Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории

© Издательство «Институт психологии РАН», 1997

Предисловие

В предлагаемой книге, написанной группой авторов, предпринята попытка проанализировать и обобщить лишь некоторые наиболее существенные тенденции, принципы, пути и итоги развития психологической науки в России XX столетия. Такое обобщение – сколько-нибудь полное и систематическое – является исключительно трудной задачей (ввиду гигантского объема подлежащего изучению материала). Эта задача может быть решена лишь в будущем и притом силами очень большого авторского коллектива, хотя многое для ее решения уже сделано в известных трудах наших специалистов по истории отечественной психологии Е.А.Будиловой, А.В.Петровского, С.Л.Рубинштейна, А.А.Смирнова, Б.М. Теплова, М.Г. Ярошевского и других.

Основной замысел нашей книги – довольно скромный. Он состоит в том, чтобы на фоне общей и краткой характеристики психологии в нашей стране (за последнее столетие) попытаться раскрыть некоторые главные линии развития лишь в психологии личности, социальной психологии и психологии познания. В этих областях науки особенно отчетливо выходит на передний план психология субъекта, которая становится все более актуальной проблемой для всего цикла наук о человеке.

Человек объективно выступает (и, следовательно, изучается) в системе бесконечно многообразных противоречивых качеств. Важнейшее из них – быть субъектом, т. е. творцом своей истории, вершителем своего жизненного пути: инициировать и осуществлять изначально практическую деятельность, общение, поведение, познание, созерцание и другие виды специфически человеческой активности – творческой, нравственной, свободной.

Субъект – это человек, люди на высшем (для каждого из них) уровне активности, целостности (системности), автономности и т. д.

Гуманистическая трактовка человека как субъекта противостоит тоталитаристскому пониманию его как пассивного существа, отвечающего на внешние воздействия (стимулы) лишь системой реакций, являющегося «винтиком» государственно-производственной машины, элементом производительных сил, продуктом (т. е. только объектом) развития общества. Иначе говоря, лишь общество влияет на индивида, но не индивид как член общества – на это последнее. Общество, вообще социум – всемогущая сила, которая путем обучения и воспитания навязывает всем определенные знания, взгляды, идеи и т. д. Такое антигуманистическое понимание человека, ведущее к идеологии и практике тоталитаризма (в частности, сталинизма и неосталинизма), до сих пор сохраняется – часто неосознанно – во многих (но не во всех) распространенных у нас теориях. Их позитивное преодоление – одна из задач, решение которой необходимо для дальнейшего исследования всей фундаментальной проблемы субъекта (индивидуального, группового и т. д.).

В психологической науке данная проблема наиболее глубоко разработана в трудах C.Л. Рубинштейна, Д.Н.Узнадзе, отчасти Б.Г.Ананьева и некоторых представителей гуманистической психологии. Сейчас она раскрывается в исследованиях К.А. Абульхановой-Славской, Л.И.Анцыферовой, В.В.Белоуса, A.B. Брушлинского, Б.А.Вяткина, Л.Я.Дорфмана, А.Л.Журавлева, В.В.Селиванова, В.И.Слободчикова, А.С.Чернышева, В.Д.Шадрикова и др.

В разработке этой, как и многих других проблем психологической науки есть еще много дискуссионного, неустоявшегося, нуждающегося в дальнейшем изучении и обсуждении. Это нашло свое отражение и на страницах данной книги (тем более что и ее авторы, занимая по многим вопросам более или менее общую позицию, в ряде случаев также имеют разные точки зрения, например, на теорию Л.С.Выготского).

Одна из главных трудностей при написании нашей книги заключалась в том, чтобы внутреннюю логику развития психологической науки раскрывать в единстве с системой внешних условий (политических, идеологических, экономических и т. д.), так или иначе влияющих на научные исследования. И до Октябрьской революции 1917 г., и особенно после нее политика и идеология, а также различные богословские и философские течения (идеализм, материализм и др.) оказывали очень сильное влияние на развитие психологии и других наук. Об этом свидетельствует, например, недавнее факсимильное переиздание (JL, 1991) энциклопедического справочника «Россия», в основу которого положены материалы опубликованных почти 100 лет назад 54-го и 55-го томов очень авторитетного Энциклопедического Словаря Брокгауза и Ефрона. В разделе «Русская наука» подведены итоги ее развития по состоянию на конец XIX века. О философии и психологии, в частности, сказано, что после падения гегелевской системы наступил период разочарования в философии и «вместе с тем период господства материализма и позитивизма»[1]. Но затем с 1870-ых годов опять начал возрастать интерес к философии – прежде всего в университетах и духовных (богословских) академиях. «Руководящая роль в этом оживлении философии принадлежала психологии; ей удобнее всего было сломить влияние материализма и ослабить значение позитивизма, в котором она не находила себе надлежащего места»[2]. А потому легко понять, что о И.М.Сеченове здесь говорится лишь как об «отце русской физиологии», но не о его вкладе в разработку основ психологической науки.

Сеченов стоял в основном на материалистических позициях и поэтому был вытеснен из университетской психологической науки, где господствующее положение занимали философы и психологи идеалистического направления (в университетах он мог работать только в качестве физиолога). Как справедливо отмечал Рубинштейн, «в силу того, что Сеченов лишен был возможности создать в университете свою достаточно крепкую школу психологов, свои, им подготовленные кадры, когда наступил советский, послеоктябрьский период, не оказалось у нас психологов, которые шли бы от Сеченова»[3].

Таким образом, в дореволюционную эпоху официальная психологическая наука занимала в основном идеалистические позиции, выступая против материализма, а после победы Советской власти, наоборот, все более господствующие высоты на уровне государственной идеологии начал захватывать материализм.

Для психологической науки это прежде всего означало, что психику, познание и т. д. в обязательном порядке стали квалифицировать как отражение внешнего мира. Сам по себе термин «отражение» не очень адекватен в гносеологии и психологии, поскольку уже в исходном значении данного слова содержится характеристика какой-либо физической среды (поверхности и т. д.), отбрасывающей от себя – отражающей свет, звук и др.[4] Таково прежде всего зеркальное отражение. Следовательно, этот термин изначально указывает на пассивность отражения, что не соответствует сути психического. Тем не менее, начиная с 30-х годов, он был закреплен в нашей стране официальной «парадигмой», которую стали называть ленинской теорией отражения, представленной в канонизированной при Сталине книге Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (1909) и положенной в основу гносеологии, психологии и т. д. В итоге познание, сознание, вообще психику начали рассматривать как отражение. В полном соответствии со своим заглавием эта книга Ленина хорошо выражала существо именно материализма.

Впрочем, сам Ленин намного более диалектично раскрывал потом суть психики в своей поздней работе «Философские тетради» (1914-1916), знаменующей начало перехода ее автора на позиции диалектического материализма. Эта работа написана в период изучения им гегелевской диалектики и потому при Сталине даже не была включена в 4-е издание Собрания сочинений основателя Советского государства (столь явную несправедливость исправили лишь после смерти Сталина). В своих «Философских тетрадях» Ленин, в частности, пришел к принципиально важному выводу о том, что «сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его»[5]. Этот вывод Ленина (который сразу же начали цитировать Выготский, Рубинштейн и др.) доставил немало неприятностей официальным советским философам и идеологам, поскольку он явно противоречил догматической, примитивной теории отражения и потому не определял ее конкретизацию в науках.

Вместе с тем необходимо отметить, что термин «отражение» в позитивном смысле отчасти использовали в своих философских и психологических работах весьма квалифицированные специалисты, очень далекие от марксистско-ленинской философии[6].

Если взять советскую философию и психологию прежних десятилетий, то наиболее глубокую и поныне перспективную разработку проблем психики, психического отражения, сознания, познания и т. д. можно найти в таких трудах, как например: Рубинштейн С.Л. «Бытие и сознание» (М., 1957); Копнин П.В.

«Философские идеи Ленина и логика» (М., 1969); Ильенков Э.В. «Идеальное» («Философская энциклопедия», т. 2, 1962) и др. В этих трудах в той иной степени представлен «третий» путь в философии – третий по отношению и к материализму, и к идеализму. Но в тот период он мог называться, конечно, только диалектическим материализмом.

Таким образом, взаимосвязи между творчеством в науке и официальной советской идеологией были достаточно сложными и многозначными. Еще более сложными они становились в тех многочисленных случаях, когда идущая от Маркса, Энгельса и Ленина официальная философия вообще в принципе не могла непосредственно направлять развитие новейшей науки, ушедшей далеко вперед по сравнению с эпохой вышеуказанных классиков.

Ярким примером является, в частности, кибернетика, «реабилитированная» у нас с середины 50-х годов. Она выступила в двояком качестве: 1) как научное основание для создания все более быстродействующих электронно-вычислительных машин и 2) как новое направление в развитии науки и техники, которое тем самым может привести к построению мыслящих машин. Если с первой трактовкой кибернетики уже тогда все были полностью согласны, то вторая трактовка, по крайней мере, у части специалистов (особенно у некоторых психологов) вызывала очень большие возражения. Чисто внешняя трудность для официальных идеологов во втором случае заключалась в том, что у главных тогдашних политических авторитетов – Маркса, Энгельса и Ленина (которые жили в до-кибернетическую эпоху) – не было и быть не могло каких-либо прямых «руководящих» указаний по столь острому вопросу, может ли машина мыслить. К счастью, это и обязывало каждого из участников научных дискуссий мыслить предельно самостоятельно на свой страх и риск, не прячась за спины и цитаты классиков.

Таким образом, официальная идеология не всегда могла прямо и непосредственно диктовать свои условия для неудержимого развития психологии и других наук. Более того, для всех честных и квалифицированных советских психологов представляемая ими наука всегда была частью всей мировой психологии. Поэтому выражения типа «советская психология» звучали для них очень условно. Неслучайно один из главных коллективных обобщающих трудов, опубликованный в конце 50-х годов, получил наиболее адекватное название «Психологическая наука в СССР» (т. I, 1959, т. И, 1960).

В настоящее время в нашей стране существует свобода слова, мысли, творчества, благодаря чему стало возможным написать данную книгу.

Книга подготовлена группой специалистов.

Авторы: Предисловия – А.В.Брушлинский, 1-й, 2-й и 3-й глав – В.А.Кольцова, Ю.Н.Олейник и Б.Н.Тугайбаева; 4-й главы – Л.И.Анцыферова (§ 1) и А.В.Брушлинский (§ 2); 5-й главы – А.В.Брушлинский; 6-й главы – К.А.Абульханова-Славская; 7-й главы – К.А.Абульханова-Славская (§ 1, 2, 3) и В.А. Кольцова (§ 1); 8-й главы – В.В.Знаков; 9-й главы – А.В.Брушлинский.

В подготовке рукописи к печати участвовали также Т.С.Большакова, Н.Е.Грушенкова и Е.В.Толоконникова.

Книга предназначена для психологов, философов, социологов, педагогов и студентов, готовящихся к психолого-педагогической работе.

Часть первая

Глава 1. Психология в России начала XX века (Предреволюционный период)

§ 1. Состояние психологического знания в России в начале XX века

В начале XX столетия психология в России мощно заявила о себе, заняв достойное место в системе наук. Уходя своими корнями в две главные области научной мысли – в сферу философско-исторического и естественно-научного знания – юна в конце XIX – начале XX веков превращается в самостоятельную научную дисциплину. Этот процесс институционализации психологического знания сопровождался необходимыми логико-научными (определение задач и предмета исследования, разработка программ и выделение направлений развития, обоснование адекватных методических приемов и принципов исследования психической реальности и т. д.) и организационно-научными (создание специальных психологических центров и психологических научных изданий, формирование кадров ученых-психологов и т. д.) преобразованиями. Своеобразным их итогом, завершением и одновременно точкой отсчета, определяющей начало нового этапа в развитии психологической мысли, уже как самостоятельной научной дисциплины, в истории российской психологии стал 1885 год – время создания в Казани известным неврологом и врачом-психиатром В.М.Бехтеревым первой психо-физиологической лаборатории [6; 21]. Процесс оформления психологии как самостоятельной науки осуществлялся не как одномоментный акт, а был подготовлен объективно всей предшествующей историей развития психологической мысли в рамках других областей науки и практики, сопровождался накоплением и осмыслением разнообразной психологической феноменологии.

Огромное влияние на психологическую науку в России оказала мировая психология, проходившая тот же путь, но с некоторым опережением. Так, первая в Европе и в мире психологическая лаборатория была создана В.Вундтом в Германии в Лейпциге в 1879 г. Вслед за этим психологические лаборатории возникают и в других научных центрах. Знакомство многих русских ученых-неврологов, психиатров, педагогов с деятельностью зарубежных лабораторий и с используемыми в них экспериментально-психологическими методами исследования психических явлений способствовало углублению их собственных поисков в разработке новых подходов в психологии. Процессы институционализации психологии и ее интенсивного развития стимулировались и конкретными социо-культурными условиями России начала XX века: на фоне растущих социальных трудностей и противоречий общество все глубже осознавало ценность психологических идей, возрастал интерес к психологическому знанию, развивалась психологическая культура общества.

Отражением возрастающей роли психологии в обществе являлось обращение к психологическим вопросам специалистов-практиков: педагогов, работников различных промышленных сфер труда и военных областей [20; 32]. Анализ их работ свидетельствует о широте психологической проблематики, оригинальности выводов, которые делались ими непосредственно на основе конкретной деятельности. В число обсуждаемых специалистами вопросов включались: психологические проблемы безопасности труда, его рациональной организации, обеспечения и поддержания необходимой работоспособности человека (в том числе в сложных условиях), подбора и подготовки кадров и многие другие.

К сожалению, не всегда ответы на эти назревшие и уже отселектированные практикой вопросы, могли быть найдены в научной психологической литературе. И в этом смысле реальная действительность в постановке многих вопросов опережала психологическую науку и являлась в силу этого важным стимулом для ее развития: она ставила перед наукой новые проблемы и побуждала к их решению, а главное – к поиску тех методов, которые позволяли бы строго научно исследовать и объяснять явления и феномены, обнаружившие свою практическую значимость.

Уровень интереса к психологии, признания ее научной и практической ценности отражался и во все более частом и настойчивом включении в рассмотрение психологических проблем представителей научного сообщества и художественной интеллигенции. Возрастал авторитет психологии. Она становилась предметом внимания специалистов смежных наук и практических сфер: врачей, педагогов, физиологов, этнографов, языковедов, юристов, биологов. Ее использовали и при анализе социальных явлений, социально-психологических процессов, происходящих в обществе [7].

В атмосфере быстрого технического роста, бурных социальных изменений не могли оставаться вне внимания вопросы психологии человека, проблемы личности, индивидуальности, общественного сознания. Об этом убедительно свидетельствует анализ публикаций периодической печати, популярных и, казалось бы, не имеющих непосредственного отношения к психологии, литературных и общественно-политических журналов «Современный мир», «Образование», «Русская мысль», «Вестник Европы», «Вестник знания» и др. На их страницах психологическим проблемам отводилось немалое место. Ученые разных профилей, литераторы, публицисты часто в популярной и, как правило, в дискуссионной форме, апеллируя к житейской практике, высказывали здесь свои мнения и суждения по широкому кругу насущных психологических вопросов, включая таким образом в их обсуждение широкую читательскую аудиторию. Ими рассматривались проблемы мотивов и поступков поведения человека; наследственности и психических состояний; развития психики ребенка, ее особенностей и связанные с этим вопрос гуманизации воспитания и обучения и т. д.

Немалое место на страницах журналов уделялось и собственно научным психологическим материалам. Так, «Вестник знания», журнал научно-популярной ориентации давал возможность русской читающей публике ознакомиться с трудами ведущих представителей нового экспериментального направления. В приложениях к журналу публиковались работы В.Вундта «Естествознание и психология» (1907), В.Иерузалема «Руководство по психологии» (1907), Дж. Болдуина «Психология и ее методы» (1908), Т.Рибо «Экспериментальный метод в психологии» (1911), Г.Карринга «О методах психологии» (1904), что позволяло составить представление о состоянии мировой психологии. Здесь же мы находим статьи отечественных ученых, посвященные проблемам сравнительной психологии (А.А.Вагнер), психофизиологии (В.М.Бехтерев), педагогической психологии (А.Ф.Лазурский, Г.И.Челпанов, А.П.Нечаев) и др. Симптоматично то, что активно обсуждаются и вопросы, касающиеся развития психологической науки в России в целом: ее статуса, места в системе научного знания, специфики ее предметной области и методов исследования, границ ее возможностей [10; 33; 34; 39; 40 и др.].

На волне интереса к психологии возникает стремление охватить ею и осветить с ее позиций самые разнообразные явления и стороны жизни. В русских «толстых» журналах появлялись, например, статьи: «Психология театра» («Мир Божий», № 2, 1902), «Из психологии мысли и творчества» («Жизнь», № 1, 1901), «Мистика в области психологии», («Образование», №№ 7-8, 1900), «Душевная слабость и ее значение в общественной жизни и художественом творчестве» («Русская мысль», №№ 1-2, 1899), «Психофизиологические условия таланта» («Русская мысль», № 7, № 9, 1905), «Загадки Диониса (к психологии творческого экстаза)» («Вестник Европы», № 7, 1916) и т. д. Вопросы влияния музыки на человека, изучения метафизических явлений и гипнотизма, полового воспитания, любви, воли и разума, темперамента и характера, социальной психологии и многие другие становились предметом обсуждения в массовой печати России начала XX века.

Уже этот короткий экскурс в историю популярных журналов литературного и общенаучного характера свидетельствует о том, что психология прочно занимала одно из ведущих мест в общественном сознании, значительно опередив по популярности и вызываемому к себе интересу многие другие интенсивно развивающиеся области знания.

В конце XIX начале XX вв. в России существовал один собственно психологический журнал – «Вопросы философии и психологии» (под ред. H.H.Грота, затем Л.М.Лопатина). Параллельно возникает ряд журналов психолого-медицинского и психолого-педагогического профиля, это: «Вестник психологии, криминальной антропологии и педологии» (под ред. В.М. Бехтерева), «Вопросы нервно-психической медицины» (ред. И.А. Сикорский), «Вопросы психиатрии и неврологии» (ред. М.Ю. Лахтин), «Психотерапия» (ред. Н.А.Вырубов), «Вестник воспитания», «Педагогическое образование» и др. К вопросам психологии обращались издания и других, смежных с ней дисциплин (правоведения, криминалистики, социологии, этнографии и др.).

Выход психологии на авансцену общественного сознания не случаен. В его основе – особенности русской культуры с ее глубокой психологичностью, рефлексивностью, интересом к душевным процессам, присущими ей высокими нравственными ценностями и ориентациями. Это отмечалось многими исследователями русской культуры и духовности (И.А.Ильин, В.М.Соловьев, В.Ф.Эрн, С.Франк, Н.А.Бердяев и др.)[7]. Так, характеризуя состояние русского общества и его отношение к психологии в конце XIX в., И.Г.Оршанский отмечает, что увлечение вопросами психологии охватило все культурное русское общество, что позволяет ему определить это явление как «психологическое движение». Он полагает, что «перед нами не какое-то случайное модное веяние, а более глубокое и обширное течение», которое имеет историческое происхождение и тенденцию к разрастанию вширь и вглубь [33, с. 3]. Проявления данной тенденции он усматривает, в частности, в популярности в русской литературе таких жанров, как психологический роман, психологическая драма и сатира, а также всякого рода модных течений: психологических этюдов, эссе, а также «психологических анализов», выявляющих и отражающих в художественной форме различные отклонения от психологической и нравственной нормы.

Эта традиционно свойственная русской культуре глубокая психологичность, склонность к психологическому мировосприятию и самоанализу подпитывалась сложившейся в обществе предреволюционной ситуацией. На фоне углубляющихся социальных противоречий в русском обществе, возрастали критичность и недоверие к авторитетам и традиционным общественным ценностям, происходили глубокие изменения в системе оценок разных сторон жизни, углублялись процессы индивидуализации. А это, в свою очередь, было благоприятной почвой для усиления роли психологического фактора, стремящегося перенести «центр тяжести из области правил и законов в сферу человеческой совести, т. е. поставить личность на место общества» [33, с. 6]. Интерес к мотивам поступков, к «психологической подкладке» отмечается и в разных сферах практики – в области правосудия, семейных отношений, в педагогической деятельности.

События общественной жизни как бы давали толчок для пробуждения и развития творческой мысли, определяли ее направленность – человек и его душевный мир. «Мысль, закупоренная со всех сторон всевозможными «разъяснениями», «распоряжениями», направилась на область, независимую от попечения свыше – на душевную жизнь человека… Психология все больше подвигается к центру умственных интересов общества» [40, с. 563].

Сказывалась и специфика переживаемого периода – начало нового столетия, как правило сопровождающегося всплескам мистических умонастроений. Появляющиеся интересы в этой области влекли за собой возникновение многочисленных околонаучных изданий, обещающих решить практически все вопросы душевной жизни; «Спиритуалист», «Вестник загробной жизни», «Таинственное» и т. п.

Важным основанием роста интереса к психологическим вопросам являлись также успехи, достигнутые отечественными учеными в познании психической реальности. Специфика психологии, имевшей своим предметом душевную жизнь человека и духовные процессы в обществе, и органически связанной с естествознанием, с одной стороны, и с философией, с другой, давала ей реальный шанс стать той областью знания, где взаимопересекаются и соприкасаются разные научные интересы, направления и течения. Эта тенденция органического включения психологии в систему наук и завоевания своих научных позиций в качестве некоего интегрального поля научной деятельности нашла яркое отражение в истории многочисленных научных обществ, возникающих в России в конце XIX начале XX вв. В них психология занимала либо главенствующее, либо заметное место. Это в равной мере относилось как к психологическим или философско-психологическим обществам (Московское психологическое общество, Психологическое общество Московского университета, Санкт-Петербургское философское общество), так и к научным объединениям естественно-научного толка (общества врачей и общества невропатологов и психиатров при Варшавском, Казанском, Московском, Санкт-Петербургском и др. университетах, собрания врачей Санкт-Петербургской клиники душевных и нервных болезней и Московской психиатрической клиники и др.) [16].

Междисциплинарные связи психологии с другими науками не ограничивались сферами «психология-философия», «психология-физиология», но включали широкий круг взаимодействующих с психологией научных дисциплин. Это существенно расширяло область психологических исследований, обусловливая возникновение новых проблем на стыке разных наук, открывая путь к более глубокому, многостороннему, комплексному рассмотрению исследуемых в психологии феноменов.

В этом отношении показательна деятельность Московского психологического общества, основанного в 1885 г. при Московском университете (до 1888 г. общество возглавлял М.М.Троицкий, затем его сменяли на этом поприще Н.Я. Грот и Л.М. Лопатин). Членами общества были ученые разных научных направлений и ориентаций – выпускники и преподаватели историко-филологического и других факультетов Университета, представители естественно-научных дисциплин, прежде всего врачи-психиатры. Наряду с учеными традиционного, философско-ориентированного подхода в психологии (Н.Я. Грот, Г.И.Челпанов, С.Трубецкой, М.Лопатин), в руководстве обществом были также сторонники естественно-научного, экспериментального течения (С.С.Корсаков, А.А.Токарский). В числе почетных и действительных членов Московского психологического общества состояли лидеры нового естественно-научного течения в психологии – И.М. Сеченов, В.М.Бехтерев и др.

Данное общество было тесно связано с зарубежными научными центрами и учеными. В состав его иностранных членов входили А.Вэн, Г. Спенсер (Англия), В. Вундт (Германия), У.Джемс (США), Т.Рибо и Ш.Рише (Франция) и др.

В Обществе был представлен практически цвет русской интеллигенции: B.C. Соловьев, Г.Е. Струве, А.Ф. Кони, И.П. Мержеевский, В.И. Вернадский, Л.Н. Толстой, K.M. Быховский, Г.Н. Вырубов, Е.В. Де-Роберти и др. Их мнения и суждения по наиболее важным, ключевым вопросам, волнующим общество, высказанные с трибуны Московского психологического общества или со страниц его печатного органа – журнала «Вопросы философии и психологии» – играли большую роль и, что очень важно, способствовали росту авторитета психологии как науки.

На страницах журнала «Вопросы философии и психологии» обсуждался широкий круг собственно психологических вопросов. Предметом рассмотрения были психологические аспекты искусства, литературы, проблемы нравственно-этического характера. Журнал, организуя активную полемику на наиболее острые, актуальные, волнующие общество темы, привлекал к своей деятельности представителей разных сфер и течений духовной жизни России, становился своеобразным рупором, глашатаем психологических идей, важным фактором популяризации психологических знаний в обществе. Смысл деятельности и общественное предназначение журнала, учитывающие «объективные и тщательно проверенные побуждения», согласно программному заявлению его редактора, отражаются в концентрации усилий на решении основной глобальной задачи: познание и раскрытие «источников добра и разумения жизни». Главное внимание предполагалось направить на познание внутреннего психического мира человека путем обращения к его «внутреннему чувству» и опыту, через которые, как отмечается Н.Я. Гротом, «может быть и открывается нам жизнь в ее истинном корне, в ее внутреннем содержании и значении» [13, с. 6, 7]. Эта ориентация на раскрытие проблем самосознания общественного субъекта, как способа понимания и самих общественных процессов, жизни в целом, оценивалась как чрезвычайно важная, отвечающая интересам человечества, прежде всего, его нравственному совершенствованию.

Но рассматривая эту стратегию в качестве центральной, «руководящей задачи», журнал не отказывался от обсуждения других подходов, часто альтернативных, от рассмотрения мнений о психических явлениях ученых разных научных дисциплин. Так, Н.Я. Грот говорит о стремлении объединить разные направления мысли в некоем «высшем, синтетическом мировоззрении», превратить журнал в орган «мыслителей различных направлений» [14, с. 7]. Аргументируя свой план, он пишет: «Я задумал журнал, чтобы отрезвить общество, направить его к высшим духовным идеалам, отвлечь его от пустой политической борьбы и повседневных дрязг, помочь примирению интеллигенции с национальными началами жизни, возвратить его к родной религии и здравым государственным идеалам, насколько такое примирение и возвращение вытекает из утверждения философской веры в личного бога, бессмертия души, свободы воли, в абсолютную красоту, добро и истину» [15, с. 332]. Поэтому на страницах журнала материалы философского характера (В.С.Соловьев, E.H. и С.Н.Трубецкие, Л.М.Лопатин, Н.О.Лосский, В.Розанов, Н.Я. Грот) соседствовали с психологическими исследованиями (Н.И.Шишкин, Н.Н. Ланге, А.Ф.Лазурский, Г.И.Челпанов) и с публикациями ученых – естественников (С.С.Корсаков, А.А. Токарский, А.Н.Бернштейн).

Наконец, факт признания психологии как самостоятельной науки и в научных, и в широких общественных кругах подтверждается успехами психологического образования, включающего 1) популяризацию психологических знаний в широких кругах общества, 2) преподавание психологии, 3) создание системы подготовки психологических кадров. Проведенный анализ позволяет сделать вывод, что в России начала XX века психологическое образование сложилось в некую более или менее целостную систему, охватывающую все выше перечисленные ступени и уровни. В частности, преподавание психологии осуществлялось в учебных заведениях всех типов (будь то духовные семинарии, лицеи или кадетские корпуса) и охватывало разные ступени обучения (среднее образование и высшее). Психологические знания кроме журналов практически всех направлений, обсуждались в лекционных залах, музеях, на научных конференциях и профессиональных съездах, регулярно проводившихся в России в начале XX века (пример тому – Педагогические съезды, съезды врачей, естествоиспытателей и т. д.). Известно, какой огромный резонанс в обществе произвели лекции, прочитанные И.М.Сеченовым в массовых аудиториях. И конечно, в этих условиях не мог не встать вопрос об открытии специальных научных психологических учреждений. Создание именно в этот период уже собственно психологических центров – психологических и психофизиологических лабораторий, Психо-неврологического института в Санкт-Петербурге (1905), Психологического института в Москве (1912) – было симптоматично; это было своеобразной формой конституционализации психологической науки в России, как сложившейся, самостоятельной научной дисциплины.

Выделившаяся в самостоятельную науку в конце XIX начале XX вв., российская психология в идейном и содержательном планах не представляла собой монолитного, гомогенного образования, а включала ряд мощных течений и направлений.

Первое из них было представлено психологической наукой, развивающейся главным образом на историко-философских и филологических факультетах университетов, а также в духовных академиях. Главными ее выразителями были университетские профессора психологии и философии, отстаивающие идею субстанциальности психики, ее независимости от материального мира и выступающие за использование описательно-интуитивных методов ее постижения.

Бурное развитие естествознания в России подготовило почву для возникновения альтернативного подхода, включающего сторонников экспериментального пути развития психологии и концентрирующегося вокруг сеченовской программы опытного и объективного изучения психики.

Наконец, третье направление занимало как бы промежуточное положение: не отрицая возможности использования экспериментальных методов в психологическом исследовании, оно в то же время существенно ограничивало сферу их применения, взяв за основу вундтовское понимание психики и способов ее изучения. Таким образом, в психологии в России к началу XX века, в момент ее самоопределения как научной дисциплины реально существовало три главных направления, характеризующих различные взгляды на понимание сущности психического и методов его исследования: идеалистическое (описательное), эмпирическое (интроспективное), естественно-научное (опытное). Выбор той или иной из указанных альтернатив определялся общими методологическими установками исследователя, его включенностью в решение практических задач.

§ 2. «Эксперименталььная» психология

Мощное течение в психологической мысли России было представлено так называемой экспериментальной психологией. Становление направления, базирующегося на экспериментальном методе исследования психических явлений, осуществлялось под воздействием как общих тенденций развития мировой психологической науки, так и специфических социо-культурных предпосылок и условий развития отечественного психологического знания.

Следует отметить, что именно возникновение этого направления знаменовало принципиально новый этап в истории психологии в России – обретение ею статуса самостоятельной области научного знания. С.Л.Рубинштейн подчеркивал, что введение эксперимента не только вооружило психологию «новым для нее мощным методом научного мышления, но и по-новому поставило вопрос о методике психологического исследования в целом, выдвинув новые требования и критерии научности всех видов опытного исследования в психологии» [41, с. 71–72].

Главной объективной предпосылкой введения эксперимента в психологию являлась назревшая потребность в точных, экспериментально проверенных результатах психологических исследований человека. Особенно нуждались в них быстро развивающиеся в конце 19 века медицина и педагогика. Не случаен поэтому тот факт, что первые экспериментальные психофизиологические лаборатории в России возникли именно в стенах практических организаций – учебных заведений и клиник; их создателями в преобладающем большинстве были практики – врачи-психиатры, физиологи, деятели просвещения и образования. Первые лаборатории были нацелены на решение практических задач – определение диагноза психического состояния человека, поиск конкретных форм воздействия на его психику и поведение и т. д.

Второй предпосылкой становления психологии как научной дисциплины выступало взаимодействие с науками, с которыми она была тесно связана и исторически, и логикой своего развития, прежде всего с дисциплинами естественно-научного цикла. Их влияние на психологию проявлялось в двух аспектах: во-первых, в определении специфической психологической проблематики, вычленяющейся первоначально на стыке психологии с другими дисциплинами и постепенно все более дифференцирующейся, углубляющейся и расширяющейся, и, во-вторых, что еще более важно, в обосновании значимости и вооружении психологии объективными методами исследования психики. В первую очередь в этом отношении необходимо отметить значение физиологической науки, оказавшей большое влияние на распространение точных, объективных методов познания в области изучения психических явлений. Н.Н. Ланге писал, что «стремления применять эксперимент и к изучению психических явлений обнаруживается приблизительно с половины XIX века и находятся в тесной связи с расцветом экспериментальной физиологии» [26, с. 649].

Наконец, развитие экспериментальных исследований в психологии определялось также логикой самого психологического знания, его внутренними потребностями, осознание которых приводит передовых ученых к выводу о недостаточности и ограниченности интроспекции как теории и метода научного познания психических явлений и необходимости новых объяснительных категорий и объективных методов исследования психической реальности.

Наряду с этими общими предпосылками, развитие научной психологии в России было обусловлено специфическими историческими обстоятельствами. К их числу следует отнести сложившиеся в отечественной науке материалистические тенденции, нашедшие яркое воплощение в русском философском материализме, а также в трудах известных ученых-естествоиспытателей А.О.Ковалевского, Д.И.Менделеева, И.И.Мечникова, И.М.Сеченова, И.П.Павлова, А.А. Ухтомского и др. В работах Сеченова содержится материалистическое объяснение природы психических явлений, раскрыта их отражательная и регулятивная роль в жизнедеятельности организма. Им была разработана также первая программа развития психологии как экспериментальной дисциплины, выдвинута и глубоко обоснована идея объективного изучения внутреннего мира человека [16; 37].

В отличие от Вундта, рассматривающего психику как внутренний опыт, некую данность субъекту, проявляющуюся лишь в его переживаниях, имеющую свою собственную детерминацию, не зависимую от внешнего мира и познаваемую исключительно методом самонаблюдения, Сеченов выдвинул идею детерминистического объяснения психических явлений, их объективного изучения. Под объективным исследованием психических явлений он понимал как выявление объективных факторов, обусловливающих возникновение психических актов, так и анализ их объективных проявлений. Внешне проявляемой формой психических явлений выступали прежде всего физиологические процессы, поэтому объективное исследование психики Сеченов оценивал прежде всего как ее изучение физиологическими методами. Отсюда вытекал его программный тезис об отказе от субъективных методов исследования психики и перестройке психологии на основе естественно-научного подхода. Таким образом, сеченовская программа развития научной экспериментальной психологии качественно отличалась от вундтовского подхода к анализу сущности и способов исследования психического. История развития отечественной экспериментальной психологии свидетельствует, что именно на основе материалистического учения Сеченова, его рефлекторной теории психической деятельности осуществилось становление многих, получивших дальнейшее развитие в русской психологической мысли, научных подходов и идей. Их конкретизация и операционализация на психологической почве была реализована в деятельности первых экспериментальных лабораторий, возникших в России в конце XIX начале XX вв.: Казанской и Санкт-Петербургской психо-физиологических лабораторий, созданных В.М.Бехтеревым (1885 и 1894), психологической лаборатории при Московском университете, возглавляемой С.С.Корсаковым и A.A. Токарским, Киевской лаборатории, основанной И.А. Сикорским, Харьковской, созданной П.П.Ковалевским, лаборатории в Тартусском университете, возглавляемой Э.Крепелиным, а позже – В.Ф.Чижом, а также лабораторий, созданных Н.Н.Ланге в Новороссийском (1892) и К.Твардовским в Львовском (1900) университетах, психолого-педагогической лаборатории, основанной А.П.Нечаевым в Санкт-Петербурге (1901) и т. д. [19].

Что же характерно для развития экспериментально-психологических исследований в России в конце XIX начале XX вв.?

Прежде всего, необходимо отметить отличающий данный подход решительный отказ от интроспекции и последовательное отстаивание взгляда на эксперимент как метод объективного познания психики. На значение эксперимента, как метода точного, строго научного исследования психических явлений, указывал В.М.Бехтерев уже в одной из своих первых психологических работ «Сознание и его границы» (1888 г.). Анализируя результаты психологических экспериментальных исследований, выполненных в Казанской лаборатории, он отмечал, что «было бы совершенно бесплодно еще раз обращаться в этом вопросе к методу самонаблюдения. Только экспериментальным путем можно достичь возможно точного и обстоятельного решения вопроса» [4, с. 15]. Большой цикл его работ впоследствии был специально посвящен обоснованию нового направления в психологии – объективной психологии [3].

Последовательными сторонниками экспериментального метода, как условия объективного исследования психики, являлись руководители первой московской психологической лаборатории С.С.Корсаков и А.А. Токарский, что нашло отражение в их исследовательской деятельности, а также в практической работе по организации экспериментальных исследований. Большой вклад в утверждение и развитие экспериментальных методов в психологии внесли также руководители других экспериментально-психологических лабораторий: А.П.Нечаев, В.Ф. Чиж, И.А. Сикорский и др.

Идею экспериментального пути развития психологии последовательно отстаивал Н.Н.Ланге, связывающий с этим совершенствование психологии, превращение ее в точную «положительную» науку. Он не только теоретически обосновывал продуктивность использования эксперимента в целях объективного исследования психики, но и блестяще подтвердил это на примере собственных экспериментальных исследований. Так, предложенная им моторная теория внимания основывается на экспериментальном анализе непроизвольных колебаний внимания при зрительном и слуховом восприятии [25].

Заслуживает внимания и оценка возможностей экспериментального метода, данная А.Ф.Лазурским на основе сопоставления его с методом «чистого самонаблюдения». Лазурский выделил ряд преимуществ эксперимента. Первое из них касается характеристики эксперимента как метода объективного исследования психических явлений. Он указывает, что в условиях «чистого самонаблюдения» субъект является одновременно и наблюдаемым и наблюдателем, а это нередко приводит к неосознанным ошибкам в оценке человеком его собственных переживаний, открывает широкие возможности для произвольных толкований и фальсификаций результатов самонаблюдения, ибо «благодаря тому, что философы руководствовались предвзятой гипотезой, у них были заранее построены теории, и когда они наблюдали себя, чтобы проверять, они невольно впадали в ошибки. Свои наблюдения они подгоняли под теорию» [24, с. 10–11].

В отличие от этого, эксперимент «разделяет исследователя от исследуемого, наблюдателя от наблюдаемого. При экспериментальном исследовании есть экспериментатор – лицо, которое должно решать известные психологические вопросы, вырабатывать методы постановки для решения этого вопроса и ставить самый эксперимент; от него совершенно отделено другое лицо – испытуемый, который только должен отвечать на поставленные ему вопросы. Вот первое значение эксперимента» [там же, с. 11].

Второе важное преимущество эксперимента заключается, по его мнению, в открывающейся в условиях экспериментального изучения явлений возможности их количественного анализа, подсчета и измерения: «…Прежние психологи, пользовавшиеся чистым самосознанием, не могли даже и думать, что в психической жизни можно что-нибудь измерить и подсчитать; между тем… при экспериментальном методе исследования мы можем пользоваться подсчетом» [там же, с. 11]. А это, в свою очередь, позволяет не только изучать общие закономерности тех или иных психических процессов, но и определять особенности их проявления у разных испытуемых, что открывает путь для развития дифференциально-психологических исследований.

Наконец, в отличие от чистого самонаблюдения, при котором человек «не может изменять своих психических процессов, а должен наблюдать их в том виде, в каком они ему представились, в экспериментальных условиях исследователь может видоизменять явления и этим путем ближе и детальнее изучает их» [там же, с. И]. Это произвольное регулирование психических процессов достигается посредством варьирования условий проведения эксперимента, использования разного стимульного материала.

Однако было бы неверным представлять себе, что эксперимент в отечественной психологии утверждался легко и беспрепятственно. Активное противодействие этому оказывалось со стороны традиционно мыслящей университетской профессуры, отвергающей эксперимент как метод познания внутреннего мира и рассматривающей психологию как дисциплину историко-философского цикла с присущими ему абстрактно-логическими методами исследования[8].

Несмотря на это, эксперимент в психологии в конце XIX в. становится реальностью, он проникает в разные области психологии, реализуется в многочисленных исследованиях ученых-экспериментаторов, организационно оформляется в деятельности первых экспериментальных психофизиологических лабораторий. Не считаться с этим фактом было уже нельзя. В связи с этим выделяется направление в психологии, которое, не отвергая экспериментальный метод, признавая возможность его использования в психологии, в то же время стремилось всемерно ограничить сферу его применения. Такую позицию, в частности, занимали сторонники эмпирического направления в психологии.

Ярким примером попытки использования эксперимента как сугубо субъективного метода в целях изучения телепатии, медиумизма, ясновидения и т. д. являлась деятельность Русского общества экспериментальной психологии, созданного в 1885 г. и превратившегося в орудие борьбы с объективной экспериментальной психологией. Таким образом, критерием объективности научного метода, в том числе эксперимента, является прежде всего методологическая позиция исследователя, реальная направленность использования данного метода, проявляющаяся и в постановке исследовательской задачи, и в организации эксперимента, и в объяснении полученных в ходе эксперимента результатов.

Принципиальное значение приобрело определение отношения к методу самонаблюдения. Является ли самонаблюдение самостоятельным и правомочным методом исследования психических явлений? Не означает ли признание возможности его использования в психологическом исследовании уступки интроспекциоиизму и субъективизму? Характерно то, что зти вопросы, до сих пор не получившие общепризнанного решения в современной психологии, были предметом обсуждения и глубокого рассмотрения в период становления ее как экспериментальной науки. Оценка самонаблюдения как метода исследования опиралась на понимание своеобразия психической реальности и путей ее изучения.

В этом отношении представляет интерес позиция Ланге, который, по словам Б.М. Теплова, несмотря на ряд противоречий методологического характера прежде всего в своей конкретной исследовательской практике смог «подняться выше ограниченности как традиционной интроспективной психологии, так и плоского поведенчества» и «внес важный вклад в борьбу за построение психологии как объективной науки о психической жизни человека» [44, с. 50].

Особенностью психологического эксперимента как основного метода изучения психических явлений выступает, по мнению Ланге, его субъективно-объективный характер. Оставаясь объективным в своих главных показателях – характер предъявления воздействия, способы регистрации внешних проявлений психики, эксперимент в то же время в психологическом исследовании включает субъективный компонент. Как отмечал Ланге, «в психологическом эксперименте личность исследуемая всегда должна давать (себе или нам) отчет о своих переживаниях, и лишь соотношение между этими субъективными переживаниями и объективными причинами и следствиями их, составляет предмет исследования. Если же мы ограничимся только внешними проявлениями психических процессов или изучением внешних воздействий на исследуемую личность, то психологический эксперимент утрачивает свой смысл и обращается в простое физическое или физиологическое исследование. Таким образом, вполне объективной психологии, т. е. такой, в которой игнорируются переживания исследуемого субъекта и показания его самонаблюдения, быть не может. Она обращается в таком случае в чисто объективную физиологию…» [26, с. 651]. Иначе говоря, из попытки «психологизировать «эксперимент, определить его специфику в исследовании психических явлений, вытекало признание необходимости использования самонаблюдения, самоотчета испытуемых.

Однако оценка роли самонаблюдения здесь существенно отличается от той, которая сложилась на этот счет в теории интроспекции. Во-первых, определяется место самонаблюдения в психологическом исследовании: из ведущего и единственного метода (как это было в интроспекционистском учении) самонаблюдение становится одним из моментов, составной частью объективного психологического исследования. Во-вторых, фиксируются факторы, обеспечивающие возможность адекватного использования и интерпретации результатов самонаблюдения, а именно: а) анализ не прежних, пережитых ранее испытуемым и ретроспективно воспроизводимых чувств и представлений, а актуальных, «наличных» в данный момент, испытываемых им переживаний, б) их рассмотрение вместе «с объективными, внешними, точно определенными условиями и последствиями (результатами) этого переживания» [там же, с. 651–652].

Очевидно, что само по себе признание роли самонаблюдения как дополнительного, вспомогательного метода исследования не означало отступления от позиций объективного анализа. Тем более, что последующая история развития психологии в нашей стране продемонстрировала и ошибочность другой крайности, выступающей антитезой интроспекционистским воззрениям в определении методов исследования психического и представленной рефлексологией, учением, разработанным В.М.Бехтеревым. Отрицая специфику психического и заменяя его рефлекторными процессами, рефлексология фактически ставит вопрос о правомерности исследования внутреннего психического мира человека и, соответственно, использования данных самонаблюдения как одного из методов его познания. Задачей психологии, по мнению рефлексологов, должно являться изучение внешних, наглядно выраженных поведенческих и физиологических проявлений как ответов на внешние же воздействия. В конечном итоге это приводило к упразднению предмета психологии, отрицанию его специфики [27; 43].

Вероятно, неоправданы в равной мере как гипертрофированная оценка роли самонаблюдения, превращение его в единственный метод исследования психического, так и его отрицание, как составной части, компонента психологического исследования, в том числе экспериментального.

Важной характеристикой экспериментального подхода в отечественной психологии является тесная связь эксперимента с теорией.

Анализ ведущих школ и направлений психологии начала XX века показывает, что лишь с очень большой долей условности можно было бы дифференцировать их по критерию теоретической или эмпирической ориентированности. Каждая из них включала и эмпирические исследования психических явлений, и их теоретическое обоснование и объяснение. Такое органическое единство эксперимента и теории складывается уже на самых ранних этапах развития психологии как экспериментальной науки и лежит в основе деятельности ее создателей и организаторов В.М.Бехтерева, Н.Н. Ланге, А.Ф.Лазурского и других известных ученых. Так, экспериментальные исследования зрительного и слухового восприятия позволили Н.Н.Ланге разработать общую теорию восприятия, сформулировать «закон перцепции», выделить закономерности исследуемого процесса в ходе онтогенезе и т. д.

Характерно то, что с самого начала эксперимент рассматривался не как основание для выделения отдельного научного направления в рамках психологии – «экспериментальной психологии», противостоящей другим направления психологии и общепсихологической теории, а как метод, включающийся во все сферы и области психологического знания. В этом отношении представляет интерес заявление студентов С.-Петербургского университета, датированное 1907 г., «О расширении преподавания психологии в университете», в котором отмечая позитивную роль психологического эксперимента в обеспечении «точности и доказательности исследования», они, в то же время, пишут, что экспериментальная психология «не составляет особого отдела общей психологии, а понимается лишь как особый метод, с помощью которого может разрабатываться любой отдел психологии» [17, с. 4]. Эту же идею развивает и Лазурский, который в предисловии к книге «Общая и экспериментальная психология» пишет: «Особой «экспериментальной психологии» нет и не может быть, так как эксперимент есть лишь метод, который можно применять в любом из отделов психологии» [24, с. 1 предисловия].

Традиция гармонического единства теории и эксперимента в отечественной психологической науке стала одной из важных предпосылок обеспечения ее лучших научных достижений.

Уровень теоретического обобщения полученного в исследовании эмпирического материала может быть различным, характеризующимся определенной степенью «конструктивности», «пригодности для использования», «прогностической ценности» и т. д. В науковедении существует разделение научного знания на ряд исторических этапов, ступеней, среди которых выделяются эмпирическая и теоретическая стадии, отличающиеся различными формами связи теоретического содержания науки и ее эмпирического базиса. Но безусловной остается связь и взаимодействие эмпирического и теоретического уровней научного познания, необходимость их рассмотрения «в единой картине научного знания», «как некоторого структурно оформленного целого, как системы взаимосвязанных элементов» [50, с. 8].

Следует отметить, что союз теории и эксперимента уже на первых этапах развития психологической науки в нашей стране дополнялся и подкреплялся еще одной составляющей – практикой. Эта традиция закладывается и закрепляется уже в деятельности первых русских экспериментально-психологических лабораторий, создававшихся, как правило, на базе лечебных учреждений и ориентированных непосредственно на поиск практического результата. В этом отношении представляют интерес следующие слова В.М.Бехтерева: «то, что вырабатывается в кабинетах и лабораториях, применяется затем у кровати больного и, с другой стороны, то, что наблюдается у кровати больного, служит предметом лабораторных исследований» [2, с. 11]. В этих словах пока еще в не оформившемся окончательно виде, в образной форме получил отражение принцип единства теории, эксперимента и практики, ставший впоследствии одним из ведущих методологических принципов советской психологической науки [28].

Испытуемыми в экспериментальных исследованиях в первых экспериментальных лабораториях были люди, реально нуждавшиеся в помощи психологов, лечение и обучение которых основывалось на полученных в экспериментах научных данных, характеризующих их состояние и уровень психического развития. Этим, по-видимому, объясняется широкое распространение в это время экспериментов, основанных на сопоставлении тех или иных психических проявлений в норме и в патологии. Работа с конкретными реальными людьми в клинике, в школе, на производстве, во-первых, способствовала формированию у ученого чувства ответственности за содержание научных результатов и психологических рекомендаций и таким образом являлась стимулом развития и совершенствования научных исследований, во-вторых, обеспечивала активную и оперативную связь исследователя с практикой, наглядно отражавшей продуктивность теоретических и эмпирических обобщений, полученных в ходе исследования.

Важным вопросом, получившим теоретическое и практическое решение в истории отечественной психологии, был вопрос о границах или области использования эксперимента в психологии.

В отличие от Вундта, считавшего, что предметом психологического эксперимента могут быть лишь элементарные психические процессы (более же сложные психические образования могут быть познаны лишь посредством интроспекции), русские ученые-экспериментаторы практически раскрыли возможность использования эксперимента не только в исследовании различных психических процессов (восприятия, памяти, мышления), но и в изучении целостной личности, а также социально-психологических явлений. Усложнение предмета экспериментально-психологического анализа сопровождалось одновременно совершенствованием экспериментальных методов, поиском новых приемов и процедур исследования. Так, задачи экспериментального изучения личности привели Лазурского к разработке метода естественного эксперимента, позволяющего выделить и исследовать главные психологические характеристики личности как биосоциального образования в ее взаимодействии с окружающими людьми и средой. Изучение влияния группы на личность и попытка экспериментального исследования социально-психологического взаимодействия в группах обусловили поиск специфических исследовательских методов в области «общественной психологии» (сопоставление результатов индивидуальной и групповой деятельности). Перенесение эксперимента в сферу школьной и производственной практики, в естественные условия определяло потребность в экспресс-методиках, позволяющих быстро и максимально точно исследовать человека в реальной его жизнедеятельности, охватывать значительное число испытуемых для получения сопоставимых результатов. Так, в психологию вводится и начинает использоваться новый тип эксперимента – «испытательный эксперимент» или тесты.

Отечественная психологическая школа опиралась на целостное представление об объекте исследования – человеке, стремилась дать его комплексное и системное описание. Например, попытка анализа сознания человека как многоуровневого полиструктурного образования проявляется уже в одной из ранних работ В.М.Бехтерева – в статье «Сознание и его границы», где им выделяются уровни развития сознания, вскрывается их связь и этапы формирования в ходе онтогенеза [4]. Им же, впервые в отечественной психологии, была сформулирована идея комплексного исследования человека различными науками. Рассматривая человека как целостную, сложно организованную систему, включающую в себя ряд иерархических уровней, представленных соматическими, физиологическими и психическими явлениями, Бехтерев искал методические средства изучения этой сложноструктурированной целостной организации. Это привело его к обоснованию и практическому использованию в его собственной исследовательской деятельности метода широкого многоуровневого сравнительного анализа данных, характеризующих проявления человека в норме и в патологии, в экспериментальных условиях и во время клинических исследований, в ситуации индивидуальной и групповой деятельности, а также выявлению специфики психических проявлений человека в отличие от животных, особенностей разных возрастных этапов в развитии человека и т. д. [27; 43]. Конечно, это были лишь первые подходы к решению чрезвычайно сложной задачи целостного описания человека, но они были чрезвычайно многообещающими. В работах Бехтерева, в деятельности руководимого им Психоневрологического института (а позже – Института мозга и психической деятельности) этот принцип получил значительное развитие и дал определенные позитивные научные результаты. Попытка целостного, комплексного изучения человека, имела исключительно большое значение для становления отечественной психологической науки, предопределив, в значительной мере, ее своеобразие. Поэтому научное наследие, относящееся к области применения системного и комплексного подходов в отечественной психологии, требует самого серьезного анализа. Это тем более важно, что и сейчас, по оценке Б.Ф.Ломова, «конкретные пути этого подхода в экспериментальных исследованиях далеко не всегда просматриваются отчетливо», а экспериментальная психология «все определеннее приходит к выводу о необходимости последовательного применения системного подхода» [28, с. 41].

Определяя специфику экспериментального подхода в отечественной психологии, нельзя не отметить также высокую научную инициативу и творческий поиск ученых-экспериментаторов, результатом и показателем чего являлось разнообразие используемых ими экспериментальных методов, создание оригинальных технических средств исследования.

Лазурский, пытаясь классифицировать методы, выделяет следующие их группы:

а) методы индивидуальные, когда «эксперимент совершается над одним испытуемым» и коллективные, когда «этот опыт производится одновременно над многими лицами» [24, с. 16].

б) лабораторный эксперимент, осуществляющийся в искусственных условиях, и естественный эксперимент, представляющий «попытку совместить произвольное вмешательство в психическую жизнь человека – то, что является характерным для эксперимента, со сравнительно простой и естественной обстановкой опыта», занимающий среднее место между внешним, объективным наблюдением» и «лабораторным, искусственным экспериментом» [там же, сс. 7, 18,].

в) «генетический метод», заключающийся в том, «что наблюдают психический процесс не в том виде, как он проявляется у взрослых, вполне развитых людей, а в его зачатке, в его зародыше и постепенном развитии» [там же, с. 19].

В качестве важнейших экспериментальных приемов исследования психических явлений выделяются:

а) «метод раздражения» или «впечатлений», суть которого заключалась в изучении психических явлений, возникших в результате действия на человека определенного рода внешних раздражителей (эти методы использовались при исследовании познавательных процессов: ощущений, восприятия, памяти и т. д.);

б) «метод выражений», представляющий собой точную фиксацию внешних выражений того или иного психического процесса, возникающего у испытуемого в условиях воздействия на человека определенных внешних раздражений или тех или иных внутренних переживаний (этот метод особенно важен при изучении эмоциональных состояний);

в) «метод решений», или изучения двигательных реакций испытуемого на экспериментальные воздействия (используется при изучении волевых процессов и т. д.).

Указанная классификация может быть дополнена также такими методами экспериментального исследования, как методы дифференциально-психологического исследования, в том числе тесты, зоопсихологические методы (методы воздействия и научения, включая и метод условных рефлексов), различного рода профессиографические методы, активно разрабатываемые в области психологии труда и т. д. Важным условием совершенствования экспериментальных исследований являлось развитие технических средств и экспериментального оборудования, расширяющего возможности исследователя, его проникновение в сущность рассматриваемых явлений. Деятельность первых экспериментальных психологических лабораторий показывает, что они располагали значительным экспериментальным оборудованием, причем многие средства экспериментального исследования конструировались и непосредственно изготовлялись самими исследователями. Это обеспечивало необходимую спецификацию технических средств в соответствии с характером и задачами проводимых исследований. Так, например, перенос исследований в клинику, стало фактором, предъявившим, соответственно, определенные требования к исследовательским средствам: к уровню их простоты, удобства и доступности для использования как специалистами-психологами, так и практическими работниками, компактности и портативности и т. д. Иначе говоря, в ряде случаев на примере деятельности экспериментальных лабораторий можно наблюдать своеобразный замкнутый исследовательский цикл, включающий ряд этапов, начиная от постановки целей и задач исследования, выбора адекватных методов и до разработки и практического (технического) воплощения соответствующих исследовательских средств – экспериментальной аппаратуры. Например, в Казанской лаборатории, основанной Бехтеревым, в распоряжении исследователей было много оригинальных приборов, сконструированных самими сотрудниками: «пневмограф» (аппарат, построенный по чертежам Бехтерева, позволяющий осуществлять запись дыхательных движений в течении длительного промежутка времени и являющийся более совершенной моделью по сравнению с аппаратами подобного типа); «рефлексограф» (аппарат, предложенный им же для записи коленных рефлексов); «пружинный молоток» (модификация прибора, использующегося для смягчения удара при вызывании коленного рефлекса); «рефлексометр» (аппарат, сконструированный Бехтеревым для измерения силы коленного рефлекса) и т. д. [6; 22]. К числу важных научно-организационных моментов, способствующих развитию исследований в области психологии, повышению точности и надежности экспериментальных результатов, можно отнести имевшие место в конце XIX начале XX вв. широкие дискуссии на психологических и педагогических съездах о специфике психологических методов, их формах, принципах организации психологического эксперимента и т. д.; существовшую в то время практику организации «проверочных» экспериментов, специально проводимых с целью подтверждения уже полученных ранее другими исследователями результатов; длительные научные стажировки исследователей в других научных центрах страны и за рубежом, способствующие их ознакомлению с новыми методами и техническими средствами и приемами экспериментального исследования; широкие возможности для публикации и обсуждения полученных данных и т. д.

Разумеется, нами выделены лишь главные характеристики, определяющие своеобразие экспериментального подхода в отечественной психологии, а также обозначены те традиции, Которые были заложены в трудах ученых-экспериментаторов на ранних этапах развития отечественной экспериментальной психологии и которые сыграли существенную роль в дальнейшем развитии психологической науки в нашей стране.

§ 3. Эмпирическая психология

Вторым направлением в психологии России начала XX века являлась «эмпирическая психология», представленная такими известными учеными, как М.И. Владиславлев, М.М.Троицкий, Н.Я. Грот, Г.И. Челпанов, А.П. Нечаев и др.

Общими характеристиками этого направления являлись: непоследовательность и противоречивость методологических позиций; ориентация в большей мере не на национальную традицию в области человекознания, а на современные ученым данного направления европейские концепции и методы исследования психического.

В методологическом плане наиболее важными идеями, развиваемыми в рамках данного течения психологической мысли, являлись: утверждение специфичности психических явлений в силу их независимости от явлений физиологического и физического ряда, приверженность идеям эмпиризма, признание необходимости опытного пути развития психологии и использования эксперимента при сохранении в качестве главного метода исследования психики интроспекции. Иначе говоря, в качестве концептуальной основы понимания природы психического ими использовались учения В. Вундта, Дж. Локка и других основоположников эмпиризма в мировой психологической науке. Например, «метафизический идеализм» Вундта оценивался Челпановым как вершина современной ему философии.

Критикуя материализм, который по их мнению, растворяет психическое в физиологическом, ученые данного направления обосновывали идеи о реальности, автономности и специфичности внутреннего психического мира человека, его несводимости ни к каким другим явлениям, о бесплодности физиологических методов для его изучения. Это определяется, например, согласно взглядам Челпанова, природой самого психического не обладающего протяженностью. А так как протяженные (материальные) процессы не могут выступать в качестве детерминирующих воздействий на непротяженные (психические), то отсюда вытекает утверждение о параллелизме («эмпирическом параллелизме», по терминологии Челпанова) психического и материального, о наличии собственной психической детерминации: «психическое объясняется только из психического» [48, с. 279].

В соответствии с идеями Вундта, Челпанов считал предметом психологии субъективные состояния сознания человека, что качественно отличает ее от физиологии головного мозга. Признание этого исходного, базисного положения оценивалось как важнейшая предпосылка создания психологии как самостоятельной науки: «Разве если кто-нибудь говорит, что психологии как особой науки нет и что она собственно всецело исчерпывается физиологией мозга, то это не значит понимать психические явления материально?» [там же, с. 7]. Материалистические тенденции в понимании психического рассматривались лишь в их вульгарно-материалистической форме, отсюда острота утверждений о противоположности, принципиальном различии «мира психического» и «мира физического».

Соответственно, главным методом исследования психических явлений, как имманентного внутреннего мира («внутреннего опыта») субъекта, может быть только интроспекция. Более того, она является и условием психологического познания других людей. Как утверждал Челпанов, только сам человек, непосредственно пережив те или иные психические явления, может посредством апелляции к своим состояниям и испытанным ранее чувствам воспринять аналогичные переживания у другого человека, адекватно интерпретировать их и понять. Этот процесс опосредованного восприятия внешних для человека событий через призму его собственного внутреннего опыта характеризуется как процесс умозаключения, а не непосредственного наблюдения: «следовательно, необходимо мне самому пережить хоть раз то, что переживает другой человек, для того, чтобы судить о его душевном состоянии» [там же, с. 97]. Отсюда делается вывод, что «психология не была бы возможна, если бы не было самонаблюдения» [там же].

Противоречивость эмпирической психологии особенно ярко проявляется в отношении к эксперименту и оценке его места в психологии. С одной стороны, Челпанов как основатель психологического института в Москве (1912), ставшего одним из центров экспериментальных исследований в нашей стране в тот период времени, автор ряда статей по вопросам психологического эксперимента и книги «Введение в экспериментальную психологию» (1915), объективно способствовал распространению экспериментального метода. С другой стороны, в оценке ого как метода исследования психических явлений, Челпанов являлся последовательным сторонником Вундта и поэтому рассматривал эксперимент лишь как условие улучшения интроспекции, доказывал, что значение экспериментального метода и психологии незначительно и не с ним связано ее дальнейшее развитие. «Современное положение эксперимента таково, – писал Челпанов, – что он не только не имеет решающего значения, а не составляет главной основы психологии» [49, с. 14]. Этот подход качественно отличается от сеченовского, рассматривающего объективные методы исследования психики в качестве важнейшей предпосылки обретения психологией статуса точной, научной дисциплины.

Имена ученых данного направления ассоциируются с их огромным организационным вкладом в создание и развитие психологической науки в России: Владиславлев и Троицкий возглавляли работу по подготовке психологических кадров в Петербургском и Московском университетах; Троицкий, а вслед за ним Грот руководили Московским психологическим обществом; Грот был организатором и первым редактором журнала «Вопросы философии и психологии»(1899); Челпанов явился основателем психологического семинария и Психологического института, крупным пропагандистом и организатором экпериментально-психологических исследований в нашей стране; Нечаев создал первую экспериментально-психологическую лабораторию на базе Педагогического музея военно-учебных заведения в г. Петербурге (1901), был инициатором проведения Педагогических съездов. Этот перечень можно продолжать. Он приводит нас к двум важным выводам: во-первых, наука является результатом коллективного, совокупного творчества ученых разных научных направлений, и во-вторых, необходим всесторонний анализ научного наследия ученых и как сторонников того или иного научного мировоззрения, и как организаторов деятельности научного сообщества.

§ 4. Религиозно-философская психология

Для того, чтобы дать целостное представление о палитре направлений в психологической мысли России в начале XX века, необходимо более детально остановиться на анализе психологических учений и взглядов, развиваемых в русле описательного подхода к познанию психической реальности.

Данное направление являлось достаточно мощным и влиятельным, было представлено разнообразными концепциями и теориями, иногда существенно различающимися по ряду своих важных положений и находящимися в состоянии полемики между собой. Тем не менее, все работы, относящиеся к данному направлению объединяло то, что они основывались на идеях и положениях русской богословской и религиозно-философской мысли. И поэтому иногда в историко-психологических исследованиях данное направление в обобщенном виде обозначается как «идеалистическая психология» [5, с. 114 и др.]. Однако, с позиции современности и учитывая ключевую роль понятия «душа» в концепциях данного направления, точнее надо было бы обозначить его как русская духовная или религиозно-философская психология.

При этом, целесообразно, на наш взгляд, в ее рамках выделить как отдельные самостоятельные течения собственно богословскую и религиозно-философскую психологию. Представители первого из них – богословы – в своих психологических построениях опирались, как правило, на канонические тексты догматического православия и являлись, преимущественно, иерархами или служителями церкви, преподавателями курсов философии и психологии в Духовных Академиях и семинариях, а религиозные философы (как правило, профессора и преподаватели философских или исторических кафедр университетов), составлявшие второе течение – на отдельные положения философских систем европейских мыслителей (Гегеля, Канта и др.) и оригинальные отечественные философские построения, выдержанные в религиозном ключе[9]. Сегодня серьезное исследование и анализ работ, составляющих данное направление, приобретает особую актуальность в связи с поиском путей духовного возрождения России, а также в силу того, что до недавнего времени в оценке и изложении сущности этих учений преобладали скорее идеолого-политические и атеистические мотивы, чем научно-познавательные. Более того, подавляющая часть концепций в русле отечественной религиозно-философской психологии была в советское время и вовсе забыта, как бы вычеркнута из истории русской дореволюционной психологии, что, конечно же, существенно обедняло отечественную психологическую мысль[10].

Традиции религиозно-психологического учения, восходящие к началам древнерусской письменности и отечественной философской мысли, в конце XIX – начале XX вв. были представлены преподавателями и философами духовных семинарий и академий, учеными религиозной ориентации: Никанором, архиепископом Херсонским, митрополитом Антонием (Храповицким), С.С. Гогоцким, В.С.Серебренниковым, Н.О. Лосским, В.И. Несмеловым, В.А. Снегиревым, П.Д. Юркевичем, В.В.Розановым, И.И.Лапшиным, С.Ф.Франком, Л.М.Лопатиным, С. Трубецким и Е.Трубецким и другими.

Расцвет духовной психологии в конце XIX – начале XX вв. был связан с изменениями в духовной жизни русского общества. Известный историк русской религиозной мысли Г.Флоровский писал: «В те годы многим вдруг открывается, что человек есть существо метафизическое… Религиозная потребность вновь пробуждается в русском обществе… Религиозная тема становится теперь как тема жизни, не только как тема мысли… Вспыхивает жажда веры. Рождается потребность в «духовной жизни», потребность строить свою душу» [45, с. 452].

При этом следует напомнить вывод Н.А.Бердяева о том, что в целом для русского сознания XIX в. характерен интерес к соединению теоретического и практического разума, достижение целостности в познании. А это предполагает «познание совокупностью духовных сил, а не одним разумом» [1, с. 183][11]. И с этой точки зрения не столь уж парадоксальным представляется мнение о том, что не только собственно богословские учения, но и «русские безрелигиозные – социализм, народничество, анархизм, нигилизм и самый наш атеизм – имели религиозную тему и переживались с религиозным пафосом» [там же, с. 183]. Как отмечалось, «все глубочайшие русские мыслители и философы были одновременно религиозными философами и богословами» [47, с. 293].

Исходным основанием религиозно-психологического направления выступали: 1) оригинальная русская философия, являющаяся «всегда тоталитарной по постановке проблем, всегда соединяющей теоретический и практический разум, всегда окрашенной религиозно», [1, с. 166] и 2) особенности русского мировоззрения вообще, имплицитно содержащиеся в основных положениях этих учений.

Особенности русского мировоззрения рассмотрены в работах С.Л.Франка, В.Ф. Эрна, С.Н.Трубецкого и других ученых, [21; 29; 46; 53; и др.], выделивших следующие его черты:

1. Интуитивность в поисках истины, приводящая к религиозно-эмоциональному толкованию жизни, стремление к умозрительности, а не систематическому и понятийному познанию. Именно эта антирационалистичность русского мышления привела к созданию самобытной теории познания (онтологической гносеологии), которая легла в основу отечественных религиозно-психологических построений, суть которой – признание жизненного опыта как основы познания истины.

2. Онтологизм, тяга к реализму, что приводит к признанию примата жизненного факта над мышлением, когда познание осуществляется через переживание, ибо именно «жизнь есть… реальная связь между «я» и бытием, в то время как «мышление» – лишь идеальная связь между ними» [29, с. 479]. В.Ф. Эрн отмечал, что русская философская мысль в отличие от рационалистических построений меонизмического типа (с их отвлеченностью от жизни, отрешенностью от сущего) всегда «существенно конкретна, т. е. проникнута онтологизмом, естественно вытекающим из основного принципа Логоса» [53, с. 86][12].

3. Примат морального и социального начала в русских религиозно-мировоззренческо-философских построениях [18, с. 36].

4. Глубокая религиозность, выступающая как принцип философствования, противостоящий рационалистическому принципу [53, с. 87–88]. В этой связи известный отечественный специалист в области истории философии В.В. Зеньковский отмечает, что для русского народа христианство выступало не только как религия, но и как мировоззрение [18, с. 32].

5. Персонализм, понимаемый как неразрывная связь между Словом и Личностью человека (в том числе ученого или мыслителя). Поэтому недостаточно знать, «что сказано или написано», кем и в каком жизненном контексте, но надо существенное внимание уделять и «молчаливой мысли поступков, движений сердца, к скрытой мысли, таящейся в сложном, подвижном рисунке индивидуального лица» [52, с. 90].

В первую очередь именно эти особенности русского мировоззрения и составляют основу отечественной духовной психологии. В обобщенном виде, ключевые идеи этой психологии могут быть обозначены как психологический онтологизм и сводятся к ряду ключевых положений:

1. Рассмотрение души – как сферы внутренней реальности, а внутреннего мира человека – не в его поверхностном выражении, со стороны чувственно-предметных условий и феноменологических проявлений, а в его внутреннем содержании, изнутри, т. е. через выявление того, как душевное переживание или психическое явление дано самому человеку, его «Я», а не стороннему наблюдателю.

2. Признание психического мира человека как некоторой самостоятельной сущности, имеющей свои законы, не соотносимые с законами материального мира.

3. Утверждение непрерывности процесса сознания. Один из представителей духовной психологии, В.А.Снегирев, подчеркивал что «процесс сознания необходимо признавать непрерывно продолжающимся во все течение жизни, следовательно – во сне, в самом глубоком обмороке и т. п. – перерыв его равнялся бы прекращению жизни души» (цит. по [29, с. 192]). А отсюда вытекало отрицание бессознательных психических явлений, а следовательно и идеи о том, что область психического шире «специальной» области сознательного [30, с. 14]. При этом используется следующий аргумент: «Отсутствие памяти о явлениях сознания не может служить доказательством отсутствия самих явлений. Такое доказательство было бы ничуть не выше явно неверного утверждения гипнотика, что будто за время своего гипноза он совершенно не жил сознательной жизнью» [там же, с. 18].

4. Признание тезиса о тождестве веры и знания как по их психологической природе, так и логическому строению, а соответственно и идеи о том, что вера возможна в качестве действительного познания, что не только внешнее восприятие и наблюдение, но и «самооткровение духа» может служить источником его познания [46, с. 85–100]. Обоснованию этого положения в рамках духовной психологии уделялось большое внимание, о чем свидетельствует обилие статей на эту тему, опубликованных в различных философско-религиозных, богословских и других изданиях [11; 31; 38; 52; и др.]. Основной вывод этих публикаций достаточно точно отражается В.Серебренниковым, отмечавшим, что, «основываясь на показаниях внутреннего опыта, мы должны признать, что самосознающий дух противопоставляет себе свои состояния и в таком виде непосредственно сознает их. Непосредственное сознание душевных явлений, или внутреннее восприятие, есть первый и самый главный источник познания духа» [42, с. 433].

Таким образом, понимание знания как «веры в высшей степени ее основательности» [30, с. 103] и, соответственно, самооткровения духа – в качестве единственного опытного источника получения непосредственного знания о душевной жизни, позволяет представителям духовной психологии прийти к выводу о возможности точного опытного познания душевных явлений не только так называемыми объективными методами, но и методами интроспекции.

5. Признание наличия свободы воли у человека при оригинальной трактовке самого понятия «свобода воли». Как пишет В.И. Несмелов «действительная свобода человеческой воли раскрывается лишь в той мере, в какой человек может хотеть не делать того, чего он хочет» [30, с. 157]. И далее: «Воля может себя самое подчинить определенному правилу жизни, и в этом подчинении воли общему правилу жизни заключается вся ее свобода. Хотеть чего-нибудь и иметь возможность исполнить хотение свое и все-таки не сделать того, чего хочешь, во имя признанного правила жизни – это высочайшая мыслимая степень развития свободы воли» [там же, с, 177].

В соответствии с этими исходными положениями, имеющими определенные вариации во взглядах разных представителей русской религиозно-философской психологии, и разворачивается теоретико-методологическое и проблемологическое пространство занимаемое психологическими учениями, развивающимися в русле святоотеческих традиций. В качестве примера охарактеризуем систему психологических взглядов Франка, получившую название «философская психология» и вобравшую в себя наиболее типичные особенности русской духовной психологии [46].

Франк, поставивший своей задачей «содействовать… восстановлению прав психологии в старом, буквальном и точном значении этого слова» [там же, с. III], считал, что современная ему психология в большинстве случаев есть не учение о душе, как определенной сфере некоторой внутренней реальности, отделяющейся и противостоящей чувственно-предметному миру природы, а является физиологией или учением» о закономерностях так называемых «душевных явлений», оторванных от их внутренней почвы и рассматриваемых как явления внешнего предметного мира» [там же, 3]. В силу этого «три четверти так называемой эмпирической психологии и еще большая часть так называемой «экспериментальной» психологии есть не чистая психология, а либо психо-физика и психо-физиология, либо же… исследование явлений хотя и не физических, но вместе с тем и не психических» [там же, 3].

По мнению Франка, подлинное познание человеческой души возможно лишь на пути соединения «религиозной интуиции» (которая позволяет «опытно переживать» душу) и научного или отвлеченного знания (являющегося единственной формой «общедоступной и общеобязательной объективности»). При этом особенно подчеркивается возможность опытного познания души как некоторой целостной, единой сущности, а не только как множества отдельных душевных явлений (такую точку зрения русский ученый называет психической атомистикой) или лишь как проявлений этой души, а не ее сущности. В понятие «душа» он вкладывал лишь представление об «общей природе душевной жизни» вне зависимости от того, как мы ее мыслим.

Соответственно выстраивается им и теоретико-методологическая платформа «философской психологии». Ее задачами являются: познание не отдельных, единичных, обособленных душевных явлений, а природы «души»; определение места «души» в общей системе понятий, ее отношений к другим областям бытия. В качестве основного метода определяется метод самонаблюдения, под которым понимается «имманентное уяснение самосознающейся внутренней жизни субъекта в ее родовой… сущности» [там же, с. 29]. При такой трактовке базовых оснований философская психология отличается от конкретных, в т. ч. естественных наук, а равно и от дисциплин, занятых познанием «царства Логоса или идеального бытия» (логика, этика, эстетика, религиозная философия и т. д. [там же, с. 30], поскольку имеет целью не богопознание или миропознание, а познание бытия, раскрывающегося в самопознании. Объектом же философской психологии является человек как «конкретный носитель реальности» [там же, с. 29]. В другом месте Франк уточняет собственное понимание душевной жизни, снова подчеркивая ее целостность: «Наша душевная жизнь есть не механическая мозаика из каких-то душевных камешков, называемых ощущениями, представлениями и т. п., не сгребенная кем-то куча душевных песчинок, а некоторое единство, нечто первично-сплошное и целое, так что, когда мы употребляем слово «я», этому слову соответствует не какое-то туманное и произвольное понятие, а явно сознаваемый (хотя и трудно определимый) факт [там же, с. 17].

Франк признает душевную жизнь как особый мир не сводимый лишь к материально-предметному бытию, отграниченный и независимый от предметного мира и имеющий собственные условия жизни, «бессмысленные и невозможные в другом плане бытия, но единственно естественные и реальные в нем самом» [там же, с. 55–56].

Основными чертами душевной жизни признаются:

1. Непротяженность ее или точнее непространственность, т. к. для образов как элементов душевной жизни протяженность есть не форма их бытия, а лишь «простое бесформенное, непосредственное и неопределимое внутреннее качество» [там же, с. 95].

2. Невременность душевной жизни. Поскольку область психического есть «область переживания, непосредственно субъективного бытия» [там же, с. 90], то по своей сути, переживание лишено измеримой длительности, не локализовано во времени. И лишь когда человек начинает мыслить переживание, заменяя его «невыразимую непосредственную природу его изображением в предметном мире» [там же, с. 96] можно вести речь об определении времени переживания.

Соответственно, эти две черты душевной жизни обусловливают одно из основных ее отличий от предметного мира – «неизмеримость».

3. «Сплошность, слитность, бесформенность единства» душевной жизни [там же, с. 96]. Душевная жизнь не является ни определенным множеством, ни определенным единством. Она есть лишь «материал, предназначенный и способный стать как подлинным единством, так и подлинною множественностью, но именно только бесформенный материал для того и другого» [там же, с. 98].

4. Неограниченность душевной жизни, отсутствие ограниченного и определенного ее объема: «она не имеет границ не потому, что объемлет бесконечность, а потому, что положительное ее содержание в своих крайних частях каким-то неуловимым образом «сходит на нет» не имея каких-либо границ и очертаний» [там же, с. 102].

Что касается описания конкретной душевной жизни, реализующейся в конкретном «я», то Франк выделяет три аспекта рассмотрения «глубокой, первичной инстанции в нас, которую мы обычно называем по преимуществу нашей «душой» [там же, е. 134]:

– Душа как формирующееся единство, т. е. «как начало действенности или жизни» [там же, с. 165];

– Душа как носитель знания, исходящего из «непостижимых глубин бытия», и концентрирующегося в индивидуальном сознании [там же, с. 190];

– Душа как единство духовной жизни (т. е. объективной и субъективной сторон душевной жизни), которая выступает как форма и стадия сознания.

Другими словами, здесь намечена как бы эволюция внутренней жизни человека, когда от чистой душевной жизни как самого низшего состояния (где нет ни субъекта, ни объекта, нет различения между «я» и «не-я», а есть лишь чистая и универсальная потенция, бесформенная общность душевной стихии), через выделение содержаний предметного сознания из душевной жизни и образование противостоящего ему мира – «личного самосознания индивидуально-единичного «я» (состояние самосознания) [там же, с. 218] происходит восхождение к высшему состоянию духовной жизни, где противостояние субъекта и объекта, «я» и «не-я», внутреннего и внешнего бытия существенно видоизменяется (по сравнению с предыдущим состоянием). В частности, «я» сознает себя «лишь частным излучением абсолютного единства жизни и духа, возвышающегося и над противоположностью между субъектом и объектом, и над противоположностью между разными субъектами» [там же, с. 129]. Тем самым, на последней ступени происходит, как бы, актуализация, осуществление того «зародышевого состояния», своеобразие которого было в чистой душевной жизни» [там же].

По сути, в своей «философской психологии», обобщая многие идеи своего времени (Джемса, Бергсона) и опираясь на исходные положения русской религиозно-философской мысли, ученый предложил программу «новой психологии», которая, по его мнению, являлась выходом из противоположности материалистически и идеалистически ориентированных психологических систем. И в этом смысле, конечная задача духовной психологии – создание благоприятной почвы для «истинного направления науки о духе», подразумевающего ситуацию «когда мы будем иметь вместо психологии человека-животного психологию человека – образа божьего» [там же, с. 439], по нашему мнению, была реализована Франком, хотя он ни в одной строке своей работы не упоминает Бога.

Говоря о духовной психологии в России начала XX века как самостоятельном направлении психологической мысли, мы имели в виду не только наличие оригинальных концепций или теоретических построений, но и ее организационное оформление. Например, существовавшее Санкт-Петербургское Философское общество в значительной мере пропагандировало именно работы этого направления, хотя его двери был открыты и для представителей других подходов. Более того, духовные Академии также служили своеобразной школой, в рамках которой апробировались религиозно-психологические идеи. Так, многие выпускники академий писали работы на получение степени кандидата или магистра богословия по психологической тематике. Например, в Санкт-Петербургской академии в 1894 г. из 42 выпускников 10 писали работы по психолого-философской проблематике [35, с. 361]. Более того, здесь существовало студенческое психологическое общество, председателем которого был В.Серебренников, экстраординарный профессор по кафедре психологии академии. В его работе участвовало более 70 человек и в год оно проводило 10-12 заседаний. О большом внимании, уделяемом деятельности общества, свидетельствует факт посещения его заседаний ректором академии. «Полезная деятельность» общества обратила на себя внимание даже Высокопреосвященного Владыки и по просьбе Серебренникова общество было удостоено архипастырского благословения на дальнейшее существование. Резолюция на документе о деятельности психологического общества гласила: «1903, января 4, Благословляется. М.А.» [36, с. 521]. Необходимо отметить, что духовенство активно участвовало и в собственно научных психологических мероприятиях. Например, членами и гостями 2-го Всероссийского Съезда по педагогической психологии являлись преподаватели из духовных семинарий г. Калуги, СПб, Твери, Саратова.

Расширялся и перечень журналов, публикующих труды представителей духовной психологии. В русле духовной психологии был разработан целый ряд плодотворных идей и подходов. Более того, постоянное общение на научных собраниях и заседаниях Московского психологического общества, Религиозно-философского Собрания в СПб и др., способствовал их корректировке, уточнению, критической переоценке. Все это свидетельствовало об этом направлении как о поступательно развивающемся и перспективном.

Однако, после победы Октябрьской революции духовная психология в России прекращает официально свое существование.

Таким образом, можно прийти к выводу, что психология в России к началу XX в. представляла собой интенсивно развивающуюся область научного знания, о чем свидетельствовали: завершение ее оформления в самостоятельную научную дисциплину, организационное укрепление, формирование развернутой научной структуры психологического знания, представленной разными направлениями и уровнями его развития, возрастание авторитета психологии в научном сообществе и усиление ее влияния на все аспекты культурной жизни русского общества.

Разумеется, на фоне столь позитивной картины проявлялись и серьезные трудности, являвшиеся оборотной стороной достижений и успехов психологии в России XX столетия. Интенсивное развертывание разных подходов к исследованию человека (альтернативных по своим методолого-теоретическим основаниям) выступало как проявление естественной и нормальной тенденции в развитии познания столь сложного и многогранного предмета, каким является психическая реальность. Это позволяло достаточно полно, с охватом разных сторон и аспектов, исследовать психические явления, создавало благоприятную почву для научных дискуссий. Но в то же время, в силу разноплановости и методологической несовместимости рассмотренных выше течений возникали трудности в объединении и сопоставлении накапливаемой в них психологической фактологии, что становилось серьезным препятствием для создания единой психологической теории. Это осознавалось многими известными российскими психологами начала XX в. и стимулировало их к поиску путей преодоления указанных трудностей.

Жизнь распорядилась по своему. В 1917 году в России произошла социалистическая революция. Начался новый этап в развитии российской психологии, ее новая история.

Литература

1. Бердяев H.A. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М., 1990. С. 43–272.

2. Бехтерев В.М. О современном развитии неврологических знаний и значении в этом развитии научных обществ // Неврол. вести., 1893, т.1. С. 1–13.

3. Бехтерев В.М. Объективная психология. СПб., 1907-1910.

4. Бехтерев В.М. Сознание и его границы, СПб., 1888.

5. Будилова Е.А. Борьба материализма и идеализма в русской психологической науке (вторая половина 19-начало 20 веков). М., 1960.

6. Будилова Е.А., Кольцова В.А. Казанская лаборатория В.М.Бехтерева (к 100-летию основания) // Вопр. психол., 1985, № 6.

7. Будилова Е.А. Социально-психологические проблемы в русской науке. М., 1983.

8. Брушлинский A.B., Кольцова В.А., Олейник Ю.Н. Очерк жизни и научной деятельности А.Ф.Лазурского // А.Ф.Лазурский. Очерк науки о человеке. (Памятники психологической мысли). М., 1995. С. 256–269.

9. Введенский А.И. Судьбы философии в России. А.И.Введенский, А.Ф.Лосев, Э.Л. Радлов, Г.Г. Шлет: Очерки истории русской философии. Свердловск. 1991, с. 26–66.

10. Вейсман А. Об экспериментальной психологии и ее пределах // Образование, 1904, № 3-4. С. 59–78.

11. Вера и Знание // Христианское чтение. М. 1888, ч.1. С. 1–35.

12. Гавриил, арх. История философии. Казань, 1840, ч.б.

13. Грот Н.Я. О задачах журнала // Вопросы философии и психологии, 1889, кн.1.

14. Грот Н.Я. От редакции // Вопросы философии и психологии, 1890, кн.4.

15. Грот Н.Я. Письмо к отцу // Николай Яковлевич Грот в очерках, воспоминаниях и письмах. СПб, 1911.

16. Ждан А.Н. История психологии (От античности до наших дней). М., МГУ, 1990.

17. Заявление, внесенное группой студентов в Совет профессоров Санкт-Петерб. университета. Оттиск, СПб., 1907.

18. Зеньковский В.В. История русской философии. т, 1, часть 1, Л., 1991 г.

19. История становления и развития экспериментально-психологических исследований в России. М. 1990.

20. Климов Е.А., Носкова О.Г. История психологии труда в России. М., МГУ, 1992.

21. Колубовский Я.Н. Философия у русских // Иберверг Ф., Гейнце М. История новой философии в сжатом очерке. СПб, 1890.

22. Кольцова В.А. К 100-летию лаборатории В.М.Бехтерева в Казани // Психол. журн., 1985, Т.6, № 2. С. 9–18.

23. Кольцова В.А., Медведев A.M. Об изучении истории психологии в системе культуры // Психологический журнал, 1992, Т. 13, № 5. С. 3–12.

24. Лазурский А.Ф. Общая и экспериментальная психология. СПб., 1912.

25. Ланге H.H. Психологические исследования. Одесса, 1893.

26. Ланге H.H. Психология экспериментальная / Энциклопедический словарь. Гранат. 7-е изд., т. ЗЗ. б/г. С. 649–658.

27. Ломов Б.Ф., Кольцова В.А., Степанова Е.И. Очерк жизни и научной деятельности Владимира Михайловича Бехтерева // В.М.Бехтерев. Объективная психология (Памятники психологической мысли) М., 1991. С. 424–444.

28. Ломов Б.Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984.

29. Лосский Н.О. История русской философии. М., 1991 г.

30. Несмелов В.И. Наука о человеке т. 1, 2. Казань, 1994.

31. Никольский А. Русская духовно-академическая философия как предшественница славянофильства и университетской философии в России // Вера и разум, Харьков. 1907, № 2. С. 21–35.

32. Носкова О.Г. Психологические знания о труде и трудящихся в России конца 19 – начала 20 вв. /Автореф. дисс. канд. псих. наук М., 1986.

33. Оршанский И.Г. Современное психологическое движение // Русская мысль, М., 1899, № 1, с. 3–15; № 2, с. 1–21.

34. Оршанский И.Г. Положение психологии в ряду наук // Мир Божий, 1905, № 5. С. 186–209.

35. Отчет о состоянии С-Пет. Дух. Акад. за 1894 г. // Христианское чтение, 1895, вып. П. С. 338–366.

36. Отчет о состоянии С-Пет. Дух. Акад. за 1902 г. // Христианское чтение, 1903. март. С. 488–525.

37. Петровский A.B., Ярошевский М.Г. История и теория психологии. В 2-х т. М., 1996.

38. Радлов Э.Л. Очерк истории русской философии // А.И.Введенский, А.Ф.Лосев, Э.А. Радлов, Г.Г. Шпет: Очерки истории русской философии. Свердловск. 1991. с. 96–217.

39. Росинский В. Возможна ли психология как самостолятельная наука/ Вестник знания, 1906, № 10-11. с. 210–221, № 12, с. 314–320.

40. Росинский В. Психология в России // Вестник знания, 1908, № 4. с. 562–565; № 5, с. 676–680.

41. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., Т. 1. 1989.

42. Серебреников В. Самооткровение духа // Христианское чтение как источник его познания., 1897, вып. П, с. 424–439.

43. Степанова Е.И. В.М. Бехтерев и комплексное изучение человека // История становления и развития экспериментально-психологических исследований в России. М., 1990. с. 102–116.

44. Теплов Б.М. Основные идеи в психологических трудах Н.Н. Ланге // Вопросы психологии, 1958, № 6. с. 44–65.

45. Флоровский Г.В. Пути русского богословия. Париж. 1983.

46. Франк С.Л. Душа человека. Опыт введения в философскую психологию. М.1917.

47. Франк С.Л. Духовные основы общества. М. 1992.

48. Челпанов Г.И. Мозг и душа: критика материализма и очерк современного учения о душе. М., 1918.

49. Челпанов Г.И. Проблема восприятия пространства. Киев, 1896, ч.1.

50. Швырев B.C. Теоретическое и эмпирическое в научном познании, М., 1978.

51. Шишкин А. Мышление западно-европейское и мышление восточное по воззрениям В.Ф.Эрна // Вера и разум. Харьков 1917. № 6-8, с. 798–812.

52. Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Вера и разум. Харьков. 1917. № 6-8, с. 217–505.

53. Эрн В.Ф. Борьба за Логос. Нечто о Логосе, русской философии и научности // Эрн В.Ф. Сочинения. М., 1991 г. с. 86–89.

54. Яковенко Б. Очерки русской философии. Берлин, 1922.

55. Ярошевский М.Г. Психология в XX столетии. М., 1974.

Глава 2. Развитие психологии в России В 20-30-е годы

§ I. Революция и психология

Коренные изменения основ общественного устройства, ставшие следствием победы Октябрьской революции 1917 г. в России, не могли не отразиться и на содержании научного мировоззрения. Рождавшаяся государственность, новые формы управления обществом охватывали своим влиянием и включали в свою сферу все стороны социальной жизни, в том числе науку.

Немногие представители интеллигенции, в том числе и ученые-психологи, безоговорочно приняли революционные изменения в России. Большинство известных психологов заняло нейтральную, если не сказать оппозиционную, позицию в отношении новой власти. При этом основной критике подвергались прежде всего способы управления обществом, в первую очередь – фактический запрет на инакомыслие, на отстаивание или даже высказывание собственной точки зрения на происходящие события. Подобная позиция не могла остаться незамеченной и вызывала раздражение в кругах политического и идеологического руководства Советского государства. Однако в первые послереволюционные годы перед ним стояли как минимум две задачи, заставлявшие мириться до поры до времени с интеллигентской оппозицией: необходимость сохранять видимость перед мировой общественностью сотрудничества с представителями разных слоев российского общества (в том числе и учеными) в деле строительства государства рабочих и крестьян и нацеленность всех усилий революционного правительства на решение первоочередной задачи – удержание власти. Однако уже к началу 20-х годов ситуация в Советской России принципиально меняется: решена проблема власти, началось формирование новой, пролетарской интеллигенции. В всязи с этим актуальной становится задача «наведения порядка» (т. е. обеспечения единства мировоззрения) в сфере культурной и научной жизни страны. И именно в этот момент репрессивный аппарат обрушивается на тех, кто на заре революционных преобразований имел неосторожность осуждать социальные нововведения или дискутировать с большевиками относительно путей и форм создания новой социальной общности. Тем более, что в июне-июле 1922 года в стране фактически было покончено с активной политической оппозицией (именно в это время состоялся суд над социалистами-революционерами, в результате которого из страны были высланы лидеры эсеров и меньшевиков). И несмотря на то, что большой политической угрозы интеллигенция не представляла, тем не менее решением вопроса о судьбе русских ученых занимались первые лица государства. В июне 1922 года официальный печатный орган газета «Правда» публикует статью под названием «Диктатура, где твой хлыст?», в которой уже ставится вопрос о необходимости «разобраться» с теми, кто имел свою точку зрения на происходящее в стране Советов. И вот 31 августа в печати появляется сообщение о высылке из страны наиболее активных «контрреволюционных элементов» из среды профессоров, врачей, агрономов, литераторов. В их числе были и известные ученые идеалистического направления, занимавшиеся психологической проблематикой: С.Л.Франк, основоположник так называемой философской психологии, известные религиозные философы Л.П.Карсавин, И.А.Ильин, Н.А.Бердяев, один из организаторов и редактор журнала «Вопросы философии и психологии», руководитель Московского Психологического общества Л.М.Лопатин, социолог П.Сорокин, один из ведущих специалистов в области изучения иррационального Б.П. Выщеславцев и другие. Выдворение из страны известных ученых, составлявших цвет русской интеллигенции, нанесло мощный удар по науке, приведя к разрыву преемственности в развитии культурных процессов.

В то же время ряд ученых с энтузиазмом воспринял социальные преобразования, проводившиеся под лозунгами «социальная справедливость», «равенство», «свобода», «братство», «интернациональная пролетарская солидарность». Они искренне верили в то, что Россия стоит на пороге социального и духовного возрождения, что революция открыла новые, невиданные доселе перспективы в развитии общества, стремились активно включиться в созидание новой жизни и несмотря на сложные условия послереволюционной разрухи отдавали все силы воссозданию научной жизни в молодом советском государстве. Так, выступая на публичном заседании Института мозга в 1919 г., известный русский ученый В.М.Бехтерев говорил: «На переломе истории нельзя стоять на перепутье и ждать, нужна воля к действию, к строительству и созидательной работе, и для нас, научных деятелей, которые всегда отдавали свои силы на служение человечеству, не должно быть колебаний. Мы должны отдавать себе отчет, будем ли мы с народом, который, завоевав себе свободу, хочет строить свое будущее сам и зовет нас соучаствовать в этом строительстве. Может ли быть сомнение в ответе на этот вопрос? Мы должны поэтому стремиться к тому, чтобы сократить по возможности время разрухи, отдавая всю сумму наших знаний и все умения на созидательную работу в настоящих условиях страны и на пользу народа» [8, с. 5].

Именно этими, утвердившимися в части научного сообщества, высокими гражданскими мотивами, принятием целей и ценностей нового общества объясняется, по-видимому, отмечаемый многими очевидцами событий послереволюционных лет всплеск научной активности, проявившийся и в области психологии. «Такого обилия выброшенных на общественный рынок идей, – писал К.Н.Корнилов в 1927 г., – часто противоречивых, может быть и ошибочных, даже ненужных, мы не наблюдали никогда еще в истории русской психологии» [45, с. 215].

В качестве основных объективных предпосылок возрастания интенсивности жизни психологического сообщества могут быть выделены две основные группы факторов. Во-первых, это запросы общественной практики к психологическому знанию, а во-вторых, потребности самой психологической науки, занятой в первые послереволюционные годы поском новых методологических оснований в русле марксистской философии.

Восстановление народного хозяйства после Первой мировой и Гражданской войн, начавшаяся в послереволюционный период реконструкция промышленности и индустриальное строительство, осуществление коренных преобразований сельского хозяйства ставили на повестку дня проблему всемерной активизации и эффективного использования потенциала человека. Таким образом, сама жизнь объективно формулировала социальный заказ перед комплексом наук о человеке, что не могло не стать благоприятной почвой для их развития в первое послереволюционное десятилетие.

Важной сферой приложения психологического знания являлись и процессы, протекающие в сфере культурной жизни. Разворачивающееся движение за ликвидацию неграмотности, создание основ пролетарской культуры, перестройка системы образования, решение задач формирования «нового человека» – все это требовало серьезного психологического осмысления и обоснования.

Немаловажное значение играла поддержка науки со стороны государства, которое в период своего утверждения, видимо, нуждалось в опоре на интеллектуальный потенциал, в теоретическом и идейном оправдании и обосновании планируемых и осуществляющихся преобразований. Симптоматично, что в трудном для Советской республики 1918 г. принимается решение о создании в Петрограде Института по изучению мозга и психической деятельности. В том же году кафедра психологии и лаборатория экспериментальной психологии открываются при Тбилисском университете. В 1920 г. начинается обучение на Московских высших научно-педагогических курсах, готовящих специалистов в области педагогики и психологии. В 1921 г. организован Московский научно-педагогический институт детской дефективности, имевший факультет психической дефективности; открыт педагогический факультет во втором Московском государственном университете, включающий в свой состав отделение педологии; психолого-педагогическая лаборатория учреждается при Академии социального воспитания и одновременно здесь разрабатываются проекты создания психологической лаборатории на правах НИИ. В том же 1921 году принимается специальное постановление Совнаркома о помощи лаборатории, возглавляемой И.П.Павловым, и т. д.

Отвечая на актуальные запросы общественной практики, психология активно включается в жизнь. Начинается период ее самоутверждения.

Бурное развитие в первые послереволюционные десятилетия получают различные психологические прикладные дисциплины (психотехника, психология управления в форме движения за научную организацию труда, психогигиена, педология, библио-психология и т. д.); осуществляется поиск новых форм связи психологии с практикой, возрастает результативность, экономическая и социальная эффективность психологических разработок.

§ 2. Развитие советской психотехники

Одним из направлений прикладной психологии, переживавшим в 20-30-е годы в СССР бурное развитие, была психотехника. Авторитет и влияние ее в этот период были столь велики, что есть все основания определить ее не как обычную научно-прикладную дисциплину, но и как масштабное общественное движение, перешагнувшее рамки собственной предметной области и включившее в себя наряду со специалистами-психологами как ученых других отраслей знания (физиологов, гигиенистов, управленцев, педагогов), так и практических работников.

Формирование и быстрое развитие психотехники, шедшее в ногу с охватившим в 20-е гг. страну движением за научную организацию труда (так называемое НОТовское движение), объяснялось не только насущной необходимостью решения задач повышения производительности труда, роста темпов производственного строительства, но имело и определенные социальные предпосылки. Очевидно, что государство диктатуры пролетариата, каким изначально являлась послереволюционная Россия, не могло не уделять серьезное внимание проблемам руководства, управления человеческими ресурсами, различным формам воздействия на человека, включая и психологическое воздействие. Известно, как глубоко был знаком В.И.Ленин с приемами и методами рационализации труда Р.Тейлора, многократно подчеркивая необходимость использования опыта капиталистической науки для нужд социалистического строительства, совершенствования государственного управления страной. К вопросам НОТ обращались в своих работах Л.Д.Троцкий, Г.М. Кржижановский, М.В.Фрунзе, Н.А.Семашко, А.Д. Цурюпа, Е.М. Ярославский, Н.К.Крупская и др. партийные и государственные деятели. С начала 20-х гг. в России разворачивается НОТовское движение, возникают многочисленные научные учреждения по изучению производства (Центральный институт труда – ЦИТ в Москве, Казанский институт НОТ, Всеукраинский институт труда в Харькове, Центральная лаборатория труда в Институте мозга и психической деятельности в Петрограде и др.). В 1923 создается общественная организация Лига «Время», ставящая задачи развития и пропаганды идей НОТ. Ее руководители – П.М.Керженцев, И.Н. Шпильрейн, А.К.Гостев, В.Э.Мейерхольд; почетные председатели – Ленин и Троцкий.

Большое влияние на становление российского психотехнического движения оказал опыт зарубежной психотехники, которая бурно развивается в начале XX века в Европе и Америке, и прежде всего работы Г.Мюнстерберга, В.Штерна и других. С достижениями зарубежной психотехники знакомится И.Н.Шпильрейн в период своего обучения за рубежом (в Гейтельбергском и Лейпцигском университетах)[13]. Вернувшись в 20-е годы в Россию он начинает реализовывать здесь основные идеи психотехники. В частности, аппелируя к зарубежному опыту, где оправдало себя взаимодействие производственников, медиков и психологов в решении совместных задач развития производства, повышения качества труда и квалификации работников, Шпильрейн рассматривал прикладную психологию как составную часть НОТ. Поэтому первая психотехническая лаборатория создается им в 1922 г. на базе ЦИТ.

В 1923 г. Шпильрейн организует психотехническую лабораторию при Народном комиссариате труда СССР, вошедшую в 1925 г. в состав Московского государственного института охраны труда. Одновременно он создает секцию психотехники в Институте психологии при 1-м МГУ, задачей которой являлось проведение экспериментальных и теоретических исследований по психотехнике. Двадцатые годы становятся временем активной психотехнической практики. Объектами ее выступают: производство, транспорт, школа, биржа труда, воинские подразделения и т. д. Основные направления психотехнических разработок: изучение профессий; профподбор и профконсультация; рационализация подготовки к профессиональному труду и условий труда; психогигиенические и психотерапевтические воздействия; повышение эффективности пропагандистской работы и т. д. По сути, речь шла о широкой программе участия психологов в социалистическом строительстве, в становлении и развитии культуры труда и хозяйствования в новых социально-экономических условиях обобществленного экономического механизма. Огромный размах психотехнического движения требовал, в свою очередь, создания единого координирующего органа, который и был организован в 1927 г. – Всероссийское (а позднее Всесоюзное) общество психотехники и прикладной психофизиологии (ВОПиПП). В 1934 г. оно насчитывало уже более 900 членов. Председателем его был избран И.Н. Шпильрейн. Он становится и главным редактором учрежденного Обществом журнала «Советская психотехника» (первоначальное название «Психофизиология труда и психотехника»), который выходил с 1928 по 1934 гг. Отделения ВОПиПП создаются в Москве, Ленинграде, Свердловске, Перми, Н.Новгороде, Саратове, а также на Украине и в Средней Азии. Сформировалась сеть профконсультационных служб, психотехнических и психофизиологических лабораторий на транспорте, производстве, в армии. Психотехническое движение собрало вокруг себя многих талантливых и инициативных исследователей, таких как С.Г. Геллерштейн, А.М. Мандрыка, Н. Д. Левитов, М.Ю.Сыркин, Д.И. Рейтынбарг, А.И. Колодная, К.К. Платонов, К.Х. Кекчеев, Н.А.Рыбников, В.Коган, А.А. Толчинский, А.И. Розенблюм и многих других.

В концентрированном виде оценка достижений и научных результатов, полученных в данной области, представлена в следующем суждении одного из участников психотехнического движения: «Советская психотехника, насчитывающая десяток лет существования, имеет за собой ряд достижений. Сравнительно за короткое время мы имеет большой охват сетью научно-исследовательских и научно-практических учреждений в промышленности, транспорте и Красной Армии. Советскими психотехниками был поставлен и разработан целый ряд вопросов, отражающих нужды советской промышленности. Так, например, область профессиографии, почти не разрабатываемая буржуазными учеными, рядом наших психотехников далеко продвинута вперед как в отношении методов этой работы, так и в отношении содержания ее… Эта профессиографическая работа позволила усовершенствовать метод профотбора… В вопросах изучения утомления в некоторых работах правильно был выпячен социальный момент его и важность изучения утомления именно с учетом этого обстоятельства. Советскими психотехниками проделан ряд интересных рационализаторских работ по рабочей мебели и т. д., имеются достижения и в области рационализации и изучения советского конвейера, в области рационализации режимов труда и т. д.» [66, с. 173].

Показателем роста авторитета советской психотехники в стране и за рубежом являлись и факты участия делегации советских ученых во всех международных психотехнических мероприятиях, а также то исключительное право, которое было получено нашим психотехническим сообществом на подготовку и проведение в СССР в 1931 г. очередной Международной научной конференции по проблемам психотехники, ставшей первым международным научным форумом, проведенным на территории нашей страны в послереволюционный период.

В собственно научном отношении представляет интерес и та разнообразная фактология, которая была получена в ходе психотехнических разработок, и апробированные в них методы, а также те теоретические обобщения, которые возникали на этой основе.

Оценивая вклад психотехники в развитие психологической науки, необходимо отметить ряд моментов.

1. Серьезное внимание и глубокий интерес психотехников к проблемам дифференциальной психологии. Опираясь на концепцию персонализма В.Штерна, они стремились ответить на глубинные вопросы, возникающие при изучении человека: «…какие., признаки могут быть признаками классово-обусловленными, какие критерии существуют для того, чтобы считать различие устойчивым признаком или нет, случайно явившимся или проявлением типа, какие критерии имеются для того, чтобы считать уклонение от нормы действительно установленным, какие критерии для того, чтобы считать явление повторяющимся, чтобы считать его закономерным, чтобы считать его зависящим от того, а не от другого факта» [87, с. 95].

Обращение к дифференциально-психологической теории, с одной строны, являлось важным для психотехники, работавшей с реальными людьми в естественных условиях их жизнедеятельности, с другой, тем самым вносился определенный вклад в изучение конкретного человека в его своеобразии и во взаимодействии с разнообразными, определяющими его деятельность, условиями среды, в накопление огромного фактологического материала по проблеме индивидуальных различий. Его осмысление и анализ, к сожалению, исторически оказался существенно отсрочен и является уже результатом научных исследований последних десятилетий [38; 42; 46; 62]. Позитивным являлось так же стремление изучить реального человека как активного деятеля, вносившее новую струю в саму процедуру и направленность психологического исследования. И в этом отношении Шпильрейн и его сотрудники, по сути, развивали идеи А.Ф.Лазурского о естественном эксперименте, но объект у них был еще более сложный – взрослый человек, профессионал, осуществляющий ту или иную производственную деятельность. Сам Шпильрейн так определял влияние психотехники на психологию в целом: «Заставляя работников теоретической психологии следовать за своими успехами, психотехника тем самым разрушает старую психологическую лабораторию, изучавшую отвлеченного, отделенного от общества человека, ведя ее работников к постановке и решению теоретических вопросов, тесно связанных с конкретизацией психологии как науки, стоящей на грани естествознания и обществоведения» [86, с. IV].

2. В научном отношении по-новому и фактически впервые рассматривались И.Н. Шпильрейном такие сложные интегральные характеристики человека, проявляемые им в процессе освоения и осуществления трудовой деятельности, как профессиональное мастерство, профессиональные способности и т. д. Разработан и специфический метод изучения психологических механизмов овладения человеком профессией – метод «искусственной деавтоматизации» сложившихся у человека автоматизированных структур регуляции действий. Оригинальную трактовку в трудах советских психотехников получил и метод психологического анализа профессий. Накапливаемые же в конкретных исследованиях данные, раскрывающие обусловленность профессиональных особенностей психики характером целей и задач трудовых действий, их содержанием, спецификой обстановки труда, подготавливали почву для возникновения деятельностного подхода в советской психологии.

3. Представляется интересной и приобретающей в настоящее время актуальное звучание реализованная в работах психотехников непосредственная практическая ориентированность исследований, согласно которой критерием их истинности выступала практика в ее высшей форме – научных предсказаний и конструктивных, целенаправленных изменений изучаемого объекта (88). Являющаяся новаторской для своего времени и решительно порывающей с антипрагматической традицией российской научной мысли и менталитета в целом[14], указанная методологическая стратегия направляла усилия ученого на полезный результат и в нем видела критерии и эталоны истинности научных поисков. И хотя полезность и истинность – не однопорядковые явления, но при учете таких характеристик, как целенаправленность изменений объекта, соотношение планируемого и осуществленного (реализованного) изменения, прогноз результатов воздействия и т. д., – данный критерий получает необходимые основания для обретения статуса научности. К сожалению, глубокие теоретические поиски в этой области после запрещения психотехники не проводились. Некоторые же исследователи, признавая на словах важность практики как критерия науки, де факто в качестве и исходной, и конечной инстанций и критериальных признаков со временем начинают использовать прежде всего соответствие теоретических основ и результатов, полученных в ходе исследования, господствующей методологической парадигме. У этих психологов происходил как бы сдвиг критерия «вверх» при явном умалении и недооценке роли и значения практической ориентированности научного результата.

4. С этим же связана и еще одна важная идея, развиваемая психотехниками – об относительной независимости техники, методик и феноменологии научного исследования от его философских объяснительных основ. Не бесспорная в теоретическом смысле и имеющая позитивистский оттенок эта идея, тем не менее, открывала некоторый люфт для развития поисковых исследований и обоснования взаимодействия советской психологии с зарубежными научными психологическими школами и направлениями. На примере психотехники Шпильрейн доказывал идейную «нейтральность» науки, называл психотехнику «винтовкой», которая одинаково хорошо может служить и белым, и красным. И эта идея ученого (пересмотренная им самим в конце 20-х гг.) сейчас, вновь обретает особую актуальность.

Таким образом, в результате развития психотехнического движения был накоплен разнообразный и богатый опыт взаимодействия психологии с практикой; как самостоятельная дисциплина оформляется прикладная психология, включающая ряд направлений исследования; осуществляется попытка осмысления и использования достижений, накопленных в зарубежной психотехнике, для решения практических задач хозяйственного строительства. Оценивая в целом вклад психотехники в становление советской психологии, Л.С.Выготский в 30-е годы отмечал, что психотехническая практика «пробила брешь» в здании старой психологии, показала ее несостоятельность, содействовала определению контуров методологии будущего строения марксистской психологии» [26, с. 393].

§ 3. Развитие советской педологии

Другим важным научно-практическим направлением, существенно определявшим картину развития психологического знания в послереволюционный период, являлась педология. Возникновение педологии в конце XIX в. связано с деятельностью известных ученых С. Холла, Э. Меймана, В. Прейера, Д.Болдуина и др. В России истоки педологического движения восходят к началу XX в. и представлены работами А.П.Нечаева, Г.И. Россолимо, А.Ф. Лазурского, Н.Е.Румянцева, И.А. Сикорского, К.И. Поварнина, В.П.Кащенко и др. [2; 17; 61]. В центре их внимания был ребенок в его индивидуальном своеобразии. Отсюда вытекало требование глубокого изучения ребенка, выявления его склонностей и интересов как отправных моментов развития, гуманистические принципы заботы о ребенке, индивидуального подхода к нему в выборе средств и методов воздействия.

После Октябрьской революции педология получает благоприятную почву для развития: новое общество ставило задачу сформировать нового человека. Об этом неоднократно заявляли Л.Д. Троцкий, Н.К.Крупская, А.В.Луначарский и другие идеологи государства. Так, Троцкий указывал, что формирование нового «улучшенного издания человека» составляет важнейшую задачу социалистического общества [79, с. 110].

Особенно острое звучание вопрос о воспитании нового типа личности, человека-строителя социализма, приобретает в конце 20-х гг., когда в политической сфере на повестку дня выносится проблема «кто кого». Страна стояла перед выбором: либо дальнейшее движение по пути развития рыночных отношений, усиления кооперативного движения, альтернативности и плюрализма в сфере культуры, науки и образования, либо, возврат к политике жесткой регламентации всех аспектов жизнедеятельности общества. Одновременно это была борьба за человека: или признание его личностных и гражданских прав и свобод, или полное подчинение его интересам классовой борьбы и на этой основе – формирование психологии «нового человека», как «винтика» части единого механизма государственной машины. Постепенно верх берет антидемократическая тенденция. И в этих условиях на педологию возлагались задачи воспитания этого «нового человека». Она была призвана разработать научно обоснованные методы формирования, обучения и воспитания ребенка.

Среди авторитетных ученых, откликнувшихся на призыв государства, были: П.П. Блонский, М.Я.Басов, С.С. Моложавый, А.С. Залужный, А.Б. Залкинд, Л.С.Выготский и др. Возникает сеть педологических центров и учреждений; в педологическое движение включаются специалисты разных профилей, занимающиеся изучением ребенка. Таким образом, педология приобретает характер комплексного знания о человеке. О размахе педологического движения свидетельствовал I-й съезд по педологии, состоявшийся в конце 1927-начале 1928 годов в Москве. В работе съезда приняло участие около трех тысяч человек из разных регионов страны; было представлено около 350 докладов, работало 7 секций. Съезд принял решение о создании Педологического Общества и специального журнала «Педология». На внимание к проблемам педологии со стороны государства указывало присутстви на съезде известных политических и общественных деятелей Н.И.Бухарина, А.В.Луначарского, Н.А.Семашко, Н.К.Крупской. В их выступлениях был четко сформулирован социальный заказ педологии: «… процесс производства нового человека наравне с производством нового оборудования…» [54, с. 9].

Попытки определения предмета и методов, выделения научных постулатов педологии пронизывают всю недолгую историю ее существования и представлены прежде всего в трудах ее главных теоретиков. Именно это складывающееся новое понимание ребенка и условий его развития составляет главную ценность педологического наследия. Какова же педологическая интерпретация психического мира ребенка? Прежде всего это признание биосоциальной природы ребенка. Социальное (среда) и биологическое (наследственность) рассматривались как неразрывно связанные, подчеркивалась невозможность как их противопоставления, так и чисто механической внешней связи. Среда оценивалась как условие социально-биологической эволюции ребенка. А отсюда вытекало требование всестороннего его изучения на разных онтогенетических стадиях, анализа закономерностей и тенденций развития, выявления внутренних его предпосылок (склонностей, способностей, мотивов, интересов) и особенностей среды обитания. Это стало основой понимания педологии как синтетической научной дисциплины, призванной дать целостное знание о ребенке. Блонский отмечал, что педология должна пониматься как наука о возрастном развитии ребенка в условиях определенной социально-исторической среды [13, с. 9].

Глубокое знание личности ребенка, законов ее развития и воспитания рассматривалось в качестве основания эффективного педагогического процесса, включающего не только познание ребенка, но и его целенаправленное изменение. Разрабатывались и использовались разнообразные приемы и средства исследования детей, их диагностики: опросники, интервью, тесты. Объектом изучения и воздействия выступали как трудные дети, так и одаренные, талантливые. Тем самым практически отрабатывался принцип индивидуального подхода к ребенку в процессе его обучения и воспитания.

В теоретическом смысле педологическое движение не было однородным, в нем было представлено несколько направлений: последователи психоаналитического учения (И.Д.Ермаков), рефлексологически ориентированные педологи (И.А.Арямов, К.И. Поварнин, А.А.Дернова-Ярмоленко), сторонники биогенетического (П.П.Блонский) и социогенетического подходов (A.B. Залкинд, С. С. Моложавый, А.С. Залужный и др.). Автор биогенетической концепции П.П.Блонский утверждал, что в своем онтогенезе ребенок воспроизводит основные этапы биологической и исторической эволюции человечества. Несмотря на спорность отдельных аспектов этого подхода, благодаря ему в психологии утверждалась идея развития, ставшая одним из методологических оснований не только педологии, но и всей современной психологической науки. Генетический принцип в исследовании ребенка развивался так же в работах М.Я.Басова, Л.С.Выготского и др. Благодаря же социогенетическому подходу, возглавляемому А.Б. Залкиндом, методология психологии обогащалась не менее конструктивной идеей об обусловленности внутреннего психического мира человека внешними, социальными факторами.

В силу ряда причин и, в первую очередь, под влиянием идеологического давления границы применимости второго подхода все больше расширялись. Это привело на определенном этапе развития советской психологии к недооценке природных основ психики, игнорированию проблемы задатков и способностей, одаренности, индивидуально-психологических различий и проблемы индивидуальности в психологии в целом, роли бессознательного, а также умалению значения принципа индивидуального подхода к человеку и утверждению примата коллективного над индивидуальным. И хотя лидеры педологического движения П.П.Блонский, Н.К.Крупская и др. выступали за углубленное изучение индивидуальных наследственных предпосылок развития ребенка, большинство исследователей в 30-е гг. уже не рисковало включаться в разработку этих «идеологически опасных» тем. Например, в ходе организованной в 1932 году в Обществе педагогов-марксистов дискуссии по педологии, Н.К.Крупская подчеркивала: «Как-то неприлично даже считается говорить о наследственности. А между тем, отрицать наследственность – значить говорить против здравого смысла… Мы должны научиться подходить к ребенку, учитывая его индивидуальные особенности, являющиеся результатом наследственности и тех условий в которых ребенок рос. Это не противоречит коллективности – коллектив не обезличка» [47, с. 40].

Указывала Крупская и на позитивное значение некоторых идей Фрейда: «Вопрос о переводе подсознательных импульсов поведения человека в сознательные – очень важен с педагогической точки зрения» [47, с. 41]. Тем не менее, к этому времени уже был закрыт Психоаналитический институт (директор – И.Д.Ермаков), сворачивается индивидуально-психологическая тематика в ряде центров, начинаются гонения на генетиков и т. д. Тем самым, рядовые педагоги и педологи «воспитывались» на примерах того, что может быть с каждым, кто будет заниматься «буржуазными», «лженаучными» проблемами.

Таким образом, в результате проведения в 20-е годы широкомасштабных прикладных исследований, психология в нашей стране, во-первых, накопила значительную новую научную фактологию, необходимую для построения системы психологической науки, во-вторых, обрела чрезвычайно полезный опыт взаимодействия с практикой. Укрепление фактологического базиса психологии вновь остро поставило вопрос о важности теоретико-методологических оснований ее развития.

§ 4. Поведенчество как фактор формирования материалистических основ в советской психологии в 20-30-е годы

После революции в теоретическом отношении психология представляла чрезвычайно пеструю картину. В ней выделялись различные течения: эмпирическая психология, поведенчество (в различных его вариантах – реактология, рефлексология), фрейдизм, социально-ориентированные области психологии; наряду с материалистическими, естественно-научными, сохранялись и продолжали развиваться, по крайней мере в первые послереволюционные годы, воззрения религиозно-идеалистического толка. Сложившийся плюрализм мнений и подходов в атмосфере высокой социальной активности общества стал реальной почвой для развития интенсивных научных поисков и развертывания продуктивных дискуссий. Примером тому служат серьезные теоретические обсуждения ключевых проблем науки, развернувшиеся в философской науке в начале 20-х годов.

Существенное значение для формирования нового мировоззрения имела дискуссия о роли философии в развитии науки. В 20-е годы этот вопрос стал предметом острых споров. Ряд общественных деятелей – Э.Енчмен, С.К.Минин и др. отрицали философию, называя ее «орудием эксплуатации» и приравнивая к религии. «Подобно религии философия враждебна пролетариату», – утверждал С.К.Минин [58, с. 126]. Отсюда негативная оценка им понятия «философия марксизма», утверждение необходимости очищения науки от философии. Противоположную позицию занимал Н.И.Бухарин. Он доказывал органическую связь философии с различными научными дисциплинами, подчеркивал ее интеграционную роль в развитии научного мировоззрения, создании целостной системы знания [21]. Тем самым создавалась благоприятная почва для восприятия марксисткой философии в качестве методологического базиса развития научного мировоззрения. В области психологии в ходе теоретических дискуссий также росло осознание необходимости интеграции усилий всех ее течений, их объединения на почве общего методолого-теоретического подхода. В этом многие ученые того времени видели выход из кризисного состояния психологии, идентифицируемого с ее теоретической и организационной раздробленностью и разобщенностью.

Именно в «осознанной потребности отдельных дисциплин в руководстве», в необходимости «критически согласовать разрозненные данные, привести в систему разрозненные законы, осмыслить и проверить результаты, прочистить методы и основные понятия, заложить фундаментальные принципы», то есть создать «общую психологию», видел Л.С.Выготский основу для преодоления кризиса психологии [26, с. 292]. «Психология, – писал он, – не двинется дальше, пока не создаст методологии» [там же, 423].

Второй важный вопрос состоял в том, какое философское учение должно быть положено в основу развития науки. Дискуссии 20-х годов показали поляризацию главных философских течений – материализма и идеализма – и их однозначное связывание с теми или иными классовыми и политическими направлениями [60]. Так, философы идеалистического лагеря, оценивая марксистскую философию идентифицировали ее с вульгарным материализмом в науке и коммунизмом в политике. С другой стороны, философы-марксисты, подчеркивали связь идеализма с капитализмом, контрреволюцией и религией. Поэтому нельзя не согласиться с мнением о том, что «социально-классовая направленность философского мировоззрения затмевала то ценное, что имелось в содержании концепций, находящихся в состоянии конфронтации» [там же].

И, естественно, что в условиях «триумфального шествия» социалистических идей во всех сферах общественной жизни в качестве такой общенаучной методологии, основания объединения разноуровневых и разнонаправленных течений психологической мысли выступает философия Маркса, являющаяся методолого-теоретическим и идеологическим базисом и обоснованием осуществлявшихся в стране социальных преобразований.

Ставшая после победы революции руководящей силой общества Коммунистическая партия уделяла науке большое внимание, оказывая на нее не только организационное, но и идейное воздействие. Проблемы научной политики государства и новой социалистической науки обсуждаются в работах многих видных деятелей партии и государства: В.И.Ленина, Л.Д.Троцкого, Н.И. Бухарина, А.В.Луначарского, П.К.Крупской и др. В своей программной статье «О значении воинствующего материализма», опубликованной в 1922, В.И.Ленин обосновывал необходимость укрепления союза философии с естествознанием, перестройки естествознания на базе диалектического материализма [51].

Для пропаганды идей марксизма в науке и осуществления линии воинствующего материализма в научном мировоззрении была создана сеть коммунистических изданий(журналы «Под знаменем марксизма», «Вестник Коммунистической Академии», «Октябрь» и др.) и учреждений (Академия Коммунистического воспитания и т. д.). Т. е. с первых же лет жизни нового государства наука была предметом его пристального внимания и контроля.

В этих условиях было естественно, что именно к марксизму обращались многие ученые в поисках тех точек опоры, которые обеспечивали бы психологии выход из теоретического тупика, преодоление переживаемых ею организационных трудностей, дальнейшее ее прогрессивное развитие. Собственно же научной предпосылкой столь принципиальной теоретико-методологической переориентации являлись объединяющая многих прогрессивно мыслящих психологов глубокая неудовлетворенность господствующей в психологии, начиная с конца XIX в., интроспекционистской, идеалистической парадигмой и поиск материалистических оснований познания психической реальности.

Одними из первых отечественных ученых, выступивших с призывом построения новой психологии, базирующейся на основе марксизма, были П.П.Блонский и К.Н.Корнилов. Принявший идеи Октябрьской революции и вдохновленный открывающимися ею перспективами социального переустройства общества, П.П. Блонский связывал с этим и возможности качественного сдвига в развитии научного мировоззрения. Он критиковал идеалистическую психологию, считая, что разрабатываемая ею проблема души – «проблема метафизическая, а не научная». Поэтому «борьба против психологии души» оценивалась им как борьба против «религиозных и метафизических атавизмов в психологии» [11]. Блонский призывал к реформированию науки, доказывал, что прогресс в развитии психологии связан прежде всего с освоением ею марксизма: «Научная психология ориентируется на марксизм» [там же, с. 34].

Поиск конкретных путей построения новой психологии приводит Блонского к отходу от проблемы сознания, понимаемой им как замаскированная форма психологии души, на позиции поведенчества, что, с его точки зрения, отвечает требованиям материалистического подхода в психологии. Предметом психологии человека, согласно взглядам ученого, должно быть поведение человека, и сам человек рассматривается им как биологическое существо. Тем самым снимается противоречие между психологией и естествознанием. Психология, став наукой о поведении, превращается в раздел биологического знания. Однако, Блонский подчеркивал в то же время и важность социальных условий в развитии человека, понимая под последними совместную деятельность человека в разных сообществах. Психологические феномены рассматриваются Блонским как виды поведения.

Дальнейшая эволюция взглядов ученого состояла в отказе от поведенческих позиций и в принятии идеи о необходимости учета и исследования субъективных состояний при условии их строго материалистического объяснения.

Столь же безаппеляционной и однозначной в этом вопросе была позиция К.Н.Корнилова. Выступая на 1-м Всероссийском съезде по психоневрологии в 1923 г., он также говорил об актуальной необходимости создания марксистской психологии.

Отмечая традиционную ориентированность психологии на связь с философским знанием, Корнилов считал вполне оправданным применение марксизма в реорганизации психологии. Причем, последний характеризовался им как «строго научное или, как говорят, «внутринаучное» философское мировоззрение» [43, с. 42].

Корнилова поддержали многие ученые, работавшие в основных психологических центрах страны: В.А.Артемов, Н.Ф.Добрынин, Л.С.Выготский, А.Р. Лурия, А.А. Смирнов, Б.М. Теплов и др. В начале 20-х гг. он становится одним из лидеров российской психологии. Этому немало способствовал исход дискуссии, развернувшейся в это время между ним и Г.И. Челпановым. С Челпановым в послереволюционные годы ассоциировались традиционные идеалистические воззрения в российской психологии. Последовательный борец против материализма, сторонник эмпирической, интроспекционистской вундтовской психологии, Челпанов сохраняет свои взгляды и в новых условиях. Декларируя необходимость осмысления возможностей использования марксизма в психологии, он в то же время последовательно отстаивал тезис о независимости эмпирической психологии от идеалистической философии. Тем самым, делалась попытка вывести представляемое им направление из под удара. Столь же, по мнению Челпанова, безосновательно связывание эмпирической психологии с диалектическим материализмом. Позже Челпанов сделал безуспешную попытку обосновать возможность соединения интроспективной эмпирической психологии с марксизмом.

Главным оппонентом Челпанова становится Корнилов, который, критикуя идеализм и непоследовательность Челпанова, в то же время предлагал столь же непродуктивный путь чисто внешнего, механического, ассоциативного соединения марксистских идей с психологическими положениями. О проблеме «марксизм и психология», по сути дела, спорили два человека, в равной степени далеко стоящие от понимания подлинного содержания и эвристических возможностей марксистской философии как методологии психологии. Столкнулись две крайние позиции: неприятие по существу нового философского мировоззрения и попытка его чисто механического внедрения в науку [16]. Не логика научных аргументов, а однозначное и прямолинейное восприятие социально одобряемого мировоззрения обеспечило победу Корнилова: в 1923 г. он замещает Челпанова на посту руководителя Психологического института. Этим фактически завершалась длительная борьба, ведущаяся между естественно-научным и идеалистическим, интроспекционистским подходами в отечественной психологической науке.

И хотя некоторое время еще продолжалось обсуждение указанной проблемы, вопрос был решен уже однозначно в пользу марксизма. Например, неудачной оказалась попытка А.Н.Нечаева, вслед за Г.И. Челпановым, на II Всероссийском създе по психоневрологии в 1924 г. провести идею об отказе психологии от принятия тех или иных философско-мировоззренческих основ. В изложении Нечаева это выступило в виде призыва «ни идеализма, ни материализма». Этот тезис был отвергнут участниками съезда. Дискуссии и выступления обнаруживали доминирование материалистически ориентированных направлений в психологии, которые в 20-е гг. были представлены ререфлексологией В.М.Бехтерева и реактологией К.Н.Корнилова.

Выступая против интроспеционизма и отстаивая объективный путь исследования психики, указанные направления в то же время представляли упрощенную механистическую модель понимания и интерпретации природы и оснований функционирования психики, фактически сводя ее исследование лишь к выявлению нервно-физиологических механизмов. Тем самым, в психологию вводилось новое понимание предмета психологии – поведение (или внешне выраженные реакции и рефлексы человека в ответ на внешние воздействия).

Введение в отечественную психологию категории поведение связано с деятельностью И.М.Сеченова, И.П. Павлова, В.М. Бехтерева, A.A. Ухтомского [93][15].

Вот как определял предмет психологии В.М.Бехтерев: «Для рефлексологии… нет ни объекта ни субъекта в человеке, а имеется нечто единое – и объект и субъект, вместе взятые в форме деятеля, причем для стороннего наблюдателя доступна научному изучению только внешняя сторона этого деятеля, характеризующаяся совокупностью разнообразных рефлексов, и она-то и подлежит прежде всего объективному изучению, субъективная же сторона не подлежит прямому наблюдению и, следовательно, не может быть непосредственно изучаема…» [10, с. 185].

Исходя из утверждения о недоступности психики непосредственному объективному исследованию, рефлексологическое направление приходит к отказу от ее изучения, считая, что необходимо все проявления человека – и элементарные и высшие (к последним он относит психическую деятельность или «духовную сферу») – изучать строго объективно, а значит ограничиться лишь исследованием внешних особенностей действий человека в соотношении их с теми внешними (физическими, биологическими, социальными) воздействиями, которые их обусловливают.

Таким образом, на смену интроспекционистской ориентации приходит новый подход, суть которого выражается в следующих характеристиках:

1. Объективный способ изучения всех проявлений человека;

2. Антропологическая ориентация: точкой отсчета является человек как целое в его взаимодействии с окружающей его действительностью;

3. Материалистическая трактовка психики как производной от деятельности организма и осуществляющихся в нем энергетических преобразований, при умалении отражательной природы психики;

4. Антипсихологизм или игнорирование психики как предмета исследования.

В рамках поведенческого, рефлексологического подхода, ставшего в 20-е гг. доминирующим направлением изучения внутреннего мира человека и выступающего за замену психологии (как субъективной науки) рефлексологией, был накоплен значительный полезный опыт, который, к сожалению, в советской историко-психологической литературе долго не получал адекватной оценки. Возвращаясь к этой важной странице в истории развития российской психологической мысли и оценивая ее с позиций современного развития психологической науки, нельзя не отметить ряд положительных моментов в рефлексологической концепции человека, предложенной и наиболее ярко представленной в работах ее создателя В.М.Бехтерева [42; 52; 75].

Прежде всего необходимо указать на комплексный и системный характер его научного подхода. Бехтерев заложил прочные основы интегрального целостного исследования человека. Человек в его целостности, в единстве всех его сторон, как полиструктурное многоуровневое образование – главный предмет его исследования. Человек у него – это и представитель определенного биологического вида, и носитель нервно-психической организации, и продукт внешней среды. Стремление рассмотреть человека в разных его проявлениях постепенно вступало в концепции все больше в противоречие с биологизаторскими тенденциями, выражающимися в утверждении доминирования природных основ человека при недооценке общественно-исторических и культурных факторов детерминации его развития. Но сама идея всестороннего изучения человека, выдвинутая ученым, вносила существенный вклад в становление комплексного человекознания и имела большое значение для психологии. В этом отношении через Бехтерева осуществлялась преемственная связь: он реализовал в своем учении и способствовал введению в советскую психологическую науку традиционного для русской общественной мысли целостного взгляда на человека. Принцип комплексности и системности осуществлялся ученым как на уровне теоретических разработок и при подготовке и реализации программ эмпирических исследований, так и в его широкомасштабных организационных нововведениях. Убедительный тому пример – история создания Института мозга и психической деятельности, в структуре и функционировании которого получили практическое воплощение идеи комплексности и системности. В нем были представлены все основные направления, исследующие человека на разных уровнях его организации: анатомической, гистологической, биохимической, биологической, физиологической, рефлексологической (психологической), включая индивидуальную и коллективную рефлексологию, экспериментальную и детскую психологию, психотерапию, евгенику и т. д.

Из комплексного взгляда на человека вытекало стремление существенно расширить границы его изучения, исследовать все проявления его жизнедеятельности. Этой стратегии отвечала попытка Бехтерева очертить и описать предметную область наук о человеке и его психической жизни, включив, таким образом, и их состав новые отрасли: генетическую рефлексологию, рефлексологию труда, коллективную рефлексологию и т. д. Бехтерев не ограничился анализом индивидуального поведения человека, а поставил вопрос об объективном изучении взаимодействия поведения человека с поведением других людей.

Он первым в отечественной психологии дает определение предмета, задач и методов социальной («общественной») психологии, рассматривая ее в соответствии с теми же принципами, которые использовались им при разработке проблем индивидуальной объективной психологии и рефлексологии человека: «Предметом общественной психологии является изучение психологической деятельности сборищ и собраний, составляемых из массы лиц, проявляющих свою нервно-психическую деятельность как целое, благодаря общению их друг с другом» [7, с. 8].

Выход в свет работы Бехтерева «Коллективная рефлексология» [9] фактически узаконил новую предметную область, явившись первым серьезным осмыслением и обобщением тех исследований, которые проводились в данной области как в зарубежной, так и отечественной психологической мысли.

В этом труде четко вновь проявились те теоретические «киты», на которых строилось все учение Бехтерева: комплексность, объективный подход к исследуемым реалиям, механицизм. Последний проявился в стремлении в физических законах (всего 23) найти универсальные основания (механизмы), которые позволили бы объяснить такие сложные социальные процессы, как развитие и преемствование культурных традиций; образование и динамика социальных общностей; изменение общественных взглядов и настроений и т. д. В определении методов исследования социально-психологических явлений Бехтерев был последовательным сторонником объективного подхода. Использовалась та же стратегия, что и в объективной психологии: исследование внешних проявлений «собирательной личности» в зависимости от внешних воздействий. Представляют интерес содержащиеся в книге определения коллектива, типология групп, описание механизмов возникновения общностей, теоретический анализ общения, его функций, видов, средств. Особый интерес представляет предложенная Бехтеревым процедура сравнительного анализа индивидуальной и групповой деятельности, позволяющая вычленить и изучить особенности и характер «влияния сообщества на деятельность входящей в него личности» [9, с. 61].

Уже этот перечень показывает, сколь значительным и новым взглядом на психическую реальность явился рассматриваемый труд Бехтерева. И хотя многие положения ёго далеко не бесспорны, являются результатом скорее житейского, а не научного обобщения, имеет место эклектичность, смешение разных подходов, все же выход этой книги стал заметным событием в развитии отечественной психологии 20-х годов. Он открывал важную страницу в становлении принципа социальной обусловленности психики и поведения человека, ставшего позднее в отечественной психологии одним из ее главных методологических оснований.

Но несмотря на серьезные позитивные тенденции, связанные с утверждением объективного подхода в психологии и попыткой создания строго научного, системно и комплексно организованного учения, все же очень многое в поведенческих течениях не удовлетворяло психологов и прежде всего – редукционистское сведение психики к нервно-мышечному механизму.

Не отвечала задачам углубления психологического познания и предпринятая К.Н.Корниловым попытка создать психологию, опирающуюся на марксизм, посредством механического слияния различных психологических течений: эмпирической психологии сознания и психологии поведения. Из эмпирической психологии он брал признание значимости психических процессов и методов самонаблюдения. Поведенческое направление, представляющее объективный подход в психологии, оценивается Корниловым как более близкое к марксизму, но неприемлимым в нем является отказ от изучения псхических явлений. Отсюда им делался вывод, что марксистская психология должна стать синтезом этих двух течений и изучать и объективные основы психики и их субъективную сторону. При этом психическое рассматривалось лишь как отражение внутриорганических процессов. Основным понятием реактологии являлось понятие «реакция», в котором указанные две стороны выступали, по мнению Корнилова, в единстве.

Таким образом, поведенческий подход в психологии не смог стать тем интегрирующим основанием, которое объединило бы различные подходы в понимании психического. Поиск предмета психологии продолжался.

В связи с этим, углублялось и осознание значимости марксистской теории как основания перестройки психологии, происходило все более тесное объединение ученых на основе марксистской философии. И если в начале 20-х гг. марксистская психология рассматривалась как одно из возможных методологических оснований психологии, то уже в конце 20-начале 30-х гг. она оценивалась как единственно возможная и подлинно научная линия в ее развитии. «Марксистская психология, – писал Л.С.Выготский, – есть не школа среди школ, а единственная истинная психология как наука, другой психологии, кроме этой, не может быть. И обратно: все, что было и есть в психологии истинно научного, входит в марксистскую психологию: это понятие шире, чем понятие школы или даже направления. Оно совпадает с понятием научной психологии вообще, где бы и кем бы она ни разрабатывалась» [26, с. 435].

§ 5. Методологические дискуссии 20-30-х годов в советской психологии

Возникновению единого подхода всегда предшествует в науке период острой полемики, дискуссий. Не миновала сия чаша и советскую психологию. Однако в конкретных социально-политических условиях нашей страны эти процессы порой приобретали чрезвычайно острый и даже трагический характер. Дело усугублялось тем, что на рубеже 20-30-х гг. в социально-политической жизни страны происходят серьезные изменения. На фоне острой классовой борьбы, сопровождающейся определенными ограничениями демократии, все более укрепляются тоталитарные тенденции, начинает складываться режим культа личности Сталина.

Административно-командный стиль управления, характерный для тоталитарного государства, проникает и в область науки. Период относительно свободного, «плюралистического» развития ее заканчивается. На смену ему приходит сложный и драматический этап, характеризующийся полной подчиненностью научной мысли господствующей в обществе идеологии и политики. Нарастают процессы идеологизации научной деятельности, научные дискуссии все больше приобретают идеологооценочный, а не творческий характер. Провозглашенный В.И.Лениным принцип партийности и классового подхода становится главным мерилом, критерием оценки и одним из основных принципов организации научной деятельности. Идеология непосредственно вторгается в научную жизнь, диктует науке не только то, что она должна искать, но и то, как, каким образом она долясна решать стоящие перед ней задачи, априорно задает желаемый (требуемый) результат. Соответственно, уровень ценности и значимости научных теорий, концепций определяется в первую очередь степенью их соответствия марксистским идеям и принципам. Какое-либо отступление от господствующей методологической парадигмы карается самыми суровыми санкциями.

Одной из первых отраслей науки, испытавших на себе всю силу этих санкций, стала психология. И это не случайно. Объективно задача психологии состоит в том, чтобы обеспечить понимание человеком закономерностей психической жизни, себя самого и окружающих его людей и на этой основе – развитие саморегуляции, творческого, глубоко индивидуального отношения к миру, формирование активной жизненной позиции. Основная же цель и направленность тоталитарного режима заключается в минимизации инициативы и творчества, в обеспечении управляемости всеми субъектами социальной жизни; он нуждается в стандартизированной личности и унифицированном поведении.

Постепенно начинается наступление идеологии по всему фронту психологической науки. Если в первые послереволюционные годы лояльности или чисто декларативного принятия социальных и идеологических ценностей государства диктатуры пролетариата было достаточно для того, чтобы продолжать исследования в привычном традиционном русле, то к концу 20-х гг. ситуация коренным образом меняется. Открывалась трагическая для психологии полоса ее гонений, когда начался священный «крестовый поход» против всякого свободомыслия. Его целью было уже уничтожение не какого-либо одного направления, а многообразия мнений и подходов вообще, подчинение их единому основанию. Не те или иные научные школы и теории должны были определять методологию психологии, а философские идеи Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. С этой целью организуется инициированная сверху и носящая откровенно идеологический характер тотальная ревизия разных психологических направлений, школ и течений. В ходе этой кампании, возглавленной Коммунистической Академией, ставилась задача оценить положение в науке и осуществить ее «марксистско-ленинскую реконструкцию», внести в науку принципы марксистской материалистической диалектики. Поскольку дискуссии в области психологии в конце 20-х гг. совпали с широкими дискуссиями в общественных науках и естествознании и осуществлялись на фоне, как тогда отмечалось, борьбы марксистской философии с разными уклонениями в философских науках (позитивистским – С.Минин, Э. Енчмин; механистическим – И.В. Скворцов-Степанов, В.Н.Сарабьянов, И.А. Боричевский; ревизионистским – А.М.Деборин), это не могло не отразиться и в психологических дискуссиях.

Именно методологические проблемы стали центральными во время дискуссий по рефлексологии (1929) и по реактологии (1930-31 гг.).

Первыми после смерти своего лидера – В.М. Бехтерева (1927) – дискуссию начинают рефлексологи. Методологическая секция Общества рефлексологии, неврологии, гипнотизма и биофизики выступила с предложением обсудить пути дальнейшего развития рефлексологии, наметить перспективы, критически осмыслить свой собственный накопленный опыт: «Наступил период положительной переоценки всего коллективным трудом созданного в этой области материала…» [68, с. 6]. Реализацией этой осознанной потребности в саморефлексии стала рефлексологическая дискуссия, развернувшаяся 4 мая – 10 июня 1929 г. и продолжившаяся на конференции, состоявшейся в сентябре того же года в Государственном рефлексологическом институте по изучению мозга им. Бехтерева в г. Ленинграде. Как отмечается в материалах дискуссии, задача ее состоит в том, чтобы, исследовав принципы диалектического и исторического материализма, проанализировав историю всех учений о поведении животных и человека, методологически осмыслив материал, накопленный в разных областях рефлексологии, разработать ее новую методологию рефлексологии, «наметить ее пути и перспективы, пересмотреть и выработать новые методики исследования и выяснить подлинную связь рефлексологии со смежными ей науками» [там же, с. 8]. Своеобразным итогом обсуждения проблем рефлексологии и, одновременно, реактологии, явилась и так называемая реактологическая дискуссия, проходившая в Москве в 1931 г.

В советской историографии итоги дискуссий оцениваются однозначно положительно; указывается, что они подготовили условия для преодоления механистических тенденций в психологии, явились импульсом к построению «новой системы материалистической психологии, опирающейся, на прочный философский фундамент» [20, с. 77]. Подчеркивается, что в результате философских и психологических дискуссий 20-х годов был совершен качественный поворот в развитии советской психологической науки [там же].

Действительно, любая научная дискуссия (если она является собственно научной) выступает условием развития научного познания и уже в этом смысле продуктивна. Немало конструктивных идей, положений, касающихся познания психики, было высказано и во время этих так называемых «поведенческих» дискуссий. Так, ученые-рефлексологи подтвердили свою приверженность принятой ими и последовательно реализуемой в исследовательской практике научной стратегии, заключающейся во всестороннем анализе поведения, материалистическом монизме, объективном подходе к изучению человека. Но, в то же время, руководствуясь задачами дальнейшего развития рефлексологического учения, с одной стороны, и под влиянием социальных и идеологических инноваций, с другой, они пытались найти точки опоры в новой методологии. В качестве такой методологии определяется материалистическая диалектика. В материалах рефлексологической конференции по этому поводу говорится: «Неотложной стала задача создания новых предпосылок, новой методологии и методики, новой проблематики всестороннего изучения поведения человека. Обосновать новую методологию, методику и проблематику изучения поведения можно только на основе материалистической диалектики, с одной стороны, и на основе максимального сотрудничества и взаимной связи всех смежных наук, с другой» [68, с. 6]. В соединении накопленного в русле объективно-рефлексологического познания поведения конкретного материала с диалектической методологией виделся залог успеха и условие дальнейшего перспективного развития знаний о человеке.

Обращает на себя внимание тот факт, что центром обсуждения на рефлексологической дискуссии становится наиболее важный, сложный и болевой вопрос – о соотношении рефлексологии и психологии. Это свидетельствовало об осознании самими рефлексологами недостаточности чисто поведенческого подхода.

Большинство участников дискуссии высказывается за синтез рефлексологии и психологии, подчеркивая при этом, что речь должна идти не о механическом их объединении и не о некоем «абстрактно-неопределенном, формальном» синтезе, а о «диалектическом синтезе», при котором «противоположности синтезируются через их развитие…, преодолевают свою односторонность, снимаются в высшем конкретно-определенном единстве» [там же]. Но возникал еще один принципиальный вопрос – что же должно стать основой осуществления синтеза – «соотносительная (рефлекторная) деятельность» (по Бехтереву) или психика?

Придерживаясь монистических позиций, участники дискуссии практически единодушно отдают приоритет соотносительной деятельности. Но это не означало уже, как это было прежде, отказа от психики. Большинство ученых – В.Н.Осипова, Б.Г.Ананьев, И.Ф.Куразов и др. – доказывали необходимость переосмысления предмета рефлексологии и введения в него психической составляющей. Наиболее полно и аргументированно указанную позицию в своем докладе выразила В.Н.Осипова. Она рассматривает психику как «качественную сторону единой соотносительной деятельности», компоненту поведения. В связи с этим делается вывод, что исключение психики и сознания из соотносительной деятельности чревато двоякими последствиями: с одной стороны, это приводит к механистическому, одностороннему, ограниченному пониманию механизмов поведения, с другой – к идеалистической трактовке самого психического, исследуемого вне целостного поведенческого акта. Сведение рефлексологии только к физиологии нервно-двигательного аппарата означает, по мнению В.Н.Осиповой, по сути, упразднение и самой рефлексологии как науки о поведении. Что же касается собственно психологии, то, как подчеркивается в ее докладе, рассматривая психическое как момент высших сочетательных рефлексов, исследователь получает возможность строго объективного, научного его анализа и объяснения, что поднимает познание психического на качественно иной, более высокий уровень [68].

Та же идея звучит в докладе Б.Г.Ананьева, настаивавшего на методологической ошибочности отрицания специфики психики и сознания и сведения их к простейшим формам соотносительной деятельности. «Психику и сознание не следует искать за пределами соотносительной деятельности, их нужно изучать и вскрыть в пределах этой деятельности» [там же, с. 32–33]. В то же время в материалах рефлексологической конференции особо подчеркивается мысль о том, что признание качественной стороны соотносительной деятельности не означает узаконения субъективного, «не есть переход… к субъективному методу» [там же, с. 18]. Последний оценивается как не научный, в лучшем случае – как дополнительный. Основным принципом рефлексологии по-прежнему остается объективный подход. Это относится и к познанию субъективных процессов – путем исследования их проявления «во внешнем», «в системе, в комплексе соотносительных действий организма» [там же, с. 18].

Таким образом, хотя рефлексологи сохраняли прежние представления о способах познания психического, и хотя они еще не подошли к рассмотрению его отражательной природы, налицо было стремление переосмыслить предмет рефлексологии, включить психические процессы в структуру поведения, готовность к совершенствованию методических средств и приемов исследования психической реальности. Это, на наш взгляд, означало важный шаг вперед в преодолении ограниченности узко поведенческого подхода, в поиске новых перспективных линий и расширении горизонтов развития рефлексологии в ее движении к познанию психической реальности.

Рефлексологическая дискуссия, несмотря на частые апелляции ее участников к общефилософским положениям марксистского учения, по своему характеру являлась научным обсуждением со всеми присущими ему характеристиками: анализ и сопоставление научных данных, опора на фактологический материал, использование системы аргументов, вытекающих из природы исследуемого явления, оценка различных подходов и позиций и т. д. В центре внимания был широкий круг проблем, касающихся предмета рефлексологии, ее связи с другими науками, отличия от бихевиоризма, особенностей используемых методов и т. д… Поэтому парадоксальным представляется заключение реактологической дискуссии, проходившей год спустя, о рефлексологии. В нем рефлексология характеризуется как «грубо-биологизаторское» направление, основой которого являются механистические воззрения. Какие-либо развернутые аргументы этого вывода отсутствуют.

Резкой критике во время реактологической дискуссии подвергаются также реактология, психотехника, бихевиоризм и другие научные направления. Наибольшее внимание в содержательном плане в постановлении уделяется реактологии. Ей инкриминируется отказ от исследования психических феноменов, сведение внутреннего мира к совокупности реакций, утверждение зеркального характера отражения, игнорирование качественной специфики высших психических процессов (мышления, речи) и т. д. Конечно, эти замечания могли бы стать предметом серьезного научного обсуждения. Но не оно было задачей данной «дискуссии». Исход в ней был заранее предопределен, и поэтому никакие научные аргументы и доводы не могли сыграть уже какой-либо роли. Рефлексология и реактология как самостоятельные научные направления были обречены, они приносились в жертву новой идеологии и методологии, которая уже открыто заявляла свои права на монопольное господство в области научного мировоззрения.

Сам факт принудительного выделения одного подхода, одной идеи или одного методолого-теоретического основания в качестве единственного, безальтернативного, доминирующего противоречит природе науки, ее плюралистическому существу. И уж совершенно не укладывающимся в рамки законов научной жизни является запрещение, административное закрытие научного направления, даже если в научно-содержательном отношении оно характеризуется определенными недостатками. Исправлять свои ошибки наука должна сама путем углубления собственной логики, совершенствования теоретико-понятийной структуры, системы исследовательских методов и приемов. Прекращение исследований в том или ином направлении оправдано только тогда, когда это является результатом внутринаучного процесса.

В реактологической дискуссии выступают два иерархически несопоставимых оппонента: ученые, представляющие свою концепцию, с одной стороны, и государственно-идеологическая система, обладающая всей полнотой нормативно-директивного воздействия и санкций, с другой. Поэтому указанные научные направления, «запланированные для закрытия», были абсолютно беспомощны в борьбе за свое существование.

Более того, собственно научное содержание реактологического и рефлексологического учений в данной дискуссии выступает скорее в качестве фона. Фигурой же является их идеологическое содержание, представленное в материалах обсуждения и его заключительном документе наиболее выпукло и отчетливо. Так, рефлексологии предъявляется целый «букет» идеологических обвинений: осуществление «классово-враждебного» влияния в области психологии, протаскивание в нее «под флагом марксизма идеалистических идей», отрыв теории от практики, «воинствующий эклектизм», «агностицизм», «кантианские извращения марксистско-ленинской теории отражения» и т. д. (39). Не менее острые оценки получает в резолюции по итогам дискуссии 1931 г. и реактология: ориентация на буржуазную философию и социологию, «некритическое и без переработки перенесение к нам чуждых стране строящегося социализма буржуазных учений, их методов и методик» и т. д. [39].

Главным критерием, основной идеологической нормой при оценке научной или художественной идеи, любого творческого продукта становится принцип партийности, выступающий по замыслу его авторов, в качестве мощного регулятора развития культурных процессов и своеобразного фильтра, фиксирующего соответствие направленности и содержания деятельности человека (художника или ученого) и ее результатов интересам социалистического государства, коммунистической партии. В анализируемых материалах прямые упоминания и ссылки на принцип партийности представлены в большом количестве. Наука определяется как один из факторов классовой борьбы, на нее переносятся все категории, критерии и требования последней. Подчеркивается, что «все основные вопросы классовой борьбы заострены… в области науки. Нет такой науки, в которой бы не происходили процессы размежевания, перестройки, перегруппировки, борьбы разных групп и школ, несомненно отражающие обостренную классовую борьбу в нашей стране» [там же, с. 1]. Соответственно формулируются и требования к науке – она должна быть «проникнута большевистской партийностью и направлена на обслуживание социалистической практики» [там же].

Критерий партийности использовался при оценке разных научных направлений и подходов. Так, главной виной реактологии называется «отсутствие партийности, отсутствие основного политического стержня, который бы превращал психологию в одно из научных орудий социалистического строительства» [там же, с. 5]. Это подтверждалось ссылками на работы К.Н. Корнилова, в которых усматривалось умаление возможностей рабочих и крестьян сравнительно с интеллигенцией. Анализ материалов дискуссии позволяет высказать предположение об еще одном важном основании разгрома реактологии – ее ориентации на философские идеи Богданова-Бухарина («теорию равновесия»).

Единственным положительным моментом в реактологическом учении признается его «прогрессивная роль в борьбе с реакционно-идеалистической психологией Лопатина, Челпанова и т. п., с одной стороны, и с енчменианством и рефлексологией, с другой» [там же, с. 4]. И здесь проявилась еще одна характерная особенность идеологического «руководства» наукой – поддержание и искусственное создание атмосферы взаимной борьбы в научном сообществе. Что касается реактологии, то она, выполнив в первые послереволюционные годы роль «карающего меча революции» в борьбе с другими научными школами и направлениями, от этого «меча» и погибла.

Не осталась вне внимания организаторов дискуссии и зарубежная «буржуазная психология». Ее состояние определяется как кризисное. Отмечается, что все ведущие психологические школы (бихевиоризм, гештальт-психология) зашли в тупик, выход из которого они найти не в состоянии. Указывается на усиливающееся влияние в зарубежной психологии «реакционных идеалистических теорий», к числу которых отнесены персонализм В.Штерна, психология духа Шпрангера и т. д. Буржуазные ученые оцениваются как «чуждые стране строящегося социализма» [там же, 5]. Советских психологов призывают бороться «с проникновением различных буржуазных течений в СССР, остатками и отголосками старых буржуазных психологических школ у нас…» [там же, 7]. После таких заявлений возникает сомнение в искренности утверждения о том, что «борясь с буржуазной психологией, марксизм не отбрасывал все ценное из буржуазной эпохи» [там же, 2]. Таким образом, добиваясь монопольного влияния на духовную жизнь общества, включая и научную сферу, марксистско-ленинская идеология возводила неприступные барьеры между дореволюционной и послереволюционной мыслью, между «советской наукой» и зарубежной. Как отмечается в работе А.В.Петровского и М.Г. Ярошевского «В условиях тоталитарного режима культивировалась версия об «особом пути» марксистской психологии как «единственно верной» отрасли знания» [61, т. 1 с. 227]. Это приводило, с одной стороны, к нарушению исторической преемственности в развитии научного знания, с другой – к разрушению плодотворного синтеза российской науки с мировой научной мыслью.

Таким образом, если рефлексологическая дискуссия представляла собой преимущественно научное обсуждение, то реактологическая уже несла в себе все признаки идеологической кампании: выдвижение в центр обсуждения идеологических, а не содержательно-научных идей; острота и идеологический характер оценок и суждений; подмена свободного обсуждения априорно заданными сентенциями; применение идеологических и административных санкций по отношению к «провинившимся» направлениям (свертывание разработок в области рефлексологии и реактологии, переориентация научных центров, смена их руководителей).

§ 6. Развитие психоанализа в России

В условиях острой идеологической чистки, естественно, не имели ни малейшего шанса выжить и те направления психологической науки, которые дерзнули заявить о своих претензиях па теоретическое лидерство в науке. Яркий пример тому – судьба фрейдизма, сторонники которого определяли его как учение, проникнутое «монизмом, материализмом… и диалектикой, т. е, методологическими принципами диалектического материализма» [55, с. 169], призывали объединить фрейдизм с марксизмом и связывали с ним перспективы развития психологии.

Еще до революции 1917 г. психоанализ привлек к себе внимание русских исследователей, которые применяли метод и популяризировали теорию Фрейда. После революции психоанализ продолжал развиваться в России 20-х гг., как ни в одной другой стране мира, работы Фрейда и других психоаналитиков интенсивно переводились и издавались. Психоаналитическое учение нашло сторонников в среде медиков, педагогов, литературоведов. Идеи Фрейда осмыслялись учеными, философами и психологами. Психоанализ включился в решение общегосударственной задачи воспитания ребенка. Возможность применения психоаналитического метода к детям обсуждалась на коллегиях Народного комиссариата просвещения и Главнауки. В мае 1918 г. был учрежден «Институт ребенка», задачей которого являлось всестороннее изучение и распространение знаний о природе ребенка и его воспитании в дошкольном возрасте. В работе института важное место отводилось психологической лаборатории. В Петрограде психоаналитическая проблематика разрабатывалась в Институте по изучению мозга под руководством В.М.Бехтерева. Здесь в качестве ассистента работала Татьяна Розенталь, одна из первых русских психоаналитиков, читавшая курс лекций «Психоанализ и педагогика» и осуществлявшая лечебную и исследовательскую работу. В лаборатории психотерапии и гипноза Института мозга проводили лечение психоанализом по Фрейду, а также использовали катартический метод психоанализа В.Франкла.

Работы по изучению ребенка велись и в Московском психоневрологическом институте, где с 1920 г. отделом психологии заведовал И.Д.Ермаков, активный пропагандист идей Фрейда. Для исследования детей он использовал метод свободных ассоциаций, обращая внимание в первую очередь на эмоциональную сферу. Ермаков разрабатывал новый методический подход к анализу детского рисунка, вел работы по изучению половой жизни ребенка. С именем И.Д.Ермакова связано дальнейшее развитие и организационное оформление советского психоанализа. В 1921 г. под его руководством при отделе Психоневрологического института был открыт детский дом-лаборатория Ч В документах о его создании подчеркивалось, что дом-лаборатория опирается на психоаналитическое учение З.Фрейда. Здесь изучались душевно здоровые дети в возрасте от года с точки зрения проявления бессознательных влечений. Главной задачей дома-лаборатории стала выработка методов изучения и воспитания полноценных в социальном смысле детей. Ермаков исходил из понимания психоанализа как метода «освобождения ущербного человека от его социальной ограниченности» [30]. Поэтому большое значение он придавал новым формам воспитания в коллективе, полагая, что их надо применять с самого раннего возраста. Изучению раннего периода детства, периоду наиболее сильного проявления инстинктов, лежащих в основе последующего развития ребенка, уделялось первостепенное внимание.

Психоаналитическое движение в стране в это время приобретало все больший масштаб. Психоаналитические группы возникают в Петрограде, Москве, Киеве, Одессе, Казани. Представители этого направления принимали участие в работе международных психоаналитических конгрессов, публиковали свои материалы в зарубежных журналах и состояли членами зарубежных психоаналитических организаций. Методы психоанализа применялись в психиатрической практике, некоторые педагоги в школах и воспитатели в детских садах опирались на психоаналитические концепции в процессе воспитания детей, осуществлялась психоаналитическая интерпретация художественного творчества [24; 32; 64; 71; 72; 82].

Если на I Всероссийском съезде по психоневрологии в 1923 г. было представлено несколько сообщений членов психоаналитических групп из Москвы и Казани, то на 2-ом психоневрологическом съезде 1924 г. работы психоаналитической тематики были представлены значительно шире и оказались в центре внимания.

В 20-е годы психоанализ так же как и другие направления психологии подвергся критическому пересмотру и теоретическому осмыслению с позиций марксистской философии. Многие ученые были втянуты в дискуссию о соответствии психоанализа марксизму. П.Блонский, В.Гаккебуш, Л.Выготский, В.Волошинов, И.Сапир, Б.Быховский, М.Рейснер, А.Варьяш, А.Деборин, А.Лурия, А.Залкинд, Б.Фридман, Н.Карев, В.Юринец и др. на страницах научных и партийных изданий давали очень разные оценки психоанализу. В это время по аналогии с марксизмом начинает широко использоваться термин «фрейдизм», которым стали называть учение Фрейда.

Члены психоаналитической ассоциации. А.Р.Лурия и Б.Д. Фридман отстаивали точку зрения на психоанализ как на научный метод, чисто материалистический метод, находя в аналитической теории и марксизме ряд методологически близких позиций. Как отмечал Лурия, психоанализ строит свою систему психологии, соответствующую методологическим требованиям современной позитивной науки, сформулированным диалектическим материализмом. Выступая против «недочетов и грехов узкоэкспериментальной психологии» он представляет собой попытку избежать ее ошибки [55, с. 171]. Как и марксизм, психоанализ, согласно мнению Лурии, ставит задачу изучения целостной личности, механизмов ее поведения. Для него характерен монистический, динамический подход к личности. Вместо изучения отдельных функций он исследует непрерывные процессы, в которых отражается органическая связанность ребенка с психикой взрослого человека; им рассматривается не «человек вообще», а изучаются детерминирующие социальные влияния на механизмы человеческой психики; вместо эмпирического описаня явлений сознания «так, как они нам даны» ставится задача аналитического изучения внутренней обусловленности явлений, «так, как они нам не даны», но как они могут быть изучены на основе метода объективного анализа [там же, с. 174]. Утверждалось, что психоанализ построен на фундаменте материалистического монизма, рассматривающего психические явления как разновидность органических явлений. Поэтому он решает непосредственно задачу диалектического материализма – изучение целостной личности и движущих сил ее психики. В психоанализе главным становится социально-биологическое объяснение явлений психики; человек понимается как единый биосоциальный организм. В этом Лурия усматривал близость психоанализа марксизму как учению, ориентированному на «активистический, практический» подход к изучению исторического человека, выдвигающему на первый план вопросы, «связанные с мотивами человеческого поведения, с механизмами воздействия на человека раздражений био-социальной среды и его реакцией на них» [там же, с. 176].

Лурия считал, что в понимании природы и механизмов влечений учение Фрейда имеет точки соприкосновения с теорией условных рефлексов. Психоаналитический подход к проблеме личности сводится к изучению раздражений, воздействующих на организм и реакций организма на эти раздражения. Выделяются два вида раздражений: внешние, идущие от биологической и социальной среды, и внутренние – от физиологических процессов организма. Особое внимание придается второй группе малоизученных внутренних раздражений, называемых влечениями. Лурия подчеркивает, что влечения рассматриваются Фрейдом в строго монистическом аспекте, т. к. они включают в себя явления чисто соматического, нервного раздражения, внутренней секреции с ее химизмом, и не несут на себе психологического отпечатка. Отсюда делается вывод, что вместе с реактологией и рефлексологией человека психоанализ, исследующий психические явления в плоскости учения об органических процессах, происходящих в целостном организме, закладывает «твердый фундамент психологии материалистического монизма» [55, с. 194].

Б.Д.Фридман в работе «Основные психологические воззрения Фрейда и теория исторического материализма» утверждал, что взгляды Фрейда и марксистская точка зрения на образование идеологий дополняют друг друга: марксизм изучает источники идеологических явлений, а фрейдизм – способ, психический механизм их образования. «Исторический материализм рассматривает общественное «сознание» как продукт и отражение хода истории, т. е. борьбы различных «желаний» (интересов) в обществе. Учение Фрейда дает объяснение тому, как совершается процесс образования желаний и отражения их борьбы в «головах» людей под влиянием внешних обстоятельств» [81, с. 152]. Фридман оставался наиболее ярко выраженным сторонником совмещения фрейдизма с марксизмом даже тогда, когда спор приобрел политический характер борьбы за чистоту идеологии. В 1929 г. он писал: «Вопрос когда-то стоял таким образом – может ли психоанализ как психоаналитическая дисциплина лечь в основу будущей марксистской психологии? Я принадлежу к тем, которые думают, что никакой другой метод, никакое другое направление в психологии не содержит в себе тех элементов, которые нам необходимы для построения марксистской психологии» [31, С. 120].

Выступая против обвинения психоанализа в идеализме его сторонники пытались продемонстрировать связь этого учения с материалистической диалектикой. Так Б. Быховский утверждал, что материалистическое обоснование психоанализа не только возможно, но и необходимо. За субъективистской «шелухой» фрейдовской терминологии скрывается рациональное зерно, согласуемое с реактологией и рефлексологией; нужно только пересадить фрейдовское учение на почву диалектико-материалистической методологии, тем самым избавив его от мистицизма и обнаружив его объективный, научный характер. Быховский видел рациональное ядро психоанализа в том, что, выдвигая два главных принципа психической деятельности – принципы удовольствия и реальности – он ставит вопрос, по сути, о механизмах психической регуляции поведения, подтверждаемых положениями биологии, теории эволюции, реактологии и рефлексологии. Быховский считал, что «несовершенные искания Фрейда чреваты многими ценными мыслями и перспективами, которые следует извлечь и взрастить на плодотворной почве диалектического материализма» [22, с. 255].

Стремление совместить психоанализ с марксизмом, обосновать его роль в построении новой материалистической психологии приводило ко все более критическому анализу самого учения Фрейда. Как его противники, так и сторонники не принимали полностью всех теоретических построений системы Фрейда, отмечая ее достоинства, новаторские идеи, они находили в ней в то же время несоответствия, натяжки, ошибочные допущения и пытались переосмыслить, приспособить это учение к языку других влиятельных течений современной им психологии, к языку марксизма. Но такие «исправления» психоанализа в духе марксизма приводили в результате к трансформации и того и другого. Примером здесь могут служить психоаналитические разработки в духе марксизма А.Залкинда, Г.Малиса, А.Варьяша [23; 35; 56].

А.Залкинд, активный сторонник психоаналитического движения в 20-е годах (и столь же активный его ниспровергатель в 30-е), выступал за преемствование марксизмом учения Фрейда, при условии освобождения последнего от некоторых «дуалистических и идеалистических элементов». Он утверждал, что теория полового влечения не является истинным центром фрейдизма, поэтому именно ее следует изъять. В итоге возникает «стройная психофизиологическая архитектура», которая качественно не страдает без сексологических построений, отсутствие которых не отражается на понимании открытых Фрейдом психологических механизмов [35, с. 152]. Залкинд считал, что надо лишь «расшифровать» громоздкие фрейдовские построения, «почти полностью отдающие сочнейшим идеализмом», и перевести их в русло объективистических и монистически-материалистических понятий. В этом, по его мнению, может помочь рефлексологический метод, т. к. «его чистый объективизм и биологический монизм разрушают метафизические леса вокруг здания фрейдовского учения и обнаруживают стойкую материалистическую сущность действительного, не искаженного фрейдизма» [там же, с. 153]. Залкинд осуществяет перевод фрейдовской терминологии, находя соответствия между положениями психоанализа и рефлексологии и в результате получает вместо понятий «желание», «удовольствие», «вытеснение», «стратегии», «бессознательное», «бегство в болезнь» объективные понятия – «рефлекс», «очаги оптимального возбуждения», «фонд наименьшей энергетической затраты», «торможение», «растормаживание», «рефлекторная направленность» и т. д.

Для Залкинда главную ценность в психоанализе представляет влияние среды на фонд биологических навыков. Во внешней среде, если она неправильно организована, накапливаются раздражения, чуждые организму, раннедетскому опыту человека, приобретенному на основе безусловных рефлексов, т. е. фонду удовольствия (или «принцип удовольствия» по фрейдовской терминологии). Современная окружающая человека капиталистическая среда препятствует накоплению новых приспособляющих навыков; организм находится в состоянии стойкого торможения по отношению к новым раздражителям, он «как бы противопоставляется среде, сохраняя под спудом большую часть своего энергетического фонда» [там же, с. 155]. Под влиянием усиления, сгущения новых раздражений происходит растормаживание и приспособление к реальности, что и есть «борьба принципа удовольствия с принципом реальности». Невостребованная энергия требует своего высвобождения, а это возможно лишь при реорганизации среды, при создании растормаживающих, т. е. «сублимирующих», факторов. «Современная общественная жизнь, подавляя естественные – общебиологические и социальные – проявления, старательно нагнетает всю выдавленную ею из человеческих организмов энергию в сторону полового, удивительно ли, что в результате подобной «работы» нас постигло целое половое наводнение» [там же, с. 160]. Но эту огромную энергию, творческий потенциал важно направить в нужное русло, «не на половом, а на социальном лежит ответственность за потопление этих резервов» [там же, с. 160].

Изменяя определенным образом среду, можно влиять на организм, управлять влечениями, физиологическими функциями, направлять высвобождающуюся энергию в русло, нужное революционной общественности. Такое понимание фрейдовского учения приводило ко все большей апелляции к социальному фактору в объяснении функционирования индивидуальных психических структур, к социологизации не только психики, но даже и физиологии человека. А.Залкинд считал, что возможна «глубочайшая марксистская революция внутри психофизиологии», основанная на новейших завоеваниях физиологии, связанных с учением о рефлексах, и психоаналитических воззрениях: «Помимо и против воли самих авторов этих научных открытий, вряд ли ожидавших такого их применения, марксисты обязаны немедленно заняться социологизированием психофизиологии» [34, с. 10]. Большое внимание он уделял вопросам полового воспитания. Ряд его статей по теме «классового подхода к половому вопросу» вызвал живой интерес и критику в партийной печати. Попытка разработать новую марксистскую модель полового поведения отражала признание детерминирующего влияния «нового содержания среды» на психофизиологию индивида. «Октябрьская революция, – писал Залкинд, – проделала чрезвычайно сложную ломку в идеологии масс, достаточно сложные сдвиги вызвала она и в их психофизиологии. Меняющаяся социальная среда изменяет не только сознание, но и организмы» [36, с. 8].

Такого рода толкования психоанализа вызывали серьезную критику. В работах Л.Выготского, А.Деборина, В.Волошинова, И.Сапира, В.Гаккебуша критике подвергался фрейдизм и попытки срастить его с экономическим учением Маркса. Оппоненты обвинялись в непонимании сути марксизма, в неправомерности смешения частей двух методологически несовместимых систем, в излишнем увлечении гипотетическими построениями психоанализа. Но помимо научной критики существовала еще и партийная. Поводом к ней стало признание позитивной методологической роли психоанализа и сближение его с социальной доктриной марксизма. Например, А.Варьяш предложил в качестве методологической основы историко-философских исследований наряду с традиционным для марксизма анализом производственных отношений проводить также «подробный анализ обрабатывающих функций психической деятельности человека», обращаясь при этом к психоанализу [23]. Он обосновывал возможность толкования положения психоанализа в понятиях марксизма, а утверждения Энгельса и Маркса – в понятиях Фрейда. При таком соотнесении марксизма и психоанализа последний получал общественно-политическое измерение, начинал претендовать на место марксизма. Вторжение в сферы официальной идеологии не могло быть не замеченным в условиях, когда усиливалась тенденция утверждения моноидеологии. Конечно же, такие допущения сразу же вызвали резкий отпор в партийной печати [3].

Если и раньше некоторые позиции психоанализа подвергались критике, обвинению в идеализме, то начиная с 30-х гг. оценки его приобретают жесткий, однозначно отрицательный характер. Психоанализу инкриминируются различные политические грехи и ошибки. Так, А.Залкинда, как одного из руководителей «психоневрологического фронта», причислили к «менынивиствующим идеалистам», обвинили в недостаточно критическом разоблачении реакционного учения Фрейда. А.Варьяша критиковали в «прямом скатывании к психоанализу», в механистической ревизии марксизма [77]. Даже те, кто в 20-е гг. активно выступал против фрейдизма и его сближения с марксизмом (А.Деборин, Н.Карев, В.Юринец), в 30-е гг. обвиняются в политической близорукости, в том, что они вели критику с формально-схоластических позиций и не смогли вскрыть «контрреволюционную сущность» учения Фрейда.

Эти гонения на науку совпали по времени с падением одного из ведущих политических лидеров Л.Д.Троцкого. Теперь в работах историков науки все чаще подчеркивается тесная связь исчезновения психоанализа из советской психологии с окончанием в СССР политической карьеры Троцкого [48; 50; 89].

В своих публичных выступлениях и в работах Троцкий часто одобрительно отзывался о психоанализе. Некоторые члены Русского психоаналитического общества были близки к нему, например писатель А.Воронский, дипломат, вице-президент Общества В.Копп. Многие психоаналитики ссылались в своих попытках обосновать значение психоанализа для марксистской психологии на высказывания Троцкого, апеллировали к его авторитету. Эта связь с гонимым политическим лидером сыграла свою роль в изменении отношения к психоанализу.

В одном из номеров «Пролетарской революции» за 1931 г. Сталин выступил с письмом «О некоторых вопросах истории большевизма». В нем он назвал троцкизм «передовым отрядом контрреволюционной буржуазии» и призвал к непримеримой борьбе с «гнилым либерализмом» и «троцкистской контрабандой» [74, с. 3–12]. После этого наступление на психоанализ гало уже под знаком борьбы с «классовыми врагами в науке», приверженцами «троцкистской контрабанды» [49]. В первом номере журнала «Психология» за 1932 г. появились статьи А.Таланкина, Ф.Шемякина и Л.Гершоновича, в которых психоанализ напрямую соотносился с троцкизмом. Таланкин указал на то, что своевременно не был разоблачен троцкизм в психологии, так как «никто иной, как Троцкий, обосновал идею объединения учений Фрейда и Павлова, как основы психологии» [78, с. 39]. Шемякин и Гершонович в статье «Как Троцкий и Каутский ревизуют марксизм в вопросах психологии» обвинили Троцкого в том, что он выдавал за подлинный марксизм механистическую теорию Павлова, соединенную с «идеалистической и метафизической теорией Фрейда – этой одной из наиболее реакционных теорий» [84, с. 7]. Осуждению были подвергнуты и психологи, не сумевшие разоблачить должным образом «воинствующий идеализм теории Фрейда, показать ее смыкание с фашизирующей буржуазной наукой, вскрыть на основе ленинских указаний ее классовую природу и враждебность диалектическому материализму» [там же, с. 10].

Кампания за очищение науки от «скверны троцкизма», искоренение инакомыслия привела к тому, что началось широкое ниспровержение психоанализа в научных учреждениях и в учебных заведениях. Создавались комиссии, подвергавшие переоценке теоретическую и практическую деятельность ученых. В начале 1931 г. прошел ряд собраний на кафедре Академии коммунистического воспитания, где осуждались «идеологические ошибки» А.Лурии, Л.Выготского, А.Залкинда и др. ученых, проявивших «недостаточно бдительности» по отношению к психоанализу и фрейдизму [59]. В печати и на научных конференциях все настойчивее звучали призывы к самокритике, к публичному отречению от «идеологически неверных взглядов». Ученые, обращавшиеся к осмыслению психоаналитических идей, вынуждены были признаваться в ошибках и грехах, называть психоанализ «биологизаторской, антимарксистской, реакционной» теорией, несовместимой с классовой сущностью процессов развития и классовыми задачами воспитания. Одни раскаивались в некритическом упоминании имени Фрейда, другие вообще отрекались от прежних взглядов, изобличали себя в «политической близорукости». Указанная кампания завершилась изгнанием психоанализа из отечественной теории и практики. Любое обращение к идеям психоанализа, попытки позитивно применять его начинает с 30-х гг. восприниматься как недозволенное, опасное, политически преследуемое. Эта тенденция сохранялась в нашей стране многие годы.

§ 7. Трагедия прикладной психологии в России в 30-е годы

К середине 30-х годов были разгромлены также прикладные отрасли психологии, и прежде всего психотехника и педология.

Нападки на психотехнику начались в конце 20-х гг. на волне общих дискуссий, проводимых в секции естествознания Комакадемии, куда входила психотехника. В начале 30-х гг. они еще более усиливаются. Руководители психотехнических обществ пытались защищаться, используя метод самокритик и обличая собственные ошибки. Им вменялось в вину некритичное отношение к «идеалистическому мировоззрению Штерна», различные «уклоны» в исследовательской и практической работе. 26.1.1935 психотехническое движение было обезглавлено: арестован, а впоследствии расстрелян по приговору суда его лидер И.Н.Шпильрейн, которому было предъявлено обвинение в «контрреволюционной пропаганде» и «троцкизме». Вспомнили, вероятно, широкие международные связи ученого, его совместную работу с Троцким в Лиге «Время», неосторожные выводы, касающиеся высшей партийной элиты государства, сделанные в середине 20-х гг. при подготовке книги «Язык красноармейца» [85]. После ареста Шпильрейна и последовавшими за ним гонениями на его ближайших учеников и сподвижников, психотехническое движение в России сворачивается. В газете «Известия» в 1936 г. в статье В.Н.Колбановского психотехника обвиняется в «псевдонаучности», «невежестве», высказывается призыв покончить с психотехнической практикой: «Прежде всего нужно покончить с психотехнической практикой… Существующие психотехнические лаборатории и станции нужно ликвидировать, а их работников вернуть к полезному труду» [41].

Одновременно с психотехникой проводилась ликвидация педологии. Кампания против этого «лжеучения» была значительно более шумной и помпезной. Центром педологических дискуссий также являлась Комакадемия, где специально было создано постановлением ЦК партии в 1929 г. Общество педологов-марксистов. Одним из кураторов Наркомпроса, членом его коллегии и ответственным за кадровую работу становится в конце 20-х гг. А.Я.Вышинский.

Развернувшаяся под руководством Н.К.Крупской в Обществе в 1932 г. дискуссия, показала, что педологи глубоко анализируют педологическую науку и практику и видят существующие в ней недостатки. Предметом обсуждения стали ключевые вопросы: о предмете педологии и ее основных принципах и категориях, о связи педологии с педагогической работой, с практикой обучения и воспитания, о приемах и способах изучения ребенка. Подчеркивая синтетический характер педологии как целостного знания о ребенке, П.П.Блонский в то же время справедливо предупреждал о недопустимости и необоснованности претензий педологической науки «на синтез чуть ли не всех наук», рассматривая это как гибельный для педологии путь [12, с. 53]. Позже он выскажет эту идею еще более радикально: «Почему синтез, а не анализ знаний о ребенке?» [цит. по 79, с. 61]. Он поставит остро вопрос о праве педологии на монополию в области синтетического знания о ребенке и о том, что столь же весомы претензии других наук, в т. ч. психологии, привлекать различные данные для целостного рассмотрения своего предмета.

Глубокий анализ и саморефлексия педологии, предпринятые педологами в 30-е гг. свидетельствовали о значительных ресурсах развития педологии, о ее готовности к творческому самодвижению. Подтверждением этого являются и те серьезные труды, которые издаются в это время ведущими педологами: «Педология» Блонского П.П. (М., 1934), «Основы педологии» Л.С.Выготского (Л., 1934) и т. д. В них дается новая трактовка предмета педологии, как науки об онтогенетическом развитии ребенка, исследуемом в контексте определенной социальной среды. Акцент делается на изучении физиологических, психологических и социальных особенностей детей, в зависимости от их возрастной стадии и среды их обитания [13]. По-новому ставится вопрос и о факторах развития ребенка. Так, рассматривая педологию, как науку о целостном изучении ребенка, Выготский выносит вовне, в систему межличностных отношений источник его развития. Он показывает, что всякая психическая функция сначала была внешней, социальной, и затем в процессе интериоризации она превращается во внутреннее свойство личности [27]. Это существенно отличало позицию ученого от традиционного для педологии представления о наличии «двух факторов». Но в стремлении преодолеть дуализм среды и наследственности, Выготский приходит к умалению роли внутреннего мира, опосредующего внешние влияния на личность[16].

Критическое переосмысление состояния педологии и опыта педологических исследований содержится и в одной из последних работ М.Я.Басова, которая так и называется «О некоторых задачах предстоящей перестройки педологии». В ней отмечается необходимость овладения педологией марксистско-ленинской диалектико-материалистической методологией, искоренения «враждебных идеологических установок». Болевыми точками педологической теории и практики, подлежащими глубокому рассмотрению и являющимися предметом анализа в этой работе, Басов называет: осмысление педологии как науки (ее предмета, метода и взаимодействия с другими науками), понимания развития в педологии, его закономерностей и факторов, проблема детской социальности и детского коллектива, вопросы детского труда и детского мировоззрения. Рассмотрение всех указанных проблем проводится автором в форме глубоко самокритичного анализа своих прошлых взглядов, уточнения и углубления тех или иных положений своей концепции. Так, говоря о предмете педологии как синтезе знания о развивающейся личности, Басов критически оценивает свое прежнее понимание этого синтеза как суммы частей целого и считает необходимым пересмотреть его с позиций диалектики. Анализируя далее предмет педологии, Басов подчеркивает, что «в отличие от того, как обычно ставился данный вопрос (педология – наука «биосоциальная» или «социально-биологическая»), мы должны теперь признать, что педология принадлежит полностью к числу социальных наук… Все биологические моменты развития, которые, как казалось прежде, не могут не учитываться педологией при всем нашем признании значения и важности социальной стороны развития, в действительности остаются за пределами педологии, как таковой, в ведении частных наук о развитии человека; в педологии эти моменты «сняты» социальной природой ее предмета… предметом педологии является социально-культурное развитие человека» [4, с. 6–8]. Учитывая же историческую обусловленность социальности, предметом советской педологии необходимо признать «социально-культурное развитие социалистического человека» или «развитие «нового человека», закономерности и факторы этого развития» [там же].

В понимании механизмов и факторов психического развития, по словам Басова, «активную, ведущую роль» играет среда, а значит и сам человек, т. к. понятие среды охватывает и весь социальный мир. Путь решения этой проблемы – в выявлении диалектики отношений общего и частного, объективного и субъективного, внешнего и внутреннего и в признании ведущей роли социальной действительности в определении закономерностей развития человека.

В заключение статьи Басов высказывает оптимистическое мнение о перспективах педологии, полагая, что его задача состояла в том, чтобы «подвергнуть ревизии самые основные проблемы, которые должны определить дальнейшие развитие нашей науки» [там же].

К сожалению, этим надеждам не было дано сбыться. В 1931 г. в возрасте 39 лет неожиданно и трагически умер М.Я.Басов (от заражения крови). Натиск на педологию продолжался. Его вершиной, и, соответственно, началом конца педологии стало постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе Наркомпросов» (1936). Оно клеймило педологию как лженауку, классово-враждебное течение, издевательски относящееся к детям и тем самым наносящее вред советскому государству. Педологов критиковали за использование бухаринской теории равновесия, недооценку наследия Ленина и Сталина, а также некритическое отношение к буржуазным педологическим и психологическим идеям. Указывалось, что педология опиралась на «закон фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами, влиянием наследственности и какой-то неизменной среды». Этот закон оценивался как реакционный, находящийся в «вопиющем противоречии с марксизмом» [63, с. 366]. Педология, как наука о целостном развитии, прекращает свое существование.

Очевидно, что немаловажную роль в судьбе педологии сыграла развернувшаяся борьба в руководстве Компартии. Моральное и физическое уничтожение большевиков «ленинской гвардии» (Н.Бухарина, Н.Крупской, А.Бубнова, А. Луначарского), разгром троцкизма отразились и на отношении к тому научному направлению, которое ассоциировалось с их именами. Например, после педологического съезда журнал «Просвещение Сибири» указывал, «что хочет или не хочет того Н.И.Бухарин, но армия советских педологов будет считать его с I Съезда своим бойцом» [33].

Острота критики и санкций против педологии объяснялась так же тем, что она не выполнила ожидаемой от нее миссии – научной поддержки ряда важных идеологических идей. Так, не соответствовали принципу партийности выводы педологов о более низком умственном IQ советских школьников по сравнению с американскими [29], об отставании в умственном и физическом развитии детей из рабочей и крестьянской среды сравнительно с детьми из семей интеллигенции [70; 76], заключение о национальных различиях в указанных показателях [37; 73 и др.].

Являясь относительно молодым и бурно развивающимся направлением науки, педология характеризовалась рядом серьезных внутренних трудностей, делающих ее уязвимой перед лицом обрушившейся на нее критики: отрыв педологических исследований от практики воспитания и обучения и отсутствие связи между теоретическими обобщениями в области изучения и понимания ребенка и практическими педологическими разработками; эклектическое соединение в педологическом учении разных по своей идейной направленности и теоретическим основаниям течений; отсутствие глубокого понимания особенностей педологии как специфической предметной области знания; серьезные недоработки в сфере методического обеспечения педологических исследований, в организации изучения и диагностики ребенка и обусловленная этим в ряде случаев некорректность выводов и практических рекомендаций.

Определенную роль в судьбе педологии сыграл тот факт, что наряду с учеными-педологами педологическое движение включало огромное число практикующих педологов, к сожалению, часто слабо подготовленных для углубленной психологической работы с ребенком и не имеющих возможности критично и конструктивно оценить значение тех или иных выдвигаемых научных теоретических идей. Как правильно отмечал один из участников педологического движения Ф.А.Фрадкин, «когда открылись финансируемые педологические лаборатории, туда ринулось много профессионально некомпетентных людей. Неудавшиеся чиновники, учителя, физиологи, врачи стали занимать места, которые, как им казалось, не требуют специальной подготовки. Рекомендации педологов все чаще вызывали протесты учителей… Это компрометировало науку в глазах практиков и провоцировало расправу над педологией, готовило соответствующим образом общественное мнение» [79, с. 30–31].

Но несмотря на указанные трудности и недостатки, в целом педология внесла серьезный вклад в развитие психологического знания о ребенке. «Исключительно ценной была ее попытка видеть детей в их развитии и изучать их в целом, комплексно. Это было безусловно шагом вперед от абстрактных схем психологии и педагогики прошлого» [65, с. 250]. Запрещение педологии негативно сказалось на развитии разных отраслей психологической науки в СССР: детской и педагогической психологии, психологии труда и социальной психологии.

Последовавшие за этими фактами непосредственного вмешательства идеологии и политики в науку репрессии коснулись многих психологов и выразились не только в отлучении их от научной деятельности, но и в административных санкциях, включая аресты и ссылки (А.Нечаев, С.Г. Геллерштейн, Д.Н.Рейтынбарг и др.). В результате такой «чистки» рядов психологов, отсекающей все уклоны «вправо» и «влево» от генеральной линии партии, чрезвычайно усложнилась общая обстановка, в которой развивалась психологическая наука в СССР.

§ 8. Итоги развития советской психологии в предвоенный период

Если разрушение старого и отжившего в науке, с точки зрения идеологических вождей государства, могло быть осуществлено административным путем, то созидательная работа требовала активной творческой интеллектуальной деятельности по преодолению кризиса в мировой психологии, по освоению марксистской теории, ее адаптации к решению научно-психологических проблем. И такая работа осуществлялась нашими учеными в трудных условиях.

Разумеется, у разных ученых был свой специфический путь к марксизму. Это определялось и уровнем профессиональной зрелости и общенаучной культуры ученого, и присущей ему мерой социальной ответственности и честности. Наряду с догматическим, конъюнктурным, начетническим следованием положениям господствующей идеологии, их некритическим использованием и перенесением в готовом виде в научную теорию, имело место и творческое освоение и развитие философии Маркса. Так, С. Л.Рубинштейн, один из лидеров советской психологии, указывал, что «психологическую науку нельзя в готовом виде найти в каких-либо произведениях основоположников марксизма-ленинизма… Есть лишь один путь для построения советской психологии – это путь творческого исследования» [69, с. 47].

Именно на путях такого подхода к марксизму – не как к господствующей идеологии, а как к системе теоретических воззрений, – советской психологией были достигнуты значительные успехи, персонифицированные в деятельности и трудах известных советских ученых – Б.Г. Ананьева, М.Я.Басова, Л.С. Выготского, А.Н.Леонтьева, А.Р.Лурии, С.Л.Рубинштейна, A.A. Смирнова, Б.М.Теплова, Д.Н.Узнадзе и др.

Несмотря на существенные интеллектуальные потери, понесенные психологией в результате обрушившихся на нее репрессий и гонений психологическая наука в СССР продолжала развиваться. Благодаря таланту и творческой инициативе советских ученых, им удалось серьезно продвинуться в осмыслении психологии: в исследовании материального субстрата психики и сенсорных процессов (В.М.Бехтерев, И.П.Павлов, Б.Г.Ананьев и др.), анализе процессуально-содержательных характеристик психики на основе рассмотрения единства сознания и деятельности (школа С.Л.Рубинштейна), изучении процесса формирования высших психических функций в русле культурно-исторической концепции (Л.С. Выготский и его последователи), психологическом исследовании деятельности и генезиса психического (А.Н. Леонтьева), разработке проблемы установки (школа Д.Н.Узнадзе) и психологии отношений (В.Н.Мясищев), изучении психологии памяти (А.А.Смирнов, П.И.Зинченко), рассмотрении проблем индивидуальности (Б.Г.Ананьев, Б.М. Теплов), формировании концепции целостности личности (М.Я. Басов, П.П.Блонский) и т. д.

Наряду с общепсихологической проблематикой проводились исследования в области возрастной и педагогической психологии, психологии труда, сравнительной психологии и т. д.

Показателем интенсивности научной деятельности являлось растущее число психологических публикаций в предвоенные годы: за 1938 – первую половину 1940 гг. было издано более 160 работ [1]. Обращает на себя внимание и растущая динамика психологических исследований. Так, в соответствии с планами научно-исследовательской работы по вузам Народного комиссариата просвещения РСФСР в 1937 г. было запланировано 49 тем по психологи (что составило 16 процентов от всей исследовательской тематики), а в 1941 г. – уже 148 тем (из 454, что, соответственно, составило 32,5 процента) [40, с. 34].

В 30-е годы было подготовлено и защищено 9 докторских и 35 кандидатских диссертаций [83]. Издан ряд учебных пособий по психологии для студентов педагогических техникумов и вузов, издан первый обобщающий труд в области психологии в СССР – «Основы общей психологии» С.Л.Рубинштейна. Не имея возможности детально изложить все теоретические достижения советской психологии 20-30-х гг., укажем лишь важнейшие из них, в последствии вошедшие в теоретико-методологический фундамент психологической науки в СССР.

1. Психика как функция, свойство высоорганизованной материи – человеческого мозга. В отечественной психологии эта идея получила развитие еще в работах известных русских ученых И.М.Сеченова, И.П.Павлова, В.М.Бехтерева, А.А.Ухтомского и др. В советской психологии к ней одним из первых обращается К.Н.Корнилов, поставивший вопрос о возможностях применения диалектико-материалистической методологии в психологических исследованиях [44]. Он подчеркнул, что несмотря на тесную связь психических процессов с физиологическими, тем не менее они не могут быть сведены к ним и не являются тождественными с ними. Указывалось, что сущностной характеристикой психического является единство субъективного и объективного, гармонизированное в ходе процесса психического отражения. Важным моментом являлось то, что в контексте данной идеи специально подчеркивалась несводимость законов функционирования психики к каким-либо другим законам (физическим, химическим, биологическим, физиологическим и т. д.). В то же время оставался во многом неясным вопрос о конкретных механизмах интеграции объективной и субъективной сторон в единый психический акт, способы их взаимодействия.

2. Эволюционно-стадиальный характер развития психики. Так П.П. Блонский, одним из первых поставивший задачу рассмотреть каждое психологическое явление с точки зрения его динамики и развития на примере целого ряда психических процессов (внимания, памяти, мышления и т. д.), приходит к выводу, что только во взаимодействии с внешней средой могут реализоваться внутренне присущие психике потенциалы развития. Более того, без учета и анализа динамики протекания психической активности невозможно проникнуть в суть психической реальности. Обоснованная им биогенетическая концепция развития психики, несмотря на значительную переоценку природных факторов ее детерминации, тем не менее не только конституировала идею развития применительно к внутреннему миру человека, раскрыла понимание развития психики как смены качественно различных фаз и обосновала взаимосвязанность различных ее стадий, но и показала ограниченность любого другого подхода к объяснению сущности психических процессов любого уровня сложности [14; 15].

3. Признание человека в качестве активного деятеля в окружающей его среде. Один из ближайших учеников А.Ф.Лазурского М.Я.Басов, развивая идеи учителя о важной роли категории «отношение» в понимании и интерпретации поведения человека, пришел к выводу, что только изучение человека в процессе его деятельности в конкретной жизненной ситуации может объяснить всю сложную палитру возникающих у него психических свойств и состояний. Поведение человека, по Басову, и есть его активность, выявляющаяся во взаимоотношениях целостного организма со средой. Предложенный им структурно-аналитический метод изучения деятельности человека имел задачей выявить различные структурные элементы деятельности и формы их взаимосвязи в процессе активного приспособления человека к среде. Важной является подчеркнутая Басовым мысль о роли в развитии человека формируемой им самим социальной среды. Впоследствии мысль о роли труда, трудовых и классовых отношений, «искусственной среды» (техники, искусства, науки и т. д.) вошла в целый ряд ведущих теорий отечественной психологии и получила более развернутую аргументацию [5; 6][17].

4. Признание культурно-исторической обусловленности процесса развития психики. Один из авторов культурно-исторической теории Л.С.Выготский подчеркивал, что психические закономерности жизнедеятельности современных людей можно правильно понять лишь при учете, что их поведение является результатом двух слитных в онтогенезе процессов: биологической эволюции человека как представителя органического мира и культурного развития человечества как носителя разума на земле. Такое понимание процесса становления и развития современного человека позволило Выготскому дать собственную трактовку генезиса высших психических функций. Последние рассматриваются им как усвоенные и перенесенные из вне, из социокультурной среды, внутрь формы поведения, социального взаимодействия и отношений. Указанные идеи о социальной детерминации психики человека в то же время содержат ряд не бесспорных положений, вызвавших серьезные дискуссии в психологии [28][18].

Все эти теоретические положения появились не вдруг. В основе их кристаллизации лежали традиции отечественной и всей мировой психологии и совокупные усилия многих ученых в СССР и за рубежом. Теоретические обобщения опирались на те серьезные методологические идеи, которые были разработаны в советской психологии в предвоенные годы. В первую очередь здесь надо упомянуть творческое освоение и развитие советскими психологами диалектико-материалистической философии. Как уже отмечалось, психологи в разных формах пытались найти пути использования и развития философии Маркса в методологии психологии. Часто при этом допускалась вульгаризация марксистских положений, их чисто механическое перенесение в область человекознания. Однако в этот период было достигнуто и продуктивное применение марксизма в психологической теории.

Наиболее глубокий теоретико-методологический анализ философии Маркса в понимании человека и конструктивное, творческое его использование и развитие для построения системы психологического знания представлено в трудах С.Л.Рубинштейна, одного из лидеров и крупнейшего методолога и теоретика психологической науки в СССР.

Творческий путь Рубинштейна свидетельствует о том, что представление о якобы насильственном внедрении марксизма в психологию в СССР упрощенно отражает реальную картину. В действительности был и другой, встречный поток – от психологии к марксизму. Что касается Рубинштейна, то его обращение к основным категориям марксистской философии не было продиктовано только ее авторитетом и статусом в обществе. Свидетельством тому является анализ ранних этапов творчества ученого. Так, в статье «Принцип творческой самодеятельности» (1922) уже ставятся ключевые вопросы, составившие впоследствие основу его теоретической концепции: проблема субъекта, деятельности, единства личности в ее взаимодействии с миром. Это позволяет сделать вывод, что уже в начале творческого пути Рубинштейна им были заложены исходные основы того общеметодологического подхода, который теперь называется субъектно – деятельностным[19].

Дальнейшее формирование теоретической концепции Рубинштейна было связано с углубленным освоением марксизма и содержащихся в нем идей о первостепенной роли деятельности в процессе антропо-, фило- и онтогенеза человека и его психики. В ряде своих работ – «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса» (1933-34), «Основы психологии» (1935) и др. Рубинштейн осуществляет глубинный анализ философии Маркса. При этом он подчеркивает, что изучение марксистского философского наследия для него не самоцель, а путь к познанию психической реальности.

Определяя пути выхода психологии из кризиса Рубинштейн указывает на необходимость нового понимания ключевых категорий психологии – сознания и деятельности. Новую трактовку их как раз помогает, по его мнению, найти марксизм и, прежде всего, содержащаяся в этом учении концепция деятельности, раскрывающаяся через диалектику связи субъекта с предметной действительностью. Диалектическая связь указанных процессов в концепции С.Л.Рубинштейна приобретает вид принципа единства сознания и деятельности, ставшего одной из главных методологических основ советской психологии.

Идеи Маркса об историческом характере сознания, его общественной природе учитывались Рубинштейном при осмыслении и обосновании принципа развития и историзма, как базисных, опорных точек рассмотрения психики. Опора на марксистские идеи помогла ученому в 30-40-е годы сформулировать и другие принципиальные положения методологии: по-новому определить предмет психологии, дать диалектико-материалистическую трактовку принципов детерминизма и личностного опосредования, обосновать понимание человека как биосоциального существа, выявить специфику психического как процесса и деятельности т. д.

Выход в свет основополагающего труда С.Л.Рубинштейна «Основы психологии» явился важным событием в научной жизни и свидетельствовал об обретении советской психологией собственного методологического фундамента. Не случайно, именно эта работа Рубинштейна была удостоена Государственной Премии.

Обращение к истории психологической мысли в СССР показывает, что именно творческое освоение марксистской теории и стоящей за ней целой системы научного знания, накопленного в истории человечества, стало тем важным условием, которое позволило советской психологии обрести методологический фундамент и стать цельным учением. В этом смысле методологический кризис был преодолен.

Внутреннее единство и общность базовых оснований, сложившихся в советской психологии, позволяют нам рассматривать ее как целостную научную психологическую школу, контуры которой уже были в основном очерчены к концу 30-х гг., когда завершается обоснование основных принципов и категорий психологии, путей и стратегий исследования психической реальности.

Литература

1. Ананьев Б.Г О современном состоянии психологической науки в СССР // Советская педагогика, М., 1941, № 5, с. 106–117.

2. Ананьев Б.Г. Очерки истории русской психологии XVIII и XIX веков, М., 1947.

3. Баммель Г. Философский метод Ленина и некоторые черты современного ревизионизма // Воинствующий материализм. М., 1924, № 2. С. 226–261.

4. Басов М.Я. О некоторых задачах предстоящей перестройки педологии // рукопись (Научн. Архив ИП РАН).

5. Басов М.Я. Общие основы педологии. 2-е изд, М.-Л., 1928-1930.

6. Басов М.Я. Методика психологических наблюдений над детьми. Л., 1926.

7. Бехтерев В.М. Предмет и задачи общественной психологии как объективной науки. СПб., 1911.

8. Бехтерев В.М. Основные задачи рефлексологии труда. ПГ., 1919.

9. Бехтерев В.М. Коллективная рефлексология. М. – Пг., 1921.

10. Бехтерев В.М. Общие основы рефлексологии человека. М.-Л., 1928.

11. Блонский П.П. Реформа науки. М., 1920.

12. Блонский П.П. Материалы дискусии по педологии // На путях к новой школе. 1932. С. 33–54.

13. Блонский П.П. Педология. М., 1934.

14. Блонский П.П. Избр. пед. произ. М., 1961.

15. Блонский П.П. Избр. психол. произведения. М., 1964.

16. Богданчиков С.А. История проблемы «психология и марксизм». (Дискуссия между К.Н.Корниловым и Г.И.Челпановым в отечественной психологии 20-х годов) // Автор. канд. дис…, М., 1993.

17. Большакова В.В. Экспериментальное изучение психологии школьников в трудах А.П.Нечаева // История становления и развития экспериментально-психологических исследований в России. М., 1990, с. 189–199.

18. Брушлинский A.B. Культурно-историческая теория мышления. М., 1968.

19. Брушлинский A.B. Субъект: мышление, учение, воображение (серия «Психологи Отечества»). М.-Воронеж, 1996.

20. Будилова Е.А. Философские проблемы в советской психологии. М., 1972.

21. Бухарин Н.И. Теория исторического материализма. М., 1922.

22. Выховекий Б. Метапсихология Фрейда. Минск, 1926.

23. Варьяш А. История философии и марксисткая философия истории // Вестник Комакадемии. 1924. № 9.

24. Вульф М.В. К психоанализу кокетсва // Современная психоневрология. 1925, № 3-4.

25. Выготский Л.С. Сознание как проблема психологии поведения // Психология и марксизм. М.-Л., 1925.

26. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса // Выготский Л.С. Собр. соч. в 6 т., М., 1982, Т.1, с. 291–436.

27. Выготский Л.С. Основы педологии, Л., 1934.

28. Выготский Л.С. История развития высших психических функций // Выготский Л.С. Собр. соч. в 6 т., М., 1983, Т.З, с. 5–328.

29. Гурьянов Е.С., Смирнов И.А., Соколов М.В., Шеварев И.А. Шкала Бине-Термена для измерения умственного развития детей // Работник просвещения, 1930 № 3.

30. Давыдова М.И. Иван Дмитриевич Ермаков // Псих, журн., 1989, Т. 10, № 2, с. 156–159.

31. Дискусия по докладу В.Вейха // Естествознание и марксизм. 1929. № 4. С. 108–125.

32. Ермаков И.Д. Очерки анализа творчества Н.В.Гоголя, М.-Пг., 1923.

33. За нового человека // Просвещение Сибири, 1928, № 3).

34. Залкинд А. Очерки культуры революционного времени, М., 1924.

35. Залкинд А. Фрейдизм и марксизм // Красная новь, 1924, № 4.

36. Залкинд А.Половой вопрос в условиях советской общественности, Л., 1926.

37. Запорожец A.B. Умственное развитие и психологические особенности ойротских // Педология, 1930, № 2, с. 222–235.

38. История советской психологии труда. Тексты (20-30-е годы XX в.). М., 1983.

39. Итоги дискуссии по реактологической психологии // Психология, 1931, т.4.

40. Каиров И.А. О научно-исследовательской работе по педагогическим наукам // Советская педагогика, М., 1941, № 7-8, с. 33–40.

41. Колбановский В.Н. Так называемая психотехника // Известия, 1936, 23 октября.

42. Кольцова В.А., Носкова О.Г., Олейник Ю.Н. И.Н. Шпильрейн и советская психотехника // Псих. журн., 1990, Т.И, № 2, С. 111–133.

43. Корнилов К.Н. Современная психология и марксизм // Под знаменем марксизма, 1923, № 1.

44. Корнилов К.Н. Учение о реакциях человека с психологической точки зрения(«Реактология»), М., 1923.

45. Корнилов К.Н.Современное состояние психологии в СССР // Под знаменем марксизма, 1927, № 10-11.

46. Котелова Ю.В. Очерки по психологии труда, М., 1986.

47. Крупская Н.К. Материалы дискусии по педологии // На путях к новой школе, 1932, № 6. С. 33–43.

48. Курек Н.С. О причинах и следствиях запрета педологии и психотехники в СССР. М., 1996.

49. Левентуев П. Политические извращения в педологии // Педология, 1931, № 3, с. 63–67.

50. Лейбин В.Репрессированный психоанализ: Фрейд, Троцкий, Сталин // Российский психоаналитический вестник, 1991, № 1. С. 32–55.

51. Ленин В.И. О значении воинствующего материализма // Под знаменем марксизма, № 3, С. 5–12 (ПСС, Т. 45).

52. Логинова H.A. Об институте мозга В.М.Бехтерева (к 75-летию со дня основания) // Псих. журн., 1993, № 5, с. 110–119.

53. Ломов Б.Ф., Кольцова В.А., Степанова Е.И. Очерк жизни и научной деятельности В.М.Бехтерева // Бехтерев В.М. Объективная психология (Памятники психологической мысли), М., 1991, С. 424–444.

54. Луначарский A.B. Из речей Н.К.Крупской, Н.И.Бухарина, А.В.Луначарского, Н.А.Семашко на Первом педологическом съезде // На путях к новой школе, 1928, № 1. С. 9–14.

55. Лурия А.Р. Психоанализ как система монистической психологии // З.Фрейд, психоанализ и русская мысль, М., 1994.

56. Малис Г. Психоанализ коммунизма. Харьков. 1924.

57. Материалы дискусии // На путяхъ к новой школе. 1932. № 6.

58. Минин С.К. Философию за борт // Под знаменем марксизма, 1922, № 5.

59. Муковнин А. Итоги смотра педологии и психологии в Академии Комвоспитания им. Крупской // Педология, 1931, № 4, с. 79–89.

60. На переломе. Философия и мировоззрение. Философские дискуссии 20-х годов. М., 1990.

61. Никольская A.A. Возрастная и педагогическая психология в дореволюционной России. Дубна, 1996.

62. Носкова О.Г. История психологии труда в России. 1917-1957 гг. Учебн. пособ., М., МГУ, 1997.

63. О педологических извращениях в системе Наркомпросов // КПСС в резолюциях и решения съездов, конференций и пленумов ЦК, М., 1985, Т.6, с. 364–367.

04. Перепель И.А. Опыт применения психоанализа к изучению детской дефективности, Л., 1925.

65. Петровский A.B., Ярошевский М.Г. История и теория психологии, Ростов-на-Дону, 1996, Т.1.

66. Рахмель Э.А. К итогам 1 Всесоюзного съезда по психотехнике и психофизиологии труда // Психология, 1931, т.5, вып. 2.

67. Репрессированная наука/под ред. М.Г. Ярошевского, СПБ., вып.2, 1994.

68. Рефлексология или психология / Материалы дискуссии, проведенной методологической секцией Общества рефлексологии, неврологии, гипнотизма и биофизики с 4 мая по 10 июня 1929, Л., 1929, сб.1.

69. Рубинштейн С.Л. О философских основах психологии/ Проблемы общей психологии, М., 1973.

70. Рыбников H.A. Крестьянский ребенок. Очерки по педологии крестьянского ребенка // Работник просвещения, 1930, № 3.

71. Рыжов В. Психоанализ как система воспитания // Путь просвещения, 1922, № 6.

72. Смирнов Д.А. Общая педология. Днепропетровск, 1927.

73. Соловьев В.К. Годичный опыт и испытание общей одаренности узбеков и методический анализ серии ВСУ РККА // Психотехника и психофизиология труда, 1929, № 2-3, с. 30–55.

74. Сталин И.В. О некоторых вопросах истории большевизма // Пролетарская революция, 1931, № 6. С. 3–12.

75. Степанова Е.И. В.М.Бехтерев и комплексное изучение человека // История становления и развития экспериментально-психологических исследований в России, М., 1990, с. 102–116.

76. Сыркин М.Ю. Устойчивость социальных различий в показаниях тестов одаренности // Психотехника и психофизиология труда, 1929, № 1.

77. Таланкин А. О повороте на психологическом фронте. М.-Л., 1931.

78. Таланкин А. Против меншевинствующего идеализма в психологии // Психология, 1932, № 1-2, с. 3–37.

79. Троцкий Л.Д. Несколько слов о воспитании человека // Сочинения. Т. XXI. С. 110.

80. Фрадкин Д.А. Педология: мифы и действительность. М. 1991.

81. Фридман Б.Д. Основные психологические воззрения Фрейда и теория исторического материализма // Психология и марксизм, М., 1925.

82. Халецкий A.M. Психоанализ личности и творчества Т.Шевченко // Современная психоневрология, 1926, № 3.

83. Шардаков М.М. Проблематика диссертаций // Советская педагогика, М., 1941, № 10, с. 78–82.

84. Шемякин Ф., Гершонович Л. Как Троцкий и Каутский ревизуют марксизм в вопросах психологии // Психология, 1932, № 1-2, С. 7–10.

85. Шпильрейн И.Н., Рейтынбарг Д.И., Нецкий Г.О. Язык красноармейца: Опыт исследования словаря красноармейца Московского гарнизона. М.-Л., 1928.

86. Шпильрейн И.Н. Предисловие // Руководство по психотехническому професиональному подбору / под ред. И.Н.Шпильрейна и др., М.-Л., 1929, с. IV.

87. Шпильрейн И.Н. Психотехника в реконструктивный период: Стенограмма доклада в Комакадемию 2 дек. 1929 г. М., 1930.

88. Шпильрейн И.Н. О повороте в психотехнике // Психотехника и психофизиология труда, 1931, № 4-6, С. 245–246.

89. Эткинд А. Эрос невозможного: история психоанализа в России. СПб, 1993.

90. Ярошевский М.Г., Сироткина И.Е., Даниличева H.A. Пионер деятельностного подхода // Псих. журнал, 1992, Т.13, №, с. 137–151.

91. Ярошевский М.Г. Л.Выготский: в поисках новой психологии, СПб., 1993.

92. Ярошевский М.Г. Павлов и американский бихевиоризм // Псих. журн., 1995, Т.16, № 6, с. 130–134.

93. Ярошевский М.Г. Наука о поведении: русский путь (серия «Психологи Отечества»), М.-Воронеж, 1996.

Глава 3. Развитие психологии в годы войны и в послевоенный период

§ I. Развитие психологии в годы Великой Отечественной войны

1.1. Требования и особенности психологических разработок в условиях войны

Великая Отечественная война существенным образом изменила жизнь страны. Военные нужды подчинили себе все сферы жизнедеятельности общества. Девизом и целью жизни каждого человека становятся слова «Все – для фронта, все – для победы». Промышленность и сельское хозяйство, транспорт и строительство, культура и образование перестраивались на военные рельсы в соответствии с требованиями времени. Естественно, что наука и научная интеллигенция также не остались в стороне от этого процесса. Изменения затронули практически все аспекты существования и функционирования науки: организационную структуру, способы руководства наукой и координации научных исследований, их направления и тематику, формы связи науки с практикой, требования к научным разработкам и критерии их оценки, подготовку научных кадров и т. д.

Соответствующие изменения происходили и в области психологической науки. Что же означал перевод психологии на «военные рельсы»?

Практика, потребности общественной жизни всегда были важным стимулом научной деятельности. Однако в экстремальной ситуации военного времени эта связь стала еще более непосредственной и динамичной. Режим работы в условиях сворачивания (в первый год войны) деятельности ряда научных центров, их перебазирования в тыл, а также существенного сокращения числа психологов, занимавшихся непосредственно научно-исследовательской деятельностью, диктовал необходимость предельной мобилизации и концентрации всех интеллектуальных ресурсов на решении наиболее важной задачи – психологическом обеспечении практических нужд военного времени. Отсюда вытекало одно из основных требований к психологическим разработкам – их прикладная ориентированность, направленность на решение актуальных практических задач. Это становится ведущим критерием оценки результатов и основным моментом при планировании научно-исследовательской работы. База научных разработок перемещалась из стен исследовательских институтов и лабораторий в практические учреждения. В области психологии это были, в первую очередь, госпитали и клиники. Утверждалась идея о неразрывном единстве научно-исследовательской и научно-практической работы. Так, в инструктивном письме председателя Ученого Медицинского Совета Наркомата здравоохранения СССР Абрикосова и Начальника Главного управления эвакогоспиталей С.Миловидова подчеркивается необходимость «изжить совершенно неправильное мнение о том, что научно-исследовательская работа несовместима с повседневной практической деятельностью» [92, с. 53; 104, с. 52].

Другим важным требованием к научным разработкам являлось существенное сокращение сроков исследований. Это было обусловлено не только экстремальностью ситуации на фронтах, требовавшей оперативности во всех вопросах, но и тем, что результаты исследований с нетерпением ожидались практическими работниками для использования их в повседневной деятельности. Более того, очень часто именно от оперативности получения результата научной разработки зависела жизнь конкретных людей.

А отсюда вытекала еще одна важная особенность научных исследований военных лет – их открытость и доступность полученных в них результатов для широкого круга ученых и практических работников.

Эти общие требования к функционированию науки в условиях военного времени дополнялись специфическими характеристиками научно-исследовательской работы в области психологии, отчасти отражающими особенности ее предмета. Во-первых, как правило, большинство работ выполнялось психологами в тесном взаимодействии со специалистами других профилей, что позволяло комплексно рассматривать все аспекты проблемы, привлекая данные других областей знания. Так, при анализе эффективности научных исследований в одной из ключевых сфер прикладных психологических разработок в военные годы подчеркивалось, что «научные изыскания в области изучения боевой травмы, обеспечившие успехи лечения раненых, основывались на широком охвате проблем различных теоретических и клинических дисциплин, что обеспечило комплексное, всестороннее и глубокое изучение важнейших вопросов, связанных с раневым процессом…» [127, с. 4].

Во-вторых, подавляющая часть научных разработок включала в себя полный, завершенный цикл исследовательского процесса: от теоретического обоснования и экспериментальной проверки – до практического внедрения полученных в ходе исследования данных.

В-третьих, не теоретические выкладки и положения, как это нередко было прежде, выступали исходным моментом и определяли программу, процедуру и методы исследования, а конкретная практическая задача и реальные возможности ее решения. Наиболее яркой иллюстрацией этому служат разработки в области восстановления боеспособности и трудоспособности раненых бойцов: «Наблюдения над тщательно обследованными больными и ранеными должны служить основным материалом для научных выводов. Если обычно научную работу мы базируем на двух методах – наблюдении и эксперименте, то здесь в нашем распоряжении остается только метод наблюдения» [95, с. 3].

1.2. Основные направления деятельности психологов в годы войны

Начавшаяся война поставила каждого ученого перед необходимостью определения его места во всенародной борьбе с врагом. Вспоминая о первых днях войны, А.Р.Лурия писал: «Чувство общей ответственности и общей цели охватило всю страну. Каждый из нас знал, что мы обязаны объединиться с нашими соотечественниками, чтобы противостоять смертельной опасности. Каждый из нас должен был найти свое место в этой борьбе – или непосредственно защищая свою страну, или работая в оборонной промышленности, которая была эвакуирована в отдаленные районы страны, или восстанавливая здоровье и трудоспособность раненых» [86, с. 129].

Основной задачей, безусловно, являлось активное и масштабное применение психологических разработок и результатов исследований в решении важнейших прикладных задач, обусловленных нуждами военного времени; изучение негативных психологических феноменов, вызванных войной и разработка рекомендаций по их нейтрализации; осуществление психологической консультационной работы и др.

Конечно, на разных этапах войны задачи изменялись в соответствии с возрастанием значимости тех или иных аспектов практической работы. Например, если в начале войны главные усилия врачей и психологов, работавших в эвакогоспиталях, направлялись на рационализацию лечения во второй фазе раневого процесса и максимально быстрое восстановление боеспособности раненых бойцов и командиров, то в 1945 г. перед работниками эвакогоспиталей были поставлены новые задачи: лечение последствий ранений, обеспечение медицинской помощью инвалидов, восстановление их трудоспособности, сохранение для истории материалов об организации госпитального дела. К концу войны изменились и ориентиры в области психологии воспитания и педагогической психологии: «Героика войны, ратного подвига, самоотверженной защиты родины» должна была быть дополнена героикой мирного созидательного труда [87].

Ответом на практические запросы военного времени стала многогранная самоотверженная деятельность советских психологов, включающая: проведение научных исследований по оборонной тематике; работу в эвакогоспиталях по восстановлению здоровья раненых бойцов; обеспечение психологической подготовки кадров для тыла и армии и учебно-воспитательного процесса; проведение научно-просветительской, санитарно – гигиенической и профилактической работы; непосредственное участие в боевых операциях, работа в тылу. При этом очень часто одному человеку приходилось реально совмещать разные функции.

Среди тех, кто с оружием в руках защищал Родину находились уже тогда известные психологи, а также будущие специалисты: Г.М.Андреева, В. В.Богословский, А.В.Веденов, А.И.Галактионов, М.В.Гамезо, А.Д.Глоточкин, М.И.Дьяченко, П.И. Зинченко, В.И.Кауфман, Ю.И.Кириленко, А. Г.Ковалев, В.Н. Колбановский, Е.С.Кузьмин, Ю.А.Кулагин, Н.Г.Левандовский, Г.Д.Луков, Н.С.Мансуров, Р.М.Мещерский, Е.А.Милерян, A.B. Петровский, К.К.Платонов, Я.А.Пономарев, П.А.Просецкий, А.И.Раев, А. З.Редько, М.С.Роговин, В.Ф.Рубахин, Ю.А.Самарин, И.Е.Синица, Е. Н.Соколов, А.А.Степанов, Б.И.Хотин, Ф.Н. Шемякин, Д.Б.Эльконин и др. Многие психологи не подлежали всеобщей мобилизации по возрасту или по состоянию здоровья. Однако они записывались добровольцами в народное ополчение, формирование которого началось в первые недели войны в Москве, Ленинграде и других городах страны.

Продолжалась работа ученых в учебных и воспитательных учреждениях. Так, например, Г.Л.Соболев, автор труда о деятельности ленинградских ученых в годы войны, описывая события первой блокадной зимы 1941/42 гг., пишет, что «работники Педагогического института им. Герцена, среди которых нужно в первую очередь назвать проф. В.Н.Вернадского, С.Л.Рубинштейна и др., делали все возможное, чтобы жизнь в институте не замирала» [130, с. 94]. И жизнь продолжалась: в 1942/43 гг. в институте обучались 287 студентов и 26 аспирантов; в 1943/44 гг. – 811 студентов и 32 аспиранта, в том числе окончили институт в 1943 г. 79 студентов и 5 аспирантов, в 1944 г. – 120 студентов и 6 аспирантов [137]. Нередко научную и учебную работу приходилось совмещать с «непсихологической» практической деятельностью. Например, известный психолог А.В.Ярмоленко, являясь помощником директора по научной части института слуха и речи в Ленинграде, одновременно с 1941 г. работала медсестрой в эвакогоспитале. Воспитателем одного из детских домов блокадного Ленинграда являлась А.А.Люблинская.

Безусловно, не прекращалась и научно-исследовательская и научно-практическая деятельность психологов. Несмотря на изменившиеся требования к научным разработкам, советские психологи сумели оперативно и эффективно перестроить свою деятельность. Этому способствовали: опора на богатый исторический опыт; осознание ответственности и высокая самоотдача ученых; уменьшение в годы войны идеологического давления на науку.

Еще одной формой практического участия психологов в деле защиты Отечества являлась консультационная работа и проведение военно-врачебной экспертизы. Так, А.Л.Шнирман являлся консультантом Наркома здравоохранения РСФСР, а специалист и области авиационной психологии и медицины К.К.Платонов выполнял обязанности председателя Военно-врачебной летной комиссии 16-й Воздушной армии.

1.3. Организации и руководство деятельностью психологического сообщества в условиях, военного времени

Важные изменения в годы войны происходили и в организационной сфере деятельности психологов. Быстрое наступление противника в первые месяцы войны остро поставило вопрос о необходимости эвакуации в тыл ряда научно-исследовательских и учебных заведений, введения их в строй на новом месте в кратчайшие сроки и обеспечение нормального функционирования на новом месте. Основными регионами, куда происходила эвакуация, были: Средняя Азия, Сибирь, Урал. Эта нелегкая задача была решена успешно. Уже с конца 1941 г. возобновил свою работу Ленинградский институт мозга им. В.М.Бехтерева (включая и отдел психологии), эвакуированный в г. Самарканд. С осени 1942 г. Ленинградский педагогический институт им. – Герцена разворачивает работу в г. Кыштыме Челябинской области [144, с. 59]. В г. Ашхабад, а затем в Свердловскую область эвакуирован Московский Институт психологии в составе МГУ.

Создавались также новые психологические центры. Особенно интенсивно эта работа развернулась в связи с необходимостью обеспечения процесса восстановления нарушенных психических функций у раненых. Так, в первые месяцы войны Лурия было поручено организовать и обеспечить деятельность тылового восстановительного госпиталя нейрохирургического профиля на базе санатория близ г. Челябинска. Аналогичная работа была проведена А.Н. Леонтьевым, назначенным научным руководителем и организатором эвакогоспиталя в поселке Кауровка на берегу реки Чусовой. Вместе со своими коллегами: П.Я.Гальпериным, А.В.Запорожецем, В.С.Мерлиным, А.Г. Комм, Т.О.Гиневской и др., – он организует работу по восстановлению движений у раненых. Перемещение психологических учреждений в отдаленные районы страны имело еще одно положительное последствие: деятельность эвакуированных институтов, лабораторий, клиник послужила отправной точкой для интенсивного развития психологической науки в местах их расположения. Вероятно, в силу этого сразу после войны начинает активно развиваться психологическая наука в Средней Азии (Казахстан, Узбекистан, Киргизия), на Урале (г. Пермь) и в других городах и районах страны.

В годы войны возник ряд новых психологических учреждений, ставших в послевоенное время крупными психологическими центрами. В 1941 г. на базе лаборатории экспериментальной психологии Тбилисского государственного университета создается сектор, а позже – Институт психологии АН ГССР (директор – Д.Н.Узнадзе). В Киеве в 1945 г. открывается научно-исследовательский институт психологии, впоследствии – один из ведущих психологических центров на Украине (директор – Г.С. Костюк). В том же году в составе Института философии АН СССР под руководством С.Л.Рубинштейна организован сектор психологии – первое специализированное психологическое подразделение в рамках «большой», или союзной АН СССР, ставшее одним из ведущих центров по разработке теоретико-методологических проблем психологии.

Важнейшее значение для всего хода последующего развития психологии в СССР имело создание в октябре 1943 г. Академии педагогических наук (АПН). В состав комиссии по подготовке материалов по организации АПН входил С.Л.Рубинштейн. Основными ее задачами являлись: научная разработка вопросов педагогики и психологии, подготовка научно-педагогических кадров для вузов и научно-исследовательских институтов по педагогики и психологии. АПН имела два отделения – психологическое и педагогическое. В ее ведение были переданы некоторые крупные психологические институты, в том числе и Московский Институт психологии при Московском университете. Отделение психологии АПН становится координационным и научно-методическим центром психологической науки в СССР. Под его руководством организуются научные конференции по психологии, издается психологическая научная и учебно-методическая литература.

Одной из серьезных проблем являлась подготовка кадров для работы в области психологии. После 1936 г., когда были закрыты педологические отделения в учебных институтах, подготовка психологов в стране в значительной мере сворачивается. Основными центрами кадрового обеспечения оставались кафедры психологии в педагогических институтах. В этой связи создание именно в годы войны психологических кафедр и отделений в Московском (1943) и Ленинградском (1944) университетах (а в 60-е годы на их основе и факультетов психологии), занимающихся специализированной подготовкой профессиональных психологов, не только позволило существенно повысить качество образования психологов, но и являлось убедительным свидетельством возросшего общественного статуса психологии. В годы войны продолжалась и даже интенсифицировалась подготовка психологов высшей квалификации – кандидатов и докторов наук. В начале 1940-го года в Москве было всего два специализированных Ученых Совета, которые принимали к защите диссертационные исследования по психологии, а в Ленинграде – один [89, с. 42]. К концу войны ситуация существенно меняется. По сведениям А.Д.Добровой, в 1944 г. в Москве насчитывается уже 9 институтов, принимавших к защите диссертации по психологии. Из 176 диссертаций по педагогическим наукам, защищенным в 1940-1944 гг. в Москве, 33 было по психологии (т. е. почти 20 %) [42, с. 62–63].

Таким образом, в годы войны существенно окрепли организационные основы психологической науки, поколебленные после Постановления о педологии 1936 г., возрастает централизация управления научными разработками, создается широкая сеть новых психологических центров, расширяется их география.

1.4. Проблематика психологических исследований в годы войны

Безусловно, наиболее яркими показателями развития психологии в годы войны являются тематика и результаты научно-исследовательской деятельности и научно-практической работы.

В конце 1941 года Управление эвакогоспиталей Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных союзов (ВЦСПС) утвердило план НИР в эвакогоспиталях на 1942 г., включавший 136 научных тем. Основное направление научно-исследовательской деятельности – лечение военно-травматических повреждений, что составляло 90 процентов всей тематики. 36 научно-исследовательских тем (т. е. более 26 %) было посвящено лечению огнестрельных ранений черепа, мозга и периферической нервной системы, при этом речь гала в основном об углублении и уточнении диагностики травм черепа и мозга и показаний к оперативному вмешательству при поражении периферической нервной системы [144, с. 60]. Естественно, что в разработке этих тем важная роль принадлежала психологам.

Тематика по восстановлению боеспособности и трудоспособности раненых в ходе войны расширялась и конкретизировалась, наблюдался рост удельного веса психологических (психолого-психиатрических, психоневрологических, психолого-педагогических, патопсихологических) исследований. В числе приоритетных проблем, разрабатываемых в этой области при непосредственном участии психологов, можно выделить: травмы и инфекционные и токсические заболевания центральной и периферической нервных систем; психогении военного времени; экспертиза нервных и душевных болезней; терапия психических заболеваний и лечебная помощь инвалидам Отечественной войны. На втором этапе войны в число основных проблем научно-исследовательской работы в области здравоохранения включены новые: психоневрологические принципы трудового обучения и трудоустройства нейроинвалидов, посттравматические психические изменения и трудоспособность больных и др. [105, с. 64–66].

Анализ психологической тематики работ, выполняемых в 1944 г. в различных психологических учебных и научно-исследовательских центрах, показывает, что и здесь преобладала оборонная проблематика, отраженная в следующих исследовательских проектах: «Активность личности»; «Воспитание воли»; «Воспитание бесстрашия и презрения к смерти»; «Воспитание героизма»; «Воспитание смелости»; «Воспитание воинской инициативы и находчивости»; «Воспитание решительности» и т. д. Уже этот перечень показывает, что в условиях войны основные направления исследовательской деятельности, ее тематика достаточно непосредственно отражали объективный социальный запрос общества. Это выражалось в превалировании прикладных разработок, преобладании исследований конкретно-эмпирического характера, в отсутствии абстрактных формулировок и в фокусировании проблемного поля исследования на наиболее важных, практически значимых вопросах психологии личности. Вместе с тем, в годы войны разрабатывается и «мирная» тематика – общепсихологические и психолого-педагогические проблемы, вопросы истории и методологии психологии. По мере приближения к окончанию войны ее удельный вес возрастает, и в 1945 г. психология в основном возвращается к своей традиционной тематике.

1.5. Результаты и достижения советской психологии военного периода

Не имея возможности подробно осветить результаты исследований, полученные психологами в годы войны, остановимся лишь на отдельных достижениях, представляющихся наиболее оригинальными в научном отношении и в наибольшей степени отвечающими специфике военного времени [подробнее см. 54; 55].

Одним из основных направлений деятельности психологов военных лет, как отмечалось, являлось их участие в работе по восстановлению утраченных или нарушенных психических функций в результате поражения мозга и периферической нервной системы как следствия военных травм.

Медицина хорошо знала о том, что функции непосредственно нарушенных участков мозга не восстанавливаются и что функции нарушенной периферической нервной системы восстанавливаются чрезвычайно медленно в результате прорастания центральных отрезков нерва на периферию. Поэтому особое внимание всегда уделялось восстановлению функций путем викариата (т. е. перемещением их к другим, как правило, симметричным органам) и путем растормаживания функций там, где поражение участков нервной ткани вело к их временному торможению. Психологи же предложили еще один путь восстановления утраченных функций – путь их функциональной перестройки.

Еще в результате довоенных психофизиологических исследований было высказано предположение, что любая сложная функция (речь, письмо, счет и др.) на самом деле является сложной функциональной системой, основанной на совместной работе многих участков мозговой коры. Каждый из этих участков, являясь частью коркового представительства того или иного анализатора, вносит свой специфический вклад в осуществление деятельности функциональной системы. Поражение одного участка коры мозга приводит к нарушению всех процессов, которые опираются на участие данной корковой зоны. Однако функциональная системность строения мозга и осуществление сложных видов психической деятельности приводит к тому, что разрушение различных участков мозга имеет следствием нарушение одной и той же функциональной системы (например, произвольного действия, речи или письма). В то же время, это нарушение каждый раз будет отличаться своеобразными особенностями и может быть компенсировано путем включения в осуществление нарушенной деятельности новых сохранных участков коры головного мозга. Именно на этом направлении восстановления нарушенных функциональных систем и сосредоточили свои усилия психологи.

Определяя роль и задачи психологов в клинической работе по восстановлению нарушенных функций, Лурия выделил следующие взаимосвязанные исследовательские задачи: установление влияния поражения того или иного участка мозга на структуру психических процессов; выявление факторов, определяющих нарушение отдельных психических функций; системное описание проявлений различных нарушений мозга. Изучая общую клиническую картину и динамику психической деятельности человека, ее отклонения от нормы, психологи, по его мнению, «должны были оказать нейрохирургу и невропатологу помощь в определении места и распространенности поражения» [82, с. 757–758]. Соответствующие практические задачи включали: разработку методов диагностики локальных мозговых поражений или осложнений, вызванных ранениями, и рациональных, психологически обоснованных методик, приемов и упражнений по восстановлению нарушенных психических функций [86, с. 130]. Основой работ по восстановлению утраченных функций путем направленного развития и перестройки функций коры головного мозга стали положения, выдвинутые и обоснованные психологами и психофизиологами еще в предвоенные годы:

1. Доказательство высокой «пластичности» нервной деятельности, выражающейся в ее способности перестраивать функциональную систему, компенсируя тот или иной дефект. Работы Э.А.Асрятяна, П.К.Анохина, Н.А.Бернштейна и их сотрудников, выполненные в 30-е гг., конкретно раскрыли в каких пределах может перестраиваться функция и какие физиологические условия необходимы для компенсирующих воздействий путем функциональной перестройки мозговых функций.

2. Обоснование принципа системной, а не локальной представленности психических функций в коре головного мозга. (Например, одни и те же задачи решаются различными способами и средствами). Чем более сложной является система, тем большую подвижность и изменчивость она проявляет. Бернштейн доказал, что одно и то же предметное рабочее действие (например, забивание гвоздя) почти никогда не осуществляется одной и той же группой мышц. Он разрабатывал новаторскую теорию построения движений.

3. Признание того, что любая сложная приспособительная функция мозга опирается на комплекс, констеляцию нейронных аппаратов и представляет собой, по мнению Анохина, целую функциональную систему. Ее участки (или звенья) расположены в различных частях организма и объединяются лишь при выполнении общей задачи. Эта функциональная система работает как своеобразное замкнутое целое, координируя работу отдельных органов.

4. Доказательство того, что при выключении определенного звена функциональной системы возможна не только элементарная перестройка внутри нее, но и замещение выпавшего мозгового звена другим, сохранным. Замещение принимает форму сложных межсистемных, полифункциональных компенсаций.

Опираясь на эти исходные положения советские психологи в годы войны развернули широкий фронт работ по восстановлению утраченных в результате черепно-мозговых ранений самых разнообразных психических функций. Можно сказать, что фактически не осталось ни одного более или менее серьезного нарушения мозговой деятельности, применительно к которому не были бы выработаны соответствующие лечебно-восстановительные методики и процедуры. Доказательством тому является перечень нарушений (с описанием лечебных и восстановительных приемов) в обобщающей работе Лурии [81]:

1. Двигательные дефекты интеграции (различные парезы и нарушения тонуса и координации движений).

2. Дезинтеграция двигательных актов при поражениях высших уровней кортикальной организации (различные виды апраксий или нарушений структуры действий: разрушение пространственной и временной организации движения, внутреннего кинестетического и условно-символического плана действия, нарушения предметного уровня организации движения).

3. Нарушение оптического гнозиса зрительного восприятия (разные формы оптической агнозии: литерализная (от слова литера, т. е. буква) оптическая и вербальная алексии, сужение поля зрительного восприятия).

4. Дефекты речевых функций (разные формы травматической афазии: нарушение артикулированной речи, четкого различения речевых звуков, константного смысла слов и спонтанного воспоминания речевых образцов, письма и чтения, понимания и продуцирования развернутой онематической речи, активных форм речевого мышления).

5. Нарушения активного мышления (цеменция, изъяны спонтанного течения мысли).

Проблемами восстановительной и коррекционной работы в годы войны занимались также Б.Г.Ананьев, А.Ц.Пуни, Л.Ободан, и др. Пихологи, возглавляемые А.Н.Леонтьевым и A.B. Запорожцем, использовали для восстановления движений идеи Бернштейна о построении движений.

Анализ конкретных случаев восстановления нарушенных психонервных функций мозга в результате военной травмы содержится в целом ряде работ: монографиях [80; 81 и др.], сборниках статей [114; 115; 118 и др.], отдельных статьях [4; 21; 22; 45; 47; 51 и мн. др.], диссертационных исследованиях, выполненных на материалах военного времени [9; 31; 37; 79; 94; 98; 124; 125 и др.].

Одной из приоритетных в военной тематике была проблема личностных качеств бойца и командира.

Среди работ данного направления особый интерес представляет цикл военных и послевоенных исследований Б.М.Теплова, посвященный изучению личности военачальника. Проведение этой работы было продиктовано социальным заказом, осуществлялось ученым в нелегких условиях эвакуации, вдохновлялось его стремлением помочь своему народу в его борьбе. В то же время эта, казалось бы, сугубо практическая задача приобретает в работах Теплова глубоко фундаментальное звучание. Она решалась через обращение к таким ключевым проблемам психологии, как проблема общих умственных способностей и практического мышления. Сам Теплов отмечал, что указанная работа – попытка «исследования в области проблемы способностей. Но здесь речь идет об общих умственных способностях, о качествах ума, требуемых определенным видом практической деятельности» [136, с. 6]. Ум полководца, согласно Теплову, представляет один из типичных примеров «практического ума». Поэтому изучение умственной работы полководца имеет, по мнению автора, не только практический, но и научный интерес, является одним из оснований развития психологии мышления.

Работа выполнена на военно-историческом материале, в качестве источников использовались: литературные данные, показания самих изучаемых исторических персонажей, экспертное мнение других лиц. Объектом исследования стали полководцы разных времен и народов: М.И.Кутузов, А.В.Суворов, Петр Первый, Наполеон Буонапарт, К.Клаузевиц и др.

В ходе исследования практического мышления (или «практического интеллекта») Теплов обосновал невозможность его идентификации с «наглядно-действенным» или «сенсомоторным» (т. е. связанным с непосредственно воспринимаемыми объектами) мышлением. «Человек занятый организационной работой, – писал Б.М.Теплов, – решает стоящие перед ним задачи, опираясь вовсе не на непосредственное восприятие вещей и прямое манипулирование с ними. Объекты его умственной деятельности (взаимоотношения групп людей, занятых в каком-либо производстве, способы руководства этими группами и установление связи между ними и т. п.) таковы, что они едва ли поддаются непосредственному восприятию и уж во всяком случае не поддаются физическому, моторному оперированию с ними» [там же, с. 224].

Отсюда Теплов сделал следующие выводы. Во-первых, «интеллект у человека один, и едины основные механизмы мышления…» [там же]. Во-вторых, критерием выделения разных форм мыслительной деятельности являются особенности решаемых задач, характер связи мышления с практикой. И теоретическое, и практическое мышление связаны с практикой, но «по-разному». В случае практического мышления эта связь «имеет более непосредственный характер. Работа практического ума непосредственно вплетена в практическую деятельность и подвергается ее непрерывному испытанию…» [там же, с. 225]. В-третьих, учитывая более высокую «ответственность» практического мышления за последствия принимаемых решений и более жесткие временные параметры его функционирования, Теплов отвергает мнение о превосходстве теоретического ума над практическим. Он пишет: «Нет ни малейшего основания считать работу практического ума более простой и элементарной, чем работу ума теоретического. Да и фактически высшие проявления человеческого ума мы наблюдаем в одинаковой мере и у великих практиков, и у великих теоретиков… Мало того. Если уж устанавливать градации деятельности по трудности и сложности требований, предъявляемых уму, то придется признать, что с точки зрения многообразия, а иногда и внутренней противоречивости интеллектуальных задач, а также жесткости условий, в которых протекает умственная работа, первые места должны занять высшие сферы практической деятельности» [там же, с. 226].

Таким образом, Теплов одним из первых обращается к рассмотрению особенностей практического интеллекта и определяет те ключевые моменты, которые и поныне используются в качестве теоретического основания при разработке указанной проблемы. Представляет интерес реконструированный Тепловым и опирающийся на основные принципы психографического исследования психологический портрет военачальника, включающий совокупность наиболее важных личностных качеств, которые являются профессионально значимыми, соответствующими специфике осуществляемой полководцем деятельности и в то же время обусловливают ее эффективность.

В годы войны в научных трудах психологов и в работах практиков рассматривался широкий круг личностных характерологических проявлений человека, что объяснялось практической важностью и актуальностью этого вопроса в военное время. Предметом изучения были такие свойства характера, как патриотизм, «большевистская убежденность и принципиальность» [65 и др.], отвага, мужество и героизм [48; 56; 97; 107; 117; 119; 141; 143 и др.], активность и инициативность, дисциплинированность и выносливость [96; 128; 145 и др.] и т. д. Именно эти качества в экстремальных военных условиях приобретали статус общественно-значимых (а для бойцов – одновременно и профессионально-значимых) свойств личности, играли особую роль в обеспечении эффективности боевой деятельности.

В общепсихологическом плане большой интерес представляли работы по изучению психогенезиса развития ощущения [2; 34 и др.]. В этом ряду необходимо упомянуть работы А.Н. Леонтьева, продолжавшего начатое в предвоенные годы изучение возникновения ощущения в филогенезе. В частности, в статье, специально посвященной этому вопросу, «К вопросу о генезисе чувствительности» [65], им обосновывается идея о возникновении чувствительности как способности элементарного ощущения, раскрывается, как в ходе эволюции происходит переход от недифференцированной чувствительности ко все более дифференцированной, вследствие чего и возникают дифференцированные ощущения. В работах, выполненных в этот период, предметом изучения являлись разные виды ощущений: слуховые, кожные, зрительные.

Фундаментальным трудом в области зрительных ощущений стала книга С.В. Кравкова «Глаз и его работа» [60]. В 1945 г. выходит третье издание этой книги, значительно переработанное, дополненное и исправленное. Кравков использовал тот новый материал, который был получен исследователями в данной области в годы войны и прежде всего при разработке проблем военной маскировки, гигиены освещения, световой и цветовой адаптации глаза к разным условиям освещения. Предметом его исследования является глаз, рассматриваемый целостно, комплексно, в единстве его строения и функций, на основе привлечения, анализа и обобщения данных, полученных специалистами разных дисциплин – математиками, офтальмологами, физиками, биофизиками, физиологами, психологами. Значительное место в книге отводится рассмотрению проблем световой чувствительности, цветного зрения, зрительной ориентации в пространстве и т. д.

Представляют интерес исследования, посвященные анализу взаимодействия различных органов чувств и видов чувствительности, среди них, в первую очередь, фундаментальный труд С.В. Кравкова «Взаимодействие органов чувств» [61]. Вышедшая в 1948 г., эта книга так же включала материалы, полученные автором в годы войны. В ней, в частности, вскрывается связь и взаимное воздействие органов чувств в процессе их функционирования. Автор, например, экспериментально доказывает, что острота центрального зрения изменяется в результате воздействия продолжительного звукового раздражителя. Равно чувствительность глаза к свету повышается под влиянием определенных дозированных воздействий вкусовых и обонятельных раздражителей. Связь цветовых ощущений со звуковыми рассматривалась и другими авторами [43].

Проблемы сознания, мышления, речи составляли ядро общепсихологических и психолого-педагогических исследований военных лет.

В научном творчестве С.Л.Рубинштейна, как и в предвоенный период, по-прежнему, основное место занимали проблемы строения сознания, его философско-психологического анализа. Концепция автора, отраженная в ряде его трудов, прежде всего, в фундаментальной работе «Основы общей психологии» [120][20], продолжает углубляться и развиваться им в годы войны. Находясь в блокадном Ленинграде в тяжелейших условиях зимы 1941-1942 г. г, а затем в Москве, где он возглавил Институт психологии и кафедру и отделение психологии Московского Государственного университета, Рубинштейн работает над вторым изданием «Основ» (опубликованы в 1946). Проблема сознания в его единстве с деятельностью выделяется им как ключевая проблема психологии. Автор обосновывает идею об объективной опосредованности сознания на основе раскрытия его связи с деятельностью и особенностями личности. Сознание, психика рассматриваются им не как нечто пассивное, созерцательное, рецептивное, а как процесс, как деятельность субъекта, реального индивида. Таким образом, Рубинштейн дал методолого-теоретическое обоснование деятельностного подхода к сознанию. Но это не означало отождествления им сознания и деятельности: он подчеркивал как различие, специфику указанных феноменов, так и их связь в процессе реальной жизнедеятельности субъекта.

Дальнейшее развитие в трудах Рубинштейна получает также генетический подход к исследованию сознания, психики на основе принципа единства субъекта и объекта. Сознание рассматривается в его динамике, усложнении, связанной с изменением форм активности субъекта, условий и характера его взаимодействия с действительностью.

Определяя строение сознания, Рубинштейн преодолевает интеллектуалистическую традицию и рассматривает его как единство отражения и отношения, знания и переживания. Им подчеркивается регуляторная функция сознания как высшего личностного образования, проявляющаяся в саморегуляции, управлении субъектом системой отношений и деятельности, то есть своей собственной активностью и своими психическими процессами. Указанные новаторские идеи в понимании сознания сыграли большую роль в развитии психологической науки, в них было представлено «новое понимание предмета психологии и новая структура психологического знания. Принцип единства сознания и деятельности лег в основу построения психологии как системы» [1, с. 269].

Изучение сознания и вообще психики человека на основе деятельностного подхода проводилась также в работах Б.Г. Ананьева, П.И.Зинченко, А.Н.Леонтьева, А.А.Смирнова, Б.М. Теплова и других ученых.

В работах А.Н. Леонтьева военных лет особое внимание уделялось исследованию генетического аспекта сознания, его развития в процессе фило-онтогенеза. Он продолжает углублять то направление исследований, которое осуществлялось им и работающей под его руководством группой сотрудников (Божович, Гальперин, Запорожец) в предвоенные годы. В частности, в ряде статей, посвященных проблемам сознательности учения [66; 70], автор выдвигает и рассматривает вопросы, касающиеся структуры деятельности, значения и личностного смысла отражаемой человеком действительности, места и роли мотивов как побудителей деятельности и т. д. Раскрывая психологическую структуру деятельности, Леонтьев соотносит такие понятия, как «деятельность», «действие», «цель», «мотив» и т. д. В статье «К теории развития психики ребенка» Леонтьев ставит вопрос о движущих силах психического развития ребенка, в качестве которых им выделяются различные виды деятельности (внешней и внутренней), зависящие, в свою очередь, от реальных конкретных жизненных условий и обстоятельств [61]. На каждом этапе развития человека существует, по мнению автора, «ведущая деятельность», как определенное, доминирующее на данной фазе отношение ребенка к действительности. Он выделяет критерии ведущей деятельности: во-первых, она является основанием для возникновения других новых видов деятельности, во-вторых, служит сферой формирования или перестройки частных психических процессов, в-третьих, оказывает наиболее сильное воздействие на развитие психологических характеристик личности ребенка на определенном этапе его онтогенеза. Соответственно, критерием перехода от одной стадии психического развития к другой, является изменение ведущего типа деятельности. Динамика сознания ребенка, выражающаяся в изменении его мотивации, приводит к тому, что одни мотивы теряют свою побудительную силу, на смену им приходят новые мотивы, а это, в свою очередь, приводит к переосмыслению прежних действий, смене ведущих видов деятельности, и, в конечном итоге, к переходу на новые стадии. Такова, согласно Леонтьеву, общая картина и закономерность психического развития.

Идея развития деятельности ребенка как основания формирования его сознания реализуется Леонтьевым и при психологическом анализе детской игры как ведущей деятельности дошкольника [65]. На примере игры автор анализирует соотношения личностного смысла и значения в деятельности, вскрывает их диалектику.

Серьезное внимание в годы войны уделялось освещению вопросов истории психологии и прежде всего отечественной психологической мысли. Интерес к своим корням и традициям при решении сложных теоретических и практических задач, с одной стороны, отражал общие патриотические чувства, переживаемые советскими людьми в годы Отечественной войны, с другой, являлся одним из важных условий активизации человеческого потенциала. Апелляция к историческому прошлому науки была также призвана консолидировать научное сообщество. К вопросам истории психологической мысли в это время обращаются многие известные ученые: Ананьев, Костюк, Рыбников, Смирнов, Теплов и другие. Характерно то, что вторая сессия АПН РСФСР (состоявшая 20-21 ноября 1944 г.) была специально посвящена самобытности и оригинальности русской психологии и педагогики. На ней наряду с докладами педагогов были заслушаны выступления психологов: Ананьева «Русская национальная психология и ее роль в мировой психологической науке», Рыбникова «Новаторские тенденции русской детской и педагогической психологии и их отражение за рубежом».

В тематике историко-психологических работ ведущее место занимал анализ научного творчества российских ученых-философов, педагогов, психологов, общественных деятелей: К.Д. Ушинского [3; 13; 58; 59; 90], И.М.Сеченова [44; 46; 52; 121], Л.Н.Толстого, А.И.Герцена, А.И.Галича [35] и др.

Знаменательно, что в один из самых тяжелых военных годов (1942) осуществляется переиздание книги Сеченова «Элементы мысли», а в стенах Московского университета обсуждаются вопросы о значении русской физиологической школы в мировой науке.

Наряду с исследованиями истории отечественной психологической мысли по прежнему сохранялся интерес и к истории зарубежной психологии. Особенно актуальным представлялось критическое рассмотрение работ психологов фашистской Германии. Предметом анализа выступили расистские по своему содержанию идеи Эриха Иенша – «фюрера немецкой психологии» [134, с. 66], В.Фишеля, Бутерзака, Кро, Ленца и других [148]. Острой критике подвергается типологическая концепция Иенша, призванная, по мнению Теплова, объяснить и оправдать претензии гитлеровских идеологов на превосходство арийской расы, доминирование животного начала над человеческим, инстинкта над разумом. Практический смысл указанных психологических подходов заключается в деинтеллектуализации человека: «Научить не думать – вот что обосновывает фашистская педагогическая психология. Уничтожить и подчинить себе всех, кто думает…» [148, с. 33].

Важным направлением практической работы советских психологов в годы войны, особенно на первых ее этапах, являлась разработка рекомендаций по психологическим основам цветомаскировки. В этой связи несомненный интерес представляет деятельность группы сотрудников отдела психологии Ленинградского Института мозга (А.И.Зотов, З.М.Беркенблит, Р.А.Каничева и др.) под руководством Ананьева. Перед ними стояла задача оперативной разработки рекомендаций для эффективного военного камуфляжа (путем маскировочного окрашивания) зданий Ленинграда с учетом тех особенностей зрительного восприятия, которые могут быть использованы для сокрытия или изменения образов зданий в восприятии вражеского наблюдателя. Была разработана специальная программа экспериментального исследования, и несмотря на его трудоемкость и сложность, уже осенью 1941 г. – зимой 1941/42 гг. в соответствующие организации, были представлении научно обоснованные рекомендации по маскировке конкретных объектов (Кировский завод, Смольный, Адмиралтейство и т. д.).

Теоретическую основу исследования составила идея о том, что фактор цвета воспринимаемого объекта никогда не выступает изолированно от совокупности других факторов, таких как расстояние до объекта, угол его восприятия, насыщенность цвета и степень его смещения в сторону дополнительного к превалирующему цвета, различная вариативность восприятия того или иного цвета спектра. Кроме того фактор цвета (в естественных условиях) зависит от влияния на зрение наблюдателя других качеств воспринимаемых объектов: формы, фактуры, величины, количества и расположения объектов в общей структуре воспринимаемого поля, т. е. топографии местности. Экспериментальная методика имитировала воздушное наблюдение летчика в полете за наземными объектами.

Была установлена различная контрастная вариативность для теплых и холодных цветов. Показано превалирующее влияние цветовых пятен больших размеров на меньшие, выявлены индуцирующие и реагирующие в этих условиях цвета. Доказано, что цвет фона следует считать индуцирующим, а цвет объекта – реагирующим на цвет фона. Продемонстрировано маскирующее значение серого цвета и показано, что красный цвет при малой насыщенности тоже может давать маскировочный эффект при правильном соотношении с фоном и другими цветовыми плоскостями и деталями объекта маскировки. Был составлен специальный атлас реально воспринимаемого цвета для различных углов зрения для всех цветов спектра [49].

Благодаря деятельности ленинградских психологов удалось, несмотря на 900 дневную блокаду Ленинграда и многочисленные его бомбардировки, сохранить от разрушения практически все высотные объекты города.

1.6. Итоги развития советской психологии в годы Великой Отечественной войны

В целом Великая Отечественная война явилась важным этапом в развитии советской психологии, оказала существенное воздействие на ее послевоенную историю.

Во-первых, именно в период 1941-1945 гг. психологи получили большой эмпирический материал, позволивший сразу после войны подготовить ряд фундаментальных работ обобщающего характера, что существенно обогатило психологическую науку.

Во-вторых, возрос статус психологии в обществе, что отразилось не только в создании и финансировании государством новых психологических центров, институтов, учебных подразделений, координирующих органов, увеличении общего числа психологов, введении психологии как обязательного для изучения предмета в средней общеобразовательной школе, присуждении ряду психологов и психофизиологов правительственных наград и премий, но и в негласном снятии запрета на использование в некоторых случаях психодиагностических, в том числе и тестовых методик, а также на разработку отдельных проблем психотерапии, индивидуальной психологии, психологии труда и т. д. Другими словами, успехи психологической науки в значительной мере ослабили негативное отношение государственных и партийных чиновников к психологии как науке, а у самих психологов «сняли» комплекс страха за профессиональную принадлежность к психологическому сообществу и вины за просчеты педологического и психотехнического движения начала 30-х годов. Психология была реабилитирована в глазах общественности после разгромного Постановления 1936 г.

В-третьих, были заложены основы новых направлений психологии, таких как нейропсихология, военная психология; существенно углубились и интенсифицировались разработки в области психологии познании и педагогической психологии; после длительного перерыва был дан импульс для возрождения социальной психологии и психологии труда. Это существенно расширило отраслевую структуру психологии, а соответственно и укрепило ее позиции во взаимодействии с другими научными дисциплинами в целом.

В-четвертых, благодаря деятельности эвакуированных научных и учебных психологических учреждений в послевоенное время отмечается бурный рост региональных психологических лабораторий, учебных кафедр и формирование психологического сообщества в районах, где до войны психология не была развита.

Наконец, предъявив суровые и жесткие требования к психологическим подходам и теориям война явилась важным критерием их проверки на действенность, практичность, социальную лабильность. Это в немалой степени определило рост прикладных направлений психологии и в послевоенные годы.

§ 2. Психология и физиология: дискуссии после Великой Отечественной войны

Бурное развитие психологии в годы войны и в первые послевоенные годы давало основание предполагать, что наконец, психологическая наука в СССР сможет преодолеть трудности и обеспечить себе спокойное будущее. Однако действительность оказалась иной.

Через несколько лет после окончания Великой Отечественной войны в научной жизни страны происходит ряд событий, свидетельствующих о новой волне борьбы за чистоту ленинско-сталинских идей в различных сферах научного познания. Начало было положено в 1948 г. сессией Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук им. В.И.Ленина (ВАСХНИЛ), на которой была разгромлена генетика. Сама форма и результат обсуждения дискуссионных вопросов на сессии свидетельствовали о возврате в науку волюнтаристских, идеолого-политических методов разрешения спорных проблем, освященных старыми идеями борьбы со схоластикой, идеализмом, буржуазными реакционными учениями.

Очень отчетливо это проявилось в ходе организованной Академией наук СССР и Академией медицинских наук СССР 28 июня – 4 июля 1950 г. научной сессии, посвященной проблемам физиологического учения академика И.П.Павлова. Сессия была созвана по указанию И.В.Сталина, высказавшего идею о необходимости проведения дискуссии об учении И.П.Павлова и давшего соответствующее поручение Г.М.Маленкову, Ю.А.Жданову и Е.И.Смирнову [152, с. 77]. Эта так называемая «Павловская сессия» явилась «одной из самых мрачных страниц истории советской науки послевоенного периода» [41, с. 179]. Формально, главная задача сессии заключалась в том, чтобы «вскрыть недостатки, мешающие дальнейшему плодотворному развитию идей Павлова» [33, с. 328]. Было обозначено эталонное, единственно верное учение (учение Павлова об условно-рефлекторном характере высшей нервной деятельности) и определены основные «отрицательные герои»: Л.А.Орбели, который «не поднял на надлежащую высоту разработку идей Павлова» [33, с. 10], Анохин, допускавший «не раз серьезные уклонения в сторону от павловского учения» и увлекавшийся «модными реакционными теориями зарубежных авторов», что «являлось формой проявления низкопоклонства перед зарубежной наукой и космополитизмом» [там же, с. 10–11], А.Д.Сперанский, направление которого «выступало как особое, новое, отличное от павловского направления» [там же], а также ряд других, не менее авторитетных ученых (И.С.Беритов, Л.С.Штерн, А.Г.Гинецинский и др.). Обозначен и «положительный герой» – К.М.Быков, который «не путаясь в тенетах морганизма-вейсманизма, не низкопоклонствуя перед зарубежной наукой, не создавая своего особого направления, шевствует незапятнанно со своими учениками по прямой магистрали, проложенной великим Павловым» [64, с. 78–79].

Несмотря на то, что на сессии речь гала в первую очередь о физиологической науке, ее влияние и воздействие на психологию было огромно [88; 139]. Во-первых, основные обвинения на сессии направлялись против Орбели и Анохина, которые участвовали в разработке психофизиологической проблематики и тесно сотрудничали с психологами. Так, по мнению Орбели, для понимания психики человека наряду с объективным изучением его высшей нервной деятельности необходимо пользоваться и его субъективными переживаниями [101, с. 80]. Теперь его обвиняли в неправильном (с точки зрения критиков) понимании соотношения объективных и субъективных явлений в жизни человека. Во-вторых, в ряде докладов на сессии (в первую очередь А.Г.Иванова-Смоленского) утверждалось, что субъективный метод изучения психических явлений должен быть заменен объективным исследованием физиологических процессов, т. к. объективное изучение психических явлений невозможно. А отсюда – один шаг до далеко идущего вывода «о замене психологии физиологией высшей нервной деятельности» [101, с. 52]. По сути дела, речь шла о возможности существования психологии как самостоятельной научной дисциплины со своим специфическим предметом, задачами и методами.

Психологи, понимая все пагубные последствия для судьбы своей науки основных идей, выдвинутых на сессии, обращаются к анализу естественно-научных основ психических явлений. Как отмечает Е.А.Будилова, «опасность сведения психического к физиологическому, которая вновь возникла на павловской сессии, заставила вспомнить о борьбе с механизмом в естествознании в 20-х гг.» [32, с. 215]. Психология была поставлена перед необходимостью совершить поворот к павловской физиологии, восстановить преемственность с сеченовскими идеями. Психологи должны были оценить роль и значение учения И.П. Павлова для психологических исследований, а психологическая теория – найти точки своего роста в учении о рефлекторной природе психического. В качестве ближайшей основной теоретической задачи психологии определялось «ее философско-теоретическое перевооружение на базе диалектического и исторического материализма и павловского учения», утверждалось, что «без этого она не сможет стать подлинной наукой и успешно решать свои задачи» [108, с. 86]. При этом, как и в 20-ые гг., дискуссии сопровождались развертыванием большевистской критики и самокритики, ритуалами покаяния.

В сложной обстановке психологам необходимо было найти путь, позволяющий избежать как сведения психического к физиологическому, так и обособления психического от физиологического. Во главу угла выдвигались две ключевые проблемы: проблема детерминации психического и его связи с мозгом и проблема объективного метода в психологии. Основной ход и ключевые подходы перестройки психологии на павловской основе достаточно подробно рассмотрены в психологической литературе в работах Шороховой, Будиловой, А.А.Смирнова [32; 129; 150].

Важным этапом в развитии психологии в этих условиях стало Совещание, посвященное перестройке психологии в соответствии с павловским учением, проведенное в 1952 г. [88], где особое внимание было уделено обсуждению двух принципиально важных методологических положений:

1) Методологическому принципу изучения психического на основе взаимосвязи психических явлений и внешних материальных условий. Рубинштейн писал по этому поводу: «Рефлекторное понимание психической деятельности – необходимое связующее звено между признанием психической деятельности деятельностью мозга, неотделимой от него, и пониманием ее как отражения мира. Рефлекторным пониманием деятельности мозга эти два фундаментальных положения объединяются в одно неразрывное целое» [122, с. 220].

2) Признание и доказательство того, что возможно объективное изучение субъективных по своей природе психических явлений. Как подчеркивал Теплов, «объективный метод в психологии требует, чтобы объяснение субъективного как вторичного, производного, гало из того объективного, что является по отношению к психике первичным» [88, с. 54].

Дискуссии по проблеме взаимосвязи психического и физиологического проходили не только в Москве, но и во всех крупных научных центрах. Например, Президиум Академии Наук Грузинской ССР с 8 по 11 апреля 1952 г. проводит дискуссию на тему «Некоторые вопросы советской психологии», основной проблемой которой явилось обсуждение соответствия положений концепции Д.Н.Узнадзе об установке павловским идеям [103], а Ректорат Ленинградского Государственного университета организует с 16 по 19 февраля 1953 г. научную дискуссию на тему: «Проблема ощущения в свете марксистско-ленинской теории познания», в рамках которой была рассмотрена проблема ощущения – «исходного и элементарного момента» сознания [113]. Основанием для дискуссии в г. Ленинграде явились «некоторые разногласия, возникшие в среде советских ученых в связи с теоретическими выводами из учения Павлова для ряда наук (философии, физиологии, психологии, педагогики)», что и потребовало «критического обобщения новых научных материалов и учета различных точек зрения» [113, с. 3].

Несмотря на то, что после Павловской сессии и Совещания по вопросам перестройки психологии на павловской основе была проведена большая и плодотворная работа по уяснению взаимосвязи психологии и физиологии, о чем свидетельствуют работы середины и конца 50-х годов, все еще сохранялась опасность поглощения психологической науки физиологической.

В мае 1962 г. АН СССР, АМН СССР, АПН РСФСР и Министерства высшего и среднего образования СССР и России организуют Всесоюзное совещание по философским вопросам физиологии в.н.д. и психологии, в котором приняло участие более тысячи специалистов. В ходе дискуссий на совещании обсуждалось прежде всего значение павловского учения для психологии [142]. Обозначилось несколько подходов: признание того, что теория Павлова в условиях современной науки утрачивает свое значение (Н.И.Гращенков, Бернштейн, Анохин и др.) и противоположная точка зрения (Ю.П.Фролов, Л.Г.Воронин, В.Н.Черниговский и др.), обосновывающая сохраняющуюся актуальность павловской «парадигмы». В целому итогом совещания явилось признание возможности дополнения павловского учения новыми идеями и теориями в области физиологии и психофизиологии.

Принципиально по-новому решены вопросы о предмете психологии и физиологии в.н.д. Было признано, что эти две науки имеют дело с одним и тем же объектом – высшей нервной деятельностью как функцией мозга. Различаются же предметы данных наук – психологический или физиологический аспекты этой деятельности.

Подводя итоги данному периоду развития психологии в СССР, необходимо подчеркнуть, что перестройка психологии на основе павловского учения способствовала более четкой разработке методологических оснований психологии, появлению новых психофизиологических подходов и теорий, определению специфических методов изучения психических явлений. В конечном итоге психологии удалось отстоять свою независимость от претензий физиологии высшей нервной деятельности.

§ 3. Развитие психологической науки в период со второй половины 60-х и до конца 80-х годов

После завершения дискуссии о роли и значении физиологического учения И.П.Павлова для познания психических явлений начинается относительно спокойный, с точки зрения политического и идеологического воздействия на психологию, период ее развития. Изменения, произошедшие в политической жизни страны во времена» хрущевской оттепели», способствовали тому, что идеологическое давление и контроль за наукой перестали быть столь жесткими, как это было в первое послевоенное десятилетие. Тем самым были созданы условия для интенсивного поступательного развития психологической науки. Этот период в истории советской психологии характеризуется активным влючением психологии в решение практических задач, расширением исследовательского проблемного поля и ростом прикладной ориентированности проводимых исследований, формированием новых научных направлений и усилением связи с другими науками, развитием комплексного подхода в познании психической реальности и разработкой системной методологии психологических исследований, укреплением организационной и материально-технической базы психологии, постановкой новых теоретических проблем и разработкой категориально-понятийного аппарата психологии. Это все, в конечном итоге, способствовало существенному укреплению статуса психологии в обществе, возрастанию роли психологических исследований при принятии ответственных управленческих, кадровых и даже политических решений.

3.1. Разработка теоретико-методологических основ психологических исследований

Важным направлением и результатом развития психологии в анализируемый период являлось углубление и конкретизация теоретических и методологических оснований психологии как науки.

Проблемы теории и методологии психологии развивались в трудах многих советских психологов того периода. На съездах Общества психологов, на XVIII Международном психологическом конгрессе (Москва, 1966)[21] теоретические доклады занимали значительное место наряду с многочисленными конкретными исследованиями. Широко дискутировались они на страницах журналов «Вопросы психологии», «Вестник МГУ», «Психологический журнал», где предметом обсуждения выступали вопросы о природе и структуре психического, соотношении сознания и бессознательного, роли врожденного и приобретенного в развитии психики, предмете психологии на новом этапе ее истории и т. д. При этом можно выделить ряд ключевых линий и достижений теоретико-методологического поиска.

Во-первых, это – дальнейшая разработка совокупности методологических принципов, лежащих в основе психологической науки. Несмотря на то, что описание большинства принципов и выявление их основных характеристик было сделано еще в 40-е гг., тем не менее, дальнейшее развитие психологического знания и расширение фактологического базиса психологии выдвигали задачу корректировки ее теоретико-методологических основ. В коллективных трудах сотрудников сектора психологии Института философии АН СССР, а затем Института психологии АН СССР [50; 93; 133 и др.], в работах С.Л.Рубинштейна, Б.М. Теплова, Б.Г.Ананьева, А.Н.Леонтьева, А.А.Смирнова, В.Н.Мясищева, К.А.Абульхановой-Славской, Б.Ф.Ломова, Е.В.Шороховой, А.В.Брушлинского, В.Н.Мясищева, Л.И.Анцыферовой, К.К.Платонова, М.И.Вобневой и др. была решена задача создания системы методологических принципов психологии. Она включает: принцип диалектико-материалистического детерминизма (причинная обусловленность любого психического явления объективным материальным миром), принцип единства личности, сознания и деятельности (сознание-личностно и деятельно, личность – сознательна и деятельна, деятельность – сознательна и личностна), принцип отражения (все психические явления суть результаты непосредственного или опосредствованного психического отражения, содержание которого детерминировано объективным миром), принцип развития (постепенное и скачкообразное усложнение психики как в процессуальном, так и содержательном аспектах), принцип иерархичности психики (все психические явления рассматриваются как ступени, включенные в иерархическую лестницу, где нижние ступени субординированны, т. е. подчинены и управляются высшими, а высшие, включая в себя низшие в измененном виде и опираясь на них, к ним не сводятся), личностный принцип (индивидуальный подход к человеку как личности и понимание ее как отражающей системы, определяющей все другие психические явления), принцип единства теории, эксперимента и практики (эксперимент, опираясь на теорию, проверяет и уточняет последнюю, и, вместе с ней, подтверждается практикой как высшим критерием истины). Вся совокупность указанных принципов, дополняющих и конкретизирующих друг друга, позволяет определять способы выделения объекта и предмета исследования, интерпретировать полученные новые научные результаты, осуществлять теоретические обобщения и строить концептуальные схемы и модели, выбирать адекватные исследовательским задачам методические приемы.

Во-вторых, разрешение вопроса о предмете психологии как самостоятельной научной дисциплине. В 70-е годы на страницах ведущего психологического журнала того времени «Вопросы психологии» развернулась дискуссия о предмете психологии «в связи с общими успехами психологии, расширением круга ее исследований, возникновением новых отраслей психологической науки, установлением все более широких и прочных связей с другими областями научного знания» [20, с. 101]. Необходимо было соотнести предмет психологической науки не только с предметами таких наук как физиология, логика, кибернетика, но и с его трактовками в других психологических школах (гештальтпсихология, необихевиоризм, понимающая психология и т. д.). Несмотря на отчасти различные точки зрения относительно понимания предмета психологии (см. например позицию Гальперина в его книге «Введение в психологию» 1976 г.), тем не менее в итоге обсуждений, было подчеркнуто, что предметом психологии является психика, понимаемая как свойство высокоорганизованной материи, в многообразии механизмов формирования и развития психических явлений, а также в совокупности ее закономерных связей, взаимодействий и опосредований, выявляющихся в отражающей и регулирующей функциях.

В-третьих, выявление и формулировка основных законов и закономерностей психической деятельности. Понимание отражательной природы психического и использование методов материалистической диалектики позволило советским психологам к концу 70-х годов подойти к конструктивному разрешению важнейшей проблемы психологии как науки – проблеме выявления законов психического, ибо, как отмечал Ломов, «научное познание и состоит в раскрытии существенных, необходимых, устойчивых, повторяющихся связей (отношений) между явлениями», т. е. – законов [78, с. 105]. Появление работ Божович о закономерностях формирования личности в онтогенезе [26], Ломова об исследовании законов психики [77], А.П.Назаретяна о месте социально-психологических законов в системе обществоведения [100] и ряда других, способствовало росту внимания к теоретико-методологическим разработкам этой проблемы. Была не только обоснована правомерность постановки данной проблемы, но и выявлена специфика законов, открываемых в психологии. Она характеризуется тем, что психологические законы не являются жесткими и однозначными абсолютами, а выступают как законы-тенденции (когда общее для ряда психических явлений проявляется в виде тенденций; возможное и действительное не совпадают; когда любое психическое проявление человека выступает не только как актуально существующее в настоящий момент времени, но и как предпосылка возникновения нового в ближайшем будущем, что и задает вектор тенденции). Тем самым была показана несостоятельность феноменологических, позитивистских и ряда собственно идеалистических трактовок психического. Кроме того, заложена фундаментальная основа для систематизации и обобщения многочисленных эмпирических исследований, повышения теоретической стройности и строгости психологии как науки. Конструктивность такого подхода в понимании психических законов подчеркнута в дискуссии по проблемам психических законов в «Психологическом журнале» в начале начале 80-х годов [19; 38; 63 и др.] и специальных работах [110 и др.].

В-четвертых, систематизация и уточнение категориально-понятийного аппарата психологической науки. Начиная с конца 60-х годов советские психологи последовательно проводят работу по уточнению основных общепсихологических терминов и понятий психологии. При этом, даже история психологии начинает рассматриваться сквозь призму формирования и трансформации категориальной сетки психологии (категориальный анализ). Так, М.Г.Ярошевский, изучая историю психологической науки через трансформацию системы инвариант (под которыми он понимает категории) выделяет «образ», «действие», «мотив», «общение», «личность» в качестве основных понятий психологии [151, с. 16]. В 60-е – 80-е годы психологи раскрывают значение для психологических исследований и соотношение между собой таких категорий и понятий как «отражение» [71 и др.], «сознание» [150 и др.], «установка» [99; 112; 138 и др.], «бессознательное» [18; 149 и др.], «общение» [75], «деятельность и установка» [14], «деятельность и общение» [76] и др. Кроме этого было предложено несколько вариантов выделения системы стержневых психологических категорий. Так, А.Н.Леонтьев, в качестве наиболее важных категорий для построения системы психологии как конкретной науки, выделяет «деятельность», «сознание», «личность» [72]; К.К.Платонов в качестве общепсихологических категорий, объем которых совпадает с основной психологической категорией – «психикой» отмечает «формы психического отражения», «психические явления», «сознание», «личность», «деятельность», «развитие психики» [109]; Ломов в качестве базовых для психологической науки называет «отражение», «деятельность», «общение», «личность», социальное», «биологическое» [78]. Свидетельством важной роли проблемы категорий в психологии явилось издание специального сборника на эту тему [50], а успехов советских психологов в ее решении – разработка тезаурусных словарей по психологии.

Основным теоретико-методологическим итогом обсуждения проблемы категорий в психологии стал вывод о том, что невозможно построить систему психологического знания только на основе какой-либо одной категории.

В целом, можно с достаточными основаниями утверждать, что в период с конца 60-х по конец 80-х годов в окончательном виде завершается формирование теоретико-методологических основ психологической науки в СССР, а сама психология укрепляет свои позиции в системе наук.

3.2. Конкретно-научные исследования в области психологии

Обсуждение ключевых методологических проблем психологии стало благоприятной почвой для развертывания конкретных исследований в области психологии. Характеризуя особенности развития психологии в СССР в 60-80-е гг, можно выделить ряд тенденций:

1. расширение проблемного поля исследований;

2. углубление междисциплинарных связей и формирование «стыковых» проблем, возникающих на пересечении проблематики разных психологических дисциплин;

3. усиление связи с практикой и ее ориентирующей и направляющей роли в развитии научно-исследовательской деятельности;

4. изменение проблематики психологических исследований под влиянием научно-технического прогресса: теории информации и кибернетики, освоения космоса, интенсификации инженерных разработок, появления новых технологий, автоматизированных систем управления и т. д.;

5. развитие комплексных исследований в психологии.

Предметом психологического анализа выступают в этот период все уровни организации человека – начиная от природных, индивидных его характеристик и до наиболее сложных, субъектно-личностных проявлений. Утверждается идея, что ни одно психическое явление не существует обособленно, изолированно от других, а выступает как часть единого целого – человека, субъекта деятельности, познания, общения. В рамках этого единого иерархизированного целого все его части обретают свое бытие, включаясь во взаимодействие с другими уровнями и структурами психического внутри единой системы.

3.2.1. Исследование природных основ психики

Под влиянием павловской сессии мощный импульс получает и особую актуальность приобретает разработка проблем высшей нервной деятельности как основы всех психических проявлений. На стыке психологии и физиологии высшей нервной деятельности накапливается богатый эмпирический материал, формируются плодотворные научные гипотезы и теоретические обобщения.

Прежде всего здесь необходимо выделить школу Теплова – В.Д.Небылицина (Б.М.Теплов, В.Н.Небылицин, Э.А. Голубева, К.М.Гуревич, Д.Б.Ермолаева-Томина, А.И.Крупнов, Н.С. Лейтес, И.С.РавичЩербо, В.И.Рождественская, В.М.Русалов и др.), выдвинувшую в центр исследований изучение физиологических основ индивидуально-психологических различий. Развитием учения Павлова о типологических особенностях нервной системы в рамках этой школы стало выделение новых свойств основных нервных процессов: лабильности (Теплов), динамичности (Небылицин), концентрированности возбуждения (М.Н. Борисова), активированности (Голубева). Эмпирическое подтверждение получила идея об обусловленности индивидуальных характеристик психики человека типологическими особенностями нервной системы, составляющими почву, необходимую для возникновения тех или иных психических проявлений и форм поведения. Важным шагом в углублении понимания механизмов высшей нервной деятельности и физиологической обусловленности индивидуальных особенностей явилась разработка Тепловым проблемы общих и парциальных (региональных) свойств нервной системы [135]. Принципиальной значение имело выдвинутое в работах Небылицина положение об обратной зависимости между абсолютной чувствительностью и функциональной выносливостью, работоспособностью (силой) нервной системы, проведенный им анализ феномена парциальности основных свойств нервной системы, проблемы общих и частных свойств нервной системы. В центре его внимания находилось исследование общих свойств нервной системы человека. Экспериментальное доказательство получил вывод о том, что функции передних отделов коры мозга выступают основой общих свойств нервной системы. Анализ этих структур показал их сложную, многоуровневую организацию, являющуюся физиологическим базисом индивидуально-психологических различий [102].

Дальнейшее развитие идей Теплова и Небылицина связано с проведением сопоставления основных свойств нервной системы с разнообразными типологическими психологическими различиями в динамике психических процессов, состояний, свойств личности, сложных видов деятельности (трудовой и учебной). Так, Гуревичем с позиций теории основных свойств нервной системы решаются проблемы профессиональной пригодности человека и вытекающие отсюда вопросы психологической диагностики [40]. В работах Голубевой обоснованы принципы комплексного изучения общих и специальных способностей и задатков учащихся в сопоставлении с успешностью их обучения, предложена структура индивидуальности как целостной системы, дана классификация способностей [39]. В исследованиях Русалова открыт ряд интегральных характеристик мозга, лежащих в основе психической активности и саморегуляции, изучены механизмы формирования формально-динамических свойств человека, разработана теория темперамента [126].

Продолжает развиваться и сформировавшееся в годы войны направление – нейропсихология, лидер которого, Лурия, создал в этой области оригинальную научную школу. В его работах нейропсихология обретает теоретический базис: определен ее предмет и методы исследования, всесторонне обоснована идея системной динамической локализации психических функций и их нарушений при локальных поражениях мозга, исследована роль лобных долей головного мозга в регуляции психических процессов, рассмотрены мозговые механизмы памяти и речи в норме и патологии и т. д. [83; 84; 85 и др.]. Новые аспекты учения Лурии представлены в работах его учеников, в которых исследуется межполушарная организация мозга, а также нейропсихологичеекие основы индивидуальных различий и эмоционально-личностных расстройств (Е.Д.Хомская), изучаются психологические и нейропсихологические закономерности нарушения высших психических функций при локальных поражениях мозга и разрабатываются проблемы восстановительного обучения (Л.С.Цветкова), обосновано представление о корковой организации произвольных движений человека (М.И. Иванова), осуществляется нейропсихологический анализ функциональной ассиметрии мозга (Э.Г.Симерницкая) и т. д.

Еще одно направление исследования свойств нервной системы представлено в школе В.С.Мерлина, где они рассматриваются в связи с изучением темперамента. Результатом углубленного экспериментального анализа в рамках этой школы явилось выдвижение принципа «много-многозначной зависимости» психических явлений от физиологических и раскрытие сложных компенсаторных отношений различных уровней организации индивидуальных характеристик человека, обеспечивающих одинаковый приспособительный эффект при разном составе типологических свойств [91; 106 и др.]. Выделенные Мерлиным закономерности получили дальнейшее эмпирическое и теоретическое обоснование в работах его учеников при исследовании зависимости предпочитаемых действий и операций от свойств нервной системы и изучении индивидуального стиля деятельности в разных сферах человеческой практики (Е.А.Климов) [53], в разработке концепции индивидуальных стилей активности (Б.А.Вяткин) и др.

Конкретно-эмпирическое и теоретическое изучение психофизиологических механизмов высших психических функций человека – мышления, речи – составляет главное направление исследований, осуществлявшихся под руководством Е.И.Бойко. Им разработана концепция динамических временных связей, определяющих специфику организации нервной деятельности человека и лежащих в основе его умственных процессов [27]. Развитие указанных идей представлено в работах Н.И.Чуприковой, Т.Н.Ушаковой. Так, Чуприковой обоснована идея о сознании как высшей системно-расчлененной форме отражательной деятельности мозга, о психофизиологических когнитивных структурах как носителях умственного развития [147 и др.]. В работах Ушаковой исследуются проблемы генезиса и функционирования речи, ее природных и социальных детерминант, рассматривается сложная архитектоника механизмов внутренней речи человека, раскрываются пути ее психологической диагностики [140 и др.].

Наряду с традиционными подходами в нейро- и психофизиологии получают развитие также новые направления в исследовании мозговых процессов, к числу которых относятся работы П.К.Анохина, В.Б.Швыркова, Е.Н.Соколова и др. Так, Анохин, автор теории функциональных систем, обосновывает представление о системной организации поведения. Отказавшись от понимания поведения как обусловленного воздействием предшествующего стимула, он рассматривает его как детерминируемое целью, то есть планируемым будущим, и тем самым в науку вводится идея об «опережающем отражении действительности». Соответственно, в структуре функциональной системы, как нейрофизиологического субстрата целостного поведенческого акта, наряду с афферентным синтезом выделяется также акцептор результатов действия, осуществляющий прогнозирование будущего результата и его сравнение с достигнутым результатом. В основе поведения, по Анохину, лежит не отдельная функциональная система, а иерархия систем [10; 12 и др.]. Дальнейшее развитие этих идей отражено в работах Швыркова, Ю.И.Александрова и др. психофизиологов и нейрофизиологов.

Большой интерес представляют работы Соколова, изучающего нейронные механизмы психических процессов и состояний. Им создана теория механизмов ориентировочной реакции, разработана концепция нервной модели стимула [131], изучены следовые процессы на разных уровнях их функционирования: макрореакций человека, отдельных нейронов, на молекулярном уровне [132].

Важным вкладом в развитие научного знания о механизмах поведения явились работы Бернштейна, физиологическая теория построения движений которого, содержащая обоснование уровневой регуляции и сенсорной коррекции движений, во многом предвосхитила кибернетические концепции управления [23][22] С позиций кибернетического подхода им развивается теория физиологии активности, в которой рассматривается специфика человеческих форм активности, движений, как обусловленных целенаправленным планированием и моделированием будущих результатов [24].

3.2.2. Разработка проблем познавательной деятельности человека

Общепсихологические исследования охватывают все уровни, стороны и проявления психической деятельности: от простейших форм чувствительности – до сложных интеллектуальных процессов; наряду с познавательными процессами – волевые и эмоциональные; не только психические процессы, но также свойства и состояния личности. Исследуется структура и генезис психики как на онто-, так и на филогенетическом уровне.[23] Фундаментальным вкладом в разработку проблем генезиса психических явлений и их исторической эволюции явился труд А.Н. Леонтьева «Проблемы развития психики» [67].

Исследования проблемы чувствительности человека в советской психологии начинаются в 60-70-е гг. В центре внимания исследователей – проблема порога. Наиболее значимыми научными результатами являются: введение понятия оперативного порога, характеризующего собой оптимальную различимость воздействующих на человека раздражителей (Ломов); разработка идеи низкого порога, лежащего вблизи области сенсорных шумов (М.Михайловская); обоснование зонного представления о пороге чувствительности, согласно которому отсутствует четко выраженный рубеж между возникновением и отсутствием ощущения: выявлены зоны, внутри которых возможны переходы от «неощущения к ощущению» (К.В.Бардин); создание Ю.М.Забродиным модели работы сенсорной системы, основанной на векторном описании ситуации обнаружения (стохастическая рекуррентная модель обнаружения). Большое значение для развития современных подходов в отечественной психофизике имела монография Бардина «Проблема порогов чувствительности и психофизические методы» [16], в которой обосновываются предметная область психофизики, ее проблемы и методы, вводится разграничение классической и современной психофизики. При описании механизмов обнаружения сигналов им и его учениками исследуется влияние таких факторов, как субъективная значимость результата наблюдения, стратегия наблюдателя и т. д., что, в свою очередь, придает психофизическому измерению «характер изучения сложного поведенческого акта» [там же, с. 66]. Результатом поисков в этом направлении и обобщением экспериментальных данных, полученных в 70-80-е гг. и касающихся влияния субъектного фактора на результаты сенсорного измерения, стало создание нового направления исследований – субъектной психофизики [17].

Проблема ощущений – их классификации, места и роли в познавательной деятельности и связи с более высокими формами отражения, характеристика сенсорной организации человека в целом, – в наиболее полном виде представлена в трудах Ананьева и прежде всего в его обобщающей работе «Теория ощущений» [5].[24]

В исследовании восприятия, как первичного целостного образа, подчеркивается его предметность, детерминированность объективными характеристиками воздействующих предметов и, в тоже время, субъектная обусловленность, вскрывается роль активности и избирательности человека в процессе восприятия. «Согласно современным представлениям восприятие представляет собой совокупность процессов, обеспечивающих субъективное, пристрастное и вместе с тем адекватное отражение действительности» [36, с. 19]. Исследование проблем восприятия с позиций информационного подхода привело к рассмотрению пропускной способности психики человека в условиях приема информации в зависимости от ряда факторов (общей совокупности символов, степени их неожиданности и смыслового значения, субъективной ценности содержания и др.). (В.Д. Глезер и И.И. Цукерман, Б.Ф.Ломов, Л.А. Чистович и др.).

В рамках деятельностного подхода складывается представление о том, что формирование образа восприятия выступает как результат осуществляемых субъектом «активных, сменяющих друг друга перцептивных действий и операций («стратегий»)» [73, с. 25]. С этих позиций восприятие рассматривается как «система перцептивных действий», направленных на решение перцептивных задач (Л.А.Венгер, Н.Ю.Вергилес, В.П.Зинченко и др.).

Продолжались исследования развития и соотношения сенсорных систем: зрения и движения, восприятия предметов зрением и осязанием, влияния слуховых ощущений на развитие моторных функций (А.В.Запорожец, В.П.Зинченко, В.Ю.Вергилес, Е.А.Андреева, А.Гучас и др). Процесс восприятие исследуется с системных позиций, как целостный перцептивный акт, возникающий в результате взаимодействия субъекта и объекта (В.А. Барабанщиков).

Исследование мнемических процессов выходит за рамки изучения «механической» и «логической» памяти. Предметом исследования становятся кратковременная, долговременная и оперативная виды памяти. В ряде работ, выполненных под руководством Зинченко, различные аспекты памяти рассматриваются в русле теории информации: исследуется соотношение объема памяти и количества информации, зависимость оперативной памяти от характера обработки материала, от перекодирования единиц информации в более крупные оперативные единицы, влияние на кратковременную память характера задач (познавательной и мнемической), а также способов деятельности (Г.К.

Середа, С. Бочарова, П.Б. Невельский, Н.И. Рыжов, Г.В. Репкина и др.). В работах Зинченко разрабатывается проблема изучения объема кратковременной памяти в условиях подпорогового накопления информации. При помощи микроструктурного метода им и его сотрудниками были получены количественные характеристики функциональных блоков, участвующих в переработке информации. В ряде работ исследуется связь памяти с личностью и деятельность; мнемический процесс рассматривается как последовательность осуществления мнемических действий (Смирнов, Зинченко, Бочарова, В.Я. Ляудис и др.).

В области психологии мышления значительное место занимают работы, посвященные вопросам проблемного и творческого мышления, интуиции и интеллекта (Я.А.Пономарев, В.Н. Пушкин, К.А.Славская, А.Н.Соколов, О.К.Тихомиров, A.B. Брушлинский).

Предметом острохг дискуссии становится проблема специфики человеческого и машинного («искусственного») интеллекта, возникшая как результат развития электронно-вычислительной техники и связанного с этим стремления представить процессы человеческого мышления по аналогии с работой сложных технических устройств.

Принципиальный характер приобретает решение вопроса о природе мышления. Так, Брушлинский обосновывает идею о том, что мышлению свойственней всегда творческий характер, откуда вытекает неправомерность деления мыслительной деятельности на репродуктивную и продуктивную [29]. Противоположное мнение отстаивал Пушкин, выделявший особую эвристическую деятельность, отличную от интеллектуальных операций и автоматизмов, выработанных в ходе обучения и развития [116].

Большое количество работ посвящено изучению мыслительной деятельности как процессу решения задач (В.Н.Пушкин, Л.Л.Гурова, А.В.Скрипченко, Ю.М.Забродин, О.К.Тихомиров, А.Н.Карпов и др.), итогом чего явилась характеристика сторон или стадий решения задач, выявление функций разных видов действий (перцептивных, графических, практических). Продолжалась разработка практического (Завалишина), оперативного (Пушкин) и технического (Т.В.Кудрявцев, И.С.Якиманская) мышления.

Потребности обучения обусловили актуальность разработки вопросов проблемного обучения (мышления), получивших всестороннее освещение в цикле исследований, выполненных под руководством А.М.Матюшкина, Под влиянием процессов компьютеризации начинается изучение особенностей усвоения знаний, решения задач учащимися в условиях программированного обучения, в системе «ребенок-компьютер» (Рубцов В.В.). Осуществляется поиск и исследование путей эффективного освоения знаний путем целенаправленного формирования умственных действий (П.Я.Гальперин, Н.Ф.Талызина и др.). К области исследования мышления примыкают работы по вопросам психологии языка и речи, в которых рассмотрена взаимосвязь внутренней речи и мышления (А.Н.Соколов; Б.Ф.Баева), психология письменной и устной речи (И.Е.Синица), психофизиологические и психологические механизмы речепорождения (Т.Н.Ушакова, В.А.Артемов, Н.И.Жинкин, И.А.Зимняя), проблемы психолингвистики (А.А.Леонтьев, A.A. Брудный и др.), обосновывается диалогический характер внутренней речи (Г. Кучинский) и др.

Следует отметить, что в соответствии со сложившимся пониманием природы психических явлений ведущим методическим приемом изучения психических процессов в течение длительного времени являлось их рассмотрение в контексте деятельности, на основе схемы «субъект-объект», что способствовало преодолению функционализма в психологических исследованиях и позволяло выявить реальные механизмы, лежащие в основе психической активности. Но в реальной действительности деятельность человека не является изолированной. Будучи общественным субъектом, человек включен в систему общественных связей и отношений, в контексте которых происходит формирование его психических свойств и характеристик. Моделирование данного аспекта в условиях эксперимента требовало введения в экспериментальную ситуацию наряду с деятельностью также непосредственного субъект-субъектного взаимодействия ее участников. Впервые в 70-80-е гг. эту задачу решает Б.Ф. Ломов, под руководством которого начинает разрабатываться общепсихологический аспект проблемы общения: в контексте общения исследуется широкий спектр психических явлений – восприятие сигналов и процессы шкалирования, распознавание объекта и его визуальный поиск, воспроизведение и запоминание материала, решение мыслительных задач, в том числе творческих, и формирование понятий (Ломов Б.Ф., Брушлинский., A.B., Беляева A.B., Носуленко В.Н., Кольцова В.А., Пономарев Я.А., Обозов H.H. и др.).

3.2.3. Формирование новых направлений и. отраслей психологии

Наряду с традиционными направлениями, начиная с 60-х годов, в психологической науке в СССР получают развитие новые отрасли психологической науки, оказавшие существенное влияние как на разработку общепсихологических проблем, так и на решение практических задач.

Особенно бурно развивается в эти годы инженерная психология. Освоение космоса, развитие новой техники, автоматизация производства ставили новые задачи перед человеком и выдвигали новые проблемы перед психологией. Разработка вопросов взаимодействия человека с техникой нового поколения составила главное содержание инженерной психологии. Проблема «человек и техника» становится одной из наиболее интенсивно и всестороннее разрабатываемой как на методологическом, так и на практическом уровнях.

Начало инженерно-психологическим исследованиям было положено в Ленинградском университете, где была организована первая лаборатория инженерной психологии, возглавляемая Б.Ф. Ломовым. Эти проблемы разрабатывались также в ряде других научных центров (Д.А.Ошанин, В.П.Зинченко, В.А.Пономаренко, В.А.Бодров, А.И.Галактионов, В.М.Мунипов, Г.М.Зараковский и др.). Обобщение достижений инженерной психологии отражено в монографии Б.Ф.Ломова «Человек и техника» (1963 и 2-е изд. 1966), в коллективном труде «Инженерная психология» под ред. А.Н.Леонтьева (1964), в сборниках «Проблемы инженерной психологии» Ленинградского отделения Общества психологов (1964, 1965, 1966), в сборниках «Психология и техника» (1965) и «Система «человек и автомат»» (1965) под ред. Д.А. Ошанина, в трудах по эргономике (В.П.Зинченко, В.М.Мунипов и др.).

В инженерной психологии человек мыслился как подсистема единой системы «человек-машина», отсюда вытекали следующие проблемы: распределение функций между человеком и машиной; психологические и физиологические аспекты управления человеком техническими средствами; структура деятельности оператора (индивидуальная и групповая) и факторы ее эффективности; процессы приема и переработки человеком информации в условиях сложных автоматизированных систем и т. д. Эти задачи, тесно связанные с исследованием широкого круга общепсихологических проблем, были нацелены на повышение надежности и эффективности системы «человек-машина», включая как технические звенья, так и самого человека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Энциклопедический словарь. Россия. Спб, 1898, с. 834.

Вернуться

2

Энциклопедический словарь. Россия. Спб, 1898, с. 834.

Вернуться

3

Рубинштейн С.Л. Принципы и пути развития психологии. М., 1959, с. 247.

Вернуться

4

См., например, Ожегов СИ. Словарь русского языка. М., 1990, с. 476.

Вернуться

5

Ленин В.И. Собр. соч., 5-е изд., т. 29, с. 194 (подчеркнуто нами – Авторы.).

Вернуться

6

См., например, Несмелов В.И. Наука о человеке. Казань, 1906.

Вернуться

7

Подробнее об этом см. статью В.А. Кольцовой, А.М. Медведева [23].

Вернуться

8

О трудностях, с которыми столкнулись первые ученые-экспериментаторы, об отсутствии понимания и поддержки их со стороны некоторой части университетской профессуры повествует известный ученый, один из зачинателей экспериментально-психологического подхода в России, А.П. Нечаев.

Вернуться

9

Безусловно, отнесение того или иного психолога к одному из течений может быть лишь условным. Это связано не только с тем, что в ходе своей творческой эволюции многие из них в определенной мере изменяли и углубляли свои концептуальные построения, но также и с тем, что трудно найти однозначные критерии, отличающие творческое наследие представителей разных течений религиозно-философской психологии. В истории философии в качестве таких критериев вьделяется влияние той или иной философской системы на творчество ученого (см. работы В.В. Зеньковского, Н.О. Лосского и др.), в истории психологии – основное место работы и профессиональная принадлежность ученого (см. работы Будиловой Е.А.). Пам представляется, что один из возможный критериев – степень творческой интерпретации канонических богословских текстов, допускаемая мыслителем.

Вернуться

10

Ситуация с «забвением» или, по крайней мере, умалением роли и значения духовных направлений русской науки, характерна не только для психологии. Такая же ситуация сложилась и в философии, на что обращал внимание в одной из своих работ А. Никольский [31].

Вернуться

11

В этой связи важным является суждение одного из историков философии Б.В. Яковенко о том, что именно русской философией «абсолютный творческий дух был признан и взят… в той или иной форме за основу и объяснение всего сущего» [54, с 78].

Вернуться

12

В.Ф. Эрн вьделяет два принципа новой философии, «нашедших в кантианстве свое завершение» – рационализм и меонизм Характеризуя второй принцип он пишет: «Мысль которая игнорирует свои содержания, силясь от них отвлечься, и которая в силу самой природы своей не может этого сделать, впадает в ложную отвлеченность от жизни, отрешенность от сушего, т. е. состояние меонизма. Русская философская мысль в противоположность этому рационалистическому стремлению к дурной отвелеченности была всегда существенно конкретна, т. е. проникнута онтологизмом…» [53, с 86].

Вернуться

13

Подробнее об этом см. в статье В.А.Кольцовой, О.Г. Носковой, Ю.Н. Олейник «И.Н. Шпильрейн и советская психотехника» // Псих. жур., 1990, Т. 11, № 2, с. 111–133).

Вернуться

14

Подробнее см. об этом: Эрн В.Ф. Размышления о прагматизме // Московский еженедельник, 1910, № 17, с. 30–54, № 18 с. 31–40.

Вернуться

15

При этом, как отмечают многие зарубежные исследователи (М.Вертгеймер, Г.Мерфи, И.Ковач), русская рефлексология и физиология конца XIX – начала XX веков оказала большое влияние на становление и развитие поведенческого направления в мировой науке, в том числе и на историю американского бихевиоризма (Wertheimer M. A brief history of psychology, 3-rd, 1993; Murphy G., Kovach I.Historical Introduction to modern Psychology, 1972, p.241).

Вернуться

16

Подробнее об этом см. в книге А.В. Брушлинского «Культурно-историческая теория мышления», М., 1968.

Вернуться

17

Подробнее см. об этом: Ярошевский М.Г., Сироткина И.Е., Даниличена H.A. Пионер деятельностного подхода // Псих. журнал, 1992, Т. 13, № с. 137–151.

Вернуться

18

Подробнее об этом см.: Ярошевский М.Г. Л.Выготский: в поисках новой психологии. СПб., 1993.

Вернуться

19

Подробнее см. об этом в главе А.В.Врушлинского в данной книге.

Вернуться

20

За издание этой книги автор удостоен Государственной Премии в 1963 г.

Вернуться

21

XVIII Международный Психологический Конгресс, состоявшийся в Москве в 1966 г. является первым и пока единственным Международным Психологическим Конгрессом такого уровня, проведенным в нашей стране.

Вернуться

22

За издание этой книги H.A. Бернштейн удостоен Государственной премии в 1948 г.

Вернуться

23

За издание этой книги H.A. Бернштейн удостоен Государственной премии в 1948 г.

Вернуться

24

За издание этой книги А.Н. Леонтьев удостоен Ленинской Премии в 1963 г.

Вернуться