Оксана Богачева
Из серии жизнь людей глазами животных. Городские легенды

Глава первая. Премьера…

– Ему уже сто лет, а он всё еще герой-любовник, – ворчала Раиса, тщательно вылизывая свой персидский зад.

Весь ее вид и манеры кричали… нет… вопили о ее царском происхождении. И где? В захолустном городке на перине, пропитанной нафталином, завистью, разочарованием и незабвенной любовью к успехам сотоварищей по сцене Большого драматического театра и единственного. Перине старого кресла ее хозяйки, Элеоноры Мстиславской, по паспорту Клавдии Пупкиной. Бывшей, а также и нынешней примы. Как она сама так думала.

– Невыносимое зрелище. Невыносимое, – поскуливала Раиса. Не то и правда от переизбытка чувств. Не то от боли, которую сама же себе и причиняла, запутываясь коготочками в своей нечесаной царской шевелюре.

Ее звучная возня в старом и вонючем кресле доставляла не меньшее, а скорее большее «удовольствие» присутствующим, чем звуки пьяной скрипки из оркестровой ямы.

– Как ты права, дорогая. Как ты права… – поддакивала ей облезлая рукавичка с бантом наперевес из соседнего кресла, того же возраста. Имеется в виду, возраста кресла.

Хотя…

Оценить истинную стоимость антиквариата под силу только истинному ценителю красоты.

Время…

Время…

В воздухе витал сладкий привкус алкоголя. Кажется, коньяка, ливерной колбасы и дешевого кофе. А также предвкушения фуршета…

ПРЕМЬЕРА!!!

Магическое слово.

Практически сказочное.

– Как он мог? – подыгрывала Раисе рукавичка с бантом. – Как он мог?

Рукавичка театрально закатывала глазенки, еле видимые из-под волос, и задерживала дыхание. Потом смачно чихала, из-за чего вздрагивала всем тельцем, тряся бантом, как осенним кленовым листом. Преданность маленькой рукавички большой персидской надменности была настолько откровенной и искренней, что о предполагаемом отвращении не было и речи. Скорее, изумление и восторг заставляли смотреть на сию пару снова и снова.

Раиса любила только себя.

Рукавичка любила только Раису.

И всё было правильно и очень гармонично.

И кто сказал, что любовь должна быть пропитана взаимностью?

Бред неудачника и властолюбца, торгаша и расценщика великого чувства.

– Кешка, вот ты где. Я так и думал, – констатировала загримированная под испанского военного прошлого века лысая голова с картузом на маковке. Она браво и без излишних извинений протиснулась в гримерку через скрипучую дверь, что подтверждало ее частое и безнаказанное пребывание в ней.

– Друг мой, оставайся тут до моего возвращения. И будь любезен, не прыгай на окно.

Рукавичка в ответ радостно завиляла хвостиком.

Раиса не пошевелилась.

Устав от умывания и расчесывания себя, она решила немного вздремнуть. И лишь одно недремлющее око на ее ухоженной мордашке выдавало в ней простую, обыкновенную кошку.

Хитрую, самонадеянную и пристрастную.

– Как он мог? Как он мог? – поскуливала рукавичка, подобострастно заглядывая Раисе в это самое недремлющее око.

– Заткнись, Иннокентий… – сонно протянула она и спрятала мордочку в мохнатый и теплый животик. – Не мешай мне думать…

Рукавичка «улыбнулась» в ответ и заткнулась, радостно виляя крошечным хвостиком.

Иннокентий!!!

Как же это всегда красиво звучит из ее уст. Как благородно. Как влюбленно. Как трогательно. Как нежно…

– Иннокентий, заткнись еще раз!!! – почти прорычала Раиса. – Ты так громко молчишь, что я не слышу своих мыслей.

Рукавичка лизнула воздух, свой носик, лапку и уснула.

До конца спектакля оставался ровно час.

Раису разбудило тяжкое дыхание Элеоноры…

– Как он мог? – шептала ее хозяйка своему отражению в зеркале.

– Как он мог? – отвечало ей зеркало с той же грустью и обидой.

И Элеонора, и зеркало понимали друг друга, как никто другой в этом мире истинных страстей и бесталанных гримас.

«Да… – подумала Раиса. – На этот раз, видно, одним фуршетом не обошлось. Видно, и впрямь всё вышло по-человечески».

Раиса лениво потянулась. Обняла лапками свою перинку и тут же фыркнула от досады, не обнаружив в соседнем кресле свою рукавичку с кленовым листиком на боку.

Иннокентия не было.

Как так?

Как так, что Иннокентия не было рядом?

А кто будет восхищаться ее красотой и грацией, незаурядным умом и великодушием?

А кого она будет презирать за простодушие и недальновидность, за бестолковость и собачью преданность?

Видно, и впрямь тучи начинали сгущаться, и не только над головой ее любимой рабыни Элеоноры, но и над ее собственными персидскими ушами пепельного цвета и ее собственным носом, заплюснутым между ними.

Раисе стало не по себе и как-то некомфортно. Но свежий кусочек ее любимой печеночной ливерной колбаски быстро вернул ей уверенность в завтрашнем дне.

– Какая же она прелесть, моя Элеонора… – мурлыкнула она и поспешила насладиться ужином прямо на краю гримерного стола, аккуратно устланного белой атласной салфеткой. – И кусочек свеженького огурчика не забыла, моя Кармен…

Раиса умела вкусно кушать, чем всегда поднимала настроение своей хозяйке. Она урчала, чавкала, переминалась с лапки на лапку, била по столу хвостом и от наслаждения закатывала глазки.

Зрелище истинного и неподдельного счастья. Оттого кормить Раису было счастьем не меньшим.

Элеонора нежно смотрела на свою кошку и нервно тарабанила по столу пальцами, как будто играла на фортепиано.

Элеонора…

Элеонора, женщина, во всех отношениях и со всех сторон молодая и зрелищная. И, что самое неожиданное, талантливая не для провинции. Она осознавала свое предназначение и не противилась похвале и зависти, что окружали ее со всех сторон театральной жизни. Сколько ей было лет, знала только она сама. Но по числу афиш, которые украшали ее гримерку, можно было судить, что давно за сорок.

Если женщине за сорок, то на этом можно уже и остановиться в подсчетах.

Просто за сорок.

И этим всё сказано.

К чему лишнее?

Фигура, конечно, выдавала некоторое смущение в движениях, но тонкий вкус и природное достоинство, идеальный макияж и девичья, не по возрасту, наивность обезоруживали и подкупали своей искренностью.

А еще…

А еще она была умна тем умом, что называется мудростью.

Его часто путают с начитанностью и образованностью. И того, и другого, казалось, раньше было в избытке, а нынче она не находила их днем с огнем. И не только в театре. Этот момент огорчал ее и мучил. И именно этот момент заставлял ее ощущать свой возраст, когда новое и неизведанное врывалось в ее жизнь в виде Интернета и аудиокниг, виртуальных знакомств и лайков.

Будучи оптимисткой, она терзала себя до самозабвения, заставляя сердце привыкнуть к новому восприятию чувств. Она хотела меняться со временем. И менялась. Она не могла мириться со временем. И не мирилась. Словом, она была женщина. А это значит, что чувства всегда стояли на первом месте, а уж потом логика с мозгами и их мудростью…

– Элечка, можно войти? – прервал сию церемонию бесцеремонный визит Аркадия Борисовича…

Вельмонт Аркадий Борисович, директор единственного Большого драматического театра, стоящего на отшибе культурной жизни глубоко провинциального городишки, в гримерке которого, прямо на столе, наглая, но с достоинством кошка Раиса дожевывала ливерную колбасу. И что самое грустное в этой ситуации было, так это то, что он и по паспорту был Вельмонт Аркадий Борисович.

Вы никогда не замечали того, что чем дальше от столицы, колыбели и толерантного отношения к искусству, тем ближе к истокам истинного его предназначения. И тут уж ничего не поделаешь. Сколь угодно много можно менять фамилии и подстраиваться под вкусы публики и настроение времени, а если Вельмонту и суждено было кем-то стать, так это именно директором театра, пусть даже театра абсурда. Какая разница. Театр – это иллюзия жизни. А какая иллюзия может быть без Вельмонта?

Оттого вся театральная братия частенько забывала его имя и отчество, называя его кратко: Вельмонт.

– Уходи… – почти простонала Элеонора. – Я не хочу тебя видеть.

Раиса перестала жевать, навострила ушки и замерла. Что делать, она не знала. Но что она знала точно, так это то, что свою Элеонору она в обиду никому не даст. Даже Вельмонту.

– Милая, пойми меня правильно, – начал Вельмонт и точно издалека.

Гримерка была малюсенькая и вся провоняла нафталином, гримом, сигаретным дымом, ливерной колбасой, коньяком и всеми теми женскими обидами и недовольством, что преследуют театральных примадонн на протяжении всей их до обидного короткой творческой жизни. А если сюда прибавить аромат даже вовремя убранного Раисиного лотка, то и вовсе дышать было нечем.

От двери до окна было, что называется, рукой подать. И это в прямом смысле. Но всем казалось, что Вельмонт стоит где-то на горизонте и идти ему и идти, еще долго и далеко.

Элеонора открыла форточку, задвинула стул, поправила локон страсти на голове Кармен, что смотрела на нее из зеркала, трогательно убрала Раису со стола и уложила на место рукавички, таинственно исчезнувшей в никуда, развернулась всей грудью к двери, выпрямила спину, сделала глубокий вдох и…

– Нам надо поговорить, – твердо скала она, глядя прямо в глаза директору.

Именно, директору.

Вельмонту Аркадию Борисовичу.

Тот аж вздрогнул от холода, что пронзил его до самых пят.

– Элечка… – начал было он, как Элечка резко его остановила.

– Элеонора Мстиславская, – твердо поправила она его. – И впредь, Аркадий Борисович, я попрошу Вас не забывать об этом.

На словах «Аркадий Борисович» она умышленно сделала акцент, что не осталось присутствующими незамеченным.

Седая шевелюра Вельмонта, как волна в пене, девятый вал, покачнулась, но не разлилась. Всегда элегантный, до провинциального неприличия, что называется, с иголочки, замер, как глыба из снега.

– Вас, Элеонора Эдуардовна (Эдуардовна – по паспорту), все ждут на фуршете в честь премьеры. И особенно спонсоры. Им есть что Вам сказать. И я думаю, только хорошее. От моего имени самые теплые и сердечные поздравления. Вы, как всегда, были неотразимы своей гениальной игрой на сцене нашего театра.

И, как волшебник, иллюзионист, затейник, Вельмонт извлек из внутреннего кармана смокинга, как из шляпы зайца, плюшевую коробочку ярко-красного цвета.

– Это тебе, Эля…

«Красавчик», – подумала Раиса.

«Прощальный презент», – заподозрила Элеонора.

Ему было всего за шестьдесят. Ей – уже за сорок. Он в вечном возрасте Отелло. Она уже никогда не будет Дездемоной. Всё всегда сложно. А уж если мы говорим о театре, то абсурдно, смешно, наигранно и неисправимо.

Найти в театре логику, а уж тем более истину, невозможно изначально. В самом понятии «театр» всё это отсутствует в сути своей.

Накануне состоялась премьера «Кармен». И не подумайте, что оперы. Не так всё просто, господа. Не так всё просто. Провинция кишит гениями. Да такими, что столицам и не снились. Кулибины неформального искусства!

Сценарий «Кармен» набросал местный художник слова и владелец оружейного охотничьего магазина «Зайчишка» Петро Никитич Брынза по прозвищу Покусанный. Его когда-то, на заре становления его поэтической личности, укусил волк. Схватка, говорят, была равная, оттого и уважение к нему впоследствии было неподдельным и искренним. Приближенные к его телу близкие товарищи даже поговаривают о шраме, на коем видны следы зубов славного хищника. А таким у нас в провинции не шутят.

Природу знал. Жизнь любил во всех ее проявлениях. От чего паскудством не страдал, но и мигренью от ее отсутствия – тоже. Любил охотиться, делать чучела из жертв и торговать смертью, то бишь пулями и всем таким прочим .Что, впрочем, не мешало ему иметь тонкую душевную организацию и толстую (я бы сказала, твердую) репутацию поэта-лирика.

Насытившись, в прямом смысле, кровью природы, наш поэт решил обуздать олимп театрального искусства. Я бы сказала, взнуздать его.

А что?..

Плох тот охотник, что не хочет стать Хосе.

И вот тут ему на помощь пришел друг – главреж единственного Большого драматического театра имени Гоголя маленького и доселе тихого городка Епифан Иванович Житько.

Совершенно справедливо замечено.

Епифан Житько, что и Петро Брынза, как ни мучила их жизнь подозрениями, были одного поля ягодами, только росли и зрели на разных грядках. Но одного из них волею судеб после армии закинуло на подмостки святилища Мельпомены (столичный институт искусств, факультет режиссуры) по протеже отца, первой скрипки этого же театра. А другого волею шапочного знакомства подбросило к первому в баню накануне празднования Нового года.

А дальше – дело техники.

Покусанный в хитоне из простыни, стоя на краю водопада, что ниспадал в глубокий бассейн, читал самозабвенно свои вирши. Голые гетеры, что амфоры, украшали его рифмы и облезлые мраморные стены бани железнодорожников. А молодой главреж всё это впитывал, впитывал, как губка, и балдел от идеи, только что посетившей его одухотворенную коньяком голову.

Этому городку не хватает креатива!

Новаторства!

Новых имен!

Новой нетрадиционной трактовки!

Новых форм!

Нового художественного стиля!

И неплохо бы, если бы этот Гамлет за всё это заплатил!!!

Сказано!

Сделано!

И вот уже афиши по всему городу.

И вот уже Покусанный – великий поэт и прозаик.

И вот уже с подмостков слышна лексика, не знающая границ и пропорций.

И вот уже ожидания опережают терпение.

И вот уже грядут перемены, и не только в творчестве театра.

И если кто то скажет, что вот уже рушатся устои и традиции, то я скажу…

Ничего не рушится!

Обновляется!

Обостряется!

Обрастает!

Взрослеет!

Молодеет!

Мудреет!

И наконец таки углубляется!

И, что точно не обман, в народ, самый что ни на есть!!!

Ничто не проходит задаром и бесплатно. И особенно меценатство и спонсорство. Я сейчас про наши глубинки и провинции. И это несмотря на то, что широтой души своей они куда необъятнее и честнее. Оттого и корысть их настолько обнажённее и наивнее, что наказанию не подлежит вовсе.

Судите сами.

Великий наш поэт Брынза-Покусанный, он же и самобытный прозаик-песенник, – человек далеко не бедный, к тому же творческий. А значит, и не одинокий совсем.

Понимаете, к чему клоню?

Вот-вот…

И как только на горизонте нарисовались яркие перспективы неоднозначного спектакля новой театральной фармации, так на пороге ожившего храма Мельпомены нарисовалась худосочная фигурка Беллы – дамы сердца и всего остального, что принадлежало гению слова Покусанному, хоть и отвергалось всеми примами, шторами и занавесками, оркестровой ямой и буфетом, партером и балконами самого театра.

Короче…

Как бы мягко и тактично мы ни подползали к сути вопроса, суть одна.

– Как ты мог? Как ты мог отдать на поругание этим вандалам святые стены театра? – причитала Элеонора, теребя во вспотевшей ладошке пыльное боа, от чего хотелось просто расчихаться на всё и на всех. – Как ты мог? Как ты мог продать эту роль этой безликой курице с улицы? Она три слова подряд не в состоянии запомнить. Не то чтобы удержать зал в оцепенении час целый.

Вот тут Элеонора была не права.

Если Белла и страдала плохой памятью, то этот казус природы был полностью замещен самой же природой на красивую фигурку. Что, согласитесь, более чем равноценный обмен, тем более на сцене.

– Она… Она… – Элеонора начинала захлебываться от обиды, жалости к себе и от беспомощности Вельмонта. – Она дура!

И это тоже было правдой, но никак уже не могло отразиться на решении главрежа и директора театра иметь ее в главной роли. В одноимённой поэтической театральной конструкции под названием «Кармен». Так желал тот, кто платил за это зрелище.

Не буду ханжой, если напомню святое.

Кто кормит девушку, тот ее и танцует.

Вульгарно.

Согласна.

Но из песни, как говорится, слов не выкинешь…

А в этой песне, как на подбор, праздник фольклора души и ее страсти.

Но не будем настолько сгущать краски.

Если присмотреться, то не всё так грустно и печально. И если быть откровенно честными, то этому городку давно не хватало чего-то такого эдакого. Смысл постоянно ставить Достоевского, если в кого ни плюнь, так в Достоевского попадешь. А какой смысл смотреть на себя из зрительного зала, если есть зеркало.

Народец в городке проживал самобытный. Сплошные крайности.

Библиотекарши, перечитавшие все романы и в мечтах своих продолжавшие ждать своих рыцарей на белых конях, забывая по утрам свои вставные челюсти в стаканах с водой.

К их же числу можно, думаю, причислить учителей всех сортов и видов. Доморощенных политиков кухонного разлива. Это когда алкоголь, развязывая языки, облегчает голову, выдавая на-гора́ такие умозаключения, что позавидовала бы столичная политическая элита. Вот только одно жаль: она этого не слышала да и не услышит, так как далеко очень.

Назойливая молодежь, и странным образом назойливая в Интернете. Так как живет там. И никому не нужные старики.

Словом, всё как везде, только провинциальнее. А значит, тише, скучнее, обыденнее.

Болото, скажете вы. И не ошибетесь.

Болото.

И тут такой подарок жизни. Такие страсти на склоне лет. Я о возрасте театра. А вы о чём подумали? Хотя, если быть честными до конца, климактерически дышащая прима в роли невинной Джульетты кого угодно может довести до инсульта, не дотянув до антракта.

Я лишь отчасти груба и бестактна. Конечно, Элеонора была вершиной этого айсберга под названием «театр». Она всегда была до умопомрачения величественной особой, трогательной, ранимой и непревзойдённой никем и ни при каких обстоятельствах. Вот и сейчас она держала удар, как стойкий оловянный солдатик, тая в пламени собственных амбиций от чужих капризов.

Как такое может быть?

Премьера – и не она главная героиня?

А как же талант?

Опыт?

Имя, наконец!

Но…

Как в такой ситуации ни рыпайся, а финал один.

Без театра Элеонора не видела своей жизни и не понимала ее, не ощущала ее и не осознавала себя как женщину, как личность. Погоревав и поплакав, она всё же согласилась на роль няньки Кармен.

Вот отсюда, с этого самого места, всему, что бы я ни писала, просто верьте на слово. Так как глубже копать в суть сценария не хочу, да и вам не советую.

А чего вы ждали?

Если вы разбудили зимой спящего медведя, то молить его о пощаде – глупость великая.

Так и творчество, что постоянно находилось в поиске нового и вдруг нашло.

Посторонитесь, мелкочленные!!!

Гений творит!!!!

– Детка, ты, как всегда, была на высоте, – Вельмонт смог позволить себе это трогательное «детка» только после того, как увидел всепрощающую улыбку маленькой девочки на губах престарелой няньки Кармен при открытии волшебной коробочки ярко-красного цвета.

И пока эта девочка молчала, широко открыв глаза, а заодно и ротик, он продолжал:

– Детка, вся публика смотрела только на тебя. Ты же знаешь, публика тебя боготворит и ходит только на твои спектакли. Если бы на афишах не было твоего имени, никто бы и не пришел…

– Заткнись, Аркадий, – тихо прошипела Элеонора. – Ты мешаешь мне думать.

И, облизав перстень язычком, она причмокнула от удовольствия, как будто он имел вкус. И этот вкус уж точно был горьким.

Аркадий!

Не грубое «Вельмонт».

А Аркадий!

Только Эля могла так ласково произнести: «Аркадий»!

Так нежно!

Так благородно!

Так…

– Аркадий, заткнись еще раз! Ты слишком громко молчишь. Настолько громко, что я не слышу своих мыслей, – холодно сказала она и добавила: – Хорошо. Будь по-твоему. Я удостою сборище никчемных актеришек и режиссёров своим присутствием. Но затем ты сопроводишь меня домой лично, и тогда, когда я того потребую.

Аркадий заулыбался, так как вернул себе свою Элю (так ему казалось).

Театр…

Иллюзия…

И всё только начиналось…

«А почему бы и мне не сходить на фуршет? – подумала Раиса. – Не ливером единым… Да и самое главное: мы с моей ЭЛЕОНОРОЙ МСТИСЛАВСКОЙ пережили эту ПРЕМЬЕРУ! И она сто́ит того, чтобы накушаться икры до рвоты, а потом забыть о ней навсегда.

Сказано.

Сделано.

Глава вторая. Фуршет

– Ах вот ты где? – зашипела Раиса прямо над ухом рукавички с желтым бантом наперевес. – Променял меня на копченую колбасу? Иннокентий… Как ты мог?

И Раиса театрально отвернулась от него, смахивая лапкой слезинку горькой обиды.

Рукавичка, маленькая собачка карманной породы, но огромной собачьей души, от неожиданности задрожала. Но, узнав в зловещем шипении родное нежное дыхание Раисы, завиляла хвостиком и бросилась лизать Раису в вечно недовольную мордашку.

– Милая… Милая… Это не то, что ты подумала. Я не хотел. Он сам меня притащил сюда.

Лгать Кеша не умел.

Он был маленьким, но очень честным псом. Да и усы, пропитанные насквозь жиром колбасы, выдавали его с потрохами.

– Я не отрицаю и даже каюсь, что ел. Но не по собственной воле, милая. Он сам меня кормил, – подлизывался Кешка. И добавил: – Насильно.

При слове «насильно» он закашлялся и виновато затих.

– Даже врать не умеешь, – не то ласково, не то от разочарования прочавкала Раиса. – Ладно. Верю. И пока я тебя прощаю, обрисуй обстановку.

А обстановочка была еще та.

Для лучшего обзора парочка мирно устроилась на коленях хозяина рукавички, Лемешева Алексея. Мужчины вида атлетического, крупного, а оттого и доброго.

Да-да.

Того самого, лысого в картузе, Хосе.

Напоминаю.

Вы меня не тревожите о сути постановки «Кармен», а просто принимаете ее на веру. Вопрос этот сложный. И для его разъяснения одних боевых (фуршетных) ста грамм, уверяю вас, будет недостаточно.

Скорее, к раскрытию этого вопроса следовало бы подключить хороших и профессиональных психологов и психиатров. Так где ж их взять в музой забытой провинции?

Так что не отвлекаемся.

Продолжаю.

Лёша Лемешев, что называется, родился на театральных подмостках. Вернее, его мама, почетный гражданин города, а ныне почетный его пенсионер Лемешева Зинаида Павловна, всю свою сознательную жизнь проработавшая костюмером в этом театре и поныне работающая костюмером в этом театре, родила его в прямом смысле на пороге этого театра сорок с копейками лет назад.

Театр для Лёши стал всем. И это не бравада. Театр рождает себе детей, как и цирк порождает себе своих последователей. Они растут на своих клумбах полынью, поливаемые всеми подряд, кто проходит в этот момент мимо. Не пытаясь запомнить, они запоминают. Не пытаясь желать, они начинают желать. И в конце концов, в начале своего самостоятельного пути по жизни, они осознаю́т одну страшную и неисправимую вещь. Театр, как и цирк, – то единственное, без чего их собственная жизнь ничего для них не значит.

Вот и Лёшенька Лемешев, стоя на перепутье своих жизненных пристрастий, сделал для себя «неожиданное» открытие.

«Хочу быть великим артистом!»

И поступил на актерский факультет местного института культуры. И, как вы сами понимаете, не без маминых знакомых.

Было это, правда, почти тридцать лет назад. Но вот ведь новость для времени: уже за сорок, а он всё еще Лёшенька Лемешев.

Чтобы говорить о толерантности в обществе, не надо далеко ходить и выискивать ее по подворотням. Зайдите в любой театр, даже любительский.

Аллилуйя!

Вот она!

Пахнет дорогими духами.

Ходит в дорогой обуви!

Кушает мало, но экологически чисто!

Посещает тренажёрки и эксклюзивные салоны красоты!

Обсуждает новости моды и погоды!

Предпочитает Европу жаркому и варварскому югу!

И на накаченной груди носит маленьких карманных собачек с огромными желтыми бантами наперевес. Которых часто, и очень часто, зовут Иннокентиями!

Именно!

Алексей, он же Лёшенька, никогда не был женат. От чего нисколько не страдал. За него страдала его мама. Но всё это в прошлом. Приняв толерантные правила жизни сына, мама смирилась с обстоятельствами и даже нашла в этом некие положительные моменты. В отличие от прочих женщин, она была любима настоящим мужчиной. Вы не ослышались. Более преданного и внимательного сына сей провинциальный городок не видывал. Она была единственной женщиной в его жизни. Дорогие подарки, включая лекарства. Путешествия, пусть и по Золотому кольцу, но в сопровождении и круглосуточной принадлежности…

Сложившиеся обстоятельства обнажили тему друзей и врагов семьи, что, в свою очередь, очистило жизненное пространство и улучшило его качество. Остались самые преданные, самые искренние, самые настоящие. Одним словом, зачастую мы сами пугаем себя тем, чего сами же и не знаем.

И это я еще ничего не сказала о балетной труппе Большого драматического театра маленького городка. Это я к тому, что Лёша в своих пристрастиях в жизни был далеко не одинок.

Провинциальная толерантность – продукт постоянно бродящий, как молодое вино. К ней надо привыкнуть. Именно привыкнуть. Не она к вам, а вы к ней. Открытость человеческой натуры в провинции как восхищает, так и обескураживает своей природной сущностью и откровенностью. Как говорится, в лоб такое можно про себя услышать, что доселе и знал вовсе.

Это я к тому, что Алексей Лемешев был натурой морально и эмоционально закаленной в боях с человеческим мировоззрением об общественном мироустройстве. Как должно быть, он знал, просто жил, как хотел. И поверьте мне, провинциалке от кончиков волос до порепанных пяток: далось это ему, мягко сказать, трудно.

Свое уважение, как и место под солнцем, он застолбил не только талантом актера трагикомедии, но и мышцами в тренажёрке. А мышцы с конца лихих девяностых у нас в городке пока еще в цене, и не малой.

Приготовьтесь к тому, что описание фуршета не будет состоять из перечисления блюд и напитков. Этим сейчас удивить, как и поразить, невозможно, да и глупо. Нет того, чего бы наши меценаты не ели и чем бы не угощали. Большая наивность полагать, что гурманство присуще лишь столичным мира сего. Большая наивность.

Что не сделаешь и сколько не заплатишь, чтобы перещеголять, перепрыгнуть, переплатить, но…

Но прослыть круче!

Так что тема продуктов, думаю, будет затронута бочком и вскользь.

Великое не терпит суеты, как и жизнь не хлебом единым.

Своеобразность театральной постановки на тугом кожаном ремешке тянула за собой разношерстность фуршетной публики.

Зоопарк в человеческих лицах и, как ни странно, в одной, общей клетке.

В наше время такое случается редко. Социальные группы и их подгруппы предпочитают держаться вместе и не пересекать границы прайдов. Но мы с вами в театре. А это означает лишь одно: что ничего не означает и уж тем более не гарантирует.

Столы были накрыты в буфете для зрителей. Белые накрахмаленные скатерти ниспадали мягкими волнами на пол. Тропические фрукты обжигали своими яркими красками и глаза, и стены. Изрядно подпитую толпу, как на весах правосудия, уравновешивали трезвые официанты. Их было так много, что рябило в глазах. Так что основной принцип обслуживания, оставаться незаметным, не работал. На их подносах так быстро заканчивался алкоголь, что им приходилось не просто ходить, а практически бегать, уворачиваясь от подпитой эмоциональной творческой интеллигенции. Не тайна, что актеры любят фуршеты после премьеры, и особенно бесплатные. Не тайна, что коньяк в артистической богеме – не зеленый змий, а лекарство для души. Не тайна, что большая театральная семья, труппа, оттого и большая, что настоящая семья. Кто с кем, непонятно. Все между собой бывшие, а значит, в скором времени и будущие.

Интриги – основа жизни театра. И где, как не за кулисами, они рождаются? Так то, что мы видим на сцене, частенько не тянет даже на 10 баллов из 100 их собственных страстей.

И чтобы хотя бы попытаться понять, кто кого и за что вам всё это, надо просто тихо сесть в уголок и наблюдать.

Что и сделали Раиса с Иннокентием…

Начнем с того, что бо́льшая часть актеров была еще в костюмах. А это строго воспрещалось. Но, по желанию автора и для остроты ощущений его почитателей, дирекция театра пошла на уступки и разрешила желающим остаться при параде. На что Зинаида Павловна, пожизненный костюмер театра, возражала всеми артрозными суставами: как на ногах, так и на руках. Она громко, невзирая на пикантные обстоятельства, чертыхалась, вспоминала прежние времена молитвами и народным фольклором – нынешнее правление богемы. Она дрожала, как Кощей над златом, над каждой пуговичкой и блесткой. Оттого ее трезвое недовольство было и видимо, и слышимо со всех сторон, хоть саму ее и не было видно. Будучи женщиной маленькой и темпераментной, она, как Шапокляк из истории про Чебурашку, зудела над ушами тех, кто поленился переодеться «в чистое» и действовал ей тем самым на нервы. А следовательно, и всем остальным.

Надо отдать должное ее напористости. Публика постепенно возвращалась в реальную жизнь: и количеством выпитого, и внешним видом.

Как ни крути, но в театрах главный не тот, кто директор, а тот, кто главный!

Кто вкладывает в процесс не только душу и деньги, а еще свой труд. И зачастую ненормированный.

Надо сказать на полном серьезе, что Зинаиду Павловну побаивались даже сам Вельмонт и неугомонный главреж Житько.

Точно?

Точно.

К ней приезжали советоваться из других театров, казачьих хоров и танцевальных коллективов. Ей не было равных в вопросе истории народного костюма и театрального платья вообще. Старые книги по истории костюма, как в библиотеке, стояли на полках в ее мастерской. И дотрагиваться до них могли лишь приближенные к ее душе люди. А таких практически не было. Даже сыну она запрещала это делать.

Фанатик своего дела.

Словом, ее уважали за это и слушались.

Вельмонт разрешил.

Зинаида Павловна запретила.

И все переоделись.

Так кто директор?

Театр…

– Голубушка моя, матушка, вы бы сняли платье. Уж вам-то негоже щеголять средь пьяниц в театральном. Сами не заметите, как заляпаете, – по-матерински прильнув к самому уху Элеоноры, чтобы никто не услышал, шептала Зинаида Павловна.

На матушку, конечно, Элеонора не тянула. Ни по возрасту, ни по виду. Просто между ними так сложилось изначально. Всегда на «Вы» и нарочито уважительно. Со стороны казалось, что им обеим нравится эта игра в отношениях. Зинаида Павловна скучала по старым традициям и «другим», несовременным людям. А Элеонора всегда скучала по театру – как в отношениях серьезных, так и по мелочам.

– Милая Зинаида Павловна. Прошу прощения. Я сию же минуту переоденусь, дабы труд ваших золотых пальчиков не был омрачен моей бестактностью и неуважением к нему.

Они обе приятно улыбнулись друг другу, и, не успев прийти, Элеонора вновь покинула сей бал страстей, оставив Вельмонта на съедение беснующегося авторско-актерского коллектива.

О, какого коллектива!

Поэзия и вся проза отдыхали, вкушая всю глубину и самобытность сей богемы.

Запланированный классический фуршет стоя быстро перерос в сидячую пьяно-сытую забастовку. Стулья, табуретки, кресла из гримерных и оркестровой ямы заняли свои места согласно купленным билетам. Ближе к автору располагались главреж, Вельмонт и, естественно, Белла со своими подругами – фрейлинами. Фрейлин разбавляли в шахматном порядке истинные ценители поэта, а с ним и охоты на дикого кабана, местная элита, включая самого мэра города.

Куда ж без него…

В подобных праздниках уже и не важно, что было в начале сюжета. Зато всегда не покидает чувство, при взгляде на всё это торжество, что публика собралась не ради великого творения, чтобы оплакать муки его рождения, а исключительно ради того, чтобы крепко поздравить друг друга с его кончиной.

Между всеми то здесь, то там шныряли и зажимались балетные.

И кто их разберет всуе, какого пола они были. А если вспомнить сам спектакль, то и различий в костюмах практически не было.

Хоровые, сняв костюмы, оставили на головах испанские украшения в виде красных цветов в головах раскрепощённых женщин и картузов на вспотевших затылках мужчин. Что вызывало у присутствующих гомерический смех, когда они в едином патриотическом порыве начинали всем хором петь, танцевать и устраивать казачьи забавы. Хорошо подвыпившие гости, меценаты и спонсоры, без устали перебивая друг друга, бренчали своим «оружием» и трофеями. «Оружием» в фигуральном смысле.

Рыбаки поймут.

Это когда ограниченные возможностями руки и абсолютно безграничная фантазия описывают в воздухе фантастические фигуры прошлогодней охоты. И не где-нибудь. А в самой Африке. А чучело трофейного слона они не привезли домой исключительно из-за того, что потолки низкие.

И это в театре…

В храме чистой души, пусть и лицедейской…

– Что-то и есть не хочется, – мяукнула Раиса. – Даже затошнило.

И она всем своим лохматым тельцем прижалась с Иннокентию.

– Только бы танцевать не пошел… – причитал он. – Только бы не пошел танцевать…

– А то что? – полюбопытствовала Раиса.

– Они нас убьют. А из шкур чучела сделают… – почти застонал пёсик. – Кто нас спасет?

– И Элеонора, как назло, ушла… – прошептала Раиса.

– А ты видела сегодня Коку? – поинтересовался Иннокентий. – Я что-то его сегодня не слышу. Его ведь когда не видно, то слышно отлично.

Раиса вытянула шею, округлила глаза и уставилась в дальний угол над барной стойкой.

Клетка была пуста.

И лишь одно желтое попугайское перышко жалобно болталось на пустых качелях…

– Иннокентий, даже и не знаю, как тебе это сказать, но… – Раиса вскочила на все четыре лапы и заорала, как полоумная: – Убили!!!

Услышав такое, Иннокентий жалобно заскулил и полез на шею хозяина. Алексей, до этого момента, никому не мешавший, тихо потягивающий через соломинку мохито, отпрыгнул в сторону, от чего Раиса упала на пол и заорала еще громче.

– Убивают!!! Убивают!!! Убивают!!!

Она орала не переставая, заглушая собой и Рики Мартина, и ошалевшую от праздника толпу танцующих под него канкан.

– Кеша, что с тобой? – шептал Алексей пёсику на ухо, пытаясь успокоить. – Раиса, ползи сюда, затопчут…

Иннокентий от страха изо всех сил пытался залезть под воротник его свитера. Но, цепляясь бантом за пуговицы, безнадежно повисал в воздухе, барахтая лапками. Раиса металась под столами, ногами, платьями и руками, пытающимися ее поймать.

– Нет, не дамся! Не дамся живой! – вопила она. – Иннокентий, беги!..

Иннокентий пытался, но бант надежно держал его крепенькое тельце на хлипкой пуговице.

– Кока… – скулил он. – Бедный Кока…

И, как всегда бывает, в момент, когда разворачивается драма, а драма в этот момент разворачивалась на полу, ее никто не замечал. Кроме Раисы, Кеши и Алексея.

Народ веселился. А я бы сказала, уже бесновался. Не замечая в одночасье одичавшей персидской кошки, метавшейся под ногами в истерике. И визжавшего пёсика на груди великана-красавца Алексея. Народ плавно переходил с канкана на патриотическую кадриль. Разбившись на пары и под руководством местного хореографа Рубана Ильи Станиславовича (кстати, заслуженного артиста), на свет они рождали такое, что лучше бы оно не рождалось вовсе.

Но не мне судить.

Рисунок танца был прост и до любопытного понятен всем.

Что требовалось, так это поменяться дамами в центре круга, а потом довольными разойтись по углам. Под ручку, улыбаясь, притоптывая, причмокивая, прижимая…

Описать то, что называлось кадрилью, можно…

Но с большой натяжкой…

Как бы то ни было…

Смеялись все…

И вот в этот самый момент, когда парочки сгруппировались в центре и начался делёж барышнями, кто-то наступил Раисе на хвост.

Всё, что произошло далее, описать трудно.

Но я постараюсь.

– Убивают!!! – завопила Раиса и с лёту вцепилась всеми когтями и зубами мэру города в лодыжку.

Его нога была ближе всех. А разбираться, кто совершил сие дерзкое преступление – наступил на ее хвост, времени не было.

Дикий вопль мэра оторвал пуговицу, на которой висел Иннокентий, и шваркнул пёсика об пол. Ошарашенный Алексей бросился спасать Кешу, но с грохотом упал, потянув за собой официанта. Алексея странным, анекдотическим образом уронил на пол прыгающий на одной ноге мэр с озверевшей кошкой на другой. Повалил на пол и сам же на него сверху упал.

Иннокентий забился под стул и стал истошно выть. Алексей пополз к нему, но туша мэра не давала сдвинуться с места.

Публика оцепенела, но на мгновение…

А потом взорвалась!

Кто хихикал…

Кто просил льда.

Кто требовал виски.

Кто продолжал танцевать, ничего не замечая вокруг.

– Убивают!!! – заорал Иннокентий, и слёзы безысходности ручьем потекли из его глаз.

Его и его огромный жёлтый бант поднял с пола и на вытянутой руке, как знамя, нёс перед собой Брынза-Покусанный. Его огромная и упитанная ладонь скрывала внутри себя почти всего Иннокентия. Из нее торчали лишь наполовину бант и на четверть сам Кеша.

– Кеша, родной, кусай его! Кусай! – заорала Раиса. – Я спасу тебя, милый!

И, бросив ногу мэра, Раиса впилась всем своим сердцем и душой, а вместе с ними и всеми когтями и зубами, в пах охотника.

Иннокентий не умел кусать людей. Но оказалось, что жизнь свою он любил очень и страстно.

Маленькой пираньей мертвой хваткой Иннокентий впился в большой палец спасителя. И как ни стряхивал его Покусанный, всё было тщетно.

– Дервысь крепфе, Кефа! – поддерживала его Раиса. – Я с товой!!!

Спаситель, широко раздвинув ноги, рычал, как загнанный в ловушку кабан. А на голове его гордо, свободолюбивым орлом, восседал волнистый попугайчик Кока!!!

Финита ля комедия…

Кажется, так надо говорить, когда такое зрелище в жизни привидится?

Освободившись от притязаний мэра на свободу движений, Алексей схватил измученного пёсика и крепко прижал к груди. Маленькое сердечко билось так громко и часто, что вот-вот могло выпрыгнуть наружу. Одной рукой прижимая Кешу, он попытался снять с поэта-лирика Раису, но не тут-то было.

Надо было не знать Раису, чтобы надеяться на простое разрешение пикантной ситуации.

Виновник творческого момента, а также его зачинщик, не дышал, в прямом смысле этого слова. Белла была переполнена чувством тревоги. Творческая интеллигенция и официанты хихикали, а друзья поэта и мэра тупо молчали. Себе дороже было выказывать хоть какие-то эмоции. Кто знает, что их всех ждет завтра…

И только главреж ржал, как потерпевший. Он чуть не подавился от смеха и слёз. Видно, накипело у бедняги за всё время совместной работы.

И в тот самый момент, когда эмоциональное напряжение начало зашкаливать по всем показателям, раздался грохот… нет, звон битого стекла.

– БАЦ!!!

– Какая она красивая… – простонал Брынза. – Кто такая? Почему не знаю? Блин, и когда же эту суку снимут с моей ширинки?!

В двери стояла Элеонора…

Заходя в зал, она нечаянно зацепила локотком вазу, до краев наполненную водой и чайными розами.

От чайных роз просто задыхалось всё помещение. Они были везде. На столах, на окнах, на тарелках…

Белла их обожала…

А Элеонора обожала бордовые…

Почти черные…

Среди разбросанных по полу чайных роз она стояла гипсовой статуей в черном атласе. Платье закрывало всё, что можно было закрыть от глаз человеческих. Шею, ноги, руки… Оттого смотреть на нее хотелось бесконечно. Фигура переливалась всеми цветами радуги. Изгибы казались тоньше. Выпуклости – круче. Оттенки – ярче.

Театр.

Иллюзия во всём.

И ни капли вранья и лжи.

Всё правда!!!

Зал замер.

Гибкая и стройная, как пантера, она одним прыжком преодолела пространство и бережно сняла Раису с поэта.

Покусанный не сводил с нее глаз. Впервые в жизни одетая женщина доставляла его душе столь беспокойное удовольствие.

– Кто вы, моя спасительница? – простонал Брынза.

Элеонора опешила. А вместе с ней опешили все. Даже главреж Житько замолк в одночасье.

– Наверное, бестия задела старые волчьи раны… – кто-то тихо констатировал в толпе, указывая жирным пальцем на Раису. – Повело нашего Покусанного в сторону.

Не обращая на толпу внимания, Брынза галантно протянул Элеоноре руку:

– Разрешите сопроводить вас к столику.

Откуда в этом доморощенном поэте-живодёре оказалось столько гусарства, никто не знал. Но хлынуло оно из него водопадом комплиментов, заливая Элеонорины ножки.

А Элеонора, надо отдать ей должное, сказочно ему в этом подыгрывала. И кто тут разберет, что за игра была между ними.

Театр…

А Элеонора актриса.

Потерянную в чувствах Беллу быстро успокоили и приютили в хорошие, добрые и надежные руки сотоварищи и единомышленники главного героя фуршета. И со стороны было заметно, что подобная рокировка чувств ее полностью устраивала.

Продолжая удивляться хитростям Элеоноры, Вельмонт сидел поодаль в мягком кресле и ухмылялся в коротко остриженные усики. Потягивая коньяк, он с пристрастием рассматривал каждое ее движение. Движение рук и ног, губ, бровей, глаз…

Так появиться в финале спектакля могла только она. Птица высокого актерского полета. И не важно, какую роль она играет. Публика всегда будет у ее ног. И только у ее ног.

И не будь той драки, что устроили всеми любимые Раиса и Иннокентий, ваза всё равно разбилась бы вовремя.

Элеонора покидала фуршет в сопровождении Брынзы, но только до такси. В одной руке она держала переноску с шипящей на всех Раисой. В другой – черные розы. Их доставили прямым рейсом из Парижу.

В каждой шутке…

Вспоминайте…

Только малая толика шутки…

А найти в провинции черные розы в полночь намного труднее, чем слетать за ними в Париж.

Вслед им смотрел Вельмонт и по-прежнему ухмылялся в коротко остриженные усики. На его плече по-орлиному гордо восседал желтый волнистый попугайчик Кока.

– Всё из-за тебя, желтый волосатый червяк… – буркнула ему на прощание Раиса.

Кока что-то прочирикал в ответ, но Раиса его уже не слышала.

Кое-кто еще оставался. Кое-кто только начинал, отправляясь в сауну. Кое-кого уже давно не было видно.

Какой длинный был прожит день!.. Сколько эмоций пришлось перелопатить внутри своего сердца!.. А сколько новых впечатлений появилось внутри тоже сердца… И как быть, если размеры сердца не изменились?..

– Давай спать, девочка, – и Элеонора погладила Раису по спинке. – Завтра расскажешь мне во всех красках, что произошло и за что ты хотела растерзать… Байрона…

Театр…

Глава третья. Приятное знакомство

– Утро туманное… Утро седое…

Элеонора варила кофе в маленькой медной турке и манерно напевала себе под нос старинный романс.

– Нивы печальные… Снегом покрытые… – вторила ей Раиса.

Раиса не любила романсы, а оттого с огромным удовольствием передразнивала свою хозяйку.

– Что за чушь? – возмущалась Раиса. – И так весь дом в паутине от картин и прошлогодних страданий. Устала драть уже это старое кресло. Когда уже купим что-нибудь новенькое? Из одной помойки антиквариата в другую. Эдак и самих скоро на помойку жизни выбросят.

– Успокойся, Раиса. И перестань драть это несчастное кресло. Его еще мой дед покупал. И если бы ты знала, сколько оно стоит, то тебе стало бы стыдно.

– Щас. Еще чего. Мне всего два года. А в такой обстановке я чувствую себя столетней. Я еще детей своих не нянчила, а уже к смерти готовлюсь.

– Раиса, перестань, кому сказала… – и оторвав Раису от кресла, Элеонора продолжала: – Первая встреча… Последняя встреча…

– Да в такой обстановочке более ничего в голову и не лезет. Сама одна средь пыли веков. И меня за собой тащит в небытие.

– Раиса, вон с подоконника! Не вздумай есть алоэ.

– Да кому нужен твой алоэ? Чай не петрушка. Хоть на солнышке посидеть… Свет белый увидеть. Косточки погреть. Пообижаться немного. На жизнь. На тебя, дуру талантливую. На Иннокентия, без него скучно…

– Вспомнишь и лица… Давно позабытые… – томно вытягивала Элеонора. – Вспомнишь и лица… Давно позабытые…

– Ну совсем уж тоска какая-то с самого утра. И рада бы вспомнить, да некого… – бурчала себе под нос Раиса. – Разве что вчерашний фуршет. Вот уж где повеселились так повеселились. И как там мой Иннокентий? Не удушился ли бантом? А Кока каков? Чуть не поумирали за него, а он жив оказался. Даже обидно как-то. Не самостоятельно.

Что означает «не самостоятельно», Раиса не знала. Ей просто нравилось это выражение. Вот нравилось – и всё. Она вставляла его везде, где надо и не надо. И, ко всеобщему удивлению, оно везде было к месту.

Раздался звонок телефона.

– Соскучиться не успели, а уже лица, давно позабытые, тут как тут, – не удержалась от сарказма Раиса. – Что-то раненько. Случилось что?

И действительно.

Так рано Элеоноре после премьеры звонить было не принято.

На часах было всего-навсего 9:00.

И у кого хватило на это смелости?!

– Самоубийца… – прошипела Раиса. – День обещает быть не томным.

– Да, – жеманно ответила Элеонора. – Слушаю вас.

Раиса спрыгнула с подоконника и быстро запрыгнула на кухонный стол.

– Ну что вы.. Конечно помню. Нет… Не рано. Всё утро на них любуюсь.

Раиса подошла настолько близко к Элеоноре, что часть персидских длинных волос ее хвоста чуть не заткнули актрисе рот.

– Тьфу, отстань… Ой, простите, это не вам. Это Раиса вам привет передает.

При этих словах Элеонора хитро подмигнула кошке. А кошка нежно ткнула ее своим носиком.

– Вы запомнили ее? На всю жизнь? Приветик ей? Посмотреть куда? – и Элеонора перевела глаза на журнальный столик, где стоял компьютер. – Весь город?.. Страна?.. Зарубежье?..

Раиса, заподозрив самое страшное, на всякий случай спряталась под столом. И притихла.

Вообще-то она любила Элеонорин компьютер. А что? Теплый, яркий, музыка опять же…

Но только не в этот раз. Ее седьмое чувство выживания подсказывало ей, что от звонящего ничего хорошего ждать не стоило. Так как нетрудно было догадаться, кто звонил в такую рань.

Кто запомнил ее, безобидную и ласковую кошку. на всю жизнь настолько, что передавал приветы.

– Спасибо, что хоть стихи свои читать не стал… – прошипела Раиса и съёжилась от предвкушения надвигающегося чуда.

– Какой кошмар!.. – застонала Элеонора и отодвинулась от экрана. – Какой ужас!..

– Что там? Что там? Покажи… – мяукнула Раиса. Она выбежала из-под стола и вспорхнула к компьютеру, прямо на клавиатуру. – Какая прелесть!!! Какой эпатаж!!! – засмеялась кошка и стала тереться мордочкой об экран. – Прямо сразу его зауважала. Давай всем друзьям разошлем. Похвастаемся.

– Какой позор… Как я выйду на улицу?.. – причитала Элеонора, закрыв от позора почему-то ротик, а не глаза. – Как я буду смотреть в глаза людям?

– Каким людям? – переспросила ее Раиса. – Этим театральным гениям, что сделали тебя нянькой? Мать, опомнись!

И она в порыве нежности укусила Элеонору за локоток.

– Ай! Больно! Раиса, ты чего?

– Я чего? – и Раиса прикусила ее еще раз, но нежнее. – Да мы наконец-таки проснулись знаменитыми! Посмотри, сколько лайков! Глупая ты женщина, Элеонора. Глупая, хоть и красивая.

Раиса в знак прощения стала тереться о локоток хозяйки всей своей лохматой спинкой и мурчать.

– Какой кошмар!.. Какой ужас!.. – повторяла, как заговоренная, Элеонора. Но уже не так громко, слёзно и истерично.

– Какая я красивая, пушистая и смелая, – мурчала Раиса себе под нос, время от времени вглядываясь в экран всей своей вечно недовольной мордашкой. – Просто чудо, как хороша.

– Какая я толстая… Какая я старая… – причитала Элеонора. – Как нехорошо я уложила волосы… И фу… Какая пьяная эта Белла…

«Ну, слава Богу, отлегло… – подумала Раиса и всем тельцем прижалась к хозяйке. – Возвращается к жизни».

Это верно. Что тут скажешь? Да ничего говорить и не нужно. Сколько бы лет женщине не было, главное, чтобы другая выглядела хуже. И не важно, как хуже. Просто хуже – и всё. Платье не то. Макияж не тот. Настроение и задний фон. Манеры, возможности, перспективы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.