. И начал я в уме подсчитывать, а математик из меня тот ещё, – не получается. Опоздал на пару дней. Уже так, на всякий случай, взял календарь, потыкал в цифры. И, о чудо! Успеваю! Просто я не учёл, что юбилейный победный год был високосным. А уже утром 25 февраля узнал о смерти последнего Маршала Советского Союза, последнего маршала-фронтовика Дмитрия Тимофеевича Язова, с которым мне бок о бок посчастливилось трудиться семь лет. Вопрос о том, с чего начинать личную творческую акцию, отпал. Поминальная молитва по этому крупному военачальнику с трагической судьбой и стала первым материалом 75-дневной Вахты Памяти в честь 75-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Публикации я размещал на таких интернет-ресурсах, как: «АП-ПА – Ассоциация просвещённого патриотизма», информационно-познавательный портал «Наша Московия», «Одноклассники», «ВКонтакте», «Фейсбук», «Столетие», «Российский героический календарь». Итоги моей Вахты в честь знаменательного коронного юбилея сейчас перед вами, дорогие мои читатели.

О чём эта книга? Если вкратце, то о самом масштабном и значимом событии не только ушедшего ХХ века, но и всей человеческой цивилизации. Ибо Вторая мировая война – а для нас Великая Отечественная – была такой гигантской, суперпланетарной, в определённом смысле даже мистической, что человечество доселе подобных не знало. Она породила многие феномены, с которыми цивилизация до тех пор тоже не сталкивалась. Простой пример: танковое сражение под Прохоровкой летом 1943 года. С той и другой стороны в нём участвовало столько бронированных машин, что в военной терминологии даже появилось выражение «танковые массы» – сосчитать невозможно. А возьмите партизанское движение 1941–1945 годов. Здесь вы, дорогой читатель, столкнётесь с масштабами, которые потрясут самое дерзкое ваше воображение. Во всяком случае, можно смело утверждать: больше ни при каких условиях на земном шаре не возникнет даже подобия массовости народных мстителей, которая наблюдалась во многих странах, но особенно – в Белоруссии, России, на Украине. Ну а дальше идут такие феномены Великой Отечественной, как особая жертвенность советского народа, подвиг тружеников тыла, участие женщин в боевых действиях, поэзия войны и её песни, фронтовые письма, искусство на службе фронту. И ещё о многих других событиях и явлениях я повествую в меру своих скромных сил и возможностей. Но главный упор сделан всё же на людей. Ибо существует непреложный закон любой войны: побеждают в ней не мечи, не винтовки, не корабли, не танки и не самолёты. А побеждают воины, владеющие мечами и винтовками, управляющие кораблями, танками и самолётами.

Но как невозможно человеку облететь Млечный Путь, так и невозможно даже перечислить все грани Великой Отечественной войны, тем более хоть в малой степени отразить её космическую бездну содержания. Ясно отсюда, что у меня лишь некоторые штрихи Великой войны и Великой Победы. Была поначалу мысль: рассказать о всех военных специалистах, задействованных на фронтах в продолжение 1418 дней и ночей войны. Мой приятель Валентин Михайлов выпустил перекидной календарь в честь Победы, посвящённый знакам солдатской доблести. Их набралось двадцать пять! И это был бы идеальный вариант личной Вахты Памяти – поведать о рядовых пахарях войны: снайперах, пулемётчиках, миномётчиках, артиллеристах, танкистах, подводниках, торпедистах, минёрах, сапёрах, санитарах, железнодорожниках, разведчиках, связистах, понтонёрах, ПВОшниках, шофёрах, дорожниках, поварах, пекарях, трактористах, кавалеристах, пожарниках, стрелках, авиаторах и так далее. Но, во-первых, не все воинские специальности отмечены знаками солдатской доблести. А во-вторых, ни одного фронтового рядового специалиста мне сегодня уже, увы, не разыскать. Их просто уже нет на нашей планете. Нет, к великому сожалению, и большинства тех деятелей культуры – фронтовиков, о которых я повествую в этой книге. Но по счастью, со всеми мне в своё время повезло встречаться. Зиновий Гердт был сапёром, Михаил Шуйдин – танкистом, Алексей Смирнов – разведчиком и так далее.

Другое направление, по которому я двигался в своей Вахте Памяти, – фронтовые подвиги моих героев. У Евгения Весника было три боевых ордена; у Петра Тодоровского – два ордена, ранение, контузия; у Михаила Шуйдина – один орден, тяжелейшее ранение, инвалидность, представлен к званию Героя Советского Союза; у Юрия Никулин – один орден, представлен к ордену Славы III степени; у Николая Дупака – два ордена, тяжелейшее ранение, инвалидность; у Анатолия Папанова – два ордена, тяжелейшее ранение, инвалидность; у Иннокентия Смоктуновского – три ордена, пленение, ссылка; у Владимира Этуша – один орден, тяжелейшее ранение, инвалидность; у Зиновия Гердта – три ордена, тяжелейшая инвалидность. А вот чтобы довольно известный актёр был кавалером двух орденов Славы – такого припомнить я не могу. У Алексея Смирнова были: медаль «За отвагу», орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги», орден Славы III степени (1944), орден Славы II степени! Всего же в продолжение Вахты я так или иначе рассказал более чем о полусотне актёров-фронтовиков и участников Великой Отечественной войны. Если быть совсем точным, то лично мне известно о 57 героях-актёрах. Нисколько не сомневаюсь, что их было гораздо больше.

Что же касается писателей, то это, что называется, статья особь. Владимир Карпов – Герой Советского Союза, фронтовой разведчик, полковник. У меня он больше написан именно как разведчик, а не писатель. Иван Стаднюк – полковник, фронтовой газетчик. Но главный свой труд, «Войну», он писал при помощи и под руководством правой руки Сталина – Вячеслава Молотова, с которым дружил. Никому из советских писателей так не подфартило, как моему земляку. У Василя Быкова война описана под углом зрения фронтового комбата. А Вячеслав Кондратьев воссоздал войну глазами рядового солдата. Константин Симонов как человек, писавший минувшую войну, вообще не имеет себе ровни в нашей стране, а пожалуй, что и в целом мире. И по количеству, и по качеству, и по разнообразию написанного. Можно говорить и о другой оценке этого писателя. Капитализм за полтысячи лет существования выпестовал своего лучшего военного соловья Редьярда Киплинга. Социализм за пару десятилетий сделал то же самое, явив нам Симонова. Который по многим позициям и существенно превзошёл Киплинга.

Наконец, Владимир Высоцкий. Его военные песни и стихи – явление уникальное, не имеющее аналога в нашей, да и в мировой литературе. Ибо когда слушаешь и читаешь их, то трудно представить, что всё это создано человеком, не шагавшим трудными фронтовыми дорогами, не встречавшимся ежедневно со смертью, не ходившим в разведку за линию фронта, не горевшим в танке, не высаживавшимся с морским десантом, не хоронившим боевых друзей, более того – ни дня не прослужившим в армии. Между тем в этих песнях и стихах настолько предельно точно переданы мысли и чувства воинов, победивших в самой страшной войне, которую только знало человечество, что кажется, поэт, не испытавший подобного, никогда бы не смог рассказать о той трагедии столь убедительно. Но Высоцкий это сделал. Феноменально – другое определение трудно найти.

Как бы особняком стоят материалы, повествующие об отдельных, но чрезвычайно знаковых явлениях той Великой войны: фронтовые письма, штрафные подразделения, военные песни, погоны, цензура, фронтовые 100 грамм и так далее. Публикуя свои новеллы в соцсетях, я меньше всего задумывался над временной формой их изложения. Брал ту или иную грань войны или её героя и рассказывал всё, что знал, помнил, о чём прочитал, услышал от фронтовиков. Однако и при этом случались весьма интересные и даже знаковые совпадения – говорю же, не обошлось без мистики. Так, например, на 33-й день моей Вахты выпало 90-летие величайшего русского актёра И.М. Смоктуновского, единственного фронтовика, побывавшего в плену и награждённого двумя медалями «За отвагу». 60-й день Вахты оказался днём рождения Маршала Советского Союза К.А. Мерецкова. В 64-й день исполнилось 80 лет приказу о «100 наркомовских граммах». А 73-й совпал с днём, когда трижды Герой Советского Союза И.Н. Кожедуб стал маршалом авиации. В такой же последовательности, что в соцсетях, размещены материалы и в этой книге. Правда, в отдельные дни я выставлял по две и даже три новеллы, так что перешагнул сотню. Но оставлены только 75 из них. По числу дней моей Вахты и в честь 75-летия Великой Победы.

День 1-й
Последний Маршал Советского Союза

Чтобы попасть на фронт, сельский паренёк Димка Язов приписал себе год. Сделать это было проще пареной репы: ни метрик, ни паспортов в деревеньке Язово Омской губернии не существовало. Полное среднее образование он получит лишь в 1952 году.

Воевал Язов хорошо. Когда стал заметной в армии фигурой и газетчики начали писать о нём хвалебные материалы, то во многих присутствовала характеристика: «Лейтенант Язов в 483-м стрелковом полку служит в должности заместителя командира роты. С работой справляется. Смелый, отважный и инициативный командир. Командир полка м-р Колчин. НШ капитан Титов».

Казённые слова характеристики в применении к Язову и правдивы, и справедливы. Люди от сохи, тем более сибиряки, в большинстве своём отличались смелостью, отвагой, инициативой. Наверное, не случайно почти все советские военачальники родом из крестьян. Селекция по тем временам вполне закономерна. В армии и на флоте львиную долю составляли сельские парни.

Сам Д. Язов вспоминал: «Выпустили нас из училища 17 июля 1942 года, за десять дней до сурового приказа № 227, который назвали “Ни шагу назад!”. В первый же день по прибытии 35 выпускников на Волховский фронт приказали: “В лес!” И там нам показали, что такое приказ № 227 в действии. Вывели младшего лейтенанта. Зачитали приговор и расстреляли. Тут же закопали. Во время атаки у младшего лейтенанта сдали нервы. Он бросил свой взвод противотанковых ружей и убежал. Взвод атаку отбил».

Язову пришлось повоевать на Волховском и Ленинградском фронтах. Участвовал он и в обороне Ленинграда, и в наступательных операциях советских войск в Прибалтике, в блокаде Курляндской группировки. В 1944 году стал коммунистом. Дважды был ранен. После первого ранения, в ногу, вернулся в строй через два месяца. Второе ранение, в голову и лицо, получил во время прорыва блокады Ленинграда. После излечения назначен командиром взвода фронтовых курсов. Награждён орденом Красной Звезды в 1945 году. Сразу после Победы окончил Курсы усовершенствования офицеров пехоты Красной Армии.

Начальный период службы Язова безоблачным назвать трудно. Он сполна хлебнул тягот и лишений. Дважды его перемещали не по вертикали, а по горизонтали: с роты – на роту и с замкомбата – на замкомбата. Досрочно не получил ни одного офицерского звания, наоборот, часто перехаживал установленные сроки. Тогда старшие начальники могли не присваивать очередные звания просто так, по своей прихоти. Страдал ли от такого положения мой герой? Безусловно. Но терпел, мужественно снося все тяготы и лишения воинской службы. После того как Язов окончил в 1956 году Академию имени Фрунзе, вероятность стать генералом у него появилась очень высокая, хотя столь необходимой в таких случаях «волосатой» руки он не имел. Дмитрий Тимофеевич не был в родстве ни с военными, ни с цивильными представителями высшей номенклатуры. Первая его жена Екатерина Фёдоровна (они поженились в 1943 году на фронте и прожили 33 года) тоже «особой породой» не отличалась. Поэтому отсутствие влиятельного протеже Язов компенсировал ревностной службой. Здоровьем выдался отменным. До полковничьего звания бегал кроссы на «отлично» и стабильно «мучил» железо. Однако и при такой стопроцентной своей надёжности, точном соответствии со стереотипом советского военачальника, Язов мог рассчитывать максимум на звание генерал-лейтенанта и должность командарма. Во всяком случае, если бы Дмитрию Тимофеевичу в 1967 году, когда он после Академии Генштаба получил танковую дивизию, кто-то сказал, что ровно через двадцать лет он станет министром обороны, он рассмеялся бы. Определённым чувством юмора Язов обладал, я на себе это испытывал не единожды. «Дмитрий Тимофеевич, – жалуюсь, – перед каждым полётом вы всегда интересуетесь, есть ли фотокор Гетманенко, а вот обо мне никогда не спросите, и это рождает нехорошее чувство зависти к коллеге». – «Так ты же в любом случае напишешь, что я скажу. А фотику можно приказать, лишь когда он рядом». А ещё он слыл везунцом. Если права армейская мудрость, по которой смысл службы заключается в том, чтобы вовремя попасть в одни списки и не попасть в другие, то Язов всегда попадал в нужные списки. Ничем иным, кроме как везением, нельзя объяснить встречу Язова и его непродолжительную дружбу с «выдающимся человеком современности» Михаилом Горбачёвым.

О том, когда и как это произошло, существует много версий. Наиболее правдивой мне представляется следующая. Во время поездки на Дальний Восток моложавый Генсек услышал на совещании партийно-хозяйственного актива короткое, но энергичное выступление командующего Дальневосточным военным округом. Ровно за десять отведённых ему минут выступающий доложил военную обстановку на вверенном театре боевых действий и отрубил: «Товарищ Генеральный секретарь, генерал Язов доклад закончил!» Это говорливому Горбачёву понравилось. Они побеседовали с Дмитрием Тимофеевичем с глазу на глаз. Спустя какое-то время за серьёзные просчёты был снят с должности начальника Главного управления кадров Министерства обороны СССР генерал армии Н. Шкадов. На его место военная верхушка предлагала генерала Б. Снеткова – человека с редкими качествами личного произвола, вдобавок ещё и находящегося в родстве со Шкадовым. Горбачёву стало об этом известно, и он представил встречную кандидатуру Д. Язова. Ну а после знаменитого перелёта «нахального аэрокурёнка» Руста Генсек назначил Язова и министром обороны. Вот тогда, в конце весны 1987 года, мы и познакомились.

«Значит, говоришь, вместе будем работать?» – «Так точно, товарищ генерал армии. Образно говоря, я обязан каждый ваш чих передавать на ленту ТАСС». – «Да, брат, могу тебе гарантировать: “чихать” нам придётся много. Запиши мои прямые телефоны. Если по неотложному делу – обращайся в любое время суток». Так я и делал. Однажды загрипповал и, сидя дома, случайно узнал о ликвидации ракет под Сарыозеком. Об этом мероприятии в ТАСС никто из Министерства обороны не сообщил. Разгильдяев там хватало. Звоню Язову, жалуюсь на нерасторопность его подчинённых. Министр прислал за мной машину и распорядился насчёт самолёта. И я не просто успел на мероприятие, но опередил всю пишущую зарубежную и отечественную братию. Вообще же я часто следовал за Дмитрием Тимофеевичем, как нитка за иголкой. Но только в пределах страны. За рубеж он меня так ни разу и не взял, хотя и обещал. Язов любил мотаться по округам и дальним гарнизонам. Поначалу только я один его в поездках и сопровождал. И бывал награждаем редкой возможностью слушать, как министр в минуты отдыха читал наизусть «Евгения Онегина», «Маскарад», стихи Маяковского, Есенина или любимой им Юлии Друниной. Часто Дмитрий Тимофеевич вспоминал и про свою войну: «Во время наступления меня снарядом подбросило. Снаряд попал в болото, и на волне жижи меня хорошо подбросило. А приземлялся уже на сухое место. Получил в ногу ранение, контузию и отбил почки. Но болото спасло».

…В конце восьмидесятых и в начале девяностых я не просто симпатизировал Язову – откровенно был в него влюблён. Согласись, читатель, ведь дорого стоило то, что тебя, обыкновенного журналиста, всегда выделяет целый министр обороны, и ты можешь доверительно решать с ним практически любой вопрос. В подтверждение – один пример. Однажды мой коллега и приятель главный редактор «Военно-исторического журнала» генерал-майор Виктор Филатов опубликовал отрывки из «Майн кампф». Этим сильно возмутился «лепший друг» Горбачёва Гельмут Коль. Мы, дескать, за пропаганду гитлеровских трудов в тюрьму сажаем, а у вас его публикует военный журнал. Накрученный тучным канцлером, наш Генсек-комбайнёр распорядился, чтобы его министр обороны покаялся в печати за дерзкий поступок подчинённого. Дмитрий Тимофеевич меня инструктировал: «Надо так написать, чтобы овцы были целы и волки сыты. То есть чтобы Михаил Сергеевич с Колем остались довольны, но чтобы и я не посыпал так уж голову пеплом. Да и Виктора надо прикрыть. Ты меня понял?»

Чего уж тут не понимать. Подготовил я такое выступление. Язов почитал его раз, второй. Какое-то слово поправил, а потом говорит: «Нехорошо получается: Гитлер и тут же – моя фамилия. Давай мы твоей хохлацкой нас разведём. Не возражаешь?» – «Даже почту за честь. Но в такого рода знаковых публикациях фамилию корреспондента ТАСС не принято указывать». – «Ничего, я Спиридонову (тогдашний генеральный директор информагентства) позвоню».

К слову, другой член Политбюро Александр Яковлев с пеной у рта «требовал крови» – немедленного увольнения Филатова с должности главреда. И даже перед Горбачёвым «ножками сучил». Дмитрий Тимофеевич мужественно не дал на съедение Виктора. Его из армии уволил только пришедший на место Язова маршал авиации Шапошников. Но это я уже забежал наперёд. А тогда, в конце восьмидесятых, повторяю, с удовольствием наблюдал, как новый министр почти истово взялся оправдывать высокое доверие Генсека. И Горбачёв был им доволен. Неграмотная штафирка, он всегда боялся армейской силищи. Но убедившись, что силища та в надёжных руках, стал в дальнейшем действовать, практически не обращая внимания на Язова. Никогда не забуду полнейшей растерянности, с которой Дмитрий Тимофеевич встретил известие о том, что Генсек объявил в ООН об одностороннем сокращении наших Вооружённых Сил на полмиллиона человек: «Ну ладно мне ничего не сообщили, так ведь и в Верховном Совете СССР никто ничего не знает!»

После столь вопиющего произвола Генсека министру обороны следовало немедля подать в отставку. Но Дмитрий Тимофеевич промолчал. У него были свои представления о субординации, честности и порядочности, которыми Горбачёв не обладал вовсе. Не возмутился Язов и тогда, когда подписывался советско-американский договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. И ведь понимал, что Вашингтон по всем статьям «надул» Москву. А чего стоит ублюдочно-хамское соглашение о выводе советских войск из Восточной Европы в минимальные сроки. Подобного рода планетарная операция должна была растянуться минимум на четверть века! Нас меж тем европейцы заставили убраться восвояси за восемь месяцев!

Помню, летом 1991 года на совещании в Минобороны тогдашний командующий Приволжско-Уральским военным округом Альберт Макашов потребовал принять заявление о недоверии Горбачёву. Его поддержали большинство других военачальников. Язов в ответ бросил: «Вижу, вы Пиночета из меня хотите сделать? Не выйдет».

Справедливости ради надо сказать: ни один русский министр обороны не сталкивался со столь многочисленными и тяжелейшими испытаниями, которые выпали на долю Язова. Одна чернобыльская авария чего стоит. Никогда не забуду его вдруг ставшее землистого цвета лицо во время землетрясения в Армении. Тбилиси, Вильнюс, Баку – там и в других местах применение армии против народа тоже здоровья и самочувствия министру не укрепляло. То, что по заданию Горбачёва Дмитрию Тимофеевичу приходилось едва ли не обниматься с двумя министрами обороны США, Ф. Карлуччи и Р. Чейни, объективно и сильно роняло авторитет министра в военных кругах. Да и сам он после таких встреч очень долго и очень усердно «отмывался» в профессиональном кругу. Скорее всего, верил, что всё это братание – временное. На закрытых совещаниях фыркал: «Мура вся эта разрядка – порох надо держать сухим. Да и сколько же мы можем в одностороннем порядке сокращаться?» – задавал Дмитрий Тимофеевич свой излюбленный риторический вопрос, общаясь с высшим генералитетом. И, подстёгиваемый полным пониманием аудитории, развивал «местечковый милитаризм». Но затем встречался с Горбачёвым, и на свет появлялась очередная мирная инициатива советского руководства. Сие тоже не вносило в душу министра обороны покоя. Но он продолжал терпеть недалёкую политику Генсека. Даже тогда, когда офицерский корпус уже в открытую роптал от бестолковости Горбачёва, Дмитрий Тимофеевич, аки лев, защищал его. Так было. Из песни слов не выбросишь.

Да, Язов был предан Горбачёву. И как порядочный человек, не поступился этой преданностью даже в дни сопливого, опереточного путча, который и получился таким прежде всего из-за его, Язова, позиции. ГКЧП во главе с бывшим комсомольским работником Г. Янаевым просто удалось убедить министра обороны в том, что они вместе спасут и страну, и президента. И Язов пошёл за ними. Но очень скоро понял свою ошибку. Ходил по зданию Министерства обороны хмурый, злой, приговаривая: «Пьянь несчастная! Как мальчишку меня, старого дурака, провели!»

Ибо! Если бы министр обороны действительно пошёл ва-банк, то, уверяю вас, дорогие читатели, совсем по иному сценарию развернулись бы августовские события 91-го! Вы возразите: армия, мол, была уже не та, время сложное. Не скажите. Помните расстрел младшего лейтенанта в 1942 году, о котором вспоминал Язов? Два-три таких акта, чтобы тут же «закопать», и даже в самой необузданной толпе воцаряются порядок и дисциплина. Что уж об армии толковать. Привести «в чувство» московский гарнизон Дмитрию Тимофеевичу ровным счётом ничего не стоило. И если бы маршал в самом деле, а не «понарошку» послал войска на защитников Белого дома – у меня просто отказывает воображение… Ничего этого не произошло, прежде всего, потому, что Язов, хоть и с «заторможением», но смекнул: не «за» – «против» Горбачёва его толкнули. И остановился. За это ему всё на свете можно и должно простить. И даже поблагодарить за его гуманную выдержку. Человек взял верх над маршалом, и это спасло не только так называемую зарождающуюся демократию, но и предотвратило гражданскую войну в стране. Не больше, но и не меньше…

Ну а что было дальше в жизни маршала Язова, читателю уже известно. А мне бы хотелось закончить свои заметки выдержкой из его интервью после того, как Горбачёву Буш-старший вручил в США медаль Свободы…

«Когда мы начали уничтожать ракеты средней и малой дальности, американцы направили своих представителей в каждый наш дивизион. Мы в США направили своих наблюдателей на два завода, которые производили ракеты, и ещё на два каких-то объекта, а они к нам – на 117 объектов! Вот это и называется – сдать свою страну! И как же Штатам после этого не любить Горби! А южнокорейский президент Ро Дэ У из кармана в карман передал Горбачёву не доллары живые, а чеки. Ведь ему дали Нобелевскую премию более миллиона.

Корреспондент: Как всё-таки понять, если Нобелевская премия для всего мира 100 тысяч долларов, для Горбачёва больше миллиона, значит, это…

Язов: Правильно: взятка! Взятка, конечно же. Я был с ним вместе в Риме, когда ему вручалась премия Фьюджи. Там премия примерно тоже 100 тысяч, но ему вручили гораздо больше. Премия какая-то испанская, премия Отто Ханса немецкая. Все эти средства Горбачёв получил в течение полутора лет. Конечно, взятка».

День 2-й
Дипломатия Георгия Байдукова

«Героический экипаж самолёта АНТ-25 в составе Героев Советского Союза тт. Чкалова, Байдукова и Белякова, вылетев 18-го июня с. г. в 4 часа 05 минут по московскому времени со Щёлковского аэродрома – близ Москвы, пролетел по следующему маршруту: Москва – Северный полюс – Ледовитый океан – Полюс неприступности – остров Патрика – северное побережье Канады – аэродром Баракс, близ Портленда – штат Вашингтон. Самолёт был в воздухе 63 часа 25 минут. За это время пройдено свыше 10 тыс. километров земного пути и 12 тыс. километров воздушного пути».

83 года прошло с тех пор, как было обнародовано это сообщение правительственной комиссии, – срок достаточный для того, чтобы оценить беспримерный перелёт во всём его историческом величии. Хотя справедливости ради надо сказать, что и в далёком 1937 году человечество восприняло совершённый советскими лётчиками подвиг как исключительный. Мир отлично понимал, что Страна Советов послала своих лучших сынов не просто за очередным рекордом, а с великой политической миссией. То был напряжённый период, когда вовсю полыхала война в героической Испании, когда с конвейеров многочисленных заводов фашистской Германии сходили новые модели «хейнкелей», «юнкерсов» и «мессершмиттов», танки, пушки и бомбы, а в Европе уже запахло гарью Второй мировой войны. И в это время Советский Союз словно протянул руку дружбы Соединённым Штатам. Столь красноречивый государственный жест был исполнен глубокого смысла и стал едва ли не первым кирпичом в фундамент здания дружественных отношений двух великих народов, которое, к великому сожалению, и отнюдь не по нашей вине, до сих пор остаётся незавершённым долгостроем.

Да, очень сложно развивались отношения между СССР, затем Россией и США за истекшее время. Но никогда, даже в самые смутные годы холодной войны, Америка не забывала трёх крепких русских парней, прилетавших с миссией дружбы, хотя очень мощные силы с маниакальным постоянством принуждали её к разрушению этой дружбы. Они и сейчас не дремлют, эти зловещие силы, лелеющие мечту о мировом господстве. Ох, как хотели бы разные маккейны, ромни и пелоси вытравить из памяти своего народа историческую встречу советских и американских солдат на Эльбе, совместный Нюрнбергский процесс, космическую программу «Аполлон – Союз» и, конечно же, тот великий чкаловский перелёт. Не получается. Такие события история выжигает на своих вечных скрижалях, и вычеркнуть их никому не дано. Да и можно ли предать забвению то всеобщее ликование американцев, тот восторг и воодушевление.

«Лётчиков атаковали целые тучи корреспондентов, – это я цитирую выдержки из американских газет 1937 года. – Со времени перелёта Линдберга никогда никакой другой перелёт не вызывал в США такого, буквально всенародного восхищения и возбуждения. Всюду сегодня только об этом и говорят. Газеты заполнены отчётами о ходе перелёта. Америка салютует героям пушками, цветами, стихийными митингами, бесконечными толпами на улицах. Для трёх советских лётчиков выстраиваются почётные караулы. Чкалов, Байдуков и Беляков встречались со своими американскими коллегами, с путешественниками и учёными, с газетчиками и радиокомментаторами, сенаторами, министрами, президентом Рузвельтом в Белом доме. Героев приветствовали Сан-Франциско, Чикаго, Нью-Йорк, Вашингтон. Но, разумеется, первое место в перечислении городов, восторженно принимавших советских лётчиков, по праву принадлежит Ванкуверу и Портленду. Именно тут Чкалова, Байдукова и Белякова обняли, приютили и обласкали после изнурительного трудного полёта».

Тут, наверное, не грех заметить, что щедрая жизнь подарила мне очень добрые, почти что дружеские отношения с одним из прославленных лётчиков – Байдуковым. Мы оба служили в Войсках ПВО. В разное время на служебной машине нас возил один и тот же шофёр Виктор Иванович Волков, до сих пор, к слову, здравствующий. С Георгием Филипповичем мне всегда было интересно общаться. Он любил вспоминать о своих отроческих и юношеских университетах с подробностями и откровенностью потрясающими. А иначе бы откуда я узнал, что в интернате он не просто виртуозно мухлевал в карточной игре, но и был признанным мастаком по карманным кражам. «В Бога я, конечно, не верю, – говорил генерал при наших долгих беседах, – но какая-то определённая сила вела меня по судьбе своей уверенной рукой. Ведь я же мог запросто остаться в блатном, воровском мире со своими, прямо скажем, недурственными способностями и закончить жизнь в тюрьме. Но вот вырвался и взлетел. Для беспризорника, а потом детдомовца очень даже высоко взлетел».

Ну а теперь самое время рассказать об уникальной и беспримерной дипломатии, которую проявил Байдуков в самом начале войны. Ещё весной 1935 года его, слушателя Военно-воздушной академии, откомандировывают для подготовки к трансарктическому перелёту самолёта АНТ-25. Полёт задумывался по политическим, однако не удался по техническим причинам. Но уже следующий полёт прогремел на весь цивилизованный мир. Все три сталинских сокола по его итогам стали Героями Советского Союза (у Байдукова Золотая Звезда была под № 10. – М. З.). А дальше последовал тот самый, на века, легендарный перелёт: Москва – Северный полюс – Ванкувер. Георгий Филиппович всегда подчёркивал: «Этот полёт – главное событие не только в жизни моей, в жизни Чкалова и Байдукова. Он и для всей страны, для всей армии сослужил великую службу. Ты думаешь, зря Сталин столько времени и сил своих положил на то, чтобы мы успешно наладили воздушный мост между СССР и США? Вождь, как никто другой, знал прекрасно, что война вот-вот начнётся. Понимал он и то, что без мощной международной поддержки нам придётся очень туго. Поэтому и отправил нас в Америку. Если бы он думал только о лётных рекордах, то над нашей бескрайней страной их можно было устанавливать до плюс бесконечности. Нет же, Иосиф Виссарионович придумал бросок через Северный Ледовитый океан. Чувствуешь великий символ? Отношения между СССР и США находятся на точке замерзания, покрыты толстым арктическим льдом. А советские лётчики как бы растапливают тот лёд, призывают к дружбе и сотрудничеству двух великих народов. Нет, брат, такое мог придумать только могучий разум вождя, видевшего дальше всех нас. А как ты полагаешь, он случайно послал именно меня на второй день после начала войны в Америку для ведения переговоров по авиационным поставкам? Меня, ничего не смыслящего в дипломатии, примитивно знающего английский язык. А в том-то и расчёт вождя состоял, что скуповатые американцы хрен откажут мне, одному из героев перелёта, который они прекрасно помнили, в моих законных просьбах. Ведь это же потрясающий факт, что президент США Франклин Рузвельт сказал: “Три героя из России: Чкалов, Байдуков и Беляков сделали то, чего десятилетиями не могли добиться советские дипломаты, – они сблизили русский и американский народы”. Вот поэтому мы более 22 тысяч летательных аппаратов и обеспечили нашей воюющей армии. Уже не говорю о разных там вспомогательных материалах, типа алюминия».

Безупречно выполнив поручение вождя на переговорах в США, Георгий Филиппович, между нами говоря, мог бы всю войну заниматься авиационными поставками по ленд-лизу. Самое интересное, что Иосиф Виссарионович это ему и предлагал! Однако Байдуков оставался непреклонен: только на фронт! «Я ему так и сказал: “Товарищ Сталин, как я потом буду смотреть вам в глаза, если всю войну проведу в тылу. У вас много гражданских специалистов, пусть они и занимаются поставками, а моё место должно быть на фронте”».

И уже с конца 1941 года Байдуков находится в действующей армии. Вот его послужной список: заместитель командира 31-й смешанной авиационной дивизии (САД), командир 31-й САД, командующий ВВС 4-й ударной армии, командир 211-й САД, командир 4-го штурмового авиационного корпуса. Георгий Филиппович принимал участие, начиная с Ржевско-Сычёвской и заканчивая Берлинской, – в 19 наступательных операциях!

…На 85-летие Байдукова я, в то время специальный корреспондент ТАСС, подготовил с генералом обстоятельное интервью. Был там большой абзац, в котором Чкалов, Байдуков и Беляков сравнивались с тремя богатырями, изображёнными на знаменитой картине В. Васнецова. Только я их называл воздушными витязями. Георгию Филипповичу (он был наречён Алёшей Поповичем, как самый младший из троицы) поначалу очень понравилась столь необычная аллегория. Но на следующий день генерал позвонил мне и категорически запретил о ней даже упоминать. Оказалось, он всю ночь «просидел над букварями» и уяснил, что былинный Алёша Попович мало того, что действительно сын попа, так ещё и хитрован большой. «В крайнем случае можешь сравнить меня с Добрыней Никитичем, а Чапая (такое прозвище Белякову, служившему в дивизии легендарного комдива, дал Чкалов) назови Поповичем». Тогда уже мне пришлось отказаться от действительно хорошей журналистской находки, поскольку Добрыня Никитич и Александр Беляков – оба рязанцы. Как бы там ни было, но нашу беседу опубликовали все республиканские, краевые и областные газеты. Буквально. Ни одна не прошла мимо юбилея прославленного покорителя воздушных просторов. Привёз я Георгию Филипповичу ровно 85 газет по числу прожитых им лет. Прославленный лётчик на радостях налил мне коньяку, чего никогда раньше не делал.

«А вам – слабо со мной выпить в честь такой славной даты?» – грешен, съязвил я. Но Байдуков не обиделся: «Когда я был таким же молодым, как ты, – выпивал, и довольно изрядно. Мы вообще втроём, Чкалов, Беляков и я, могли элементарно осушить литр спирта и не закусывать. Но вот уже лет сорок я не пью и не курю. И ты прекрасно знаешь: никогда не даю себе возможности расслабляться. Живу по железному распорядку. Всегда встаю в шесть утра. Даже в революционные праздники. Полтора часа занимаюсь зарядкой и особенно дыхательными упражнениями. Дважды в неделю плаваю в бассейне. Питаюсь очень простой пищей. И проживу ровно сто лет. За себя и за своих побратимов – Чкалова и Белякова».

Обычно хвастающие люди хоть немножечко, но привирают. Меж тем Байдуков действительно до педантизма тщательно следил за своим здоровьем, что приводило некоторых людей в изумление. Однако умер на 87-м году. Его жена, Евгения Сергеевна, снисходительно относившаяся к возрастным причудам мужа, пережила его почти на восемь лет. Покоятся они на Новодевичьем кладбище рядом. И обоих я хоронил…

День 3-й
Три славы актёра Смирнова

Сегодня, 28 февраля 2020 года, исполняется 100 лет со дня рождения большого советского актёра, героя-фронтовика Алексея Смирнова. Того самого механика Макарыча из выдающегося фильма о бессмертной эскадрилье «В бой идут одни “старики”».

Перед деятелями культуры – фронтовиками, орденоносцами я всю жизнь испытываю чувство благоговейного восхищения. Со многими щедрая жизнь подарила мне знакомство. О некоторых я писал в различных изданиях, о других ещё непременно напишу, если Бог даст век и здоровье. Нынче мой рассказ об удивительном актёре-фронтовике – кавалере двух орденов Славы. Такого факта я припомнить не могу. Это серьёзное и очень знаковое солдатское (редко награждали младших лейтенантов. – М. З.) боевое отличие – те же Георгиевские кресты. Достаточно сказать, что за годы Великой Отечественной войны Славой III степени были награждены около миллиона человек. Второй степени – 46 тысяч. А первой – всего лишь 2562 бойца. А ещё А. Смирнов имел медаль «За отвагу», орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги», орден Славы III степени, орден Славы II степени. Все награды исключительно военного времени!

Член КПСС с 1944 года гвардии старший сержант Алексей Макарович Смирнов сыграл за 22 года актёрской работы 85 киноролей. Это очень много, с учётом того, что прожил он всего-то 59 лет. И за всё это время снялся лишь в одной главной. То был потрясающий фильм Л. Быкова «В бой идут одни “старики”». Там Смирнов – механик самолёта, олицетворяющий собой как бы отца-хранителя традиций эскадрильи. Все остальные работы эпизодические.

В 1978 году я познакомился с Леонидом Быковым. Режиссёр привёз к нам, ещё в старый Дом актёра, свой премьерный фильм «Аты-баты, шли солдаты». Разговорились. И я впервые узнал совершенно потрясающие вещи об Алексее Макаровиче, с которым Леонид Фёдорович дружил с начала шестидесятых. Когда началась война, Смирнов мог элементарно остаться при театре, но ушёл на фронт добровольцем уже 25 июня. Воевал командиром огневого взвода 3-й артиллерийской батареи 169-го Краснознамённого миномётного полка 3-й артиллерийской Житомирской Краснознамённой ордена Ленина дивизии прорыва РГК. В разное время это соединение действовало на Брянском, 1-м Украинском и 2-м Белорусском фронтах. Будучи гвардии старшим сержантам, Смирнов часто ходил в разведку.

Выписки из его наградных листов: «Тов. Смирново лично уничтожил трёх фашистов. Заменил вышедшего из строя командира миномёта. Рассеял до двух взводов пехоты противника. В районе деревни Онацковцы Смирнов со своим взводом уничтожили миномётную батарею, станковый пулемёт и до 30 бойцов противника. В следующем бою старший сержант Смирнов со взводом уничтожили 2 станковых пулемёта, 75-мм орудие и 35 пехотинцев противника. Награждён орденом Красной Звезды».

«20 июля 1944-го года в районе высоты 283.0 Смирнов личным примером воодушевлял товарищей. Взял в плен семь гитлеровцев.

Через неделю, в районе деревни Журавка Смирнов с подчинёнными ему солдатами столкнулись с группой противника из 16 человек. Было уничтожено 9 и взято в плен пять немцев. За особое личное мужество Смирнов удостоен ордена Славы III степени».

«17 января 1945-го года батарея Смирнова попала в засаду в районе деревни Посташевице. Смирнов лично уничтожил троих и взял в плен двоих солдат противника. Во время форсирования реки Одер Смирнов вплавь переправил на себе миномёт. Закрепившись на левом берегу, он уничтожил две пулемётные точки и до 20 солдат противника. Награждён орденом Славы II степени».

Дойти до Берлина Алексею Макаровичу не было суждено. В одном из боёв на территории Германии он получил ранение и сильнейшую контузию, о чём в дальнейшем мы ещё с прискорбием вспомним. Медаль «За боевые заслуги» вручили сержанту в госпитале. Вместе с документами о комиссовании и присвоении лейтенантского звания. Вернулся в Театр музыкальной комедии. И здесь начались его жизненные невзгоды. Жил с мамой в коммунальной квартире. Материально жутко бедствовал. Вдобавок мать, властная, капризная женщина, после смерти на войне младшего сына Аркадия стала страдать тяжёлой формой психического расстройства. Алексей Макарович в маме души не чаял и мужественно переносил её болезненные выходки. Из-за этого даже вынужден был покинуть театр. Хотя однажды признался другу артисту Владимиру Пашкову, что причина-то куда существеннее. Дело в том, что, обладая от природы чудным и редким голосом – грудным басом, – Смирнов совершенно не имел слуха. Такое редко, но бывает. В одном из фильмов его, артиста музыкальной комедии, вынужденно дублировал Эдуард Хиль.

Алексей Макарович никогда не был женат. При том, что пользовался фантастическим успехом у женщин. Поговаривали, что причиной холостяцкой его жизни были те самые ранение и контузия, после которых Смирнов не мог иметь детей. Отношения с матерью для Смирнова были крестом тяжким, в определённом смысле даже унизительным. Старушка терроризировала сына, не понимая того, что лишает его многих радостей жизни и любой семейной перспективы. Несмотря на это, Алексей Макарович терпеливо, стоически ухаживал за мамой, как за маленьким ребёнком. Буквально. Менял её пелёнки, убирал, готовил, бегал в магазины. Даже пел ей колыбельные перед сном. Словом, удовлетворял все её капризы. На этой почве артист очень близко сошёлся с Леонидом Быковым, у которого жена тоже страдала тяжелейшим психическим расстройством. Леонид Фёдорович взял Смирнова в свой первый фильм «Зайчик» на эпизодическую роль шумовика в театре. А через пару лет они вдвоём сыграли советских разведчиков в одноимённом фильме И. Самборского и А. Швачко «Разведчики». Главным рекламным проспектом той картины стали рядовые бойцы Быков и Смирнов. С тех пор друзья не разлучались до самой смерти.

Стыдливо-робким Смирнов был на удивление. Тот же Пашков вспоминал, что долгое время никто ни в театре, ни в дальнейшем в труппе Ансамбля оперетты даже не подозревал о значительных фронтовых заслугах коллеги. Открылось всё случайно в секретном городе Капустин Яр. Там находился громадный военный полигон, где испытывались ракеты. Охрана стояла на каждом шагу. Но Алексею очень хотелось побродить по окрестностям, поискать редкий экземпляр для своей коллекции. (Всю жизнь Смирнов собирал разных рептилий, букашек, паучков и других насекомых. Одних спиртовал, других засушивал по известной только ему методике. А ещё умело вырезал всякие поделки из корней и веток. – М. З.) «Ходили мы с ним, ходили, пока не перелезли через колючую проволоку. Откуда ни возьмись возникли бойцы с автоматами. И повели нас под белы ручки вдоль речки Капустинки. Смотрим, сидят какие-то люди в трусах. Загорают, уху варят. И вдруг мой Лёша бодрым строевым шагом направился к одному из них: “Товарищ Маршал Советского Союза, разрешите доложить: взводный 169-го Краснознамённого миномётного полка гвардии лейтенант Алексей Смирнов, служивший под вашим началом на 1-м Украинском фронте!” Присмотрелся я – ба! Да это же сам Жуков! До этого я его видел только в газетах, в кинохронике – в кителе, при орденах и медалях. А тут – невысокий пожилой мужчина в полосатых трусах, с животиком. “Что вы здесь делаете?” – спросил он Лёшу. “Выступаем, Георгий Константинович, в местном Доме офицеров”. – “Хорошо, вечером приду, посмотрю”. И пришёл. И рассказал нашему театральному руководству о том, какой герой служит в коллективе. А потом ещё и устроил банкет для всех артистов – с икрой, с несколькими сортами колбасы, с овощами и фруктами. Правда, сам за столом не присутствовал. Вот тут мы у Лёши и стали выпытывать про его боевые заслуги. Прямо клещами из него тянули сведения. Стеснялся, отнекивался. Я даже не знаю почему, но он никогда не рассказывал о своих военных приключениях. В это даже трудно поверить, однако он не ходил на встречи боевых побратимов. И вообще, если бы кто другой имел такие фронтовые заслуги, то по меньшей мере улучшил бы свои жилищные условия. Ведь стоило ему только предъявить в Ленгорсовет документы о своих заслугах и о маминой болезни – никуда бы начальство не делось, дало новую квартиру. Не пришёл, не потребовал».

Убедившись окончательно, что жену ему никогда не найти, Алексей Смирнов решил усыновить ребёнка. А надо сказать, что дети, как и животные, очень его любили. Артист Виктор Косых (в фильме «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» исполнил главную роль пионера Кости Иночкина) как-то рассказывал, что ребята во время съёмок днями напролёт висели на дяде Лёше (по фильму – завхоз пионерлагеря). И для всех он находил доброе слово, хоть маленький, но гостинец. Это святая правда насчёт детской любви. Актёр часто посещал дом-интернат для детей-инвалидов. Приносил туда собственноручно изготовленные деревянные игрушки, от которых малыши были в восторге, конфеты, пряники, ситро. Там он обратил внимание на Ваню – замкнутого, тихого мальчика с врождённым пороком сердца. Алексей Макарович предпринял энергичные усилия, чтобы усыновить ребёнка, но ему это не удалось. Органы опеки, прознав, что на руках артиста – психически больная мать, категорически выступили против.

Смирнова та досадная неудача вышибла из седла капитально. Он и раньше, случалось, грешил относительно «зелёного змия», но тогда впервые в жизни ушёл в длительный запой. И как раз в это время – так Высшим Силам было угодно – спасательный круг старшему товарищу кинул Леонид Быков, пригласив его в свой великий фильм «В бой идут одни “старики”». И это при том, что чиновники от кино резко выступали против того, чтобы на роль авиамеханика Макарыча утверждался Смирнов. «Не бывать этому никогда! У него же тупое лицо!» Быков парировал: «Позвольте, но этот человек, как вы утверждаете, с “тупым лицом”, – фронтовик, кавалер ордена Красной Звезды и двух орденов Славы!» – «Это ещё ни о чём не говорит». – «Это говорит лишь о том, что без Смирнова я фильм ставить не буду!»

Вот после этой картины к Алексею Макаровичу пришла настоящая слава. С учётом двух предыдущих фронтовых мы можем полагать, что наконец-то артист Смирнов стал полным кавалером Славы. Конечно, и без него состоялась бы столь замечательная картина. Кто бы что ни говорил, но в искусстве, как и в жизни, незаменимых людей не бывает. И всё-таки мы должны благодарить Бога за то, что два великих актёра сошлись в двух фильмах о Великой Отечественной войне. Причём «В бой идут одни “старики”» – безусловно, лучшее, что снято о той войне. Есть в фильме какая-то созидательная энергетика, идущая от трагикомических отношений комэска Титаренко и его механика Макарыча. Кроме всего прочего, они ещё удивительно точно олицетворяют собой бессмертное фронтовое братство русского и украинца, которое не может, не должно быть предано забвению, несмотря ни на какие катаклизмы нынешнего шизанутого бытия на моей родной нэнькэ Украине.

В последние годы жизни здоровье Смирнова значительно ухудшилось. Так аукалась его бесшабашная фронтовая удаль. Да одна переправа на плечах с миномётом вплавь через январский Одер чего стоит. А ведь боевых приключений Смирнова на той войне с лихвой на взвод хватит. Кроме того, во всех своих 85 фильмах артист ни разу не прибег к помощи дублёра. Полагал это ниже своего профессионального достоинства. Ну и само собой разумеется, что частые обращения к алкоголю здоровья фронтовика тоже не укрепляли. Дошло до того, что из-за своих болячек Смирнов даже не смог сняться в картине Леонида Быкова «Аты-баты, шли солдаты», куда тот его настойчиво приглашал. Последней крупной работой Алексея Макаровича оказалась комедия чехословацкого режиссёра Олдриха Липского «Соло для слона с оркестром». Там он сыграл роль клоуна по фамилии… Смирнов. Затем снялся ещё в трёх картинах. Однако его появление в них ограничилось короткими эпизодами. В фильме «Ваша профессия» его фамилия даже не указана в титрах. Окончательно сломила волю к жизни Смирнова настоятельная необходимость отдать мать в дом для престарелых. Из-за прогрессирующей болезни она перестала его узнавать. Медсестра Алла Кононова рассказывала, что Алексей Макарович тогда ушёл в запой страшный. Он даже выпил всё содержимое из банок, в которых находились заспиртованные скорпионы, змеи и другие пресмыкающиеся.

Актёра госпитализировали в Мариинскую больницу. Доктор Анна Крапивина диагностировала у него ишемическую болезнь сердца, атеросклероз, недостаток кровообращения, жидкость в лёгких, выраженную одышку и отёк ног. За две недели пребывания Смирнова в больнице его никто не навестил. Зато он пользовался большой популярностью у персонала. Ему всячески пытались угодить, в том числе бегая по его просьбе за алкоголем. 7 мая 1979 года, в день выписки, Алексей Макарович Смирнов вообще купил ящик коньяку. И тогда же совершенно случайно узнал о трагической гибели Леонида Быкова, которая произошла ещё 12 апреля. Говорят, что он молча вернулся уже одетый в свою палату, выпил бутылку коньяку, лёг на кровать и умер.

Мать его пережила на два года. Её захоронили в могилу сына. (Южное кладбище Санкт-Петербурга, 3-й Рябиновый участок, 21-й ряд, 9-я могила.) Не могу гарантировать точности дальнейших сведений. Однако говорят, что Ваня из дома-интерната, став совершеннолетним, устроился вахтёром на машинный завод. Жил одиноко. 7 мая 1992 года – ровно через 13 лет после смерти Алексея Смирнова – он ввёл себе в вену большую дозу усыпляющего вещества. Оставил пакет. В нём была деревянная игрушка, подаренная когда-то Алексеем Смирновым, несколько фотографий того, кого он считал своим отцом, и записка: «Папа, прости, что я не пришёл на твои похороны. Узнал об этом слишком поздно». Похоронили Ивана Алексеевича под фамилией Смирнов. При получении паспорта Ваня взял фамилию и отчество дяди Лёши…

День 4-й
Юлия Друнина: «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне»

Накануне весеннего женского праздника я расскажу вам, друзья, об уникальной советской и русской поэтессе, героическом бойце Великой Отечественной войны, старшине медицинской службы – Юлии Владимировне Друниной. Она была секретарём Союза писателей СССР, народным депутатом СССР, лауреатом Государственной премии РСФСР, кавалером двух боевых орденов, орденов Трудового Красного Знамени и «Знак почёта», медали «За отвагу». Это единственная в стране и в мире известная поэтесса, которая практически всю войну провела на фронтах. Тяжело ранена, стала инвалидом. Её удивительная судьба – олицетворение высшего духовного и героического взлёта славных дочерей Отчизны в годину тяжких испытаний.

Юля родилась в Москве. Отец – историк, педагог, поэт. Мать – библиотекарь, учительница музыки. В одиннадцать лет девочка написала первое стихотворение. Его напечатала «Учительская газета» и прочитали по Всесоюзному радио. С тех пор Юля уверовала в своё поэтическое призвание. И никогда ему не изменяла.

23 июня 1941 года семнадцатилетняя Друнина записалась в добровольную санитарную дружину. Окончила на «отлично» курсы медсестёр. Летом того же года строила оборонительные сооружения под Можайском. Во время авианалёта отстала от своего отряда. Её подобрали пехотинцы, которым позарез была нужна санитарка. Вместе с ними Юлия попала в окружение. 13 суток пробирались к своим по тылам противника. В том пехотном батальоне впервые влюбилась. В стихах и воспоминаниях называла его Комбат – с большой буквы. Но нигде не упомянула его имени. А любовь свою к нему воспела пронзительно и возвышенно. Перед самой линией фронта командир батальона подорвался на мине. К своим добрались лишь девять бойцов и с ними – контуженая Друнина.

Вернулась в Москву и тут же, против своей воли, была эвакуирована в Заводоуковск, Тюменской области, чтобы ухаживать за отцом, перенёсшим инфаркт. Зимой 1942 года Юлия его схоронила. Уехала в Хабаровск, где стала курсантом Школы младших авиационных специалистов (ШМАС).

«Я ушла из детства в грязную теплушку, / В эшелон пехоты, в санитарный взвод. / Дальние разрывы слушал и не слушал / Ко всему привыкший сорок первый год. / Я пришла из школы в блиндажи сырые, / От Прекрасной Дамы в “мать” и “перемать”, / Потому что имя ближе, чем “Россия”, / Не могла сыскать».

Учёба в школе вдали от фронта и ненавистная техническая наука стали для Друниной тяжким испытанием. Поэтому, узнав, что девушек-медиков, в порядке исключения, могут направить в действующую армию, она спешно нашла своё свидетельство об окончании курсов медсестёр. Спустя полмесяца получила назначение в 667-й стрелковый полк 218-й стрелковой дивизии на должность санинструктора. Подружилась там с коллегой Зинаидой Самсоновой. (В январе 1944 года девушка погибнет и будет посмертно удостоена звания Героя Советского Союза.) Спустя годы ей поэтесса посвятила строки: «В окруженье попал под Оршей / Наш потрёпанный батальон. / Зинка нас повела в атаку, / Мы пробились по чёрной ржи, / По воронкам и буеракам, / Через смертные рубежи. / Мы не ждали посмертной славы, / Мы хотели со славой жить».

А в конце 1943 года Друнину тяжело ранило. Осколок снаряда вошёл в шею и застрял в паре миллиметров от сонной артерии. Не подозревая о серьёзности ранения, санинструктор просто замотала шею бинтами и продолжала работать – спасать других. Скрывала собственную боль, пока не стало совсем плохо. Очнулась в госпитале и там узнала, что была на волосок от смерти. Тогда и появилось вот это великое стихотворение о войне, которое как бриллиант в короне всей военной русской поэзии: «Я только раз видала рукопашный, / Раз наяву. И тысячу – во сне. / Кто говорит, что на войне не страшно, / Тот ничего не знает о войне».

После лечения приехала в Москву. Хотела поступить в Литинститут. Только стихи её признали незрелыми. Тогда, приложив немало упорства и много хитрости, Друнина вновь вернулась на фронт! «Два с лишним года понадобилось мне, чтобы вернуться в дорогую мою пехоту!» – искренне сокрушалась Юлия Владимировна даже через сорок лет. Она радовалась, что попала на фронт. Была искренне счастлива тем, что в лихую для Отчизны годину сумела ей помочь. А каким тяжёлым для «тургеневской девушки» было то испытание, нам уже никогда не узнать. Холод, сырость, костров разводить нельзя, спали на мокром снегу. Если удавалось переночевать в землянке – это уже удача, но всё равно никогда не получалось как следует выспаться. Едва приляжет сестричка – и опять обстрел, и опять – в бой, раненых выносить, и многопудовые сапоги с налипшей грязью, длительные переходы, когда буквально падаешь от усталости, а надо было всё равно идти. Просто потому, что надо. А ещё вселенская грязь и как следствие – чирьи. А ежедневные артобстрелы и ежечасные свидания со смертью. И то дикое отчаяние, которое периодически охватывало её от сознания собственной беспомощности, когда раненые умирали у неё на руках. Могла бы спасти, если бы поблизости был настоящий госпиталь, настоящие врачи и инструменты! Но донести, доползти она не всегда успевала. Сверх всего ещё и чисто женские проблемы, о которых почти не вспоминают писатели и кинематографисты послевоенной поры. Просто потому что не ведают о тех нечеловеческих страданиях советских бойцов.

«И сколько раз случалось, – писала Друнина много лет спустя, – нужно вынести тяжело раненного из-под огня, а силёнок не хватает. Хочу разжать пальцы бойца, чтобы высвободить винтовку – всё-таки тащить его будет легче. Но боец вцепился в свою “трёхлинейку образца 1891” года мёртвой хваткой. Сам почти без сознания, а руки помнят первую солдатскую заповедь – никогда, ни при каких обстоятельствах не бросать оружия! Девчонки могли бы рассказать ещё и о своих дополнительных трудностях. О том, например, как, раненные в грудь или в живот, стеснялись мужчин и порой пытались скрыть свои раны. Или о том, как боялись попасть в санбат в грязном бельишке. И смех и грех!»

21 ноября 1944 года саму Юлию настигло очередное ранение и контузия. После чего она была списана подчистую.

«До сих пор не совсем понимаю, / Как же я, и худа, и мала, / Сквозь пожары к победному Маю / В кирзачах стопудовых дошла. / И откуда взялось столько силы / Даже в самых слабейших из нас? / Что гадать! – Был и есть у России / Вечной прочности вечный запас».

На этот раз старшине медицинской службы, инвалиду в Литинституте не посмели отказать. На студенческой скамье сидела в той же старшинской форме. И – в кирзачах. В них же и на танцы бегала. В те времена худоба считалась ужасно немодной и некрасивой. Юля надевала по две пары чулок под рейтузы. Под кофточку засовывала шёлковое платье, чтобы казаться попухлее. Думалось, что, когда мама вернётся из эвакуации, жизнь как-то образуется. Но отношения их, испортившиеся во время, когда Юля сразу после похорон отца ушла на фронт, так потом и не наладились. Мать и дочь совершенно не понимали друг друга. Будто с разных планет. В это время она и познакомилась с начинающим поэтом, младшим по званию (сержантом), одногодком Николаем Старшиновым. Поженились на первом курсе. А через год у них родилась красавица, как мать, Леночка. И оба, молодые, писали стихи, засыпая над детской коляской…

Жизнь, которую до гробовой доски буду благодарить за несказанную щедрость, даровала мне очень добрые, почти дружеские отношения с большим русским поэтом Старшиновым. Любил и люблю я его поэзию. Но ещё больше всегда восторгался невиданной, почти патологической добротой Николая Константиновича. Казалось порой, что он никогда никому и ни в чём не отказывал. Память имел фантастическую. Ему можно было в полночь – за полночь (спал по три-четыре часа в сутки) позвонить и уточнить, кому принадлежит та или иная поэтическая строка. Как современный «Пентиум 2020М», «дядя Коля» – так я его, на два года младше моего отца, называл – никогда не ошибался! Много раз я приглашал его на посиделки в «Красную звезду», где служил с конца семидесятых. У нас было одинаковое хобби. Николай Константинович собирал по городам и весям, как бы помягче выразиться, «заветные», нецензурные частушки. А я с техникумовских времён коллекционирую всё, что касается народного юмора. Особенно анекдоты. Скажу не без гордости, у меня самая большая в стране подборка народных баек. В пуританские советские времена наше увлечение полагалось чудачеством и обнародованию не подлежало. Но в «лихие девяностые» Старшинов выпустил три сборника из своего собрания: «Частушки с картинками», «Разрешите вас потешить», «Ой, Семёновна!». А я вот так и не спроворился загрузить печатный станок своей коллекцией. Зато в перечисленных книгах много и моих подношений старшему товарищу. Только это уже «забегание наперёд». А в те годы решили мы как-то с приятелями из телепередачи «Служу Советскому Союзу!» сделать цикл, посвящённый курсантской странице «Азимут». Как раз её в «Красной звезде» я и вёл. Подобрали героев. Режиссёр Александр Тимонин и говорит заведующему Михаилу Лещинскому: всё, дескать, хорошо. Но у Захарчука одни мужики. Пусть пригласит для разнообразия Юлию Друнину. Он же знает её бывшего мужа. Хотя, конечно, вряд ли это получится. Поэтесса не любит мелькать на экране и вообще избегает всяких тусовок…

– Тимонина я знаю, – сказал Старшинов, – он меня как-то снимал. И Саша прав. Юля стесняется и даже бежит от популярности. Такой была смолоду. Мы, оба инвалиды, жили с ней сверхбедно и регулярно впроголодь. Ютились в крохотной коммунальной комнатке. В быту она, как сама утверждает – косорукая. Хозяйством заниматься не любит. По редакциям не ходит. Как-то призналась, что выделила меня лишь потому, что я не на тело её позарился, а в глаза её засматривался. Она и сейчас хороша, а в молодости была просто великолепной. От мужчин отбоя не знала. Но и по рождению, и по воспитанию обладала высочайшей нравственной строгостью. Это особенно явственно проявилось, когда на неё «запал» очень влиятельный на ту пору поэт Павел Антокольский. Он натурально преследовал Юлю. Однажды мы были в гостях у нашей подруги Тушновой. Вероника Михайловна обмывала свой первый поэтический сборник. И там шестидесятилетний Антокольский стал нагло тащить мою жену в ванную комнату. Пришлось мне вступиться. Павел Григорьевич, вытирая кровь и сопли, пригрозил нас обоих с Юлей «стереть в порошок». Вот тогда она и резко выступила против ловеласа на собрании Союза писателей. То, что её бескомпромиссный поступок совпал по времени с разгромом так называемых космополитов, – чистейшая случайность. Хотя ей впоследствии всю жизнь инкриминировали антисемитизм. И Юля это лишний раз доказала спустя несколько лет, выйдя замуж за еврея Каплера.

Как-то ей позвонил Степан Щипачёв, бывший заместителем главного редактора журнала «Красноармеец» и одновременно являвшийся членом редколлегии журнала «Октябрь». Приглашал принести стихи, пообещав опубликовать их в обоих журналах. Я ждал Юлю на улице. Не прошло и четверти часа, как она выбежала ко мне, раскрасневшаяся и возмущённая: «Ты представляешь, что придумал этот старый дурак? Только я вошла к нему в кабинет, он весь расплылся в доброй улыбке: “Мы непременно напещатаем ваши стихи и в “Красноармейсе” и в “Октябре” (говорил он именно так, произнося вместо “ч” – “щ” а вместо “ц” – “с”). А сам сел со мной рядом на диване. Я немного отодвинулась от него, а он снова сблизился и обнял меня за талию. Я стала отстраняться от него. И тогда он произнёс идиотскую речь: “Ну, щего вы боитесь нашей близости? Ведь об этом никто не узнает. А зато у вас на всю жизнь останутся воспоминания о том, что вы были близки с большим совесским поэтом!..”»

Разумеется, стихи моей жены не появились ни в «Красноармейце», ни в «Октябре». Зато «большой совесский поэт» потом написал: «Любовью дорожить умейте, / С годами дорожить вдвойне: / Любовь не вздохи на скамейке / И не прогулки при луне».

А к тебе на передачу Юля пойдёт обязательно. Только скажи ей, что будет генерал армии Белобородов. Она в нём души не чает.

…После длительных и муторных съёмок, на которых хозяин телеплощадки Тимонин нас всех, прости Господи, «доставал по самое некуда», поэтесса пригласила «потерпевших» к себе на ужин. Белобородов, Тимонин и я поехали на квартиру Друниной, что располагалась по улице Красноармейской. Квартира та ещё «жила Каплером». О хозяйке и говорить было нечего. Подвыпившая Друнина практически весь вечер рассказывала о своём безвременно ушедшем муже Алексее Яковлевиче Каплере.

…Мы в тот памятный вечер крепко все выпили, кроме, разумеется, генерала Белобородова, которому это было противопоказано по медицинским показаниям. Друнина, положив голову на плечо легендарному командарму, говорила сквозь безразличные слёзы:

– Без него, Афанасий Павлантьевич, мне и жизнь не в радость…

Из воспоминаний Николая Старшинова: «Меня и нашу дочь Лену часто спрашивают о причине, вызвавшей добровольный уход из жизни нашего любимого человека. Односложного ответа на этот вопрос нет. Причин много. Она никак не хотела расстаться с юностью. Наивно, но она была категорически против, чтобы в печати появлялись поздравления с её юбилеями, поскольку там указывался возраст. Она хоть на год, но старалась отодвинуть время своего рождения. Мало того, ей не хотелось, чтобы внучка называла её бабушкой. И уйти из жизни она хотела не старой и беспомощной, но ещё здоровой, сильной и по-молодому красивой. Она была незаурядной личностью и не могла пойти на компромисс с обстоятельствами, которые были неприемлемы для её натуры и сильнее её. И смириться с ними она не могла. Она как кровную обиду переживала постоянные нападки на нашу армию. И немедленно вступала в яростные споры, защищая “непобедимую и легендарную”. Хорошо зная её нелюбовь и даже отвращение ко всякого рода заседаниям и совещаниям, я был удивлён, когда она согласилась, чтобы её кандидатуру выдвинули на выборах депутатов Верховного Совета СССР. Я даже спросил её: зачем это тебе, Юля?

– Единственное, что меня побудило это сделать, – желание защитить нашу армию, интересы и права участников Великой Отечественной войны.

Когда же она поняла, что ничего существенного для этого сделать невозможно, перестала ходить на заседания Верховного Совета, а потом и вышла из депутатского корпуса. О её душевном состоянии лучше всего говорит письмо, написанное перед уходом из жизни: “Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно, только имея крепкий личный тыл”.

Я знаю, что Алексей Яковлевич Каплер относился к Юле очень трогательно. Он заменял ей и мамку, и няньку, и отца. Все заботы по быту брал на себя. Но после смерти Каплера, лишившись его опеки, она, по-моему, оказалась в растерянности. А у неё было немалое хозяйство: большая квартира, дача, машина, гараж. За всем этим надо было следить, поддерживать в порядке. А этого делать она катастрофически не умела, не привыкла. Ну и переломить себя в таком возрасте было уже очень трудно, вернее – невозможно. Вообще она не вписывалась в наступавшее прагматическое время. Она стала старомодной со своим романтическим характером – лишней на этом “празднике жизни”».

…Когда мы расставались, поэтесса подарила мне свой последний сборник «Бабье лето», сказав грустно: «Может быть, когда-нибудь вспомните меня, как у вас на Украине говорят: нэ злым тыхым словом». И очень тепло подписала мне собственную книжку, которую я храню с тех пор, как дорогую реликвию.

…Некоторое время спустя Друнина зашла в гараж, тщательно его закрыла, села в свою не первой свежести «Волгу» и включила зажигание. На входной двери оставила записку, обращённую к зятю: «Андрюша, не пугайся. Вызови милицию, и вскройте гараж».

Был я на её похоронах…

«Покрывается сердце инеем – / Очень холодно в судный час… / А у вас глаза как у инока – / Я таких не встречала глаз. Ухожу, нету сил. / Лишь издали / (Всё ж крещёная!) / Помолюсь / За таких вот, как вы, – / За избранных / Удержать над обрывом Русь. / Но боюсь, что и вы бессильны. / Потому выбираю смерть. / Как летит под откос Россия, / Не могу, не хочу смотреть!

Нет, это не заслуга, а удача – / Стать девушке солдатом на войне. / Когда б сложилась жизнь моя иначе, / Как в День Победы стыдно было б мне!»

День 5-й
Никулин и Шуйдин – единственная в мире цирковая пара клоунов-фронтовиков

О том, как я с артистами познакомился, можно рассказывать отдельно. Но как-нибудь в другой раз. А когда я принёс им о них же газетную публикацию, Шуйдин заметил, что неплохо было бы её «вспрыснуть». У меня «с собой было». Мы втроём выпили, поговорили. Намылился я было ещё сбегать за бутылкой, однако Шуйдин окоротил мою прыть: «У нас вечером спектакль, – сказал, – поэтому лишняя водка – ни к чему. Хотя я бы, честно говоря, ещё выпил. Но Юрка запрещает. А он для меня Бог, царь и воинский начальник. Если бы не Юрка, я уже давно бы коньки отбросил. А он меня держит и по жизни, и на арене».

Шуйдин и Никулин более тридцати лет проработали вместе, достигнув редкого взаимопонимания. В это трудно поверить, но они без слов подавали друг другу именно то, что каждому требовалось. Столь продолжительное совместное творчество можно объяснить, конечно, многими обстоятельствами – верностью цирку, похожими взглядами на определённые жизненные явления, наконец, просто психологической совместимостью, хотя, случалось, артисты спорили до хрипоты, до ругани. Однако в решающей степени их единило, наверное, то, что оба прошли войну от первого до последнего дня. Шуйдин служил в танковых войсках. После окончания 1-го Горьковского танкового училища попал в 35-ю гвардейскую танковую бригаду под командованием легендарного гвардии полковника Ази Асланова. Участвовал в операции «Кольцо» по окружению 6-й армии Паулюса, затем в боях за Ростов-на-Дону и на Матвеевом Кургане. Весной 1943 года Шуйдин стал командиром танка Т-34-76. Воевал на Курской дуге. Особенно отличился при освобождении украинской деревни Удовиченки, Полтавской области. Вот что написал о нём в наградном листе командир танкового батальона гвардии капитан Слободецкий: «В бою за населённый пункт Удовиченки тов. Шуйдин отлично руководил экипажем своего танка, неоднократно смело и решительно водил его в атаку на врага, в результате чего его экипажем уничтожено 2 противотанковых орудия, 3 станковых пулемёта с расчётами, до 2 взводов вражеской пехоты. В этом же бою лично тов. Шуйдин уничтожил одно орудие ПТО, один шестиствольный миномёт, 2 автомашины с боеприпасами и до 20 гитлеровцев». За этот бой Михаил Иванович получил свой первый боевой орден Красной Звезды. А через год уже на 1-м Прибалтийском фронте командующий бронетанковыми войсками генерал-лейтенант К.В. Скорняков подписал следующее представление: «За период боевых действий с 23.06 по 21.08.1944 года командир танкового взвода тов. Шуйдин М.И. показал образцы мужества и геройства. Проявил умение и храбрость при форсировании р. Березина. С танками своего взвода первый ворвался в г. Вильно. Смело и тактически грамотно действовал в разведке, доставляя командованию ценные сведения о противнике. Со своим взводом тов. Шуйдин уничтожил: 4 танка, 2 самоходные пушки, в том числе самоходное орудие “артштурм”, 7 автомашин, 70 солдат и офицеров противника, взял в плен 20 немецких автоматчиков. За проявленное мужество и личный героизм достоин звания Героя Советского Союза». Звание Героя Шуйдину заменили на орден Красного Знамени, который вручил в сентябре 1943 года комбриг Асланов.

…Сорок лет я в меру своих скромных сил, возможностей пишу о деятелях культуры, прежде всего об участниках Великой Отечественной войны. Полагаю это своим гражданским и, разумеется, профессиональным долгом. Так вот мне неведом более подобный случай, чтобы советский артист-фронтовик был официально представлен к высшей награде страны. Стоит ли удивляться тому, что я особенно пристально «пытал» на эту тему «дядю-тёзку», как всегда величал Михаила Ивановича. В отличие от Никулина, Шуйдина практически невозможно было «завести» на воспоминания про свои героические подвиги на войне. До тех пор, пока мы не поднимали рюмку. Приняв как следует на грудь, Михаил Иванович раскрепощался полностью. И говорил: «Чудак ты человек. Какая может быть обида? Да такие подвиги, как у меня, ребята каждый божий день совершали. Если всем давать Героя – никаких звёзд не напасёшься. Просто Константин Васильевич меня любил. Давно ушёл от нас. Я уже на несколько лет его пережил. Хороший был мужик. Мы с Юркой его похоронили, кажись, в 59-м или в 60-м году – не помню уже».

…Господи, сколько же раз я побывал в грим-уборной Шуйдина и Никулина ещё в том, старом цирке – не счесть. Из него же мы унесли «дядю-тёзку» на Ваганьковское. Первый и последний раз я видел Юрия Владимировича плачущим. С ним мы продолжали поддерживать самые тесные отношения. Во многом и потому, что оба в разное время принадлежали к Войскам ПВО. Для Никулина та принадлежность никогда пустым звуком не являлась. Он всегда откликался на все мероприятия, проводимые в Войсках. Очень дружил с генерал-полковником Анатолием Алексеевичем Вобликовым, который до 1989 года возглавлял тыл Войск ПВО. Потом уехал к себе на родину в Белоруссию. Там и похоронен. Но когда был ещё жив, часто наведывался к Никулиным в гости.

…Часто думаю: в чём же был секрет популярности Никулина? Да, разумеется, в том, что Юрий Владимирович сыграл в кино несколько десятков различных ролей. И в том, что на арене цирка он выступал «сегодня и ежедневно» без малого четыре десятилетия. Его славе поспособствовали и литературное, художническое дарования артиста (собственную автобиографическую книгу «Почти серьёзно…» оформил доброй сотней своих же рисунков); и его врождённое чувство юмора; и поразительная его коммуникабельность: в любой компании он сразу становился своим человеком и лидером. Причём без малейшего к тому напряжения. Все это так, но главное, мне кажется, в другом. Своё творчество и свою жизнь Никулин никогда не отделял от забот и чаяний своего народа. Народ воевал – и он воевал, народ созидал – и он созидал. Правда, созидал по-своему, ему одному доступными средствами.

А ещё он никогда не лукавил, не юлил и не лицемерил ни перед рядовыми зрителями, ни перед власть предержащими. Его поэтому Шуйдин просто боготворил. Редко кому из нас удавалось идти по жизни с таким спокойным, несуетным достоинством, как Никулину. А жизнь ведь у него за плечами была огромной и далеко не простой.

– В армию меня призвали в 1939 году. Ей-богу, я был горд и счастлив тем, что в числе многих ребят меня не забраковала призывная комиссия. Попасть служить тогда мечтали все, но не каждому это удавалось: в вооружённые силы отбирали жёстко по классовому принципу.

Прибыл я служить во второй дивизион 115-го зенитного артиллерийского полка (ЗАП), где меня определили на шестую батарею. Она тогда располагалась невдалеке от Сестрорецка под Ленинградом, вблизи границы с Финляндией. Вид мой, как и остальных новобранцев, оставлял желать, конечно, лучшего. Шинель болталась как на палке – я был страшно худющим и длинным. Сапоги на ходу сползали с ног. Когда старшина украинец Войтенко заставлял меня пройти строевым шагом, ребята хватались за животы и покатывались со смеху. Меня же это злило не на шутку. И если выдержал насмешки товарищей, как теперь говорят, не закомплексовал, то только благодаря спасительному чувству юмора. На шутки отвечал шутками. Так что все скоро поняли: со мной лучше не связываться.

Началась финская кампания. Мне было тогда восемнадцать, только в душе я ощущал себя гораздо старше. Перед боем отнёс политруку заявление: «Хочу идти в бой комсомольцем…» И ведь написал искренне, по душевному движению, никто меня не заставлял. Думалось: а вдруг пуля сразит и умру беспартийным – это ж какой позор!

Не успели мы отойти от потрясений финской кампании, как началась Великая Отечественная. Уже на рассвете 23 июня я увидел над нашей батареей «юнкерсы». Наши пушки открыли огонь по вражеским самолётам. Так 115-й ЗАП вступил в бой с фашистами. Мы полагали – на пару недель, а оказалось – на долгих четыре года.

Потом всю войну я провёл, защищая блокадный Ленинград. Выполняя задание командования, часто бывал в героическом городе, видел своими глазами потрясающие стойкость и мужество его защитников. Картина осаждённого города до сих пор перед моими глазами: разбитые трамваи, разрушенные дома, люди, медленно передвигающиеся по узким тропинкам между сугробами. Такой огромный мегаполис был напрочь лишён электричества, воды, топлива. Ну а о размерах ленинградского хлебного пайка все знают.

В то время и снабжение нашей части резко сократилось, а мы были молоды, здоровы и потому вечно голодны. Потуже затянув ремни, мы с ожесточением и ненавистью сражались с немцами. Желание бить врага, желание воевать и воевать, казалось, вытеснило все остальные наши чувства. В блокаду концертов мы, естественно, не устраивали – не до того было. Художественной самодеятельностью по-настоящему занялись лишь в 1944 году, вступив в Латвию. Поэтому я был немало удивлён, когда однажды меня вызвал замполит и сказал: «Никулин, солдаты перед Новым годом должны хорошо отдохнуть! Организуй концерт художественной самодеятельности. Нужна помощь – обращайся». – «А почему именно я должен этим заниматься?» – вырвалось у меня непроизвольно. «Потому что ты – хохмач, знаешь много анекдотов, и потому, что приказы начальника не обсуждаются».

Приказ есть приказ. Набрал я человек двадцать: кто на балалайке, на гитаре играет, кто пляшет, кто песни поёт, стихи читает… И сам усиленно готовлюсь к выступлениям. Во-первых, в роли конферансье, во-вторых, пою в хоре. В-третьих, договариваюсь с приятелем: «Давай выступать клоунами – Белым и Рыжим». – «А это как?» – «Ну, – объясняю, – Белый клоун умный, Рыжий – дурак…» – «Согласен, – говорит, – быть Белым».

Шутили мы тогда незамысловато, но какой имели успех – это тебе словами не передать. А всё потому, что люди устали от войны, от крови и смерти, соскучились по человеческим эмоциям. Вообще, должен сказать, шутка на войне нам здорово помогала. Помню, совершали мы ночной переход. До назначенного места добрались уставшие, голодные, а ещё надо было траншею рыть. В это время подходит к нам майор: «Инструмент, – спрашивает, – при вас?» Он, конечно, имел в виду лопаты. А я, не моргнув глазом, отвечаю: «Так точно, товарищ майор, при нас инструмент!» И достаю из-за голенища столовую ложку. Все, и офицер в том числе, грохнули смехом. И траншею мы вырыли играючи. Тогда я загадал себе: если кончится война и если мне суждено остаться в живых, то обязательно стану артистом.

– И обязательно – цирковым?

– Нет, очень хотел в кино. Но меня не приняли ни во ВГИК, ни в один столичный театральный вуз, сколько я ни пытался. Тогда были в моде молодые красивые артисты, а моя внешность как-то не вписывалась в те традиционные представления об артистической привлекательности. Приуныл я, и в это время случайно на глаза попалось объявление в «Вечёрке»: при Московском цирке организуется клоунская студия. Принимаются мужчины до 35 лет. Мне после службы было 25 лет.

…Понимаешь, Михаил, какая память штука капризная. Ей не прикажешь: это береги, а то забудь. И если откровенно, не самое лучшее порой она сохраняет. Порой я кажусь себе старым австралийцем, который сошёл с ума, потому что, купив себе новый бумеранг, никак не мог отделаться от старого. Я сейчас вспоминаю войну, свою долголетнюю службу – всё-таки почти восемь лет тянул лямку, – как детство. С какой-то светлой печалью вспоминаю. Страшное, горькое, ужасное временем сгладилось, отдалилось и почти скрылось, а Победа осталась, сознание о честно выполненной на фронте работе осталось. Фронтовая дружба всегда при мне, какая-то беззаветная, почти фанатическая верность присяге – тоже со мной. Я, может, не очень складно и точно говорю тебе об этом, тут бы каждое слово взвешивать, обдумывать, но если всё лучшее из моей фронтовой жизни собрать, как-то вычленить или обобщить, то это будут такие высоты, до которых я, пожалуй, в последующей жизни никогда и не поднимался, хотя лодырем не был и трудился не покладая рук.

А память о войне отзывается всегда неожиданно. И потому я смело могу говорить, что она всегда при мне. Когда я вижу кусок хлеба, брошенный на землю, сразу вспоминаю блокаду и своё тогдашнее ощущение, что никогда больше не удастся досыта наесться.

Случается, страх свой на той войне вспоминаю. Никогда не забуду, как под городом Тарту прямо на нашу батарею шли фашистские танки. Шли в лоб. Это нечто другое, чем, скажем, бомбёжка. Километр с небольшим оставалось до них. Вроде бы приличное расстояние, только когда у тебя на глазах стремительно увеличиваются стальные махины, понимаешь, какое это крохотное расстояние – тысяча метров. Сколько лет прошло с той поры, а и сейчас во сне, бывает, вижу: фашисты наступают, а мы зарыты в землю и никто не стреляет. И в поту просыпаюсь. С каждым годом возвращаться в свою фронтовую молодость всё грустнее и тяжелее. Сколько моих фронтовых побратимов уже ушли из жизни…

…Во время войны нам выдавали на самом деле не 100 фронтовых граммов, как об этом все пишут, а 42 грамма спирта, которые мы пополам разводили водой и получалось как бы сто водки. Но что такое здоровому мужику рюмка. И мы всем отделением устраивали очередь, наподобие того, как в трудовых коллективах функционировала так называемая «чёрная» касса. Сегодня весь спирт выпивал один, завтра другой, и так всё отделение проходило через очередь. На поверке, когда вызывали в стельку пьяного солдата, отделенный выкрикивал: «Очередь!» Это командирами воспринималось нормально. Расследовались лишь случаи, когда очередников оказывалось два и больше, то есть, как и в криминале, групповуха преследовалась.

…Я тебе так скажу: проходными ролями в кино никогда не пробавлялся – не было необходимости. Всецело поглощённый работой в цирке, я отвлекался на съёмки лишь в тех случаях, когда мне нравился материал. Конечно, не обходилось без издержек, но в большинстве случаев своей работой в кино я доволен. А снимался у многих режиссёров – Гайдай, Кулиджанов, Бондарчук, Ролан Быков, Тарковский, Герман.

– Нет ли у вас чувства неудовлетворённости тем, что в каких-то ролях не удалось сняться?

– Как сказать. Поначалу, например, я сожалел, что отказался сняться у Столпера в роли Серпилина. А увидел Папанова – Серпилина и понял: я бы так не смог. Была возможность сыграть роль Юры Деточкина в «Берегись автомобиля», ведь это я рассказал Рязанову и Брагинскому такую историю. Не получилось. Не думаю, что без моего участия фильм пострадал. Я даже не в претензии на то, что авторы фильма нигде не обозначили того момента, что идея-то моя. Нет, тщеславие у меня развито слабо. И, может быть, поэтому прихожу к не очень для себя утешительному выводу: на роль Лопатина мне не следовало бы соглашаться…

Помнится, когда я такое услышал из уст Юрия Владимировича, чуть было не потерял дар речи. Ведь фильм «20 дней без войны» по К. Симонову тогда с оглушительным успехом прошёл по экранам страны. Игра Никулина и Гурченко критикой была признана великолепной. И вдруг такое необычное признание главного героя…

– Понимаешь, в чём тут дело, – продолжал Никулин, – Герман работает «под хронику», его картины предельно проникнуты духом того времени, о котором идёт речь, и это достойно всяческих похвал. Но нас-то с Людой Гурченко, с нашей элементарной узнаваемостью, люди никак не соотносят с той порой. Это просто невозможно. Тут хоть наизнанку вывернись, но всё равно у зрителя останется пусть и крохотное, но недоверие. Надо было Герману найти на главные роли артистов с периферии, и тогда бы его «документализм» сработал по полной программе…

Можете себе представить, читатель, какую журналистскую стойку я тогда взял. Сенсация плыла в руки! Однако Никулин быстро остудил мой профессиональный порыв. Герман, сказал, человек хороший и профессионал сильный. Со временем он сам поймёт, что допустил ошибку. А я, поскольку соблазнился ролью, не имею права задним числом казаться умнее, чем есть на самом деле. И вообще, может быть, я ошибаюсь…

Как и всякий мудрый человек, Никулин почти всегда сомневался, не рубил сплеча, был терпеливым и снисходительным.

Всем известно, что Юрий Владимирович любил макароны с котлетами и анекдоты. Рассказывал последние виртуозно и мастерски. Среди моих знакомых таким умением могут похвастаться разве что Аркадий Арканов и Леонид Якубович. Но оба они всегда преклонялись перед мастерством Никулина. Причём главное достоинство Никулина-рассказчика состояло в том, что он всегда вспоминал нужную байку в нужное время. А ещё умел сказать точно в цель и свою собственную юморную находку. Вот никулинские словесные меткости, что называется, не в бровь – в глаз, записанные мной в разные годы:

«Мужику надо пить вино, чтобы сохранить свой железный мужской организм. Если пить только воду – железный мужской организм заржавеет».

«Я за всю жизнь свою лишь раз снялся в заграничном фильме – “Андрей Рублёв”. Лет двадцать его только за рубежом и показывали».

«Чаплин – автор цитат всех комедий всех времён и народов».

«Раневская была посредственной актрисой. Утверждают, что, когда она уходила со съёмок, о ней никто даже не сплетничал».

«Сейчас все помешались на евроремонте. И я придумал: “Евроремонт тульских самоваров”».

«В жизни старость только раз бывает. Как и восемнадцать лет».

«На мой юбилей цирковые заказали торт в семьдесят пять свечей. Я им сказал: зря вы, ребята, так старались. Мне уже столько лет, что игра не стоит свеч»…

Когда я стал редактором журнала «Вестник противовоздушной обороны», то предложил Никулину вести рубрику анекдотов. Почти не раздумывая, он отклонил моё предложение. Необыкновенно совестливый и щепетильный человек, Никулин стал доказывать, что из этических соображений не может пойти на сотрудничество, поскольку в то время вёл подобную рубрику в «Огоньке» Виталия Коротича.

– Ну, ты сам подумай, зачем мне на два фронта работать. Не ровён час, ещё скажут, что я деньгу заколачиваю.

Стал я убеждать артиста, что такие подозрения никому даже в голову не смогут прийти.

– А потом, Юрий Владимирович, кто ж вас осудит за то, что хоть как-то скрасите службу воинов – своих однополчан.

– Пожалуй, ты прав. И Толе Вобликову будет приятно, – согласился Никулин и почти три года добросовестно давал байки для журнального юмористического раздела, носившего название «Мы с Никулиным вдвоём…». Более того, сам предложил для победителей нашего конкурса эрудитов в качестве призов – билеты в свой цирк, и несколько счастливцев такие билеты получили.

За долгие годы нашего знакомства Никулин всего лишь раз отказал в моей просьбе. Точнее даже, просьба исходила не от меня, а от командования Войсками ПВО, которое решило поздравить артиста в день его семидесятипятилетия.

– Извини, – сказал с виноватой миной на лице, – но ничем не могу помочь. Если бы старшим на этом мероприятии был Лужков, я бы с ним переговорил, мы давно приятельствуем. Но тут Черномырдин хозяин, а с ним я не на короткой ноге. Да и неудобно как-то. Скажут: Никулин сам за себя хлопочет.

Когда мы презентовали в Доме кинематографистов женский выпуск «Вестника ПВО», Юрий Владимирович сильно занемог. Зная об этом, я даже не стал его вторично просить посетить наше торжество. Каково же было моё удивление, когда Никулин, бережно поддерживаемый женой, появился в дверях Дома кино. В перерыве Татьяна Николаевна рассказала:

– Я не хотела его пускать. Не послушал меня. Наглотался лекарств, велел подать парадный пиджак с орденами и медалями и заставил собраться. Надо, говорит, ребят поддержать, да и Вобликову обещал, что приду.

Выходил на сцену, поздравлял сотрудников журнала и всех воинов ПВО. Несколько анекдотов рассказал. Слушая его, я аж прослезился. Ну кто бы ещё из артистов с куда меньшей славой повёл себя так по-человечески замечательно и трогательно! После банкета, где Юрий Владимирович, приняв рюмку, уехал, я рассказал обо всей истории с болезнью Никулина главнокомандующему нашими Войсками ПВО генерал-полковнику Виктору Алексеевичу Прудникову. Тот попросил у меня рабочий телефон артиста и на следующий день выразил Юрию Владимировичу благодарность от себя лично и от всех воинов ПВО.

…Напротив парадного входа в новый цирк на Цветном бульваре стоит бронзовая скульптура: Никулин в клоунском костюме выходит из авто № 91–63 ЮАР. Именно в такой машине снималась знаменитая тройка Трус, Балбес, Бывалый из кинофильма «Кавказская пленница». Редкий случай в столице, когда бы памятник так точно соответствовал своему предназначению. Дело даже не в том, что, конечно же, великий артист и клоун заслуженно увековечен в бронзе. Просто, если бы не он, нового цирка никто бы не стал строить. А Никулин с Ириной Бугримовой записался на приём к председателю Совета Министров СССР и «пробил» нужную сумму в валюте.

Шуйдин и Никулин, как уже говорилось, более тридцати лет проработали вместе, достигнув редкого взаимопонимания. Их совместное пребывание на фронте, с тем расчётом, что год боёв засчитывался за три, исчислялось четвертью века. Никулину, кроме Великой Отечественной войны, досталась ещё и финская. Шуйдин в одном из боёв получил такое тяжёлое ранение, что даже видавшие виды фронтовые врачи не рассчитывали, что он останется в живых. А он выжил. И ещё воевал, и ещё горел в танке. Не все, наверное, знают, что бессменный партнёр Никулина был почти слепой и по арене цирка передвигался едва ли не на ощупь. Какое же надо было иметь мужество этим несгибаемым людям, чтобы не просто найти своё место в жизни, но ещё и приносить смехом людям радость!

День 6-й
И в самые трудные дни Сталин не терялся

Та страшная война длилась 1418 дней. Наше Отечество не знало столь тяжёлого испытания за всю свою тысячелетнюю историю. Но самыми свинцовыми были начальные дни войны. Скажем даже так: первые десять дней весь советский народ буквально находился в психологическом ступоре. Да, многие предполагали и почти не сомневались, что «война с немцем» обязательно начнётся, но никто в самом жутком сне не представлял всей её невообразимо-космической трагичности. Включая и вождя Сталина. Который, благодаря титаническим усилиям сонма так называемых либеральных историков и публицистов, вообще первые дни войны якобы находился в некоей прострации и не мог принимать взвешенных решений. Если бы я принялся только перечислять авторов, утверждающих о тотальной растерянности вождя в тот период войны, получился бы многометровый список. Да что там говорить, если даже великий, гениальный полководец всех времён и народов Г.К. Жуков в своих воспоминаниях написал: «Под утро 22 июня нарком С.К. Тимошенко, Н.Ф. Ватутин и я находились в кабинете наркома обороны. В 3 часа 07 минут мне позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотом адмирал Ф.С. Октябрьский и сообщил: Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолётов. В 3.30 минут начальник штаба Западного округ генерал В.Е. Климовских доложил о налёте немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа генерал М.А. Пуркаев доложил о налёте авиации на города Украины. Нарком приказал мне звонить И.В. Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос дежурного генерала управления охраны. “Кто говорит?” – “Начальник Генерального штаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным”. – “Что? Сейчас? – изумился начальник охраны. – Товарищ Сталин спит”. – “Будите немедля, немцы бомбят наши города!” Минуты через три к аппарату подошёл И.В. Сталин. Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия».

Так вот, дорогие друзья, в этой длинной цитате из воспоминаний, повторяю, гениального полководца точны только географические наименования и фамилии людей. Всё остальное – трагическая неправда, с лёгкой руки военачальника и его «дырявой» памяти ставшая основанием для всех дальнейших искажений и откровенных инсинуаций в описании начала войны. Ибо! Ещё в 18 часов 27 минут 21 июня 1941 года В. Молотов доставил в Кремль совершенно точную информацию о точном времени гитлеровского нападения. Согласно журналу учёта посетителей сталинского кабинета в Кремле, произошла их чрезвычайная встреча. Тут же была подготовлена «сверхсекретная директива» без номера, которую выработали приглашённые через полчаса государственные руководители: председатель Комитета обороны Ворошилов, нарком НКВД Берия, первый заместитель СНК Вознесенский, секретарь ЦК ВКП(б) Маленков, нарком обороны ВМФ Кузнецов, нарком обороны Тимошенко, секретарь Комитета обороны Сафонов. В 20 часов 50 минут к ним подключился начальник Генштаба Жуков, первый зам. наркома обороны Будённый (эти сведения из его дневника!). А в 21 час 55 минут прибыл и начальник Главного политического управления РККА Мехлис. Ещё позже Маленков подготовил «Секретное постановление Политбюро» об организации Южного фронта и Второй линии обороны. Есть ли у кого сомнения на тот счёт, что «такая бумага» прошла мимо Сталина? Таким образом, с вечера 21 июня всё высшее руководство страны воспринимает войну свершившимся фактом! У всех присутствует, естественно, нервозность, но паники не наблюдается. Особенно у Сталина.

После 12 часов ночи Иосиф Виссарионович действительно отправился на дачу, но уже в два часа ночи его разбудил Молотов и сообщил: посол Германии Шуленбург хочет передать меморандум об объявлении войны. «Я еду в Кремль, – сказал Сталин, – а ты прими посла лишь после того, как военные точно доложат, что агрессия началась». Немецкая хитрость с «объявлением войны де-юре» не прошла. Сталин не позволил Гитлеру выглядеть рыцарем, бросающим перчатку перед нанесением удара. Но прежде, чем поведать о дальнейших делах «растерянного» Сталина в Кремле, откуда он не выезжал всё воскресенье, зададимся вопросом: почему же прошла главная хитрость Гитлера с началом войны и почему Сталин упорно сопротивлялся сведениям о её точном начале до вечера 21 июня?

А он и не сопротивлялся вовсе. Вождь их анализировал и полагал, что под любым предлогом сможет оттянуть начало войны дипломатическими методами хотя бы на два-три месяца. Даже несмотря на то, что вооружённые стычки с немцами на границе происходили по нескольку раз и каждый день! Но всё равно надеялся! Только с середины весны 1941 года и по 21 июня на стол Сталину легло 84 (!) предостережения о начале войны. Всего с начала года таких сообщений насчитывалось около двух сотен. Среди них наблюдались 32 разночтения. То есть указывались различные даты начала вторжения. Сталин знал и то, что сам Гитлер, грубо говоря, тоже «менжуется» с отмашкой. (Так одна из дат нападения предполагалась в середине мая, чтобы русские не смогли сжигать зелёные хлеба за собой.)

Из дневника И. Геббельса: «16 мая 1941 г. Пятница. На Востоке должно начаться 22 мая. Но это в какой-то мере зависит от погоды». То есть читатель, должно быть, понимает: сам Гитлер точно не знал, когда будет наступать. Откуда же это мог знать Сталин? Вот ещё более убийственное признание Геббельса: «18 июня 1941 г. Среда. Мы настолько захлестнули мир потоком слухов, что уже и я сам с трудом ориентируюсь. Наш наиновейший трюк: мы планируем созыв большой мирной конференции с участием России». Всё это Сталин понимает: идёт сложнейшая международно-политическая игра. Он только вряд ли до конца отдаёт себе отчёт в том, что имеет дело с шулерами-параноиками. Потому что мало-мальски соображающий политик никогда бы не начал войну на два огромных фронта, с элементарным дефицитом топлива. А бесноватый Гитлер её начал очертя голову…

Вернёмся к секретному постановлению Политбюро. Четвёртый его пункт гласил: «Поручить нач. Генштаба т. Жукову общее руководство Юго-Западным и Южным фронтами, с выездом на место».

Почему столь несуразное распоряжение вождя? Кстати, через десять дней он ушлёт на фронт и министра обороны. Ведь тот и другой военачальники при всех обстоятельствах должны всегда находиться на своих местах. Просто к тому времени Сталин знал, что в недрах военного ведомства вызревал очередной заговор, поэтому и принял меры, как говорят люди из спецслужб, «отрыва субъектов от властных рычагов».

Это отличный повод для упрёка в параноидальной подозрительности «усатого», в его стремлении собственные просчёты свалить на других и всё прочее в таком духе. Только как быть со следующими фактами? 18 (!) июня командующий самым важным стратегическим направлением – Западным Особым военным округом генерал армии Д.Г. Павлов получил директиву Генерального штаба о приведении всех приграничных округов в полную (!) боевую готовность. Его шаги: в 18.00 приказывает снять с самолётов оружие и боеприпасы. Вся авиация округа оказалась разоружённой! Этого генералу показалось мало, и он отправляет в подчинённые части ещё такое распоряжение: «Приказ от 20 июня о приведении частей в полную боевую готовность и запрещении отпусков – отменить». А сам отправляется в театр. На второй (!) день войны Сталин лично дважды пытается связаться с Павловым. Оба раза вождю отвечали: «Дмитрий Григорьевич находится в войсках». Начальник штаба фронта генерал-майор Климовских ни на один вопрос Сталина внятно не ответил. «Разыщите Павлова, – возмутился Иосиф Виссарионович, – и передайте ему: место командующего фронтом на командном пункте фронта». Затем позвонил в Генштаб и сказал: «У вас нет связи с войсками». В это поверить невозможно, но именно так оно и было! Военный историк П. Хмелинский установил: «В отношении связи военные не просто что-то не успели. Все факты указывают, что её вообще не готовили ни к чему, а проще говоря – просто о ней забыли. Подземных узлов связи не было ни одного, даже у Генштаба, и в первые дни войны Сталин и Жуков связывались с фронтами через Центральный телеграф на улице Горького! В резерве Главного Командования частей связи не было совсем. Пренебрежение связью было полным, всепроникающим». Конечно, можно и данном просчёте обвинить Сталина. Но смысл?

Увы, но военные, как тот же генерал Павлов, всегда скрыто оппонировали Сталину, несмотря на то, что для них вождь ничего не жалел. У него были все основания верить в мощь Красной Армии, в создание которой были вложены не только громаднейшие средства, но, можно сказать, и душа народа. Однако именно в первые дни войны военные этого высокого доверия народа и вождя не оправдали. Характерно в этом смысле воспоминание К.К. Рокоссовского (уж, казалось бы, ему-то сам Бог велел быть обиженным!): «В районе Клеваны мы собрали много горе-воинов. К нашему стыду, все они, в том числе и офицеры, спороли знаки различия. Обратившись к сидящим, а было их не менее сотни человек, я приказал офицерам подойти ко мне. Никто не двинулся. Повысив голос, я повторил приказ во второй и третий раз. Снова в ответ молчание и неподвижность. Тогда подойдя к пожилому “окруженцу”, велел ему встать. Затем, назвав командиром, спросил, в каком он звании. Слово “полковник” он выдавил из себя настолько равнодушно и вместе с тем с таким наглым вызовом, что его вид и тон буквально взорвали меня». Вот под командованием (вернее, без командования) таких полковников Красная Армия и сдавала советские города пачками. Да, был определённый фактор внезапности нападения, да, сложная сталинская политика, глубинный смысл которой мы так до сих пор и не постигли, в какой-то степени дезориентировала военных на местах. Но ведь ещё Наполеон на сей счёт оставил великий наказ: «Армия должна каждый день, каждую ночь и каждый час быть готовой к оказанию сопротивления, на какое она способна». И потом наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова тоже «прессовали» по всем направлениям, но флот-то давал организованный отпор врагу всюду и с первых часов войны. Пограничники не на жизнь – на смерть сражались за каждую пядь родной земли. А вот сухопутчики, откровенно говоря, оказались не на высоте. Особенно подкачали Сталина его любимые «соколы». 322 фашистских самолёта уничтожили на земле 1489 советских. Правда, было сделано всё-таки 6 тысяч вылетов и сбито около 200 самолётов противника. Лётчики Кокорев, Бутелин, Иванов, Данилов, Рябцев, Гудимов, Игнатьев, Макляков в первые же часы войны совершили воздушные тараны. Потому что по приказу командования у них на бортах было снято оружие!

Здесь автор должен подчеркнуть один определяющий момент: он не сталинист. Более того, я считаю, что культ личности нанёс страшный урон Отечеству. Он даже невообразимо огромен, тот урон. Вместе с тем я целиком поддерживаю мнение выдающегося современного философа Александра Казина: «Что же касается Сталина, то отделять его от Победы – почти такая же нелепость, как отделять от победы над Наполеоном императора Александра I: отечественные войны вопреки главнокомандующим не выигрывают. Конечно, в отличие от законного царя Сталин был самозваным “красным императором”, по своему идейному происхождению таким же кровавым демоном революции, как Ленин и Троцкий, – однако именно ему гений отечественной истории доверил создать то государство и ту армию, которым мы все (и христиане, и безбожники, и коммунисты) обязаны своим существованием. Кстати, и полёт Юрия Гагарина в космос оказался возможным благодаря той самой сталинской политике».

То есть мы все сейчас, в данную минуту, должны набраться терпения, выдержки, толерантности и ещё чего угодно, но понять одну простую, но безальтернативную вещь: Сталин не был ни убийцей русского народа, ни его спасителем. Его просто судьба вывела на вершину власти в тех конкретных исторических условиях. И он действовал сообразно понятиям и масштабам того времени. Причём очень чётко и решительно действовал. Мы даже задним числом не сможем его «подправить». Хотя, разумеется, мы теперь все умные и разумные, когда от начала войны нас отделяет почти 80 лет. А для Сталина она была, как впоследствии оказалось, главным делом всей его жизни, жизни всего человечества, которое он спасал так, как понимал. По-иному он не понимал. И поэтому, чувствуя свою особую ответственность за происходящие события, ошибки и просчёты собственные осознавая, он ни на одну минуту, ни разу не выпускал бразды правления попавшим в страшную историческую катастрофу государством.

Вернёмся в трагическое 22 июня. Врагом атакована западная граница СССР на всём её протяжении. Кому и как об этом объявить? Всё руководство страны считает: должен выступить Сталин: «Мне нечего сказать народу. Пусть Молотов выступит». Даже самые ярые сталинисты полагают, что вождь здесь допустил ошибку. Ничего подобного! Как это для кого-то ни прозвучит кощунственно, но речь шла всё же только о формальном подтверждении начала войны. Время Сталина ещё придёт. Тем более что он единственный из всех своих соратников уже 22 июня отчётливо понимал: страшное всенародное горе растянется на годы. А что следует сказать Молотову, Иосиф Виссарионович подсказал сам и пригласил к этой работе членов Политбюро.

В первый день войны в кабинете вождя побывало 16 человек. 10 из них – дважды и более раз. Но мы сейчас не можем себе вообразить даже сотой доли того, что обсуждалось за дубовыми дверями этого кабинета. Меж тем распоряжения и высказывания Гитлера фиксировали 12 стенографисток, ежедневно «выдавая на-гора» до 500 страниц!

23 июня Сталин приехал в Кремль в 3.20 утра и находился на рабочем месте до половины восьмого. Вновь вернулся в 18.45. Принял 13 человек. (Из «Журнала посещений кабинета товарища Сталина».) В этот же день создана Ставка Главного Командования (ещё не ГКО). Но нашёлся же на нашу голову «некий профессор» В.М. Жухрай, который написал: «Сталин трое суток – 23, 24 и 25 июня 1941 года, пролежал пластом, никого не принимал, без еды». Бредятина полная!

24 июня. Несколько часов заседало Политбюро. Принято восемь важных постановлений. Ни военное командование, ни партийное руководство, ни подавляющее большинство населения ещё не представляют себе всей трагичности тотального немецкого наступления. Сталин принял 20 человек. Образован Совет по эвакуации. В разговоре со Сталиным директора Северного завода М. Попова поразило фантастическое чувство предвидения вождя: «“А где у вас броневые станы?” – “На месте”. – “Немедля эвакуируйте их на Урал и в Западную Сибирь”. Дело в том, что стан – ключевой компонент в производстве танков. Без него нельзя прокатывать лист в 12 метров длиной и 4 метра шириной».

С этого дня в восточные районы страны стали уходить 7772 вагона каждые сутки! Никто и никогда в мире не решал задачу подобной сложности. Более того, нынче Россия даже вместе с объединённой Европой не сумели бы осуществить ничего подобного. Американский журналист Сульцбергер назвал перевод промышленности СССР на восток «одной из величайших саг истории». Англичанин А. Верт – «Повестью о невероятной человеческой стойкости». Но такие примеры не вдохновляют наших историков на новые исследования. Скажу больше. На девятый день войны будет создан Государственный Комитет Обороны (ГКО). Он просуществует 1626 дней и примет 9971 постановление и решение. До сих пор у нас обнародовано лишь чуть больше полутора тысяч документов. Они не интересны историкам. Иначе бы им пришлось воленс-ноленс говорить о гениальности Сталина, создавшего такой коллективный орган управления. Аналога в истории не имеющий. Все постановления ГКО Сталин подписывал лично. 2256 из них касались непосредственно Вооружённых Сил. Над каждым вождь работал лично и обстоятельно. За время войны он 157 раз принял командующих войсками фронтов с докладами планов предстоящих операций. У Сталина были на приёмах (некоторые неоднократно!) все члены военных советов – политработники. Все известные командиры партизанских отрядов общались с вождём. Он также принял всех командующих танковыми и воздушными армиями. 1413 раз его посещали лица руководящего состава Вооружённых Сил и Геншатаба, начальники главных управлений. У вождя по нескольку раз бывали члены ГКО, Ставки, Совнаркома, наркомы всех отраслей промышленности, директора крупнейших заводов, представители общественности и зарубежные дипломаты.

25 июня. С часу ночи до пяти утра Сталин принял 11 человек. Вновь приехал в кабинет в 19.40. Принял 14 человек. Берию, Ватутина, Вознесенского и Кузнецова – дважды.

26 июня. С 12.30 и до 23.2 °Cталин принял 19 человек. По самым скромным подсчётам, в этот день Иосиф Виссарионович провёл свыше пятидесяти телефонных разговоров. (В другие дни – многими больше!) Вообще же телефонные переговоры вождя никем и никогда не фиксировались. А ведь, как говорится, ежу было понятно, что Сталин мог в любое время суток позвонить любому советскому человеку и дозвониться до него!

В этот день решён вопрос об эвакуации тела Ленина.

27 июня. Приняты несколько постановлений ЦК ВКП(б) и Совмина СССР: «О порядке вывоза и размещения людских контингентов», «О вывозе из Ленинграда ценностей и картин Эрмитажа, Русского и других музеев», «О вывозе из Москвы государственных запасов драгоценных металлов, драгоценных камней, Алмазного фонда СССР и ценностей Оружейной палаты».

Красная Армия между тем отступала по всем направлениям. Секретарь Гомельского обкома В.Ф. Жиженков докладывал Сталину: «27 июня группа колхозников Корналинского сельсовета задержала и разоружила группу военных, около 200 человек, оставивших аэродром, не увидев противника, и направляющихся в Гомель. Несколько небольших групп и одиночек разоружили колхозники Уваровического района». Ясное дело, настроения вождю подобные сообщения с мест не поднимали. Он распорядился о создании подвижных контрольно-заградительных отрядов на дорогах, железнодорожных узлах, для прочистки лесов.

Сталин лично ездил смотреть бомбоубежище для руководства страны по улице Кирова, 43.

В Кремле Иосиф Виссарионович находился с 16.30 до 2.40 следующего дня. Шестой день войны (равно как и все предыдущие и все последующие) прошёл для руководителя страны, партии и армии в напряжённом труде. Такой пример. ЦК КП(б) Белоруссии прислал вождю доклад о принятых мерах по эвакуации. Иосиф Виссарионович внимательно прочитал документ (по-иному он никогда не делал!) и позвонил белорусам: «Товарищи, а лошадей вы эвакуировать не собираетесь?» – «Как же, товарищ Сталин, обязательно будем эвакуировать». – «Так почему же о них нет в вашем докладе ни слова?» Вот такая цепкость и собранность по главным делам! Он о сыновьях мог забыть (и часто забывал), но о лошадях – главной тягловой силе страны – и о броневых станах всегда помнил.

К слову, оба родных сына и приёмный Сергеев уже были на фронтах.

28 июня. Сталин собрал членов Политбюро и впервые завёл с ними речь о собственном обращении к народу. Он почувствовал: откладывать объяснение со страной больше нельзя. Люди ждут не дождутся от главного коммуниста ответов на вопросы, что с нами происходит и как стало возможно такое, о чём не допускалось раньше и мысли?

В первую военную субботу Сталин находился в рабочем кабинете с 19.35. Покинул его в 00.50 после долгого разговора с В.Н. Меркуловым. Нарком госбезопасности сообщил, что в тыл отправлено для диверсионной работы свыше полутысячи человек. Ещё столько же готовится. У Сталина побывали больше десятка человек.

29 июня. Этот и следующий дни большинство либеральных историков полагают «пропавшими». Начало этому «пропаданию» положил «великий строитель коммунизма, кукурузник» Н. Хрущёв: «Я знаю, каким героем он (Сталин. – М. З.) был! Я видел его, когда он был парализован от страха перед Гитлером, как кролик, загипнотизированный удавом. Берия мне рассказывал, что Сталин совершенно был подавлен. Буквально так и сказал. “Я, – говорит, отказываюсь от руководства”, – и ушёл. Ушёл, сел в машину и уехал на ближнюю дачу». Вторит «кузькиноматчику» генерал-проститутка Д. Волкогонов: «Документы, свидетельства лиц, видевших в то время “вождя” (почему в кавычках – он и был вождём! – М. З.), говорят, что с 28 по 30 июня Сталин был так подавлен и потрясён, что не мог проявить себя как серьёзный руководитель. Психологический кризис был глубоким, хотя и не очень продолжительным». Наглая и циничная ложь генерала-сволочи!

Да, о падении Минска Берия узнал по радио и доложил Сталину. Тот позвонил Тимошенко, но не услышал от него внятного доклада. Вместе с Молотовым и Микояном Иосиф Виссарионович поехал в Наркомат обороны. Примерно полчаса шёл нормальный разговор. Но Сталина всё больше расстраивало то, что ни Тимошенко, ни Жуков, ни Ватутин совершенно не владеют военной обстановкой на местах. И он взорвался. Анастас Иванович напишет, что после этого Жуков «разрыдался, как баба, и быстро вышел в другую комнату». Писатель И. Стаднюк на основе своих бесед с Молотовым рисует несколько иную картину: «Верно то, что вечером 29 июня Сталин потерял самообладание, узнав, что немцы второй день хозяйничают в Минске. Выходя из Наркомата, он с ожесточением сказал: “Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, всё просрали”». Другой писатель, Н.А. Зенькович, тоже беседовавший с Молотовым, ещё более обостряет стычку Сталина и военных: «Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной и угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. Нервное напряжение сказалось и на военных. Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет и не мешать им изучать обстановку и принимать решения. Изумлённый такой наглостью военных, Берия пытался вступиться за вождя, но Сталин, ни с кем не попрощавшись, направился к выходу».

Давайте из всего выберем середину. Стычка была. Настоящая, мужская. Детали здесь не важны. Другое примечательно. Даже несмотря на то, что вождь убедился в полной некомпетентности руководства Генштаба, он и тогда не потерял самообладания. Вернулся в Кремль, отдал распоряжение об эвакуации из Ленинграда детей. На заседании Совнаркома и ЦК ВКП(б) было принято секретное постановление о переводе 18 наркоматов и главных управлений в восточные районы страны. Было также поручение Молотову переговорить с послами США и Великобритании. Только после этого Иосиф Виссарионович уехал на дачу. А не «сбежал», «укрылся» от своих соратников, «полагая, что они его арестуют». Всё это чушь собачья! Предатели памяти вождя обеляли себя задним числом. Вот что пишет по этому поводу историк А.Б. Мартиросян: «Ведь им же надо было показать, что не Сталин, по их версии, “плохой да дурной на голову”, а они, “кристально” подлые мерзавцы, спасли страну, заставив Сталина вернуться к активной работе! Но Сталин не зря называл их никчёмными котятами, которые ничему не хотят учиться. Так оно и вышло. Ведь даже солгать-то по-умному, мерзавцы, и то не могли. К примеру, даже в изложении одного из самых изощрённо лживых членов Политбюро А.И. Микояна в истории с этими двумя днями Сталин выглядел совершенно спокойным, рассудительным, адекватно воспринимающим обстановку, нормально ведущим полемику и соглашающимся с трезвыми рекомендациями». Потому что прав на века оказался Молотов, однажды изрёкший историку Г.А. Куманёву: «Всем нам очень повезло, что с самого начала войны с нами был Сталин».

30 июня. Совнарком СССР утвердил мобилизационный народнохозяйственный план на 3-й квартал 1941 года. Без Сталина. Хотя вождь этот план и смотрел, сделав на нём 44 пометки. Весь день он провёл на даче в Кунцево. Вопрос с военными он для себя решил. Через Жукова передал, чтобы незадачливого Павлова вызвали в Москву. Это коней на переправе не меняют, а ослов очень даже можно и нужно менять. (Катастрофа на Западном фронте, созданном на базе Западного Особого военного округа, стала одной из самых трагических страниц в первые дни войны. Уже 28 июня были захвачены Минск и Бобруйск, западнее белорусской столицы попали в окружение 3-я и 10-я армии, а остатки 4-й армии отошли за Березину. Создалась угроза быстрого выхода подвижных соединений врага к Днепру и прорыва к Смоленску. Руководители Западного фронта – командующий генерал армии Д.Г. Павлов, начальник штаба генерал-майор В.Е. Климовских, начальник связи генерал-майор А.Т. Григорьев, командующий 4-й армией генерал-майор А.А. Коробков и ряд других военачальников в первые дни июля были отстранены от своих постов, преданы суду Военной коллегии Верховного суда СССР и расстреляны. В сентябре 41-го та же участь постигла командующего артиллерией фронта генерал-лейтенанта Н.А. Клича.) Оставалась ещё важная проблема – выступление перед страной. Кто хоть изредка перо в руках держит, должен понимать, сколь это непростое дело: в такое архисложное время обратиться к народу и быть им понятым. А ведь у Сталина не наблюдалось десятков помощников и полсотни спичрайтеров, что стало дурной модой после туповатого Хрущёва. Вождь сам обдумывал каждое слово. «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Таким возвышенным слогом писались тысячи лет назад нагорные проповеди.

Работу над речью прервали приехавшие соратники. Их предложение насчёт создания ГКО Сталин оценил сразу. Берия «подработал» и список членов: Ворошилов, Молотов, Маленков и он, Берия. Председатель – Сталин. «Нужно включить Микояна и Вознесенского. Всего семь человек пусть будет», – высказался Иосиф Виссарионович. Берия возразил: «Если мы все будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются работой в правительстве и Госплане». Занятый своими мыслями, вождь не стал перечить. Л.М. Каганович потом скажет: «Мировая военная история не знала такого командования, которое сосредоточило бы в одном кулаке, в одних руках промышленность, сельское хозяйство, железные дороги, снабжение, армию и военную коллегию руководителей. Всё было сосредоточено в одном кулаке – в Государственном Комитете Обороны. Мы все были помощниками Сталина по всем делам». Остаётся добавить, что воюющая Германия ничего даже близко не смогла противопоставить ГКО.

1 июля. В открытой печати опубликовано постановление Верховного Совета СССР, ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об образовании Государственного Комитета Обороны». Первое его постановление – «Об организации производства средних танков Т-34 на заводе “Красное Сормово”». К 1942 году должно быть выпущено 3000 машин. И они будут сделаны! Потому что Сталин понимал: воевать нам предстоит ещё очень долго. Примечателен в этом смысле приказ НКВД СССР, вышедший в это же время за № 00837 о формировании 15 стрелковых дивизий для передачи их в действующую армию. Сталин перестал доверять руководству Наркомата обороны и вскоре, как мы знаем, взял на себя все его функции. Когда Жукова отправляли на фронт, он спросил почти скептически Сталина: «А кто же будет осуществлять руководство Генеральным штабом в такой сложной обстановке?» – «Не волнуйтесь, товарищ Жуков».

Уже цитируемый здесь Мартиросян так комментирует сухие строки приказа № 00837: «Пять стрелковых дивизий формировались в Московском военном округе. То есть Сталин уже знал, что в результате бесславного командования армейского генералитета войска вермахта могут докатиться до Москвы. За счёт кадров НКВД уже тогда начали формироваться горнострелковые дивизии. Сталин и Берия предвидели один из основных векторов гитлеровской агрессии после Москвы – на Кавказ».

А 3 июля 1941 года Сталин обратится по радио к народу. Далеко не лучший оратор – не Цицерон уж точно, он тем не менее содержанием своей речи сумел вдохновить веру соотечественников в то, что враг будет разбит, а победа будет за нами: «Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину в нашей Отечественной войне с германским фашизмом.

Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота!

Все силы народа – на разгром врага!

Вперёд, за нашу победу!»

Таким образом, в самые первые и самые критические дни войны Сталин все её проблемы взвалил на свои плечи, не увиливая ни от трудностей, ни от ответственности. И, слава Богу, ни разу за всю войну не терял присутствия духа, своей поистине стальной воли, которая, опять-таки что бы кто ни говорил, ни писал, была малой динамо-машиной в гигантском механизме воюющей страны. Другой вопрос, что работала та динамо-машина не всегда самым эффективным образом по нашим нынешним понятиям, но иной объективно, ни в державе, ни в армии, не наблюдалось. Ведь это же факт, что за долгие годы войны не появилось личности, которая хотя бы приблизилась к масштабу и уровню Сталина. При том, что условия в то время для государственного и полководческого восхождения выдались, согласимся, весьма неплохие.

И последнее. В основу данной публикации положены сведения, почерпнутые мной из двухтомника историка Павла Фёдоровича Николаева «100 дней Иосифа Сталина». Этот замечательный труд я основательно проштудировал. А вам, дорогие друзья, это вряд ли удастся. Тираж книги – 200 экземпляров. Издана она на скромные средства историка-энтузиаста, который переработал ради своих «100 дней…» труды 243 авторов. Более масштабного исследования начала Великой Отечественной войны у нас нет.

День 7-й
Сапёр Зиновий Гердт

Гвардии старший лейтенант Зиновий Гердт проходил службу в должности начальника инженерной службы 81-го гвардейского стрелкового полка 25-й гвардейской стрелковой дивизии. На фронт он ушёл добровольцем. Но юношу с техническим образованием зачислили на специальные краткосрочные сборы по обучению сапёрному делу при Московском военно-инженерном училище. По их окончании Гердта направили на Калининский, затем – на Воронежский фронт.

…Конечно, я полюбил его за «великого Паниковского». И до сих пор мне сдаётся, что это – лучшая роль Зиновия Ефимовича. (Настоящая фамилия – Храпинович Залман. Гердт – материнская. В Киеве на пересечении Прорезной и Крещатика стоит памятник Паниковскому, прообразом которого послужил Зиновий Гердт.) А он так не считал и, как мне представляется, даже немножечко обижался оттого, что большинство людей ассоциировали его именно с гусекрадом, «сыном лейтенанта Шмидта». Но, наверное, как пишущему человеку невозможно знать, как его слово отзовётся, так и играющему не дано по-настоящему оценить свою игру. Любимой же ролью Гердта был Кукушкин из фильма П. Тодоровского «Фокусник». Зиновий Ефимович мне рассказывал:

– Я всем журналистам твержу это: Кукушкин – лучшее, что сыграл в кино. По двум причинам: эта картина – сильнейшее потрясение в моей жизни, и больше мне такой роли не сыграть по причине возраста. Плюс ещё судьба именно с этой ролью подарила мне двух замечательных друзей – Петю Тодоровского и Шуру Володина. У меня много друзей, приятелей ещё больше. Просто душа такая – нараспашку, и людям, наверное, это нравится. Вот вы выказали некоторое знание моего скромного творчества, и как мне отмахнуться от общения с вами? Но эти два мужика – особь статья. Их дружбой я горжусь. Тодоровский в 1965 году поставил в Одессе свой первый фильм «Верность», и я сразу, заочно в него влюбился. И когда мне передали, что этот самый Тодоровский хочет пробовать меня в каком-то фильме (разумеется, в эпизоде, кто же мне даст роль главную), я как-то внутренне напрягся, насторожился. И стал ждать. А нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Наконец прислали сценарий. Мы с женой Таней его прочитали, и я чуть не обомлел: моя главная роль Кукушкина! Как будто кто хорошо меня знающий специально для меня всё это сочинил! Но мудрая моя Таня говорит: «Зяма, не придумывай себе глупого расстройства на пустом месте!» И я ведь тоже не лыком шит: понимаю, что рассчитывать на такой фарт – не с моим еврейским счастьем. Так что взял себя в руки и приготовился к эпизоду с сатириком. Что тоже было бы неплохо. А потом Петя сам пришёл на мой спектакль. Мы так вежливо с ним раскланялись. Он спросил: «Что у вас с ногой?» – «Была война». – «Война, говорите. А зачем вам в таком случае играть сатирика? Вам сам Бог велел играть главную роль!» Ну, что вам, Мишенька, сказать, я, ей-богу, чуть не зашёлся от радости. Но как честный и, надеюсь, порядочный человек я не мог самодовольно промолчать. И заметил режиссёру: «Дорогой мой Пётр Ефимович! Боюсь, что никто не позволит вам так крупно меня осчастливить». Как в воду глядел. Всё начальство студии горой встало против меня. Через много лет Петя передал мне высказывание одного из замов тогдашнего председателя Госкино: «Что за глупость вы себе позволяете, Пётр Ефимович? Будут у вас евреи учить русский народ, как ему жить!» Это было так глупо, простите, по-жлобски, что я даже не обиделся. Однако фильм мы титаническими стараниями Петра сделали. И уже готовую ленту стали кромсать просто по репликам, по словам бдительные цензоры, а имя им тогда было – легион. Не знаю, помните ли вы то место, где Кукушкин обходит стороной своего начальника. Того это взбесило, и между ними проходит следующий разговор: «Зашёл бы ты, Кукушкин, ко мне. Мы же однокашники, мы бы обо всём договорились. Попросил бы меня, что бы я для тебя не сделал? И ставку сделал бы, и сольный концерт сделал бы!» Кукушкин ему отвечает: «Я к тебе никогда не приду». – «Но ведь человек зависит от общества». – «От общества – да. Общество платит мне за мою работу. И поручило тебе выплачивать мне деньги. А ты хочешь, чтобы я был благодарен за это лично тебе. Вот этого не будет». Так вот весь этот эпизод вырезали, мы потом остатки переозвучивали. Подобного тогдашние начальники никак не могли стерпеть – что общество главнее и важнее, чем они.

– Вам никогда не казалось, что актёром вы стали случайно? Что сложись по-иному расклад планет или их парад, и вы бы могли заняться учительством, писательством, медициной, юриспруденцией…

– Вы, наверное, правы. Актёром я стал, не сильно над этим задумываясь. Увидел объявление и последовал его призыву. В годы моей юности мы свято верили всему, что писалось в газетах, книгах, говорилось по радио. Меня при поступлении спросили, знаю ли какое-нибудь стихотворение. Я знал, меня и приняли. Могу сказать, что мне ещё повезло в том смысле, что в наш ТРАМ электриков в ту же пору, что и я, пришли два тридцатилетних человека – Валентин Плучек и Алексей Арбузов. Потом я стал членом студии Арбузова. Его пьеса «Город на заре» дала мне почувствовать себя актёром. Но грянула война. Я ушёл на фронт, как и девять других наших студийцев.

– То есть при желании могли и «откосить» от службы?

– Да вы что! Ничего другого мы тогда и в мыслях не могли допустить! «Откосить»! Да тогда даже слова такого не существовало. Служить в армии, защищать свою страну – девяносто девять и девять десятых юношей таких, как я, грезили этим. Служить мне выпало в сапёрной роте, командовал взводом. В шикарное февральское утро сорок третьего года под Белгородом, когда наша рота отражала очередную танковую атаку, меня и моего замечательного комиссара Николая Ефимовича ударило осколком снаряда: меня – в ногу, его – в глаз. Там, на белгородской земле, мне и лежать бы вечно – и день был несчастливый, 13-е, – если б не молоденький санинструктор Верочка Володина. Впрочем, обо всём этом я написал в своей книжке. Я вам её обязательно подарю, если Таня разыщет ещё хотя бы один экземпляр.

– Там есть и про ваших одиннадцать операций, самые важные из которых выполняла ведущий хирург Боткинской больницы Ксения Винцентини – жена знаменитого конструктора Сергея Королёва, и про то, что повреждённая нога стала короче на восемь сантиметров?

– Да, я свои мытарства по госпиталям подробно описываю.

– Наверное, не в самом лучшем настроении вы возвращались с фронта?

– Сказать по правде, настроение моё было в те годы сложным. Вместе со мной вернулись ещё два студийца, а остальные ребята упокоились на той войне вечно юными. И я, конечно, радовался, что остался жив, чего там скрывать. А с другой стороны – калека, с театром придётся распрощаться. Я же не мальчик, понимал прекрасно, что инвалидность и сцена несовместимы. И это обстоятельство не прибавляло оптимизма. Но однажды случайно увидел выступление перед ранеными кукольной группы Образцова. Он тогда в Новосибирске наладил целое учебное подразделение по подготовке артистов-кукольников для фронта. Причём моё внимание привлекли вовсе даже не сами куклы, а ширма, за которой работали артисты. Сердце, знаете ли, ёкнуло: вот где можно будет спрятать мою хромоту.

…Один из сотен тысяч сапёров Великой Отечественной Зиновий Ефимович Гердт умер глубокой осенью 1996 года. Позвонил я вдове Татьяне Александровне аккурат на сороковины по Зяме. Мы долго его вспоминали. Действительно уникальный был актёр. Ясное дело, что любой творец – уникален. Но Гердт, как он сам любил повторять, – особь статья. Более ста ролей в кино, и лишь одна главная. Десятки озвученных ролей. Режиссёры порой специально сочиняли для Гердта хотя бы эпизод. Вспомните «Место встречи изменить нельзя». Изначально братья Вайнеры назвали свой роман «Эра милосердия». И рассуждения о такой эре вложены в уста Гердта далеко ведь не случайно. Вообще этот актёр умел даже коротенький эпизод облагородить своей особой библейской печалью. Но и особой, гердтовской дерзостью отличался. Среди актёров ходила байка. В семидесятые годы прошлого века в моде были встречи членов правительства с творческой интеллигенцией. И вот на одном из таких сборищ председатель Госплана СССР Николай Байбаков стал учить собравшихся, как им следует правильно петь, танцевать, играть со сцены. Примечательно, что вся эта «учёба» проходила во время ужина – столы, естественно, ломились от выпивки и закуски. Когда Байбаков кончил вещать, Зяма (к этому времени он уже успел изрядно «нагрузиться», поскольку любил «это дело») попросил слова. Речь его прозвучала примерно так: «Большое вам спасибо, дорогой товарищ Байбаков, вы очень многому нас научили. Ваши советы и указания совершенно незаменимы, их важность и актуальность просто невозможно переоценить. Мне даже трудно представить, как мы до сих пор обходились без ваших указаний. Слепыми котятами были – одно слово… Я только позволю себе кое-что заметить. Вы, товарищ Байбаков, были мудаком, есть – и, очевидно, останетесь им навсегда». Народ весь дико испугался. Послышалось: «Зяма, сядь! Зиновий, уймись!» – «Дайте мне договорить до конца: я давно не видел живого Байбакова!»

Между тем Гердт всегда радовался, если рядом с ним оказывались профессионалы в любом деле. Однажды сказал: «Уметь любить чужой талант – это тоже талант». В другой раз признался: «Знаете, что раздражает? Так как я стар, люди меня внимательно слушают, потому что считают очень умным. А на самом деле это не так. Посмотрите на меня и крепко запомните: умные люди выглядят как раз наоборот».

Сам Зиновий Ефимович был высочайшим профессионалом. Как чревовещатель при кукле, он подарил свой голос множеству персонажей, но наиболее знаменит самовлюблённый конферансье из «Необыкновенного концерта». Без преувеличения Гердт завоевал в этой роли мировое признание. (Спектакль занесён в Книгу рекордов Гиннесса.) В каждой стране он умудрялся вести партию конферансье на местном языке (а то и диалекте!), и был столь убедителен, что простодушные зрители – и в Америке, и в Японии, и повсюду – свято верили, что актёру их язык известен в тонкостях.

Однако они имели дело с виртуозным звукоподражанием: этим искусством Гердт владел в совершенстве. «Скольким языкам можете подражать?» – спросил я его однажды. «Строго говоря, любому».

А ещё Зиновий Ефимович помнил невообразимо великое количество стихов. Говорил мне, что если под настроение и хорошая компания, а ещё когда чуть-чуть «принять на грудь», то может читать, как тот анекдотический поп выпивать «на воздусях до бесконечности». То есть в буквальном смысле слова он не представлял себе своих возможностей по времени, которое мог потратить на воспроизведение поэзии русской и зарубежной. Кому с ним посчастливилось общаться, знает, что Зяма мог декламировать бесконечно.

Народный артист СССР, фронтовик Зиновий Гердт – кавалер орденов «За заслуги перед Отечеством» III степени, Отечественной войны I степени и Красной Звезды. А ещё он – почётный гражданин Себежа.

День 8-й
Неповторимая война Стаднюка

Нынче я расскажу вам, дорогие друзья, об «особой» войне большого советского писателя Ивана Фотиевича Стаднюка. Не исключаю, что некоторые из вас не согласятся с такой оценкой. Спорить не стану. О другом скажу. У нас в стране, да и в мире, вы не найдёте больше литератора, который писал бы главную книгу своей жизни «Война» (Книга 1, Книга 2, Книга 3, «Москва, 41-й»), имея консультантом выдающегося советского политического, государственного и партийного деятеля, блестящего дипломата, одного из высших руководителей ВКП(б) и КПСС, правую руку Сталина – Вячеслава Михайловича Молотова (Скрябина). Вы себе на минуточку вообразите хотя бы приблизительную ценность той информации, которую запросто ведь мог получить Иван Фотиевич у человека, который общался со всеми историческими деятелями ХХ века: Черчилль, Рузвельт, Шарль де Голь, Гитлер. Со Сталиным был на «ты»…

С детских лет хорошо знаю его биографию и его творчество, потому что Иван Фотиевич родился и вырос в селе Кордышевка на моей Виннитчине. Фильмы «Артист из Кохановки», «Максим Перепелица», «Ключи от неба» для жителей сёл и весей нашей области всегда были классикой: подоляне, от мала до велика, знали, что их автор – земляк. А для всякого «щирого хохла» земляк что твой родственник. Собственно, так меня всегда и воспринимал незабвенной памяти Иван Фотиевич. О всякой поездке на родину я ему докладывал регулярно и обстоятельно. Он хорошо знал всё наше, постоянно меняющееся, областное руководство, и потому тем для разговоров у нас всегда хватало с избытком. Вообще к понятию «малой родины» он относился душевно, почти трепетно. Казалось, по-детски радовался, когда односельчане избрали его почётным гражданином Кордышивки (по-русски правильно – Кордышевка, но Стаднюк «и» на «е» никогда не менял, под конец жизни даже стал заигрывать с украинскими националистами), хотя к тому времени он уже был почётным гражданином Смоленска.

Дав мне поручение, интересовался: «К завтрашнему дню успеешь сделать?» – «Это вряд ли, Иван Фотиевич, тут же работы почти на печатный лист». – «Эх, хилый нынче пишущий народец пошёл, – досадовал он. – Да я в твои годы мог за ночь пару печатных листов наворочать!» Что было сущей правдой. Работоспособностью, пробивными качествами характера Стаднюк отличался лютыми, почти кулацкими. Безо всяких связей и протекции, изначально не обладая даже намёком на писательский дар, он сумел, исключительно благодаря собственному упорству, трудолюбию, пробиться сначала в службе, а потом и в литературе на самые высокие командные посты. Был, к примеру, секретарём правления Союза писателей СССР. Всяких других должностей, почётных званий и всевозможных премий тоже имел целый ворох. (Одних орденов получил 10 штук!) И по жизни умел всегда устраивать комфорт не только себе, но и родственникам, друзьям, знакомым. Жил в престижном районе Москвы, на улице Правды, дачу имел в Переделкино и всю сознательную жизнь ездил на служебной машине. Сына своего, на котором природа, откровенно говоря, отоспалась в смысле литературного дарования, Стаднюк сумел провести практически по своим стопам и в конце концов сделать генералом, начальником Воениздата, чего даже сам в службе не добился. И это при том, что Юрка, хороший парень, но мямля, закончил обыкновенный областной пединститут, всю жизнь оставаясь штафиркой даже в генеральских погонах.

Примечательно то, что, постоянно работая локтями, загребая в своей лодке налево и направо, Иван Фотиевич умудрялся не попадать на рифы, никого при этом не задевать, не задирать, и потому не прослыл рвачом, корыстолюбцем, ловчилой, прохвостом, которых в советской литературе в ту пору было более чем предостаточно. У большинства людей, знавших его, дружбой его дороживших, Стаднюк оставил по себе память добрую, хотя к праведникам, тем более к «кристально честным коммунистам» он явно не принадлежал. Он знал, что надо писать, как надо жить и служить в Советской стране, и всегда точно колебался вместе с линией партии.

По рюмке Иван Фотиевич тоже никогда не брезговал пропустить. Здоровьем обладал отменным, несмотря на всевозможные передряги военного быта, почти двадцатилетней службы и не самый аскетический способ жизни. Был завзятым рыбаком и охотником. Особенно любил «ходить на кабана». А какая же настоящая охота обходилась в те времена без обильных возлияний? Курил тоже очень много, иногда зажигая сигарету от непотухшей предыдущей, но при этом врачам никогда не кланялся, даже считал это унизительным.

Такая деталь. В 84-м году умерла его жена Антонина Митрофановна. Иван Фотиевич женился на статной красавице Наталии, преподавательнице немецкого языка, старше которой был на… двадцать восемь лет! И ничего, прожил с ней оставшуюся жизнь в ладу и согласии. А накануне смерти выпустил книгу «Исповедь сталиниста». Этот последний литературный труд земляка делался практически на моих глазах, в некотором роде даже с моим участием (многие страницы книги я ему печатал, вычитывал), поэтому с него и начну.

– Скажу тебе честно: устал я от трагического и кровавого материала. Да и ощутил некоторую оглушённость от появившихся «новых концепций» о минувшей войне. Посему решил на время остановиться и оглянуться в своё личное прошлое, облегчить память и душу, написать о том, что меня волновало и потрясало не только в связи с войной, но и в связи с тяжкими проблемами довоенной, послевоенной жизни, да и о том, что сейчас озадачивает. Это будет попытка исповеди, но без покаяния.

– Иван Фотиевич, а разве так бывает, чтобы «исповедь» да без «покаяния»?

– А почему бы и нет? Я же не академик Самсонов, который в своё время до небес славил Сталина, а теперь доказывает, что у Верховного главнокомандующего не было ни полководческих способностей, ни таланта государственного деятеля. На мой взгляд, Сталин – фигура исторически чрезвычайно сложная, до невероятности противоречивая, но гениальная, неотделимая ни от истории нашей страны, ни от нашего народа-победителя. Сейчас многие литераторы активно ведут «археологические» и целенаправленные раскопки в своих архивах и давно забытых публикациях. Поддался этому модному влиянию и я, но ничего значительного, залежавшегося в ящиках своих столов, к сожалению, не нашёл.

– Даже несмотря на то, что вы многое из своей прошлой жизни пересмотрели, вас по-прежнему считают писателем «групповым», даже «сталинистом». Что думаете по этому поводу?

– Не всё так просто в этой жизни. Вот я одиннадцать лет проработал секретарём Московской писательской организации. В моих руках было многое: издания, литературные вечера, квартиры, путёвки, машины, поездки за границу. И скольким людям по этой части я помог, этого даже вспомнить невозможно! Делил ли я при этом писательский люд на «своих» и «чужих»? Полагаю, такого греха на душу не брал. Хотя, разумеется, как и всякий пишущий, я имел свои пристрастия и даже неприязнь к отдельным произведениям, критикам, учёным. Так и меня многие не жаловали. Иные критики на дух не переносят моих романов «Война» и «Москва, 41-й». А между тем я тебе так скажу: сейчас в нашей стране мало кто знает – да почти никто – о событиях 41-го года столько, сколько знаю я. Со мной Молотов такими воспоминаниями делился, что я их до сих пор осмысливаю. Естественно, поэтому у меня и иное отношение к Сталину как к полководцу и дипломату, чем у людей, которые стараются списать на него все ошибки того сложного периода, в том числе собственные или своих близких. А ошибок и злодеяний у Сталина хватало и без нынешних домыслов всяких шарлатанов от истории. И для меня смешно выглядят те «правдолюбцы» и критики, которые «драконят» мои романы за якобы содержащуюся в них апологетику Сталина. Меж тем я вождя никогда «живьём» не видел. Его образ и характер как государственного и военного деятеля периода Отечественной войны сложились в моём воображении под впечатлением печатных и устных суждений самых выдающихся наших полководцев, руководителей промышленности, учёных, политиков, дипломатов, чтимых во всём цивилизованном мире. Они звучали после смерти Сталина, да и сейчас звучат. В них – не пустое славословие, а оценка конкретных (верных или ошибочных – другой вопрос) деяний вождя и их последствий. А со сколькими документами мне пришлось работать! И потом, скажи мне на милость, почему я не должен верить Жукову, Василевскому, Мерецкову, Коневу, Рокоссовскому, Штеменко, Хрулёву, Шахурину, Исакову, Кузнецову, Сабурову, Громыко?

Но верить шустрому Волкогонову, женоподобному Радзинскому, плодовитым, как кролики, братцам Жорику и Роику Медведевым. Наконец, учти: более двадцати лет (точнее – 23 года) я встречался с Молотовым, даже по рюмке с ним не единожды пропускал. Вот он был для меня своеобразной академией в постижении хода и исхода самой страшной в истории человечества войны. Мне могут возразить, что это была не «та» академия. Позвольте, но кто может мне назвать «ту», другую академию среди всех, функционировавших у нас после войны? И ты не думай, что я Молотову только преданно в рот смотрел, никогда ему не переча. Например, у нас с ним не было единомыслия в крестьянском вопросе. Он категорически не одобрял, скажем, моего романа «Люди не ангелы», как осуждал и книги о деревне Миши Алексеева, Серёжи Крутилина. Ну и что? Этот великий сподвижник Сталина имел право на свою собственную позицию по любому вопросу. И она никогда не была дилетантской, уж поверь мне.

…«Сталинист, сталинист»! А ты хочешь сказать, что Черчилль, Гопкинс, Гарриман, Бивербук и многие другие крупные западные политики, восторженно отзывавшиеся о Сталине, тоже были сталинистами? Или как тебе мнение немецких журналистов, однажды атаковавших меня в Дагомысе. Они искренне удивлялись: вот Советский Союз разгромил самую первоклассную армию в мире, склонил на свою сторону бывших врагов, выкорчевал даже корни фашизма, а теперь ваши же писатели и историки пытаются доказать всему миру, что в то время во главе ваших же вооружённых сил стоял недоумок. Как же нам, немцам, к этому относиться?

Естественно, я объяснил им, как и подобает коммунисту, разделяющему политику партии, то, что культ личности Сталина принёс нашему народу большие бедствия. Впрочем, бедствия эти появились, пожалуй, и с момента Октябрьской революции. Ведь она насмерть разделила тысячи и тысячи людей. Разве уехавшие за рубеж белогвардейцы стали друзьями советской власти? А рассеянные по стране бывшие помещики, кулаки, купцы, домовладельцы, заводчики? Естественно, они ждали, когда рухнет советская власть, иные создавали антисоветские организации, попадались на диверсиях, на антисоветских лозунгах. Всё это способствовало раскачиванию стихии репрессий, которая со временем обрела чудовищные, неуправляемые размеры и никаких оправданий иметь не может. Помню разговор на охоте секретаря одного райкома партии с начальником райотдела НКВД, чему был свидетелем: в соседнем, мол, районе нашли двадцать врагов народа, а у нас что, нет? Ищи как следует! И такое ведь было. Но при всём том я тебе так скажу: вот китайцы, они молодцы. Они постановили: в деяниях Мао Цзэдуна было 30 процентов неправильного. Остальное – верное. И закрыли тему навсегда. А у нас сейчас серьёзные люди стесняются называть Сталина полководцем, выигравшим войну против Гитлера. Ну может ли быть большая идеологическая нелепость?

Да, разумеется, мы должны знать, откуда и почему взялись те «тройки», свирепствовавшие в районах, областях, крупных городах, воинских соединениях. Чьим решением им была дана власть над жизнями ни в чём не повинных людей? Как поднималась рука у руководителей наркоматов и творческих союзов писать резолюции-согласия об арестах тысяч людей? Нам нужны не только констатации, общие изложения трагических фактов и ситуаций, но и серьёзные, глубокие, вдумчивые объяснения причин происходившего. Мы вправе знать всю правду. А её сейчас всё больше приспосабливают под температуру момента.

Я почему так много тебе об этом говорю? Да потому, что нельзя смаковать лишь горькие моменты из нашей истории. Это принижает, умаляет значение наших побед и в войне, и в мирной жизни. И если мы сами позволяем себе цинично лгать о собственной войне и нашей Победе, то что же тогда говорить о наших недругах. Они же будут на корню изничтожать величайший, беспримерный подвиг советского народа. Дивлюсь: неужели эта истина не доходит до людей?

…Ушёл из жизни Иван Фотиевич, успев хлебнуть всех прелестей постперестроечного бардака. Во всяком случае, вопиющее лицемерие Кравчука и хамское поведение Чорновила захватить успел. А всё, что происходило на Украине, его волновало по-настоящему и в не меньшей степени, чем в России. Собственно, развал Союза и весь последующий ельцинский бред Стаднюка в какой-то степени и доконали, потому что на здоровье и вообще на жизненный фарт природа ему, как уже говорилось, откровенно не поскупилась. Но то, что из-под его ног так стремительно и потому пугающе непонятно уходила его личная творческая Атлантида, – это писателя и свело в могилу внезапно и скоропостижно. Похоронили мы его на Кунцевском кладбище.

Есть в романе «Война» – лучшем, что написал Стаднюк, – одно примечательное авторское рассуждение: «Тяжкое то было время. К нему часто будут обращать взор летописцы, философы, златоусты всех континентов. Найдутся среди них и такие, которые позволят себе судить о событиях тех дней без должного понимания их сложной трагичности и рассматривать их с позиций некоего философско-исторического дальтонизма. А иные, стыдливо позабыв о бывших своих верованиях и публичных утверждениях, станут искать маятник “нового” времени и нередко скрип флюгера на чужой крыше принимать за голос истины. Эти люди при определённых гарантиях безопасности для себя, когда страх за своё благополучие не смущает их сердца, скоры на первое слово и на сомнительное дело. Они ревностно начнут высекать своими перьями искры из колеса истории и выдавать их за лучи правды».

Хорошо сказал земляк…

День 9-й
Личная война Евгения Матвеева

Не по своей вине великий советский и русский актёр Евгений Матвеев не попал на фронты Великой Отечественной войны. Он того страстно желал, но не получилось. И таких, как он, были миллионы…

Позволю себе здесь отступление, что называется, и по теме, и в строку. Долгие годы мне посчастливилось поддерживать самые тёплые отношения с выдающимся деятелем отечественной культуры, трижды лауреатом Сталинской премии, Героем Социалистического Труда, народным артистом СССР Павлом Петровичем Кадочниковым. О нём я ещё напишу. Однажды я спросил его: «Что бы вы изменили в своей судьбе?» Не задумываясь ни секунды, артист ответил: «Об одном сожалею: не проявил настойчивости, чтобы попасть на фронт. Хотя, видит Бог, всегда испытывал неудовлетворённость от собственной непричастности к войне, всегда казнил себя тем, что приходилось играть в театре, на съёмочной площадке в то время, когда мои сверстники воевали. И к руководству многажды обращался с просьбой отправить на фронт. Мне, естественно, отказывали, но сейчас, с высоты прожитых лет, вижу – это не оправдание. Надо было настоять».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.