Владимир Сулимов
Дурной глаз

Пусть будет «орёл»

Валера любил повторять: здóрово, когда всё необходимое умещается в одном рюкзаке. Пасуя перед его энтузиазмом, Марина убеждала себя, что согласна с этим… но сейчас она желала, чтобы к их скудным пожиткам добавился хотя бы зонтик вместо протёртого целлофанового дождевика. Свой Валера и вовсе выкинул пару дней назад. Ливень обрушился на путников, когда они вышли с просёлочной дороги на асфальт. Невзирая на буйство стихии, Валера бодро шлёпал впереди, высоченный, как дядя Стёпа, и громко комментировал каждый шаг. Из-за грохота падающей воды Марина различала лишь отдельные слова. Земля вдоль дороги превратилась в жирную бурлящую жижу. Вокруг расстилались рассечённые шрамом асфальтовой ленты заброшенные поля высокой душистой травы. Никакого укрытия посреди этого зелёного шелестящего моря. У горизонта косматился лесок, определить расстояние до которого из-за дождя не представлялось возможным. Они промокнут до нитки, когда доберутся до леска. Если не повезёт и их не подберёт попутка.

Прежде им везло.

Иногда приходилось пропустить десятки машин прежде, чем кто-то останавливался. Иногда Валере стоило поднять руку с отставленным большим пальцем или табличку с названием пункта назначения, и первый же автомобиль тормозил возле них.

Теперь на дороге они были одни.

В минуты, подобные этим, Марине начинало казаться, что отправиться автостопом в путешествие по стране – не самая лучшая из Валеркиных идей.

Валера явно так не считал. Он нёс её рюкзак, более тяжёлый, чем его собственный (иногда отпуская неразборчивые шуточки в адрес женщин, которые не могут обойтись без излишеств), и свёрнутые спальные мешки. Он, кажется, совершенно не устал: спина прямая, шаг пружинит, рот не закрывается. Бесконечный оптимизм – вот качество, которое Марину в нём восхищало… кроме случаев, когда вызывало раздражение, как теперь. Оптимизм помогал Валере увлечь своими идеями любого: мол, давай предпримем то-то и то-то, и всё получится как нельзя лучше! Даже когда их едва не ограбили где-то под Липецком, он не потерял присутствия духа. Позитивный настрой Валеры помог им выйти из воды сухими (Марина усмехнулась про себя уместному сейчас каламбуру). Лерка сумел уболтать гопников, чему те, похоже, и сами удивились. Он уверял потом Марину, что ему помогло увлечение нейролингвистическим программированием, но она считала иначе: их выручили его вера и оптимизм на грани одержимости.

Так что Валере ничего не стоило подбить Марину отправиться в путешествие автостопом. Вспомнив об этом, она неожиданно ощутила поднимающуюся изнутри волну тепла. Ей захотелось подойти к Валере и повиснуть у него на шее… или чтобы он сам остановился и обнял её.

Стоял конец июля. Время – неизвестно, место – посреди нигде.

Валера обернулся и что-то прокричал. Его лицо обросло недельной щетиной, достаточно густой, чтобы начать называть её бородкой. Забранные в хвост волосы намокли и походили на кусок толстой верёвки. Он по-детски улыбался, и девушка не могла не ответить на улыбку.

– Не слышу! – крикнула Марина, отбрасывая со лба отяжелевшую от воды чёлку. Валера остановился и подождал её.

– Хорошо, что не холодно! – повторил он. На стёклах его очков дрожали капли воды.

– Это кому как, – усомнилась Марина. Суровая правда жизни заключается в том, что рано или поздно ты замерзаешь даже под самым тёплым дождём. У её целлофанового пончо был оторван капюшон, а Валеру от воды защищала одежда из джинсовой ткани да рюкзак. Однако он безмятежно рассмеялся, запрокинув голову, а потом её желание исполнилось – он её обнял.

– Замёрзла? Ты мокрый цыплёнок, – произнёс он, целуя девушку в щёку. – Я не могу тебя сейчас согреть, у нас даже бренди не осталось, но чуть попозже, когда мы найдём убежище, я исправлю положение. Есть один очень хороший способ убить твою возможную простуду.

– И я его знаю, – проворковала она. – Скорей бы воспользоваться твоим способом. Скорей бы убить простуду.

– Простуды не случиться, – пылко заявил Валера. – Какой тут воздух! Разве запах не восхитителен? Я его обожаю: когда дождь прибивает пыль на дороге, а травы пахнут ещё острее. Сразу вспоминаю бабушкин чай с чабрецом. В детстве мы с сестрёнкой… О, а вот едет кто-то!

Марина обернулась и увидела за водяной пеленой приближающиеся фары, словно глаза Чеширского кота. За ними из дождя материализовалась сама машина – «Газель». Валера замахал рукой с поднятым большим пальцем, но «Газель» проехала мимо, даже не сбросив скорость.

– Ну и ладно! – воскликнул Валера и исполнил посреди дороги короткий дурашливый танец. «Зеркалка» в непромокаемом чехле раскачивалась на ремне, перекинутом через шею Валеры, точно ребёнок на качелях. Марина засмеялась.

– Не пропадём! – подмигнул Валера, доставая из заднего кармана сложенную карту. Он купил её в Москве и категорически отказывался с ней расставаться, хотя в смартфоне Марины было установлено GPS-приложение. «Ты бы ещё компас взял», – порой шутила она.

Валера развернул карту. Она настолько истёрлась, что в некоторых местах можно было видеть сквозь неё.

– Мы идём… – тут он взглянул на часы, – почти сорок минут. Значит, находимся здесь. – Он ткнул в нарисованную дорогу отросшим ногтем. – Через шесть километров должен быть мотель, а ещё дальше посёлок с умилительным названием Береговушка.

– Я бы предпочла умилиться мотелем.

– О, эти захолустные мотели с полным набором услуг! Ол инклюзив! Капучино со вкусом канализации! – разбойничьим голосом произнёс Валера. – Ржавая ванна, на стенках которой осталась отшелушившаяся кожа прежнего постояльца.

– Я бы завалилась спать в кровать так, как есть, даже без всякой ржавой ванны.

– О да! – не унимался Валера. – В постель, где ещё час назад пузатый дальнобойщик драл придорожную путану с подгнившим носом…

– Лер! – закричала она весело. – Я не пойму, чего ты добиваешься такими рассказами, но ты ничего не добьёшься!

– Я, между прочим, повторяю твои слова, когда мы только выбирались из Каширы. «А если в лесу клещи? А если нападут маньяки? А если у нас в дороге случиться дизентерия и я буду погибать от поноса под разлапистой елью?»

– Не говорила я такого!

– Говорила-говорила! – хохотнул он, и Марина ткнула его в бок кулаком:

– Ненавижу тебя! Индюк!

Он захохотал совсем по-злодейски.

Мимо во встречном направлении проехала колонна фур, первая посигналила им. Они сошли в траву, чтобы их не забрызгало (как будто они и так не вымокли), и когда колонна миновала, вернулись на дорогу.

– До чего безлюдная местность! – констатировал Валера. Ливень чуть приутих, и теперь Марине удавалось слышать спутника. – Или безмашинная. В наше время автомобиль перестал быть средством передвижения и даже роскошью, если речь идёт не о «Майбахе» или «Бентли», конечно. Автомобиль – это что? Показатель статуса? Часть жизни? Это второе лицо человека. Или первое. Это человеческое продолжение. Фантасты и учёные твердят о киборгах как о перспективе, а вместе с тем, киборги уже существуют. Это автомобилисты в своих авто! Они повсюду. Но не здесь и не сейчас. Это настолько непривычно, что даже жутковато.

Над полями сверкнула молния, похожая на трещину в небе. Тут же шарахнул гром, точно с небоскрёба сбросили чугунную ванну, в которой мылся Кинг-Конг. Марина вскрикнула, а Валера с досадой произнёс:

– Какая молния! Вот бы заснять, эх-х!..

Марина скорее угадала, чем расслышала его слова. Они были оглушены и потому не сразу различили приближающийся сзади звук работающего мотора, пока тот не стал слишком громким.

Не просто шум – рёв.

Марина обернулась первой. Сквозь завесу падающей воды к ним – на них – мчалась тёмно-синяя торпеда. Фары, напоминающие глаза доисторического хищника, вглядывались в дождь. «Дворники» эпилептически вылизывали лобовое стекло. В свете фар автомобиля Марина оцепенела, как вышедшее на дорогу дикое животное. «Какая же у него скорость?» – промелькнуло в голове Марины. Передний бампер приподнимался над асфальтом, словно машина пробовала взлететь.

Или наброситься.

Тут Валера схватил Марину за руку, отчего девушка вздрогнула, но очнулась, и увёл на обочину. Свободной рукой он «голосовал», но автомобиль (хэтчбек «Ситроен», разобрала теперь Марина) пронёсся мимо, обдав их волной тёплого воздуха. Марина была готова поклясться, что дождевые капли, касаясь поверхности «Ситроена», превращаются в пар. Валера выкрикнул что-то с явной досадой, которую Марина не могла разделить. Как бы она ни намокла, ей казалось, что будет лучше, если лихач продолжит путь без них.

Точно уловив её мысли и решив действовать наперекор, автомобиль сбросил скорость и съехал с дороги метрах в сорока впереди. Потом дал задний ход и покатил к ним. Шины шелестели, как тяжёлые змеюки, выползшие на охоту.

Валера взглянул на Марину с ликованием, отчего ей захотелось стукнуть его уже не в шутку, и поспешил к автомобилю. Марина засеменила следом – а что ей, собственно, оставалось?

Двигатель «Ситроена» выжидающе урчал. Валера распахнул переднюю дверь пассажира и сунул в салон голову.

– Ух и резво вы водите, уважаемый! – донеслось до Марины. Ответ уважаемого ей расслышать не удалось. – Мы направляемся в Пермь и ищем попутку, которая довезёт нас хоть до какого-то промежуточного пункта. Если вы нас возьмёте, мы будем безмерно благодарны. Народ мы мирный, я и вот та замечательная девушка, промокшая до нитки.

Спустя несколько секунд последовал ответ:

– Могу подкинуть до выезда на М-5.

– Федеральная трасса!

– Федеральная трасса. – Обладатель голоса явно водил тесное знакомство с крепкими сигаретами. Пачка утром, пачка на ночь. В этом Марина не могла ошибиться. Ей был знаком голос заядлого курильщика. Отец Марины выкуривал пару пачек в день, пока не схлопотал астму, после чего ему пришлось уменьшить суточную норму вдвое.

– Это же сорок километров! – воскликнул Валера.

– Все пятьдесят, – поправил водитель. Пусть и прокуренный, голос был не лишён приятности. Баритон а-ля Высоцкий, таким бы песни петь под гитару у костра.

– Отлично! Какая удача! – Валера вынырнул из машины, чтобы взглянуть на девушку. Его лицо сияло.

– Да, – подтвердил водитель. – Но если вы и дальше будете обмениваться впечатлениями, я могу передумать.

– Мы ваши с головы до ног! – заверил Валера. Марина любила его, всё так, но иногда ей хотелось вцепиться ему в щёки ногтями – настолько блистательную чепуху он порой выдавал.

– Вещи кидайте в багажник, да живенько, – велел водитель. – Тепло из салона уходит.

– Момент! – Валера захлопнул дверь и, подмигнув Марине, зашлёпал вокруг машины.

В багажнике «Ситроена» не было ничего, кроме подстеленного брезента. Они живенько – как просил незнакомец – затолкали в багажник рюкзаки со спальными мешками и юркнули в авто, Валера на переднее сиденье, она позади него. Только оказавшись внутри, Марина поняла, как сильно промёрзла.

В машине было и впрямь натоплено, но дрожь отпустила её не сразу.

***

Водителя звали Глеб. Он протянул Валере лапищу, огромную, как ковш экскаватора, и на краткий миг рукопожатия кисть юноши исчезла в ней целиком, вместе с запястьем. Этой же лапищей он отмахнулся, когда Валера предложил деньги за поездку. Марине Глеб лишь кивнул вполоборота. Большую часть их дальнейшей поездки она могла видеть только его глаза в зеркале над лобовым стеклом: два глубоко посаженных кристалла цвета вечернего льда. Насколько Марина могла судить, Глеб не отличался высоким ростом, но был коренаст. Квадратная голова вырастала из широких плеч, и шея морщинилась бульдожьими складками. Он носил камуфляжный костюм, который пропах таким крепким запахом гари, что его не мог скрыть даже ароматизатор – четырёхлистный клевер с запахом персика, прицепленный к зеркалу.

– Ну и как вас занесло в такую глушь? – пророкотал Глеб, когда машина тронулась с места.

– Тоже на попутке, – охотно ответил Валера. Он достал из кармана платок и принялся протирать очки.

– Туристы? – кивнул Глеб то ли одобрительно, то ли скептически.

– Не совсем, – откликнулся Валера. – Мы путешествуем автостопом.

– О как! – снова кивнул Глеб. – Оригинальное у вас занятие.

Он посмотрел на Валеру – повернул голову в его сторону – а Марина не отрывала глаз от спидометра. Машина успела разогнаться до семидесяти километров в час – и это на мокрой дороге при плохой видимости. Марине даже показалось, что «Ситроен» слегка подпрыгивает.

Она сделала то, чего никогда не делала, сидя на заднем сиденье автомобиля: пристегнулась.

– Я собираюсь написать эссе, – сказал Валера, надевая очки. – Мы с Мариной учимся на факультете журналистики МГУ, переходим на пятый курс. Я давно носился с этой идеей, по-моему, это жутко интересно, – (Глеб поддакнул), – и вот, наконец, созрел.

– Пресса, получается, – уточнил Глеб.

– Мы не волшебники, мы только учимся, – откликнулся Валера задорно.

– Сложно, поди, по России путешествовать? Много не наездишь, сажают неохотно?

– Да не то что бы. Нормально. Основная сложность, вы понимаете, была в финансах, поэтому с прошлой осени я подрабатывал в фитнес-клубе инструктором. Так я заработал на запланированный маршрут, и пока мы не выбились из бюджета. Но самое главное, Марина меня поддержала. Без неё мне пришлось бы сложнее.

– Да? – оживился Глеб. Его взгляд, отражённый в зеркале заднего вида, встретился с Марининым, отчего она поспешила спрятать глаза. – Это отменно, когда тебя подруга поддерживает. У тебя как будто крылья вырастают, а?

– Ещё какие крылья, – улыбнулся Валера. – Можно горы свернуть. Ну, не крыльями, конечно… – Он пошевелил пальцами возле своего рта, словно пытался ими нащупать слова. – В общем, вы меня поняли.

Глеб расхохотался взахлёб, точно услышал самую смешную в жизни шутку, но тут же закашлялся. На миг Марине показалось, что он вот-вот отпустит руль. К счастью, Глеб справился с кашлем и выровнял «Ситроен», который вынесло на середину дороги.

– Безумно дорого по России путешествовать так-то, – согласился он.

– Деньги у нас на карточке, – торопливо вставила Марина. Она сама не знала, зачем – ей не хотелось участвовать в беседе. – Мы снимаем в населённых пунктах сумму маленькими частями, исходя из необходимости. К сожалению, банкоматы не всегда попадаются.

Эту же мысль она пыталась донести до гопников, которые пытались их ограбить на прошлой неделе.

– Конечно, в сельской местности банкоматы редкость, – заметил Глеб. – Глубинка, что вы хотели!.. Ну и какой же маршрут у вас?

Хотя его огромные ручищи крепко сжимали руль, который казался в них бубликом, Марина отнюдь не ощущала себя в безопасности. Напротив, в груди зрело чувство тревоги. Такой же «звоночек» она услышала перед встречей с грабителями, за несколько минут до того, как те вышли из лесополосы возле деревушки, название которой Марина забыла (а Валера точно отметил в своём дневнике).

Она откинулась на сиденье, пытаясь убедить себя, что оснований для беспокойства нет… и тут заметила, что Валера не пристёгнут.

– Мы выехали из Подмосковья, проехали через Тульскую область, затем Липецкую, Воронежскую, Саратовскую, и вот мы здесь. Мы планируем добраться до Перми, после чего вернуться в Москву через области севернее – Кировскую, Нижегородскую и так далее, – пояснил Валера охотно. Ему нравилось, когда встретившиеся им в дороге люди проявляли интерес к деталям путешествия.

– А ты, – Марина догадалась, что Глеб обращается к ней, – не пожалела о своём решении? Ну, ввязаться в такую авантюру?

– Нет, – сразу отозвалась Марина (хотя это было не совсем правдой). – Это же масса впечатлений.

– Всегда казалось, что такие предприятия не для женщин, – произнёс Глеб с кудахтающим смешком.

– Я и раньше в походы ходила, я привычная.

– Моя жена, когда мы ездили отдыхать, в Крым или Кисловодск, набирала постоянно два чемодана разного говна: тряпки, украшения, сапоги какие-то. Кремов одних полчемодана набила, а я волоки. Я ей говорю: лучше убери их, от греха подальше, нахер. Я ей говорю: кого ты собралась охмурять в Крыму-то, рожа? Зачем тебе, мол, сапоги? Она смеётся: «Котик, котик». У вас-то два рюкзака всего! Вон какие молодцы.

Пока он говорил, стрелка спидометра приблизилась к девяностокилометровой отметке. На сухом асфальте такая скорость не ощущалась бы, но сейчас машину всё чаще вело. Глеб выравнивал движение короткими, злыми рывками руля.

– Валер, – Марина решила, что молчать дальше незачем. – Накинь ремень, а?

Глеб смерил её через зеркало тяжёлым взглядом.

– Заботливая, – буркнул он. – Да тревожиться ни к чему. Я обучался экстремальному вождению.

– У, круто! – кивнул Валера, но всё же пристегнулся. – С нами парень учится, тоже экстремал. В уличных гонках участвовал, два раза брал первое место. Чудеса творил на дороге. Только его потом прав лишили.

– Водителю надо доверять, уважаемая, – произнёс Глеб вроде шутливо, но глаза его оставались серьёзными. Даже суровыми, как у камикадзе.

– Хорошо, что дорога пустая, – сказал Валера, желая разрядить обстановку.

– Хорошо. – Глеб опять кашлянул – мучительно, с надрывом. Марина невольно представила клубок перепутанных скрепок, ржавых гвоздей и рыболовных крючков, застрявший в его глотке.

– А вы из Оренбургской области? У вас номера оттуда. Как вас сюда занесло? – спросил Валера.

Глеб ответил не сразу. Сперва он пошарил левой рукой под сиденьем, и Марина услышала, как что-то брякнуло.

– Я еду к тётке в Сердобск. У неё желчнокаменная болезнь обострилась, и дело к операции идёт. Тётка голоси-ит!.. Кроме меня кто ж насчёт больнички похлопочет? Я у неё родственник самый близкий. Во-от… А самолётом летать не люблю. Не страшно, но как-то не по себе. Ты не управляешь ситуацией, вот чего хочу сказать. И если эта дура крылатая, махина такая, навернётся, шансов уцелеть не будет, это не авто тебе. А сейчас-то особенно! В каком состоянии наша авиация? Ну? Ну вот! В полной же жопе! Слышал, как эти «Суперджеты» падают? Сам понимаешь. Они говорят: статистика и все дела, а эта ваша статистика… Когда ты будешь падать в самолёте с высоты десять тысяч километров, весь обледенелый, как эскимо вонючее, знание статистики тебя ни хера не спасёт. Без шансов!

– Можно включить радио? – предложила Марина без особой надежды. Тема, в которую скатилась беседа, ей не нравилась. Она призналась себе, что ей вообще всё не нравиться с тех пор, как Валера остановил «Ситроен».

Глеб покачал головой:

– Мы в низине, здесь не ловит. Я пробовал. А ещё эта гроза вызывает помехи. В таких местах, мне рассказывали, то есть, в лугах во время дождя повышенная концентрация атмосферного электричества. Это влияет на эфир.

– Мы видели неописуемую молнию, – поделился впечатлением Валера. – Фиолетовая и похожая на перевёрнутую минору. Минора – это…

– Я знаю, что такое минора, – сказал Глеб. – Такая минора да по башке. Вам чертовски повезло, что я вас подобрал.

«И не поспоришь», – подумала Марина с сомнением. Не надо быть победителем «Битвы экстрасенсов», чтобы понять: спорщиков Глеб не жаловал.

Она обнаружила, что её пальцы вцепились в обивку сиденья до онемения, и с трудом разжала их.

«Да что с тобой такое?» – попыталась она одёрнуть себя.

– Угу, повезло, – повторил Глеб задумчиво. – Я ведь никогда раньше попутчиков не брал. Такое у меня правило. Может, сегодня особенный день?

– Каждый день – особенный! – откликнулся Валера, сверкая своей «все-люди-лучшие-друзья» улыбкой. – Берите попутчиков смело, с ними не скучно. Мир поворачивается светлой стороной к тем, кто ему открыт.

– Моя жена постоянно твердила: «Каждый день – особенный», – ответил Глеб задумчиво. – Ну да, сегодня понедельник, а завтра вторник. Знаешь, ничего-то в них особенного, только ложка, которой ты хлебаешь говно, меняется. А говно-то – оно остаётся.

– Всё не так плохо, – сказал Валера, нимало не смутившись. – Важно не то, какие проблемы возникают, а то, как мы к ним относимся. Я даже писал как-то статью на эту тему, и её опубликовали в «Эгоисте».

Водитель тяжело покосился на него. Марина почти слышала, как скрежещут, поворачиваясь, его глаза, будто несмазанные шарниры.

– У меня рак гортани, – произнёс Глеб. – Как бы ты отнёсся к этому, будь ты на моём месте? Написал бы очередную статью?

– О, – выдохнул Валера. – Мне страшно жаль. Искренне вам сочувствую.

– Мой стакан наполовину пуст, а твой – наполовину полон, – с горькой усмешкой сказал Глеб. Далеко впереди вспыхнули фары встречной машины, и расстояние стремительно сокращалось: стрелка спидометра плясала уже у отметки сто километров в час. Приближающийся автомобиль тоже шёл с приличной скоростью.

– Это ужасно. Но надежда есть, – быстро говорил Валера, а Марине хотелось закричать: «Дорога! Ты же отвлекаешь его от дороги!». – Если онкологическое заболевание диагностировано на ранней стадии, то вероятность…

– Остаток жизни гнить в больнице под капельницей? В вонючей палате, полной таких же любимчиков судьбы? Терять волосы, гадить под себя, а под конец орать от боли, потому что наркотики больше не действуют, а эвтаназия запрещена? Нет, спасибо! Эта судьба, сука, постоянно показывала мне жопу, но и я ей могу показать – вот это! – и Глеб потряс над приборной панелью громадной, как дыня, фигой.

Встречная машина, чёрный «Рэнглер», была уже так близко, что Марина могла прочесть мелкие надписи на её номерном знаке. Салон «Ситроена» затопило светом фар, столь ярким, что казалось, у находящихся внутри видны кости и сосуды, будто на рентгеновском снимке. Марина перестала сдерживаться:

– Смотрите, джип!

«А ведь Глеб, возможно, был бы рад столкновению», – пронзила её мозг быстрая, паническая догадка.

Глеб скривил губы в полуулыбке-полуоскале. Джип, воя клаксоном, как голодный Сатана, промчался мимо, взметнув по бокам от себя каскады воды. «Ситроен» ворвался в эту водяную стену и на мгновение обзор полностью пропал, будто по автомобилю шлёпнула грязная, жирная лапа.

– Ахтымудилачёртовсукинсын! – проревел Глеб. Его брови столкнулись у переносицы, вертикальная морщина рассекла лоб, на котором разрубленным червём билась короткая вена. Лицо водителя мигом налилось кровью, и Марина подумала о красной птичке из Angry Birds. Забавное сравнение – вот только девушке было не до смеха.

– Мразь! – выплюнул Глеб и снова закашлялся, мотая медвежьей головой. Скорость он так и не сбавил. Марина прикинула, что такими темпами они доберутся до трассы минут через двадцать.

Если Глеб не отправит всех в кювет.

Валера оставил попытки завязать беседу, что в возникшей ситуации было не самым худшим решением. Водителя, судя по всему, это устраивало. Он прокашлялся и сосредоточился на дороге. Пурпур постепенно сходил с его лица и, наконец, остался лишь на скулах тонкой разорванной сеточкой.

Минут через пять, когда дорогу обступил смешанный лесок, Глеб переехал лису, выбежавшую из кустарника, и даже не притормозил.

***

– О Господи! – воскликнул Валера. Марина вжалась в сиденье, впилась пальцами в щёки, превратив своё лицо в трагическую маску. Звук удара отдавался в её ушах и ещё где-то внутри, как кувыркающийся камень, навсегда оставляя в сердце тяжёлый оттиск. – Зачем вы это?!

– Нельзя тормозить на такой скорости, когда дорога мокрая! – взорвался Глеб. – Если ты не хочешь улететь на берёзу, нельзя тормозить на такой скорости!

– Но…

Голова Глеба развернулась к нему на плечах, словно танковая башня, и Марина услышала, как щёлкнули шейные позвонки.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – проревел Глеб, брызжа слюной. – Я за рулём! Я главный! Ясно тебе, Гарри Поттер?!

Пурпурный цвет вернулся на его лицо, Валера же, напротив, побледнел – словно они были сообщающимися сосудами, между которыми циркулировала общая кровь.

За окнами среди деревьев мелькнул мотель – бледно-розовый фасад, кафе, несколько машин на парковке. Старик в дождевике катил вдоль заборчика пустую тачку, за ним бежала дворняга – хвост кольцом. Такая привычная жизнь. Марина с тоской проводила мотель взглядом.

– Остановите, мы сойдём здесь, – произнёс Валера как можно спокойнее. Глеб вытаращился на него так сильно, словно намеревался дотянуться глазами.

– Вы едете. Я довезу вас до трассы, как и договаривались. Будь я проклят! Я довезу вас до самой Перми!

– Разве вам не надо ехать к тётке?

– А? – сощурился Глеб. – К тётке?

Марина не заплакала – заскулила.

Лесок расступился перед указателем «БЕРЕГОВУШКА». Они ворвались в посёлок, не сбрасывая скорость. По встречной Глеб обошёл плетущийся трактор и чудом разминулся со встречной «Ладой Калиной», водитель которой ударил по тормозам и возмущённо просигналил. Валера вцепился в ручку двери, и Глеб истолковал этот порыв как попытку к бегству.

– Если ты попытаешься выпрыгнуть на ходу, тебя разотрёт об асфальт, как на чёртовой тёрке, – будничным голосом сказал он. – Станешь хуже той лисы.

«Ситроен» проехал перекрёсток на красный сигнал светофора, собрав негодующую овацию автомобильных гудков. Машины разлетались от безумца в разные стороны, как игрушечные.

– Пожалуйста, – еле слышно произнёс Валера. – Зачем вы это творите? Подумайте о жене.

– Со вчерашнего дня она больше не моя жена, – ответил Глеб ровным голосом, точно говорил о погоде. – Сука мертва, и боже, я счастлив впервые за долгие годы. Как камень с души! Если захочешь однажды развестись, Гарри, уясни: шлицевая отвёртка – твой лучший помощник. Всё остальное доделает керосин.

Марина уже не могла сдерживаться. Словно шар с водой лопнул где-то внизу живота, и по бёдрам разлилось постыдное тепло. Мочи было немного (Марина успела присесть за кустики до того, как их подобрала попутка из ада), зато унижения – до фига. Острый запах её слабости начал подниматься по салону, забивая запах гари, исходящий от камуфляжки Глеба.

Но тот, кажется, не заметил ничего.

– Она сосала этому щенку из пресс-службы, – увлечённо говорил Глеб будто сам с собой, скользя мысленным взором по волнам своих ядовитых воспоминаний. – Этому, в пиджачке, причёсочка-пробор, туфельки, блядь. Насасывала, а вечером разговаривала своим поганым ртом со мной, когда накладывала ужин. Иногда даже целовала в щёку! Если бы у нас был ребёнок, она бы и его целовала, зашквареным-то ртом! И хорошо, что у неё случился выкидыш! Насасывала! Все знали, кроме меня. Как же они смеялись за спиной! Он, кстати, на тебя похож, Гарри, блядь, Поттер, только холёный весь. Веришь мне?

Валера торопливо кивнул. Его умение усмирить словом гневливого собеседника осталось где-то далеко позади на дороге, у сбитой лисы. Да и как распорядиться этим умением, когда тебе велят заткнуться?

– Потом мне диагноз поставили. «Дорогой, надо лечиться, дорогой!» И по плечам гладит. И лезет своей похабной пастью! – Глеб ударил ладонью по рулю, и клаксон коротко пискнул. – Шваль чёртова! Ничего бы не узнал, так и ходил бы с рогами, спасибо, Рубен глаза открыл. Представляю, как он хохотал надо мной, мелкий армянский говнюк!

Марине тоже захотелось хохотать, но не от веселья – от ужаса. Сойти с ума в попутке из ада, нет ничего проще.

Посёлок остался позади. Оставались позади деревья, мокрые, костлявые коровы, завалившиеся набок пустые лачуги, бетонные, с дырами, стены, изрисованные граффити («кресты мира» соседствовали со свастиками). Столбы линии электропередач, поднимающиеся вдоль дороги пунктирами. Указатели, плавящиеся под дождём. Руины остановок, напоминающие гниющие, забитые мусором рты убитых великанов, над которыми кружили чёрные птицы. Ливень ослабевал и совсем прекратился, когда они, заложив лихой вираж, вырулили на федеральную трассу «Урал».

– А теперь внимание! – голосом Серёги Шнурова провозгласил Глеб. – Ту-ту! Е-эдем!

Марина чувствовала, как её вдавливает в спинку сиденья, точно космонавта на старте. На спидометре стрелка упёрлась в отметку 150. «Ситроен» явно намеревался преодолеть звуковой барьер. Такая езда не могла окончиться ничем, кроме катастрофы, но теперь Марина не сомневалась: катастрофа в действительности и была той тёткой, к которой Глеб так спешил.

Что-то легонько коснулось её колена, отчего она едва не вскрикнула. Опустив взор, Марина увидела мобильник, который Валера протягивал ей тайком от Глеба, протиснув правую руку между сиденьем и дверцей автомобиля. Свой смартфон она оставила в рюкзаке и, что занятно, даже ни разу не вспомнила о нём с тех пор. Она схватила старенькую «Нокию» Валеры, на миг дотронувшись до его пальцев. Слегка их сжала, и Валера ответил тем же. Её пальцы были холодны, но его холоднее. Потом Валера убрал руку.

Что ж, у неё есть мобильник. Как он может помочь в сложившейся ситуации?

«Соображай, подруга», – молча прикрикнула она на себя. – «Ты же была отличницей в школе, и в универе – одна из лучших на потоке. Так что мозги у тебя есть. Вот и шевели ими, подруга».

Но мысли рассыпáлись, как детский конструктор.

«Что нам известно? Модель машины, цвет, регион, откуда она прибыла; имя водителя, трасса и направление движения. Если эту информацию с кратким описанием проблемы разослать СМСками по близким, кто-нибудь из них свяжется с полицией. А дальше пусть копы думают, как остановить психопата».

Воспрянув духом, Марина принялась набивать сообщение.

– Здесь наверняка повсюду камеры, – как бы между прочим заметил Валера. Глеб фыркнул:

– Пусть пришлют мне оповещение. Я как-нибудь это… кх-хе! – переживу.

– А что насчёт бензина?

– А что насчёт бензина? – переспросил, кривляясь, Глеб.

– Вам же надо будет остановиться, чтобы заправиться. Датчик почти на нуле.

– Вот ты умный какой, смотри! Сразу ясно, отличник! Остановимся, когда я решу и как я решу.

«Ситроен» обогнал «Камри» – небрежно и резко. Автомобиль Глеба, разогнавшийся уже до 160 километров в час, заёрзал по асфальту; Глеб выровнял его каким-то чудом. Во время манёвра Марину бросило на дверь, и она выронила мобильник.

Воздух в её груди замёрз. Она закусила до крови нижнюю губу, но Глеб продолжал смотреть на дорогу и, к счастью, ничего не заметил. «Нокиа» улетела под кресло, на котором сидел Валера. Носком кроссовка Марина нашарила телефон и осторожно пододвинула его к себе. Ей понадобилось некоторое время, чтобы перевести дыхание. Потом она начала медленно наклоняться за ним, не отрывая взгляда от Глеба.

– Чёртовы уроды, – проворчал Глеб. То ли он имел в виду пассажиров, то ли весь белый свет.

Она коснулась кончиками пальцев гладкого и почему-то кажущегося податливым бочка мобильника. Двигаться дальше ей мешал ремень безопасности, который Марина не решалась отстегнуть без риска привлечь внимание водителя. Она вытягивала руку до предела, пока ремень, врезавшись в грудь, не остановил движение. Мышцы свело, и суставы прострелила дикая боль, словно жидкая пуля прошла по всем изгибам её руки и шеи, достигнув затылка.

Но она сумела схватить мобильник.

Не веря счастью, опасаясь уронить, Марина осторожно распрямилась.

Вопреки её опасениям, СМСка не стёрлась. Немного уняв дрожь, Марина приготовилась продолжить набор сообщения. В этот момент «Нокиа» принялась напевать из её ладони голосом фронтмена группы «Ляпис Трубецкой». Весёленькая мелодия заплясала по салону, и на переливающемся перламутром дисплее высветилось имя звонящего (точнее, звонящей): «АЛЁНА».

«Кто такая Алёна?» – успела подумать Марина, а потом сиплый, бычий вой Глеба выбил все мысли из её головы.

– А-а-о-о-у-о! – обрушил он на пассажиров оглушительную цепь хрипатых гласных. Его ледяные глаза комично расширились. Глеб напоминал пещерного человека, которого угораздило попасть за баранку чудо-колесницы будущего. – О-у-о-а-у!

Дальнейшее произошло стремительно. Глеб запустил левую руку под сиденье, и Марина опять услышала бряцанье. Потом левая рука водителя взметнулась к рулю. В ней Глеб сжимал шлицевую отвёртку. Ту самую. Левая рука перебросила отвёртку в правую (и на мгновение Глеб перестал удерживать руль). Правая же рука описала изломанную дугу – Марина ощутила тугой толчок воздуха, – и Глеб вогнал отвёртку в горло Валере. Валера подался назад с такой силой, что кресло содрогнулось. Очки слетели с его носа и, кувыркаясь, брякнулись под ноги. Кровь – совсем немного – тонкой струйкой побежала по шее Валеры. Он пытался то ли сказать что-то, то ли сглотнуть, и ручка отвёртки заходила вверх-вниз, словно рычаг. Осознав тщетность попыток, Валера всхлипнул по-детски беспомощно и всплеснул руками: мол, какая оказия приключилась, господа!

– У-у! – сотрясал воздух Глеб. – Обманывать меня?! Обманывать меня?! Вот что ты наделала!

Валера вытащил отвёртку из горла, и тогда кровь хлынула пульсирующим потоком. В галлюциногенном свете приборной панели она казалась чёрной, как у жука. Увидев кровь на руках Валеры, Марина начала кричать, заглушая даже вопли водителя. Под подбородком Валеры вспенились крупные пузыри, словно он тоже кричал вместе со всеми, но беззвучно.

Так они и орали, втроём, а «Ситроен» из ада несся, не разбирая пути.

Потом Марина отключилась.

Не самая плохая идея.

***

Когда она очнулась, огонёк на забрызганной кровью приборной панели, сигнализирующий о малом количестве бензина, исступлённо мигал. «Ситроен» всё так же гнал по шоссе, дожирая остатки топлива. Глеб повис на руле, и из его глаз бежали слёзы. Срывающимся голосом он произносил монолог, начало которого Марина пропустила:

– …просто невмоготу. Это в сказке, как мать рассказывала, лягушка взбила лапками масло из молока и выкарабкалась, но в жизни ты барахтаешься сколько можешь, пока силы не уйдут, потому что на самом деле ты не в молоке, а по горло в жидком дерьмище, из него в принципе нельзя сбить масло. Как я раньше считал? Судьба вертит слабаком, а сильный человек сам ей хозяин. Алёхин, Димка-то! Под Грозным собственными силами выбрался из БТРа, а у самого всё парализовано ниже жопы. Мог бы остаться там и сгореть, а он полз на своих руках обожжённых, полголовы в волдырях, а с двух направлений чехи бьют. Колесниченко пулю прямо в сердце схватил, а Алёхин дополз до укрепления, где уже я его подобрал – тогда он и вырубился. Ведь мог бы остаться в БТРе и сгореть: судьба, мол! А он против судьбы попёр. Как та лягушка. Дали ему медаль «За отвагу». Димка, Димка, я, когда у меня в жизни трудности случались, всегда тебя вспоминал, как ты под обстрелом, искалеченный весь, полз. Неужто на гражданке трудности круче? Так я думал, ну и помогало мне. А потом как сглазили меня. Сонька, стерва… за что? Я же, как в жёны её взял, ни на одну бабу не глянул по серьёзному. А эта… Ну как тут исправишь, когда у тебя жена мелюзге сосёт и не только? С работы выперли. Потом врач мне диагноз суёт, не волнуйтесь, мол, сейчас медицина чудеса творит, химиотерапия, то да сё. У самого весь кочан в перхоти. А мне не нужна химиотерапия, чтоб под капельницами загибаться медленно. Я как раньше хочу! Чтобы в Грозный, опять Алёхина на себе тащить! И никак, никак, никак нельзя! Тут вы ещё! Почему это всё – мне, а вы, такие особенные, дальше будете ходить, и радоваться, и цветы нюхать?! Как будто бы и не было меня. Где же справедливость? Справедливо мне выбирать между гниением на больничной койке, пока жена под уродом смазливым кряхтит, и автокатастрофой? Справедливо? – тут он зыркнул на Марину из-за плеча.

– Выпустите меня, – пролепетала она, заливаясь слезами. – Пожалуйста. Я вам ничего не сделала. Я хочу жить.

– Я тоже, – всхлипнул Глеб, вжимая педаль в пол. Стрелка спидометра замерла на отметке 160. Похоже, «Ситроен» достиг скоростного предела. – Тоже хочу жить. Давай проверим.

Картинным жестом, величаво, он отстегнул ремень.

– Ну, отстёгивайся. Испытаем судьбу вместе. «Орёл» или «решка», м?

– Не надо, – простонала Марина. Её била крупная дрожь, нижняя челюсть колотилась о верхнюю, отчего девушка прикусила язык.

– Пусть будет «орёл», – сказал Глеб со странным, мечтательным умиротворением в голосе. На дорогу он больше не смотрел – только на попутчицу. – Если «орёл», значит, повезло. Монетку в подлокотнике возьми, а? Я всегда выбирал «орла», когда…

Рука Валеры, покрытая узором засыхающей крови, как причудливой татуировкой, взметнулась над приборной панелью и легла на руль. Даже сквозь слёзы Марина увидела, как в ужасе округлились глаза Глеба. Валера задёргался в кресле, точно изувеченный богомол. Пытался управлять машиной.

Глеб заорал, и спустя миг Марина присоединилась к нему. За лобовым стеклом сумасшедше выплясывал пейзаж. Затем «Ситроен» вынесло с трассы, и тогда время стало вязким и тягучим, как смола.

Автомобиль летел по воздуху в окружении вращающихся обломков хлипкого ограждения, как вагончик, отцепившийся от состава на «американских горках». Тяжёлая туша Глеба, отделившись от кресла, впечаталась в потолок, оставляя на нём вмятину, а тело Валеры всё так же колошматило руками, точно дирижировало, и неясно было, то ли в него возвращается жизнь, то ли в агонии покидает. Марина почувствовала, как её саму стягивает и душит ремень, грозя переломать кости. По лобовому стеклу побежали трещины, а за ним тяжело кувыркалась серая надвигающаяся земля.

«Ситроен» врезался в поросшее кустарником дно овражка метрах в десяти от трассы и кубарем покатился по склону. Передние двери одновременно распахнулись, словно машина в изумлении развела руками, и правую с треском сорвало, унесло за пределы видимости. Салон наполнился визгом разрываемого металла и пластика. Грохот разрастался, пожирая весь мир и голову Марины, разнося её изнутри. Гигантскими грибами-дождевиками распускались подушки безопасности. Включившееся на мгновение радио успело пропеть: «…Боже, какой мужчина…», прежде чем заткнуться с дребезжащим хлопком, означающим полное разрушение приборной панели. Утратившее прозрачность лобовое стекло сложилось пополам и вылетело наружу. Дверные стёкла взрывались одно за другим, вихрь осколков закружил внутри машины, и среди этого бурана, словно чёрно-зелёный биллиардный шар, метало Глеба.

Это было последнее, что Марина успела заметить, теряя – во второй раз – сознание.

***

Первым чувством, говорящим о том, что она жива и пришла в себя, была боль, такая страшная, будто Марину сбил поезд. Она закричала, и тогда боль усилилась многократно, заскакала по костям и жилам, как чёрт на батуте. Но и молчать Марина не могла. Какое-то время она надрывалась, пока вопль не иссяк, выродившись в жалкое поскуливание.

Умолкнув, Марина поняла, что ничего не видит, и ужас, который сковал её, оказался сильнее боли.

Она инстинктивно подняла руки к лицу, туда, где, как ей казалось, были глаза. Пальцы коснулись чего-то мокрого, сочащегося.

«О Боже мой!» – зазвенел голос в её голове. – «Ослепла! Я ослепла! Ослепла!»

Потом она осознала, что ощупывает рассечённую кожу над бровями. Там пульсировала плоть, и кровь, сбегая по лицу, застывала на нём, превращая в клоунскую маску.

Марина разлепила склеенные кровью веки и взглянула на мир сквозь красную дымку. В глазах плясали вспышки, точно новенькие монетки на солнце

(«орёл» или «решка»)

но Марине стало ясно, что зрения она не лишилась. Ради такого счастья она была согласна терпеть любую боль.

Голова на скрипящей шее двигалась с трудом, как дверь на ржавых петлях, однако девушка смогла оглядеться.

Она полулежала на боку, удерживаемая ремнём безопасности. Дверь с её стороны, смятую, ощетинившуюся осколками, вывернуло под неестественным углом. Скосив глаза, Марина увидела, что её плащ разорван, правые плечо и бок изрезаны, а в ранах поблескивает стеклянное крошево. Левая сторона машины перестала существовать, расплющенная в бугристый блин, словно её жевал динозавр. Переднее сиденье пассажира отсутствовало. Валеры нигде не было.

Как и тела Глеба.

В ноздри проникала удушающая смесь бензина, масла и стеклоомывателя. Обоняние стало последним чувством, вернувшимся к ней, и тогда Марина осознала: несмотря ни на что, она продолжит жить.

«Пусть будет «орёл», – подумала она, не вникая в смысл слов.

Чуть свыкнувшись с болью, она предприняла попытку освободиться от ремня, уверенная, что замок заклинило намертво, как это часто случается в подобных ситуациях, если верить репортажам с мест ДТП. К её удивлению, ремень отстегнулся легко, и она вывалилась из выпотрошенной машины в грязь. Неудачное падение вызвало новую вспышку боли в руке, от плеча до кончиков пальцев, словно Марина сунула её в гребной винт. Перекатившись на спину, Марина дала волю крику.

Устав голосить, она попробовала сесть. Для этого она упёрлась ногами в растерзанное колесо «Ситроена» и тут же пожалела об этом: вся боль из тела устремилась в правую ногу и сконцентрировалась в голени. На этот раз Марина смогла лишь хрипло стонать, глядя в обезумевшее, ходуном ходящее небо.

Долгое время она так и лежала, цепенея при мысли о том, какие ещё сюрпризы преподнесёт её разбитое тело, когда она начнёт двигаться. Сама мысль о необходимости движения вызывала у неё приступы паники. Дважды она пыталась звать на помощь – никто не откликнулся. Поразительно, что с трассы до сих пор не заметили сломанное ограждение и не остановились помочь или хотя бы полюбопытствовать. Словно авария занесла и машину, и её пассажиров в параллельную реальность, в которой Марине предстояло вечно лежать в грязи под промозглыми звёздами.

«Возможно, – пришло ей в голову, – в параллельной реальности мы очутились, ещё когда только сели в машину… а то и раньше».

Размышляя так, она собралась с силами и перекатилась на живот, после чего её сознание снова – на несколько секунд – покинуло её.

Очнувшись, она поползла к дороге вдоль оставленного развалившимся «Ситроеном» следа: обрывки обшивки; осколки стекла и пластика; торчащий из взрытой земли расколотый бампер; вывороченные, мохнатыми корнями кверху, кусты. Обочина с пробитым ограждением находилась в тридцати метрах – и миллионах световых лет – от Марины. Вскоре ей пришлось, борясь с тошнотой, карабкаться по пологому склону из низины, в которой нашёл свою смерть автомобиль, теперь похожий на панцирь жука-исполина. Черепаший подъём осложняло и то, что действовать Марина могла только левыми – не травмированными – рукой и ногой, поэтому её постоянно заносило вправо. На выравнивание курса уходили дополнительные силы и время.

Она преодолела почти половину подъёма, когда опять пошёл дождь. Воздух вокруг сразу потемнел и сделался плотным, упругим. Толкал её назад. До Марины стали доноситься звуки автомобилей, изредка проезжающих мимо без остановки, как будто дыра в ограждении – дело вполне обыденное. Она полагала, что её запасы слёз кончились, и изумилась, убедившись в обратном.

Итак, умываясь слезами, кровью и дождевой водой, Марина упрямо продолжала волочить своё словно сшитое из кусков тело к зияющему над ней пролому.

Когда она проползала мимо груды обломков, которую венчала сорванная дверь и приличных размеров фрагмент обшивки, эта куча хлама зашевелилась, заворочалась, задышала, и Глеб поднялся из неё во весь рост, как Годзилла из руин Токио. Марина уставилась на него во все глаза.

Левая часть лица Глеба провалилась вовнутрь, отчего его некогда круглая, сплюснутая сверху голова утратила прежнюю форму. Рот превратился в рваную дыру, из которой выглядывали жёлтые обломки костей и, пульсируя, стекала кровь, чёрная, как отработанное машинное масло. Взором правого – уцелевшего – глаза Глеб пригвоздил Марину к земле.

– Уваф, – произнёс этот воскресший циклоп. Перекошенная челюсть открывалась и закрывалась, точно ставня в доме с привидениями. – Уваф-уваф.

Он шагнул из обломков. Его руки, кажущиеся бескостными, свисали вдоль тела. Марина взвизгнула и устремилась прочь, словно змея с перебитой спиной, помогая себе уже и сломанными конечностями.

Глеб, разбрызгивая кровь, будто жертва неопытного вампира, потопал за ней на негнущихся ногах.

Догнав Марину, он с громким кваканьем рухнул на неё, впечатав в пахнущую бензином грязь. Зловонный выдох обжёг её затылок. Марина забарахталась под тяжёлой тушей, как под насильником, готовая сопротивляться до последнего, и не сразу поняла, что Глеб не шевелится. Вывернув шею, она оглянулась и встретилась взглядом с пустой, наполненной комковатым желе глазницей на его свинцовом лице. Из ноздрей расквашенного носа Глеба торчали толстые волоски, похожие на лапки насекомых. Скрюченные пальцы Глеба какое-то время ещё выводили в грязи замысловатые иероглифы агонии, но, наконец, замерли и они.

Марина рванулась из-под мертвеца. Ощутила, как что-то лопнуло в пояснице, словно там родилась ослепительная сверхновая боли, но зато смогла освободиться от жуткого груза. Труп Глеба нехотя перевалился на бок, обратившись лицом к остову «Ситроена», как будто автомобиль, тоскуя, позвал своего хозяина. Марина хотела передохнуть немного прежде, чем продолжить движение, когда совсем близко зазвонил мобильник Валеры. Она узнала его по рингтону: «Ляпис Трубецкой», припев песни «Я верю».

Марина сместилась правее и нашла телефон в пучке травы. Он совсем не пострадал в катастрофе, даже не запачкался. Это показалось Марине в равной степени удивительным и несправедливым.

Звонила Алёна. Марина нажала на кнопку приёма и приложила мобильник к пылающему уху. Почувствовала, какой он холодный.

– Алло, Валер! Валера, привет! Ты меня хорошо слышишь? – застрекотало в динамике.

Марине не понравилось, как звучало это «привет»: Приве-е-ет!

– Валера умер, – сипло ответила она.

– Что… – запнулась Алёна. – Кто говорит?

– Кровавая Мэри, – сказала Марина. – Валера умер, и прекрати звонить ему, сука.

Разрыдавшись, она уронила руку с трубкой и разжала пальцы. Телефон, продолжая балаболить птичьим голосом, покатился по склону. Остановился рядом с автомобильным ароматизатором в форме четырёхлистного клевера.

***

Через полчаса у места аварии затормозил большегрузный «Вольво». Дальнобойщик, как две капли воды похожий на актёра Гостюхина, обнаружил Марину, привалившуюся спиной к разлапистому дереву, которое росло у самой дороги и потому заслоняло проезжающим пробоину в ограждении. Напарник Гостюхина в это время суетливо вызывал полицию и скорую помощь. Никого не замечая, Марина исступлённо набивала СМС-сообщение на телефоне Валеры.

Начиналось оно так:

ВАЛЕРА ЛЮБИЛ ПОВТОРЯТЬ: ЗДÓРОВО, КОГДА ВСЁ НЕОБХОДИМОЕ УМЕЩАЕТСЯ В ОДНОМ РЮКЗАКЕ. ПАСУЯ ПЕРЕД ЕГО ЭНТУЗИАЗМОМ, МАРИНА УБЕЖДАЛА СЕБЯ, ЧТО СОГЛАСНА С ЭТИМ… НО СЕЙЧАС ОНА ЖЕЛАЛА, ЧТОБЫ К ИХ СКУДНЫМ ПОЖИТКАМ ДОБАВИЛСЯ ХОТЯ БЫ ЗОНТИК ВМЕСТО ПРОТЁРТОГО ЦЕЛЛОФАНОВОГО ДОЖДЕВИКА. СВОЙ ВАЛЕРА И ВОВСЕ ВЫКИНУЛ ПАРУ ДНЕЙ НАЗАД. ЛИВЕНЬ ОБРУШИЛСЯ НА ПУТНИКОВ, КОГДА ОНИ ВЫШЛИ С ПРОСЁЛОЧНОЙ ДОРОГИ НА АСФАЛЬТ. НЕВЗИРАЯ НА БУЙСТВО СТИХИИ, ВАЛЕРА БОДРО ШЛЁПАЛ ВПЕРЕДИ, ВЫСОЧЕННЫЙ, КАК ДЯДЯ СТЁПА…

Поглощённая своим делом, Марина не сразу заметила хлопотавших вокруг неё дальнобоев.

– Это надо отправить родственникам, – терпеливо пояснила она склонившемуся над ней Гостюхину. – Пусть знают, что выпал «орёл». Мы загадали его вместе, но потом что-то пошло не так, и вот я здесь, а Глеб ужинает в аду. В аду сегодня макароны, – прибавила она доверительно, понизив голос, точно делилась с дальнобойщиком сокровенным.

Гостюхин в растерянности подался назад. Марина окинула его взглядом и задала странный вопрос:

– Вы ничего не знаете об изменах вашей жены? Учтите, если вы её убили, я не сяду с вами в машину. Кто такая Алёна?

И закончила грустно, глядя уже мимо дальнобойщика, на трассу:

– А вообще, нам в Москву надо. Возвращаемся мы.

От грусти, переполняющей голос девушки, сердце Гостюхина сжалось.

Он опустился рядом на землю и бережно, как хрупкую драгоценность, обнял Марину.

Так и держал её, пока не приехала «скорая».

Стрингер

За всю поездку Олег Разула, который с мешком на голове сидел на заднем кресле пассажирского фургона «Фиат Дукато», насчитал двадцать пять остановок – очевидно, на светофорах и пересечениях дорог. Когда автомобиль сделал двадцать шестую, чутьё шепнуло: приехали. Сердце Олега забилось сильнее.

На улице грохотнули металлические ворота. Фургон проехал ещё немного – шелест шин по асфальту сменился хрустом гравия – и, наконец, закончил путь. Водитель заглушил мотор.

– Вот мы и на месте, – подтвердил догадку Олега его спутник. Олег не ответил, дожидаясь, когда тот снимет мешок. В его работе успех во многом зависел от того, насколько ты терпелив… и насколько кажешься покладистым.

Он услышал шаги снаружи. Где-то совсем далеко с надрывом перелаивались собаки. Шаги приблизились и стихли у фургона. Спутник Олега то ли хмыкнул, то ли вздохнул и стянул с него мешок. Дышать сразу стало легче.

В салоне было темно. Гладко выбритое лицо сопровождающего, белое и будто напудренное, маячило у левого плеча Олега, как луна, всплывшая в полночь со дна колодца.

– Вы большой молодец, – похвалил луноликий. – Иные владеют собой не столь хорошо.

Его звали Борис – точнее, Брат Борис, вот всё, что Олег о нём знал. Члены Церкви Круга Неразмыкаемого в общении между собой исключали такие свойственные непосвящённым вещи, как фамилии. Или, например, рукопожатия.

– Я не из пугливых. – Наверное, его вид говорил об обратном – Олег весь взмок под проклятым мешком. Чтобы его слова звучали убедительней, он адресовал Брату Борису самую бодрую улыбку из своей коллекции улыбок.

Боковая дверь отъехала в сторону. Олег поморгал, чтобы привыкнуть к чахоточному свету затянувшегося бабьего лета. Лучи заходящего солнца били прямиком в салон. У Олега возникло непривычное, почти мистическое ощущение, словно всё вокруг, и он сам, застыло на стоп-кадре плёнки, которая в следующий миг рванёт вперёд с бешеной скоростью и последствиями, о которых лучше не знать.

Он спрыгнул на гравий и огляделся.

Забор из белого кирпича опоясывал двор, просторный и полностью лишённый каких-либо примечательностей, призванных создавать чувство уюта. Вдоль забора было припарковано несколько малолитражек. В центре двора высился двухэтажный особняк, который выглядел так, будто к его постройке приложили руку подрядчики, всю жизнь возводившие крепости и фортификационные сооружения. К не знающим краски стенам дома жались чахлые, бледные кусты шиповника. Немногочисленные окна были маленькими и непрозрачными, как в общественной бане. Олег прикинул, насколько непросто будет отыскать потом здание, у которого отсутствуют приметы. Или отсутствие примет уже само по себе примета?

Церковь Круга Неразмыкаемого.

Олег посторонился, чтобы дать выйти Брату Борису.

– Вот-вот начнётся, – произнёс человек, встречающий их возле машины. Его голос звучал укоризненно, но лицо было лишено всякого выражения. Это придавало ему сходство с гигантской личинкой насекомого, притворившейся человеком.

Водитель хлопнул дверью и, не оборачиваясь, направился к дому. Олег взглянул на часы. Поездка заняла всего сорок минут – а он думал, что раза в два больше.

– Московский траффик, – кротко откликнулся Брат Борис и представил встречающего. – Брат Евстигней. Это… – Он указал на Олега, но тот опередил:

– Олег, Жаждущий Истины.

Он выдал очередную улыбку, на которую Брат Евстигней никак не отреагировал.

– Истина открывается всем, кто ищет, – произнёс сектант сколь весомо, столь и туманно. – И всем, кто достоин. Так говорит Глашатай Давид.

На этот раз в его тоне Олегу послышалась угроза, но, поскольку для неё не было никаких оснований, он списал всё на расшалившиеся нервы.

Брат Евстигней взмахом руки пригласил следовать за ним и, не дожидаясь, зашагал к дверям особняка, скорее напоминающим ворота небольшого частного бомбоубежища. Олег принял приглашение. Замыкал процессию Брат Борис.

На ступенях Брат Евстигней распахнул – не без усилий – дверную створку и пропустил Олега вперёд.

– Все сомнения останутся за этим порогом. – Брат Евстигней не говорил, а изрекал. – Сегодня ты в этом убедишься.

«И почему это звучит как: «Оставь надежду, всяк сюда входящий»? – подумал Олег. Тревога мохнатой сороконожкой шмыгнула по его позвоночнику и свилась на плечах.

Учитывая ситуацию, определённое волнение оправдано, сказал он себе и шагнул в плохо освещённую, тесную прихожую. Сектанты последовали за ним. Хлопнула дверь, и Олег услышал поворот ключа в замке.

***

За одиннадцать лет своей работы в журналистике Олег Разула с тоталитарными сектами имел дело дважды. В обоих случаях его статьи послужили основанием для возбуждения уголовных дел. Это было предметом особой гордости Олега. Когда Димка Тэлин спросил его, чем вызвано такое пристрастие, тот недолго раздумывал над ответом. Олег не имел личных счётов к сектантам – никакой матери, ставшей фанатичкой и лишённой родительских прав, никакой девушки, бросившей его ради служения очередному мессии. Дело заключалось в острой, до болезненности, нетерпимости ко всему, что, по мнению Олега, толкало цивилизацию назад. В этом проявлялся его идеализм. Алексей Пиманов однажды назвал Олега Доном Кихотом от журналистики, с той лишь разницей, что герой Сервантеса совершал подвиги во имя Дульсинеи, а для стрингера дамой сердца была сама профессия. Он был женат на журналистике. Примерно так Разула и ответил своему другу детства, ныне капитану МВД Дмитрию Тэлину, который иногда «сливал» ему кое-какую информацию (чаще всего это происходило за распитием виски). В некотором смысле у приятелей образовался симбиоз – оба выполняли разные части одного дела, борясь, каждый по-своему, с негативными явлениями общественной жизни.

Так вышло и на этот раз. Когда содержимое бутылки уменьшилось наполовину, Димка сиплым полушёпотом поведал Олегу о Церкви Круга Неразмыкаемого.

– У нас были обращения, – сказал Тэлин, теребя съехавший галстук. Они зависали в одном из баров с громкой музыкой, где по пятницам делали скидки на алкоголь. – Мы среагировали, но результатов никаких. Так ни к чему и не подкопались. Только там делишки определённо тёмные.

– Ухватил, – сказал Олег, чьи глаза заблестели не только от выпитого. – Покровители в верхах?

– А бывает по-другому? – ответил вопросом на вопрос Димка. – Отбор там, по слухам, крутой, хотя непонятно, по какому принципу гребут. На статус точно не смотрят.

Разбегающимися буквами Олег написал на салфетке: «Церковь Круга Неразмыкаемого» и хмыкнул. Названия сект всегда его забавляли. Это было получше, чем «секта бога Кузи», но в целом не отличалось оригинальностью – бесталанная попытка аферистов выразить представление о некоем таинстве, лексический уродец, рассчитанный на публику впечатлительную и невзыскательную.

– Мозги там промывают конкретно. Трудно будет подлезть, но если возьмёшься, помни: ты мой должник.

– Я как раз в поисках новой темы для расследования, – сказал Олег. – И кажется, этот поиск уже завершён.

– Тогда за удачу. – Димка плеснул в стакан виски и приятели выпили. – Ох, прибавишь ты нам работы.

– А по какому поводу у вас были обращения? – уточнил Олег, со смаком прожевав апельсиновую дольку. Тэлин насупился.

– Граждане пропадали, – ответил он нехотя. – Ты понапрасну не рискуй. Слышь? Знаю я тебя.

– Спасибо за предупреждение, – улыбнулся Дон Кихот от журналистики. – Лучше посоветуй, с чего начать.

Вот так, спустя две недели изысканий, он и очутился на заднем сиденье «Фиата Дукато», где Брат Борис надел ему на голову чёрный, пахнущий мышами колпак.

***

Пройдя по безлюдному коридору, где выстроившиеся в ряд закрытые двери провожали пришельцев угрюмыми взорами, они спустились по узкой лестнице, едва не задевая макушками лампочки, которые свисали на проводах с низкого сводчатого потолка. Ещё на ступенях до Олега донесся невнятный ропот, в который мощно врывался глас проповедника.

Вместительное помещение под домом, в котором проводилась служба, скорее напоминало театр или элитный клуб, над внутренним убранством которого поработал дизайнер, питающий слабость к тёмным оттенкам красного. Со стен ниспадали тяжёлые бархатные занавеси цвета венозной крови. За аскетичным, без лишних деталей амвоном утопала в тени вишнёвая портьера, натянутая по углам и оттого похожая на сморщенные губы ухмыляющегося великана. Из-за портьеры размеренно раздавался приглушённый гул гонга. Стоял крепкий запах благовоний, от которого у Олега сразу участился пульс.

Зал был полон людей. Они походили на стаю слепых пещерных рыб, что обитают в чёрных, не знающих света водах. Это пустое, зачарованное выражение на лицах Олегу случалось и прежде наблюдать в других сектах. Паства толпилась у возвышения, устремив остановившиеся взоры на невысокую фигуру, вещающую с амвона.

– Глашатай Давид, – благоговейно шепнул Олегу Брат Борис, после чего переключил всё внимание на происходящее.

Глашатай Давид выглядел совсем юным. Его миловидную, почти кукольную внешность несколько портил жирный блеск щёк, словно перед выступлением молодой человек усердно натирал их блинами. На нём было длинное складчатое облачение наподобие рясы серого цвета, лишённое какой-либо религиозной символики – как и окружающий интерьер. Глашатай рек:

– Пути мирские есть пути греха. Люди ходят ими и полагают это правильным. Но когда болезнь вдруг отбирает здоровье, когда смерть уносит близкого, когда наступает нужда и лучший друг отворачивается – каким вопросом задаются они первым делом? – За что?! Вот этот вопрос! И ответ на него: грех! ГРЕХ! О, этот ответ мало кто способен принять! Ведь люди считают, что злословить о соседе – это пустяк, а не грех. Они считают, что гневаться на брата своего – пустяк, а не грех! Все так делают. Да! Одиноки в миру, но не одиноки во ГРЕХЕ! Люди отказываются признавать, что из маленьких грехов состоит огромная пирамида ГРЕХА, попирающая МИР!

У него был лёгкий акцент – даже не акцент, а, скорее, выговор, выдающий в нём иностранца. Во время выступления Глашатай Давид порой делал резкие движения руками, будто разучивал новый танец или участвовал в рэп-батле.

– Три года назад и я был таким. Я вёл жизнь праздную. Клубы, беспорядочные связи, мотовство… НАРКОТИКИ! Заполнял этим пустоту внутри себя, но я был слеп. Я не знал, что заполняю пустоту СКВЕРНОЙ! Я погибал. Я уже погиб. И тогда меня нашла Истина. Предвечный Творец узрел меня из Пространств и, посчитав достойным, ниспослал свою Благодать. Великое чудо, ЧУДО, что я смог принять Её. Так я был спасён! С тех пор я имею счастье нести дар Благодати вам. – Лучезарно улыбаясь, он простёр руки к пастве.

Перед поездкой сюда Брат Борис забрал у Олега смартфон, пообещав вернуть после службы, но портативная камера размером с точилку для карандашей по-прежнему лежала в кармане куртки стрингера. Олег украдкой осмотрелся. Адепты были полностью поглощены действом. Он спрятал камеру в ладони, скрестил руки на груди и начал запись.

Глашатай Давид двинулся вдоль занавеса походкой стендап-комика – самого набожного стендап-комика в мире.

– У Предвечного Творца много имён. Вы хотите услышать первое из них?

– Хотим! – по-солдатски рявкнули три дюжины ртов.

– Имя это – Истина! – Глашатай Давид воздел руки к потолку, и Олег обратил внимание на его неестественно длинные пальцы. Их тени суетливо перебирали складки занавески. – А что наиболее противно Истине?

– Ложь! – откликнулась паства.

– И что самый страшный ГРЕХ пред ликом ИСТИНЫ?!

– Ло-ожь!

– Вы ненавидите ГРЕХ?!

– Да-а-у!

Пастырь вернулся за аналой. На его лбу выступили капельки пота.

Олег и сам вспотел. В зале было влажно и душно. Он привык к благовониям и сейчас начал ощущать другой, пробивающийся сквозь них запах, который нравился ему ещё меньше. Благовония, призванные скрыть этот запах, лишь его подчёркивали.

Запах вызвал в памяти Олега репортаж, который он делал на заре своей карьеры. Некий торчок забрался в ванну и перерезал себе вены. Наркоман жил один, и никто его не хватился, пока вонь не просочилась на лестницу. Квартиру вскрыли, труп увезли, но жижу из ванны так и не слили. Дверь опечатали, а дальше – июль, жара… Когда квартиру вскрыли повторно, миазмами успел пропитаться весь дом. Ванна оказалась полна чёрной вязкой плесени – извращённой жизни, эволюционировавшей из смерти. Несколько лет эта картина преследовала Олега по ночам. Как и зловоние. Иногда ему снилось, что в ванне лежит он сам.

И вот воспоминание вернулось. Желудок Олега сжался в мучительном спазме.

– Грешники повсюду, – продолжал тем временем Глашатай. – Даже в этих стенах. Но те из них, кто оказался здесь, имеют надежду спастись. И я хочу сказать этим Жаждущим Истины: Предвечный Творец любит вас! Я ЛЮБЛЮ вас! Очистите сердца покаянием, дабы приняли они Благодать. Ибо нет места Истине в сердце ЛЖЕЦА! Станьте нашими Братьями и Сёстрами! Станьте частью Круга! Скованными одной цепью. Связанными одной целью.

К последним словам Олег оказался не готов. Сдерживаясь, чтобы не фыркнуть, он даже огляделся, не поддержит ли его кто из собравшихся, однако не увидел на лицах и намёка на веселье.

– Сегодня особенный день, – заговорил Глашатай умиротворяюще. – Сегодня, друзья, Предвечный Творец одарит Благодатью тех Жаждущих, кто достоин. День Чудес, – и внезапно он закричал так, что на шее вздулись вены. – Вы желаете ЧУДЕС?! ЕГО чудес?!

Они желали. Ещё как.

– И вы их получите, – снова успокоился выступающий. Он как будто сделался чуточку выше. Исчезла пухлость щёк, а с ней и юношеская миловидность, проступили скулы. Олег нахмурился. Похоже, решил он, первое впечатление насчёт внешности Глашатая обмануло его.

– Служители ложных богов сулят вечное блаженство в посмертии взамен на страдания в жизни земной. Не напоминает ли это вам торговых представителей, предлагающих сомнительную сделку с отсрочкой исполнения? – Презрительная усмешка. – Предвечный Творец дарует своим чадам бесконечную жизнь во благе ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС! Вы узрите сами. – Глашатай сделал театральную паузу. Присутствующие, казалось, забыли дышать. Глашатай, сдвинув брови, всматривался в толпу. С ударом гонга он выкинул руку перед собой в жесте выбора.

– Жаждущая Инна!

На амвон взошла крупная дама лет тридцати с парой чёрных девчачьих косичек. У неё были некрасивые очки в пластмассовой оправе. Взяв женщину за плечи,

Глашатай развернул её к толпе. Тут Олег в первый, но не в последний раз за вечер усомнился в ясности своего рассудка. Как он успел заметить, женщина была высока… и всё-таки ниже Глашатая на полголовы.

«Он растёт», – произнёс холодный голос в голове Олега. Голос незнакомца.

– Жаждущая Инна, – обратился пастырь интимным тоном. – Поведай нам о своём Изъяне.

Инна уставилась в пол.

– У меня наследственная близорукость, – пискнула она. – Минус семь. Она прогрессирует.

Глашатай Давид сочувственно кивал на каждое слово, а Олег не мог не думать о его тонких паучьих пальцах, смакующих мясистые плечи женщины, мацающие их, как тесто.

– Готова ли ты принять Благодать?

– Да… – сорвалось с её пухлых губ. – Да, о да.

– Тогда ты знаешь условие. Покаешься ли ты перед Кругом в своём самом страшном Грехе? – спросил Глашатай ещё тише, но так, что услышали все.

Инна медлила.

– Ибо нет места Истине в сердце, где живёт Ложь, – увещевал Глашатай мягко, но настойчиво. – Нет места Благодати в голове, где поселился Грех.

Инна зажмурила глаза и сделала шаг вперёд. Она решилась.

– Когда я была девочкой, я подсматривала за родителями, как они делали секс. – По толпе пронёсся вздох. – Я вожделела… Я вожделела своего отца. Поэтому я слепну. – Она всхлипнула. – За это мне наказание.

– Зрение вернётся к тебе, Инна, Жаждущая Истины, – сказал Глашатай кротко. Он притянул её к себе и поцеловал в щёку. Из-под век женщины потекли слёзы.

Затем Глашатай Давид порывисто отошёл в сторону. Повернулся спиной к толпе. Его голова упала на грудь. Он казался Олегу скверным ярморочным фокусником, однако зал замер в предвкушении.

Ударил гонг. Плечи Глашатая мучительно вздрогнули. Руки взметнулись к груди, и было похоже, что он пытается её расцарапать. Несмотря на эхо гонга в ушах, Олегу послышался другой звук – слякотный, рвущийся, как будто что-то лопнуло. Ванна, в которой умер наркоман, вновь предстала перед его мысленным взором. Плечи пастыря вздрогнули сильнее. Потом он повернулся, простирая к собравшимся правую руку. С его пальцев свисало нечто, напоминающее два длинных и плоских медицинских жгута. Они слабо шевелились. Зал ахнул – не от отвращения, а в экстазе.

Олег подвинулся, выбирая лучшее место обзора для камеры.

Не опуская руку, Глашатай направился к Инне. Та взирала на происходящее с выражением, которое Олег не мог угадать.

Когда Глашатай подошёл к женщине вплотную, «жгуты» принялись извиваться энергичнее. Просто колошматили воздух. В их движениях алчность сочеталась с целеустремлённостью. Взяв свободной рукой Инну за затылок, Глашатай поднёс «жгуты» к её лицу. Инна вновь зажмурилась.

– Один для головы, – объявил Глашатай в перерывах между ударами гонга. – Второй для сердца.

Черви – не чем иным эти полоски плоти не являлись – легко коснулись кожи женщины, будто пробуя на вкус. Распробовав, один паразит скользнул по губе Инны в ноздрю («Для головы», – повторил Олег про себя и поёжился), другой шустро вполз в приоткрытый рот. Глашатай отпрянул.

Женщина издала испуганный вздох, больше напоминающий короткий крик. Её затрясло, будто через тело пропустили слабый ток. На подбородок выкатился пузырик слюны. Краснота залила лицо. Глашатай пристально наблюдал за происходящим. Зал безмолвствовал.

Так продолжалось около минуты, после чего дрожь унялась, дыхание выровнялось. Инна несмело открыла глаза и часто заморгала. Её руки вспорхнули вверх. Пальцы обшаривали лицо. Она выглядела ошеломлённой.

А затем женщина сняла очки, и с её губ сорвались два слова:

– Я вижу.

«Ну, разумеется, – подумал Олег. – А мой автонавигатор говорит голосом Брежнева». Несомненно, женщина была подсадной уткой. Хотя, надо отдать должное, она великолепно справлялась с ролью прозревшей. Его такими фокусами не проведёшь, а вот остальных…

– Я вижу! – воскликнула она, и толпа взорвалась восторженными воплями. Жаждущая Инна (или уже Сестра Инна?) сорвала и принялась комкать в кулаке уродливые очки. О её недавнем приступе напоминал лишь румянец на щеках.

Под одобрительный шёпот она вернулась в зал, а Глашатай вызвал из толпы следующего «добровольца». Им оказалась миниатюрная костлявая девица, которая призналась в том, что брала «откаты» за совершение сделок на предприятии, на котором работала в отделе закупок. Трюк с червями повторился, поле чего новообращённая объявила о том, что мучавший её последние шесть лет артрит (ещё одна болезнь, наличие которой не определишь на вид), исчез. Олег представил, как Глашатай «исцеляет» кого-то от импотенции и демонстрирует пастве удачный результат.

Шутка не позабавила его, как он ожидал, а лишь усилила тревогу. Глашатай продолжал расти. Олегу всё труднее становилось списать это на ошибки восприятия. Он ясно видел, как растянулась некогда свободная одежда Глашатая. Давид превращался в Голиафа.

«Если он не остановится, то порвёт её, как Халк», – подумал он и тут же себя одёрнул. Люди не вырастают до размеров игроков НБА за полчаса. И за час не вырастают. Это всё…

«Ошибки восприятия», – отрезал внутренний голос.

Девицу с артритом сменил Жаждущий Яким – бородач с пропитой физиономией, – у которого отсутствовали пальцы на левой руке. Продемонстрировав всем свой Изъян, он сознался в лжесвидетельстве на судебном процессе по делу об изнасиловании несовершеннолетней. Если это признание было бы правдиво, отметил про себя Олег, то бородач заслужил своё увечье. Ему сделалось любопытно, как выкрутится Глашатай, когда затея с исцелением инвалида провалится.

Глашатай, однако, не собирался отступать. Под удары гонга он проделал знакомые манипуляции, и – «Один для головы, другой для сердца» – запустил червей в бороду и усы Якима. Глядя на их возню в спутанных, как проволочная спираль для посуды, волосах Жаждущего, Олег понял, что никогда больше не станет есть суп с лапшой.

Через рот и нос паразиты внедрились в Якима, после чего последовал приступ дрожи, который длился дольше, чем у всходивших на амвон до него. Сектанты пришли в оживление и стали закрывать Олегу обзор. Ему пришлось подниматься на цыпочки, как зрителю на концерте поп-группы, которому впереди стоящие мешают видеть, что творится на сцене.

Когда взволнованное море сектантских голов на миг расступилось, Олег успел разглядеть, что из кисти руки Якима выпирает крупная опухоль каплевидной формы. Олег едва не выронил камеру. По правде, он совсем о ней забыл.

Наконец, Яким прекратил трястись. Он поник, будто дрожь отняла у него последние силы. В зале воцарилось молчание. Было слышно, как надрывно гудит вытяжка. Вдруг – это совпало с ударом гонга – Яким вскинул вверх левую руку, опять вызвав у Олега ассоциации с концертом: так рокер показывает залу «козу». Теперь этот жест при желании мог делать и Яким. У него появились пальцы.

Они казались негнущимися, инородными, их кожа была тонкой и розовой, словно на заживающей ране… и всё же, это были пальцы. Олег видел их так же ясно, как свои. Он перестал понимать, что происходит. Время сделалось вязким.

– Неиссякаема милость Предвечного Творца! – экзальтированно взвыл Глашатай. – Можете не верить словам, но верите ли вы своим глазам? Остались ли тут сомневающиеся?!

Олегу подумалось, что последняя реплика адресована ему.

«Галлюциноген, – нашлась с объяснением рациональная часть его сознания. – Они распыляют в подвале наркотик, какую-то психоделическую дрянь, из-за которой собравшимся легко внушить любую идею. Эту идею они затем визуализируют. Если ты посмотришь запись, то убедишься, что пальцы у Якима были с самого начала. Или вовсе не отросли. Всё это изощрённое ловкачество. Вдобавок, оно попахивает уголовщиной. Во всех смыслах попахивает».

Эта догадка вернула Олегу почву под ногами. Время опять потекло своим чередом. Он настроился на просмотр следующей серии шоу: «Я врачую червями и Словом Господним!»

Четвёртого Жаждущего, которого пригласил Глашатай, звали Илья. Он покаялся в том, что навёл домушников на квартиру зажиточного знакомого. У Ильи был холецистит, и Олег даже ощутил лёгкое разочарование – представление не обещало быть столь наглядным, как предыдущее.

Но он ошибся.

Когда черви проникли в рот и нос Ильи, тот зажмурился и шумно сглотнул. Долгое время ничего не происходило. А потом парень открыл глаза, и они были полны крови, как у плачущего вампира. Он оглядел прихожан, и те отшатнулись – проявление неприязни, которое Олег ошибочно принял за испуг.

Илья начал кашлять. Кашель становился всё сильнее и сильнее. Адамово яблоко Ильи побагровело и набухло, как горловой мешок пеликана. По его телу пробежала судорога. Он протянул руку к Глашатаю, безмолвно взывая о помощи, но Глашатай проворно отшатнулся. На лице Глашатая читалось отвращение. Илья рухнул на колени, хватая себя за горло. Он мял его, как холодный пластилин.

– А, а, в, – произнёс он, открывая рот так широко, словно хотел выплюнуть нижнюю челюсть. Илью колотила крупная дрожь. – А, а. Ах!

Мысли в голове Олега устремились одна за другой со скоростью поезда «Сапсан», но ни одна из них не подсказывала решение ситуации. В полной прострации он продолжал снимать.

Илья попробовал подняться, но вместо этого его бросило вперёд, и парень упал бы, не выстави он руку. Затем он так сильно и резко запрокинул голову назад, что стал слышен хруст шейных позвонков.

– Он солгал! – хрипло взревел Глашатай. Его глаза потемнели от гнева, мокрые от пота волосы облепили виски. – Скрыл свой самый потаённый грех! Позор лжецу!

– Позор лжецу! – поддержал зал.

– Я каюсь! – Илья полз к Глашатаю, а тот непреклонно и бойко пятился. Визгливые признания начали сыпаться изо рта Ильи друг за другом: – Я травил ядом собак! Я вожделел мужчину! Я «стучал» на коллег! Я курил анашу! Я курил анашу в праздник!

– Поздно, – безжалостно отрезал Глашатай.

– Мама! Мама! Оу-ау!

Илья остановился, измождённый, и принялся издавать захлёбывающиеся мучительные звуки, словно собрался блевать. Он мотал неподъёмной головой из стороны в сторону. Шейный хруст повторялся снова и снова. С губы Илья свесилась и принялась раскачиваться длинная лента вязкой слюны.

– Я разрушил семью, – удалось произнести ему, и это были его последние слова. За ними изо рта Ильи хлынула густая жёлтая жижа, от которой поднимался пар. До Олега донёсся её жаркий и едкий запах. Пальцы Ильи конвульсивно вцарапывались в замаранный пол. Тёмные пятна пота расплывались у него под мышками и на спине. Жижа всё текла и текла изо рта несчастного. А потом полилась из ноздрей. И из ушей.

Казалось, этому не будет конца.

«Остановите это!». Олег подумал, что именно такие слова стоит произнести, что они правильные, что за ними последует развязка. Он подумал… и промолчал.

Развязка наступила и без его слов.

Илья в очередной раз поднял распухшее, точно Луна в немых фильмах, лицо и невидяще уставился перед собой. Его кожа покрылась испариной, словно скверна просачивалась через поры. В следующее мгновение глаза Ильи лопнули, выстрелив всё той же жёлтой гнилью. Он рухнул. Его голова столкнулась с полом – звук удара был как у брикета замороженного масла, выпавшего из морозильника. Дрожь покидала тело.

Покинула.

Не Жаждущий, не Илья, а труп.

Состав из мыслей в голове Олега остановился – где-то на запасном пути, в заброшенном тоннеле, полном паутины, летучих мышей и запрещающих знаков.

– Предвечный Творец, Зодчий Плоти, Ваятель Грёз, Пастух наш, как всегда, уберёг Круг от лжеца, – объявил Глашатай Давид торжественно. В его голосе зазвучали басовитые нотки. – Хвала Предвечному Творцу!.. Уберите это.

Из-за портьеры за спиной Глашатая выскочили двое насупленных, напоминающих секьюрити, парней в спецодежде и перчатках. Они проворно затолкали измочаленные останки в прорезиненный мешок и уволокли за занавес. Затем один из парней вернулся, чтобы накрыть тряпкой лужу скверны. Глашатай в это время брезгливо топтался с краю. Он не казался Олегу ни шокированным, ни сочувствующим.

«Ты по-прежнему считаешь это постановкой?», – спросил себя Олег. Он решил, что поразмыслит над этим, когда всё закончится. Способность думать возвращалась к нему, но мысли по-прежнему путались. Неизвестно, что за газ распылили в воздухе, но его действие усиливалось. Олег видел, как меняется лицо Глашатая. Кости его черепа плавились под кожей, принимая форму, далёкую от человеческих черт. Глаза почернели и выкатились. В них появились маслянистый блеск и бесстрастное выражение паука-птицееда.

– Сонмы Предвечных блуждают в бесконечных Пространствах! – возобновил проповедь Глашатай. Его баритон превратился в жужжащий бас. Но самая пугающая перемена произошла с его зубами. Они исчезли, и теперь из-под губ виднелись края грязно-серого мясистого клюва. Эта метаморфоза сделала речь Глашатая невнятной, а её туманный смысл вызвал у Олега лёгкую панику. – Древнее самого Времени! Они начали свой Путь до рождения Вселенной. Они продолжат Путь после её конца! Что движет ими?!

– Голод! – рявкнул зал. Олег вздрогнул.

– Чего же они алчут?

– Нести Истину!

– Благословенны те, кто впустит Истину в свои умы и сердца, ибо очистятся они от Греха и Плоть их будет процветать вовек. Плоть же нечестивых будет растерзана и употреблена! Да, вот, что их ждёт. Таков завет Предвечного Творца! Горе им! Ма-ах-лах!

– Ма-лах!

– У лжеца множество личин. – Глашатай подался вперёд, держась за края аналоя. Он полностью владел аудиторией. Даже Олег стал ощущать на себе это влияние. – Но ему не скрыться от пронзающего взора того, кто осенён Благодатью, ибо то – взор самой Истины.

Глашатай наклонился ещё ниже. Его одеяние распахнулось, оголив грудь. Увидев её, Олег понял, что сойдёт с ума, если не закричит.

Кожа на груди Глашатая была полностью покрыта влажными пурпурными волдырями с пятирублёвую монету каждый. Они не оставляли на груди живого места, поглотив даже соски. Вздутия надрывно пульсировали. Из каждого, как из тухлой виноградины, выглядывала головка червя; различив это, Олег впервые пожалел, что у него безупречное зрение.

Он не закричал.

– Я чую запах, – сказал Глашатай тихо и проникновенно. – И это запах Греха. Он душил меня на протяжении всей мессы. Среди нас нечестивец, друзья. Я слышу, как шуршат его лживые мысли. Как бегают его плутовские глаза.

Ладони Олега взмокли. Тело начало стремительно наливаться свинцовой тяжестью.

– Вы тоже чуете? – молвил Глашатай с бесконечной печалью.

Теперь головы поворачивались в сторону Олега одна за другой, и внезапно он поверил во всё: и в Предвечных, ведущих свой нескончаемый поход через Пространства, и в их пронзающий взгляд, и в вечный голод.

Олег отступил на шаг. Он казался себе персонажем собственного дурного сна. На него смотрел уже весь зал. Десятки бледных окаменевших лиц.

Он развернулся и побежал.

Члены Круга Неразмыкаемого ринулись следом, как футбольные болельщики, преследующие одинокого члена соперничающего спортивного клуба, который забрёл на чужую территорию.

– Сердце и помыслы грешника нечисты, – посылал Глашатай вдогонку свои напутствия. – Ма-ах! Но Плоть грешника питает осенённых Благодатью. Предвечный Творец заповедовал: вкусите Плоть нечестивца, лишь сердце и мозг вырвите и бросьте долой!

Олег взлетел по ступеням, надеясь, что узкий лестничный проход ненадолго задержит толпу. Так оно и вышло. Хлопнув за собой подвальной дверью, он помчался по коридору, подгоняемый гневными возгласами и топотом множества ног. Его голова была полна слов, невнятных и нецензурных, из тех, которые он никогда не использовал в репортажах. Среди них неожиданно промелькнула целая фраза: «Бомба, а не сюжет!». Он засмеялся бы, если бы на смех хватило воздуха – и веселья.

Его отделяло метров пять до прихожей, когда из неё навстречу Олегу вышел водитель, который доставил их с Братом Борисом в этот храм безумия. Настоящий здоровяк, задевающий плечами стены. Он двигался с медленной грациозностью. В его руке был шокер – против мини-камеры Олега. Олег резко затормозил, сумел сохранить равновесие и юркнул в первую попавшуюся дверь сбоку. Водитель перешёл на бег. Его обувь грохотала, как ботинки чудовища Франкенштейна. Олег навалился на дверь и успел защёлкнуть задвижку. В следующую секунду дверь с треском содрогнулась. Он отпрянул и осмотрелся.

Олег очутился в самой большой ванной комнате из всех, виденных им когда-либо, и здесь было самое маленькое оконце, которое можно представить. В него не пролез бы и малолетка.

И, тем не менее, Олег попытался.

Он вскочил на унитаз, распахнул окно и выдавил сетку. Просунул наружу руку и голову, ободрав ухо о раму, но дальше не протиснулся – плечо упёрлось в край проёма. Над той его частью, что оказалась на свободе, распахнулось тёмно-синее небо с далёкими оспинами звёзд. Олег слышал лай собак, а ветер с запахом шиповника облизывал его горящие щёки стылым языком. Другая часть предательски удерживала его в плену.

Олег расплакался.

Ванная наполнилась грохотом, и он почувствовал, как в ноги вонзается множество твёрдых пальцев. Возможно, среди них были новые пальцы Брата Якима.

– Помогите! – закричал в наступающую ночь Олег, срываясь на жалкий визг. Он безуспешно старался удержаться за раму одной рукой, продолжая сжимать камеру в кулаке другой. Его грубо и резко втащили назад, завертели, и он смачно приложился затылком о сливной бачок. Преследователи, обступившие Олега, смотрели на него сверху вниз. Он успел ощутить себя школьником, которого собираются избить старшеклассники, а потом, оттеснив других, над ним навис здоровяк водитель.

– Не надо, – панически взмолился Олег, увидев возле своей шеи шокер. Его дыхание рвануло вскачь. – Прошу. Прош…

Боль, которая последовала за разрядом, забросила все его мысли в наполненные молниями небеса.

***

Дальнейшее он осознавал смутно, как после нескольких стаканов виски. Его приволокли обратно в молельню. Сектанты, которые не участвовали в погоне, успели вытащить из-за занавеса громоздкую конструкцию в форме буквы П, грубо сколоченную из толстых деревянных брусьев. Её установили в центре помещения. В считанные минуты Олега примотали к ней за запястья и лодыжки при помощи кожаных ремней. Распяленный между перекладин, он напоминал вратаря, защищающего ворота. Закончив дело, сектанты отступили к дальней стене зала.

– Подношение! – воззвал Глашатай Давид, странно и бескостно изгибаясь всем телом. Слова клокотали в его глотке, как зелье в ведьмином котле. Тень от занавеса, которая накрывала Глашатая, не позволяла его разглядеть, что было даже к лучшему. Олег не желал видеть, каким станет его облик, когда метаморфозы закончатся.

Один за другим сектанты стали выходить вперёд. Они доставали из карманов или сумочек крупные куски щебня и выкладывали их на пол в нескольких шагах от дыбы. Олег отстранённо считал. Когда последний сектант выложил камень и вернулся к стене, на полу выросла куча из тридцати семи камней. Сектанты молча выжидали. Запах благовоний выветрился, и больше ничто не маскировало тошнотворные миазмы. Скосив глаза на свою левую руку, Олег выяснил, что ладонь раскрыта и пуста. Он потерял камеру. Это незначительное событие бесповоротно поставило его перед фактом, что хороший финал для него невозможен.

Удивительно, но это принесло Олегу облегчение.

Глашатай гаркнул что-то неразборчивое. В его возгласе смешались лай бешеного пса и карканье грифа: «Игэш-гэш-гэш!».

Толпа расступилась, пропуская новообращённых. Сестра Инна, Брат Яким и Сестра, чьё имя Олег не запомнил. Пусть будет Сестра Артрит. Они зачерпнули из кучи по пригоршне щебня и выстроились перед дыбой в линию.

– Воздайте ему! – нетерпеливо приказал Глашатай.

Первой камень бросила Сестра Инна. Кусок щебня размером со скомканную сигаретную пачку просвистел у виска Олега, чиркнув по кончику уха. Олег оказался настолько ошеломлён сюрреалистичностью происходящего, что даже не вздрогнул. Второй камень, пущенный Братом Якимом, врезался точно в правую бровь. В голове Олега расцвёл ядовитый цветок. Оцепенение, в котором он пребывал, исчезло. Бровь стремительно набухала, превращалась в древесный гриб, полный кипятка. Что-то горячее закапало на щёку. Олег заорал.

Меткий бросок – или его крик? – распалил новообращённых, и щебень полетел градом – в плечо, в губу, в нос, в грудь, в живот, в пах… больше всего целились в пах. Особенно болезненными удавались броски Брату Якиму. Олег извивался и визжал. Удерживающие его ремни со скрипом вгрызались в кожу. Какая-то часть его агонизирующего, меркнущего сознания пыталась вести обратный отсчёт брошенным камням: тридцать один, тридцать, двадцать девять… На двадцати шести острый обломок, угодивший Олегу прямиком в лоб, обнулил счётчик, и в мозгу остались только случайно вспыхивающие цифры, как разрозненные фрагменты программного кода.

Вечность спустя всё закончилось.

Олег обмяк на перекладине. Он больше не чувствовал своё лицо, осознавая лишь, что оно стало какой-то неправильной формы. Содранный лоскут кожи закрывал глаз. В горле стоял медный привкус. Олег ощупал трясущимся языком опухшие дёсны и понял, что лишился нескольких зубов. Их осколки царапали внутреннюю поверхность щёк. Желудок болел так, будто Олег выпил бензин и проглотил горящую спичку. Выстилающие пол каменные плиты возле дыбы были забрызганы кровью, точно Олег рассыпал из карманов мелочь алого цвета.

У него ушли все силы на то, чтобы поднять голову. Живот скрутило, подступила желчь, но Олег слишком ослаб для рвоты. Единственным здоровым глазом он наблюдал, как сектанты берут друг друга за руки и становятся в круг, заключая в него Олега и трёх его мучителей. Словно ребятишки вокруг новогодней ёлки. Словно колядующие, которые водят хоровод вокруг чучела Масленицы перед его сожжением. Олег бы заплакал, но сил не хватало даже на эмоции.

– Вкусите Плоти, дабы могли вы занять место в Круге рядом с Братьями и Сестрами! – проревел из своего угла Глашатай Давид… или то, чем он стал. В его голосе больше не было ничего человеческого.

В руках новообращённых сверкнули лезвия ножей. Отринув робость, распалённая истязанием, троица, оскалившись, подступила к Олегу.

Сектанты пели. Это было низкое резонирующее жужжание, складывающееся в мантры на неизвестном Земле языке Предвечных, всесильных и непостижимых. Брат Борис. Брат Евстигней. Брат Водитель. Прочие Братья и Сёстры. За миг до того, как ножи вонзились в его туловище, Олег увидел и понял, почему Круг называется Неразмыкаемым.

Руки сектантов срослись друг с другом. Их ладони, их переплетённые пальцы превратились в набрякшие узлы из мяса, кожи и костей, спаявшие всех в одно целое.

Вот оно, подлинное слияние тел и душ. Умов и сердец.

Олег обнаружил, что всё-таки способен изумляться… и восхищаться. Последнее явилось для него полной неожиданностью.

Когда новообращённые добрались до Олега и принялись за дело, он не закричал. Он так же продолжал глядеть поверх их голов и – восхищаться.

Он надеялся, что члены Церкви Круга Неразмыкаемого заметят и оценят его восторг.

И тогда он будет спокоен, что Плоть его да не пропадёт зря.

Мир клоунов

Когда настенные часы показали без десяти восемь, Оскар Евгеньевич Комарик не выдержал. Он сорвался с места и, заламывая длинные, словно у гиббона, руки, заметался по гримуборной, или, как её называли в цирке, «гардеробной».

– Невыносимо! – возопил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Просто унизительно! Вы не понимаете? С этим надо кончать!

Его туфли звонко и отнюдь не драматично шлёпали по засаленному, в проплешинах, ламинату, некогда оранжевому, а ныне выцветшему до горчичного, как пятна на коже стариков, цвета. Плафон под потолком моргал, и лампочки, которые обрамляли замызганное зеркало, вздымавшееся над столом подобно потемневшему надгробью, отзывались на это электрическим похрустом.

– Как? Как это случилось? – продолжал причитать Комарик. – Ведь были же люди как люди! Всего каких-то лет восемь – и стало такое, пожалуйста! Как такое возможно? В голове не вмещается.

– Оскар Евгеньевич, ну перестаньте, – подала с затенённого края продавленного дивана голос Рая Невзорова. – Вполне терпимо. По крайней мере, мы занимаемся, по сути, тем, чем и раньше. Другие-то вон… – Она неопределённо взмахнула пухлой рукой.

Комарик гневливо и надменно зыркнул, и Рая осеклась, потупилась, ещё глубже затолкала сложенные ладони промеж колен; забившаяся в угол копна сена, на которую кто-то забавы ради нацепил очки.

Укрепившись в своём превосходстве, Комарик возобновил незамысловатый маршрут. Вперёд и назад. Вперёд и назад. Повторять, пока не надоест.

– Надо бороться! – взывал он. – Надо сопротивляться… было! А все как Рая: да ладно, да обойдётся, да здравый смысл победит… А как не победил, то: да стерпится как-нибудь! «Да что я могу один»? Вот что! – выпалил он, показывая стене жилистый кулак. В такой позе Комарик напоминал ожившую вешалку с болтающимся на ней тряпьём. Костик Путилин невольно усмехнулся сходству.

Комарик заметил.

– Ну хоть кому-то весело, – ядовито откликнулся он. – Тебе бы к этим, в зрительный зал. В первый ряд, зубы скалить!

– Сегодня аншлаг, – вставил Сеня Лизогуб. Комарик отмахнулся сжатым кулаком, и Сеня залопотал: – Да я ведь так, так.

– Что с людьми стало! – Комарик тряс головой на гусиной шее. – С этим надо кончать!

– Надо, – эхом поддержал Сеня.

– Голос рассудка должен победить! – Комарик опустил ладонь на плечо Сени. Взгляд его устремлялся в потолок и сквозь, туда, где небо, где птицы, где космические корабли бороздят. – Надо бороться!

– Да, бороться, – повторил Сеня, но не слишком громко.

– Я убеждён…

Дверь приоткрылась и в гримуборную просунул красный, из гуммоза, нос клоун Стёпка.

– Без пяти! – бодрым голосом горниста возвестил он. – Пора!

Нос скрылся за дверью.

– Без пяти! – ахнул Комарик. – Как? Уже!

– Уже, – то ли подтвердил, то ли ужаснулся Сеня.

– Ох, – плаксиво простонала Рая, всплывая с облегчённо выдохнувшего дивана.

– Пиджак! – Комарик заметался по комнатке ещё быстрее. – Где, где пиджак?!

– Вот, вот! – Верный Сеня стянул с вешалки пиджак и поспешил к Комарику.

– Где?!

– Вот же, Оскар Евгеньевич.

– Опаздываем! Господи… Ну, команда, с богом!

Запихивая себя на бегу в пиджак, Комарик вперёд всех выскочил из гримуборной и, натыкаясь на огрызающихся униформистов, засеменил к арене по затенённому проходу между клеток. У форганга замер, приосанился, нахмурился, расслабился, вживаясь в роль. Остальные тянулись следом. Сеня, Костик, Рая. Девушка поджимала губы, стараясь унять их дрожь. Костик обернулся, заметил, похлопал её по плечу. Рая вздрогнула.

– У тебя в этой сцене почти нет слов, – ободрил Костик, как мог.

– Да всё равно. – Она потянулась было к своему лицу, но одёрнула руки, едва коснулась пальцами щёк.

– Ты будешь блистать. – Костик предпринял вторую попытку ободрить, и на этот раз, кажется, успешно. Рая слабо улыбнулась, словно в прорехе пасмурного неба блеснуло лучиком солнце.

– Свет. Сейчас приглушат, – озвучил Комарик, выглядывая из-за занавеса. Стёпка, который стоял тут же, шутливо погрозил ему пальцем: мол, не вывались на манеж раньше времени. Сквозь форганг в проход прорывалась бравурная музыка. «Выход гладиаторов», конечно же.

– Приглушили, – сказал Комарик.

– С богом! – благословил Стёпка, точь-в-точь как Комарик давеча в гримуборной, и посторонился, пропуская артистов на манеж.

– Будет космос, – шепнул напоследок Костик Рае и успел заметить румянец на её щеках.

Они вышли на арену и бесшумно разбежались по местам.

Музыка смолкла. Зал дышал. Словно ветер проносился по кронам леса, замершего в ожидании восхода луны, и шелеста совиных крыльев, и шуршания зверьков в траве. Но запах, цирковой, ни с чем не спутаешь: попкорн, и жареные в масле орешки, и свежие клейкие опилки, и – совсем чуть-чуть – слоновий навоз. И ещё что-то горячее, душное, как нагретая пластмасса – неименуемое. Словно дышал сам цирк. Может, и вправду дышал.

И напряжение, плотное, выжидающее, почти сексуальное. Затем щелчок – вспыхнули прожектора, ударили в манеж, припечатали к опилкам всех, на нём собравшихся, а свет помягче ласково залил ряды кресел, концентрическими кольцами поднимающиеся к куполу, и тех, кто эти ряды заполнял.

Зрительный зал, точно цветник, пестрел от рассевшихся в нём клоунов.

Клоуны-мужчины, клоуны-женщины. Клоуны-дети и клоуны-старики. Даже клоуны-младенцы, завёрнутые в цветастые пелёнки и похожие на ярких отъевшихся гусениц.

На арене стояли четыре письменных стола – три сдвинуты, четвёртый поодаль. Этот четвёртый был отделён от прочих жирной полосой рассыпанного по опилкам талька. Линия обозначала воображаемую стену, разделяющую такие же воображаемые кабинеты. За обособленным столом сидел перед монитором Комарик и водил мышкой по коврику. В соседнем «кабинете» Костик, Сеня и Рая, сутулясь, выстукивали что-то на клавиатурах.

Из конца в конец зала пронёсся лёгкий смешок, словно зрители перекидывали по кругу наполненный веселящим газом шар.

Почувствовав, что те готовы дарить своё внимание, Комарик выпустил мышь, снял трубку с телефона и ткнул в кнопку быстрого набора. Телефон на столе Раи откликнулся суетливым блекотанием. Рая вздрогнула – снова лёгкий смех – и ответила на звонок.

– Пусть зайдёт Путилин, – недовольным тоном протянул Комарик.

Зал взорвался хохотом и одобрительным топотом громадных клоунских ботинок. С первых рядов на арену бросили горсть попкорна в знак поддержки – шутка, как и в предыдущие вечера, зашла. Огромная, похожая на торт клоунесса, сидящая у прохода, держалась за пузо и тонко заливалась: «У-и, у-и!», чем только раззадоривала соседей.

Дав зрителям отсмеяться, Рая боязливо вжала голову в сдобные плечи и ответила:

– Хорошо, Оскар Евгеньевич.

Комарик повесил трубку и величественно откинулся на спинку кресла. По залу прокатились отголоски недавнего веселья. Толстуха у прохода вытерла перчаткой слезящиеся глаза и размазала грим.

– Костя, Оскар Евгеньевич велел зайти, – сказала Рая.

Зал прыснул. Не так мощно, как от реплики Комарика, но это и правильно: веселье – оно как качели. Взлетит и спадёт, чтобы взвиться снова.

Костик с явной неохотой поднялся, обогнул стол и под фырканье публики подошёл к воображаемой двери в кабинет босса. Постучал в неё, открыл и заглянул.

– Вызывали, Оскар Евгеньевич?

– Вызывал.

Комарик легко соединял в голосе капризность и сухую державность. Талант, самородок, почти гений – не играет, а живёт на арене. Неудивительно, учитывая его опыт: до Референдума Веселья Комарик руководил крупной компанией.

Зал и теперь воздал должное его игре. Под купол цирка взмыл стаей птиц дружный хохот, волнами вспенились аплодисменты. Но шум веселья скоро стих, ибо зрители знали – время настоящих оваций пока не настало.

Костя вошёл в невидимую, существующую лишь в воображении присутствующих дверь: плечи опущены, голова поникла, взгляд тянет к полу.

– Есть информация по платежам «Элкомпромснаба»? – вопросил Комарик, не тая недовольство. Шпрехшталмейстеры Рудик и Ёршик, белый клоун и рыжий клоун, отступившие к барьеру, одобрительно кивнули. Занавес колыхнулся, раздвинулся на миг, и из бреши в ткани показались зелёные кудри и красный нос Стёпки: как водится, директор цирка наблюдал за представлением.

– Пономаренко прислал табличку, – пролепетал Костик. Сегодня он старался как никогда. – Но там нет актуальных данных по сентябрю, октябрю и ноябрю. Пономаренко говорит, что не может их пока подобрать, там были перерасчёты, и он запросил сведения по осени у «Элкомпромснаба»…

С каждым его торопливым словом лик Комарика, казалось, всё туже закручивался в узел, будто невидимая рука ухватила его за остренький нос и заводит, точно механический будильник.

– Ну сколько времени прошло?! – вырвался раздражённый вопрос из узла плоти, в которое превратилось лицо Комарика.

– Десять дней…

– Скоро месяц уже! – Комарик впервые посмотрел на вошедшего белыми от злости глазами. Ребра ладоней ударили по столу – точно опустились миниатюрные гильотины. – С нас требует отчёт Овчаров!

Зал покатился со смеху. Размалёванная толстуха опять разразилась своим «У-и, У-и!», заглушив первые ряды, что лишь подстегнуло хохочущих. Рудик беспомощно всплеснул руками в сторону клоунессы: мол, что с ней поделаешь? – но уголки его обведённых чёрным губ подрагивали в улыбке. Менее сдержанный Ёршик передразнил клоунессу: «У-и, у-и, у-и!» и загрохотал своей трещоткой.

Зал стих, и черёд говорить настал Комарику.

– Овчаров, – застучал он пальцем по столу, – Овчароф-ф каждое утро берёт список сотрудников и смотрит: кого уволить, кого уволить, кого же уволить? Он меня вызовет и спросит, подскажи, Оскар Евгеньевич, кто не справляется? А я скажу: Путилин не справляется. Ты же не тянешь. Костя, я не в том уже возрасте, чтобы тебя тянуть!

– Оскар Евгеньевич, но если Пономаренко…

– Пономаренко не в моём отделе! Значит, иди к Пономаренко, садись рядом и вместе разбирайтесь! – Комарик ещё не кричал, но был готов перейти на крик – бог свидетель, как готов. Ждал лишь момента, подходящего для удара.

Зал же вновь возликовал. Ладони, перчатки и варежки колотились друг о друга, как борцы рестлинга. Стёпка высунул из-за занавеса голову целиком. Предовольный.

– Теперь, – переключился на новую тему Комарик, и зрители враз стихли, ловя каждое его слово и жест. – Я звонил тебе двадцать пять минут назад. Ты не отвечал.

– Я был в туалете. – Костик блистательно изобразил удивление таким поворотом в беседе. Зрители весело загудели.

– А десять минут назад? Все ещё в туалете?

– Спустился к автомату за кофе.

Зрители прыснули, и Рудик взмахнул им рукой. Мол, погодите, то ли ещё будет! Наберите воздуха!

– Два раза я тебе звоню, и оба раза тебя нет. Рая, бедная, не знает, как тебе выгородить, говорит мне, что ты вышел…

От отчаяния Костик даже ошибся в имени Комарика:

– Оскал Евгеньевич, но я правда выходил!

Зрители, однако, сдержали себя. Толстуха прикрыла пасть обеими руками. Из-под пальцев прорывалась икота.

Долгожданный, лелеемый момент наступил: Комарик заорал:

– А раньше как было?! Я тебе звоню, а ты не берёшь трубку! Я к тебе подхожу: «Ко-остик, Ко-остик», а ты плейер слушаешь!

Взрыв! А-ха-ха! О-хо-хо! Уи-и, у-и, у-и!

– Оскар Евгеньевич, я…

– ВЫНЬ ХУЙ ИЗ УШЕЙ! – взвизгнул Комарик, вытаращив глаза. Костика пригнуло к земле, будто он очутился на планете с повышенной гравитацией. За «стеной» Рая и Сеня вжались в кресла, сползли под столы.

Зал неистовствовал. То был нет, не хохот – слоновий рёв. Рвались хлопушки, конфетти летели на опилки, гудели дудки, рожки и вувузелы. Толстая клоунесса скатилась со своего места в проход, парик слетел с её головы, обнажив «ёжик» натуральных волос. От хохота клоуны раскашлялись. Кто-то уронил грудничка, и неясно было, вопит кроха или ликует вместе со всеми. «Минута смеха полезнее стакана кефира», – провозгласил Рудик, но его слова потонули во всеобщем веселье.

– Ещё раз я увижу, что ты слушаешь музыку!.. – Комарику удалось перекричать зрителей только наполовину. Вторая часть его заключительной фразы потонула под лавиной аплодисментов. На опилки посыпались искусственные цветы, ароматный попкорн. Комарик неуклюже заёрзал в попытке встать с кресла – настало время кланяться зрителям. По соседству начали подниматься из-за столов Рая и Сеня.

Костик не суетился. Он распрямил плечи и, сощурившись, осмотрел ряды. Нырнул рукой за лацкан пиджака, запутался в нём, что-то поискал, нашёл, попытался достать.

Раздвинув занавес пузом, на манеж выплыл Стёпка. Взмахнул зрителям фиолетовым цилиндром. Из динамиков грянул старый добрый «Московский цирк».

– Почтеннейшая публика!.. – успел произнести он, пока Костик путался в одежде, и осёкся, когда увидел – вместе со всем залом – пистолет в руке победившего пиджак артиста. Рот Стёпки превратился в обведённое белилами, ширящееся «О». Казалось, лицо клоуна проваливается в него, как в воронку на песке.

Хотя многие посетители цирка видели сценку «В офисе» не единожды, они решили, что та продолжается с новым финалом, и начавший было стихать смех вспыхнул с новой силой. Пистолет в вытянутой руке Костика – древний ПМ, где он только раздобыл его? – метался, будто стрелка компаса в магнитной аномалии: от Комарика к Стёпке, к зрителям и снова к Комарику. Последний начал бледнеть, выцветать, словно его намазали гримом, как Рудика, словно вот-вот положат в гроб; но Костик, определившись, произнёс: «Не ссы, Евгенич», нацелил пистолет на Стёпку и нажал спусковой крючок.

Бабахнуло. Жёлтый клоунский костюм, обтягивавший грушеподобную тушу Стёпки, лопнул чуть выше солнечного сплетения. Из дыры, в которую выстрелом вбило помпон, брызнуло разноцветное драже: оранжевое, синее, зелёное. За конфетными брызгами оказалась почти не видна струйка крови, змейкой побежавшая по Стёпкиной груди. Клоун выронил цилиндр. Испуганное выражение на его лице сменилось утрированной гримасой боли. Смех и аплодисменты заткнулись, но музыка продолжала греметь, гулко и вибрирующе, точно под куполом сталкивались друг с другом ванны, подвешенные на тросах. Костик выстрелил снова.

На этот раз пуля пробила Стёпкину перчатку, здоровенную, как у хоккейного вратаря. Из сквозной дыры на опилки посыпалось слипшееся от крови конфетти.

– Уй-юй-юй! – завопил Стёпка, вращая глазами. Старый клоун даже умирал комично. Фанфары «Московского цирка» сменились на хохот Аллы Пугачёвой. «Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех». Рудик обхватил Ёршика, Ёршик повис на Рудике; сцепившиеся, он напоминали детей, которые заблудились в безлунной чаще. Их колени ходили ходуном – с преувеличенным размахом, чтобы выглядело забавно.

– Мамочка! – фальцетом голосил Ёршик. – Ма-му-ля!

– Смехополицию сюда! – горланил Рудик.

– Психи! – закричал Костик и прицелился в зал. В рядах вспыхнула потешная давка. Клоуны бросились врассыпную, сталкивались, шмякались в проходах, роняя дудки и жареные сосиски. – Уроды!

Он надавил на спусковой крючок – осечка. Нажал второй раз и третий. Осечка и осечка. Разбегающиеся клоуны, не слыша выстрелов, почувствовали: что-то пошло не так. Их паническое отступление замедлилось, замерло, а затем обратилось вспять, формируясь в противоположность испугу – сплочённость. Со стороны рядов потянуло недовольным бурчанием. Кто-то свистнул в два пальца, кто-то презрительно заукал, другие подхватили. На арену полетел припасенный на случай неудачного выступления гнилой томат. Он лопнул у ног Костика, забрызгав брючины коричневым соком. Из-под столов за суматохой наблюдали партнёры по номеру.

Что ж, выступление и правда вышло неудачным – но не скучным, это точно.

Что-то тяжело рухнуло позади Костика. Это Стёпка упал навзничь, треснувшись затылком об пол. И словно по сигналу, чуть не сбив перепуганных инспекторов, на манеж влетел жёлтенький, как цыплёнок, горбатый автомобильчик с мигалкой. «И-у, и-у» – словно запись смеха толстой клоунессы, запущенная наоборот. Лихо обогнув поверженного Стёпку, автомобильчик тормознул перед композицией из столов и кресел. Распахнулась дверь, и наружу горошинами посыпались клоуны: раз, два, три… целых шестеро. Невероятно, как букашка на колёсах вместила столько. В лапах паяцы сжимали ярко-красные дубинки, розовые, с бумажными цветами, наручники, резиновые кувалды, которые, когда ими ударяли, издавали уморительный писк. Обступив не пытающегося сопротивляться Костика, смехополицейские под одобрительный вой зрительских вувузел и рожков бодро обрушили на злоумышленника припасенный арсенал. Злоумышленник упал. Его добивали гигантскими клоунскими башмаками.

Тем временем к Стёпке пробирались осмелевшие Рудик и Ёршик, а с ними – выпорхнувшая из-за кулис медичка в колпаке арлекина и с огромным шприцем наперевес.

Наконец Костика, чьё лицо превратилось в раздавленную клубничину, отлепили от манежа и поволокли на отказывающих ногах к машинке. Один смехополицейский распахнул заднюю дверцу, а его товарищи, раскачав за руки и за ноги, швырнули задержанного внутрь. Набились в автомобильчик, взгромоздились на тело Костика слипшейся кондитерско-пёстрой массой, пахнущей пудрой и потом.

– Пр-редставление отменяется! – голосом Петрушки прокукарекал оставшийся снаружи страж закона. – Возврат билетов осуществляется в кассе! Цирк приносит почтеннейшей публике искр-реннейшие извинения!

Юркнул за баранку, запустил сирену. Машина, сделав круг вдоль барьера и снова чуть не сбив Рудика с Ёршиком, шмыгнула за кулисы. Пара клоунов в докторских халатах с длинными, болтающимися рукавами волокла носилки. Клоуны комично спотыкались, переругиваясь птичьими голосами. Передний пытался лягнуть ногой заднего. У заднего из кармана торчала здоровенная бутыль медицинского спирта. Зрители вновь повеселели.

Рае было не до смеха. Её взгляд шарил то по хлопочущим над Стёпкой, то по месту, где только что лежал Костик, а теперь осталось сырое пятно. Она беззвучно ревела. Сеня прижухался, обняв поджатые колени, и мечтал об одном: оказаться сейчас где-нибудь далеко, на необитаемом острове в Тихом океане.

Медсестра распрямилась, поправила на носу очки из конфет-тянучек и, игриво отставив крепкую попку, объявила:

– Стёпка всё! Стоп-машина! Выпилили дирехтура нашенского!

Комарик выполз из-под стола и на четвереньках поскакал к форгангу. Ладонью попал в цилиндр Стёпки, который колесо смехомобиля превратило в растрёпанную кляксу, взвизгнул и отдёрнул руку. Те зрители, что ещё не разошлись, видели, что штаны Комарика подозрительно потемнели на заду. Это спровоцировало у покидающих представление очередной припадок веселья.

Минута смеха заменяет стакан кефира.

***

– Теперь вносят гроб, – прокомментировал Комарик. Он так страстно приник глазницей к замочной скважине, что, казалось, намеревался лицом пробурить дверь гримуборной.

– Поговаривают, директором станет Рудик, – угодливо поведал Сеня.

Комарик отлепил физиономию от замка и посмотрел на коллег. Спустя день они до сих пор не отошли от стрельбы на арене. Присмиревшие, артисты словно пытались слиться с продавленным диванчиком, на котором сидели.

– Стёпка был говно, но иногда вёл себя по-людски, – сказал Комарик. На его скуле розовел отпечаток замочной скважины. – А Рудик – этот вовсе понос. Его бы воля, он бы всех нас отправил на принудительное осчастливливание.

Рая содрогнулась, запустила пальцы в щёки и принялась месить их, как серое тесто.

– Мы им доход приносим, – попробовал утешить её Сеня.

– После вчерашнего я сильно сомневаюсь, – простонала Рая.

– Костька, конечно, мудак, – подвёл черту Комарик, возвращаясь к подглядыванию. Из-за двери доносились писклявые голоса соболезнующих. Комарик комментировал:

– Рудик стоит у покойника во главе и толкает речь. Вижу Пумпошку, Ёршик тут, Клюква… Остальных не знаю. Не разобрать.

– А что Пумпошка? – несмело оживился Сеня, питавший безответную симпатию к конопатой клоунессе.

– Слезьми брызжет. Ну этими их, клоунскими. Стёпка, я слышал, потрахивал её, – добавил Комарик как бы невзначай. Сеня вздохнул. – Но теперь-то уж всё, отшумели тополя… Погодьте!

Невнятные голоса за дверью умолкли.

– Кажется, сейчас будет обращение. Райка, включай!

Рая оторвалась от диванчика и включила переносной телевизор, что стоял на тумбочке. Крошечное блюдце экрана наполнилось жемчужной рябью, через которую проступили черты сидящего в студии Верховного Клоунокомандующего. По случаю трагических событий Верховный выступал сегодня в образе белого клоуна. Из-под стола выглядывал пресс-секретарь Щекастик – тряпичная кукла, которую Верховный надел на руку.

– Дорогие мои друзья, – проникновенно, едва ощутимо причмокивая, заговорил пьеро. По другую сторону двери ему вторил двойник с экрана побольше. – Весёлые граждане счастливой нашей Отчизны. Повод, по которому я обращаюсь к вам сегодня, увы, отнюдь не радостный…

– Что же случилось такое, о наизабавнейший? – заверезжал, задёргался Щекастик, чья мордочка напоминала стоптанный ботинок с щёточкой усов. Из-за двери, как сквозняком, потянуло смешками.

– Большая беда, дружочек, – пуще закручинился Верховный. – Ушёл из жизни верный соратник и друг, директор Главного Цирка, любимый всеми клоун Стёпка.

– Вот эт-то пиздец! – всплеснул лапками Щекастик. Злые языки нашёптывали, что куклу озвучивает некий актёр, а не сам Верховный. Теснящиеся у телевизора не замечали ни дрожи губ Клоунокомандующего, ни шевеления кадыка. Поди разбери, было ли мастерство Верховного столь непревзойдённым или сплетни – правдивыми. – Как это случилось, как? Надеюсь, Стёпка лопнул от смеха?

– Вынужден огорчить, малыш, – сочувственно ответил правитель. – Нашего Степана шлёпнули.

– Какой пидор посмел?!

– Его собственный работник, из зануд. А попросту подонок и подлец с чёрным, неблагодарным сердцем.

– Вот мудак! – Щекастик, сам того не зная, повторил недавние слова Комарика. – Надеюсь, с него спросят за беспредел!

– В строгом соответствии с действующими нормами права, – заверил Верховный, печально улыбаясь. – Уверен, этот акт экстремизма и терроризма будет надлежащим образом оценён судом. – Но позволь мне сказать несколько прощальных слов об ушедшем соратнике и, к чему лукавить, друге.

– О каком?

– О Стёпке.

– А куда он ушёл?

– В лучший мир, дурачок.

– Так он ушёл или умер? Я совсем запутался, о остроумнейший.

– Помолчи, я объясню потом… Клоун Стёпка активно нёс идеи Клоунского Уклада в массы. Как и многие наши соратники, он стоял у истоков Шутливой Реформации, был организатором Референдума Веселья. Оптимист, балагур и душа компании, своим примером Стёпка сподвигал даже самых отпетых зануд добровольно принимать Клоунский Уклад. Сейчас его близкие, коллеги и поклонники прощаются с этим великим человеком. У Главного Цирка выстроилась многокилометровая очередь шутников, желающих проводить Стёпку в последний путь. Клоуны несут цветы, шары и попкорн. И душой, всем своим сердцем, я там, с собравшимися… Да! Пусть сегодня мы скорбим. Но завтра, я обещаю, мы вновь станем смеяться и танцевать. Мы будем хохотать пуще прежнего. Именно этого хотел бы от нас Стёпка, Клоун с большой буквы. В память о нём – и ради самих нас! Пусть земля тебе будет сахарной ватой, друг.

– Зуб дай-ё-ом! – заверещал Щекастик, барабаня ручками по столу. – КУЕ¹!

Теперь экран демонстрировал прямую трансляцию действа снаружи цирка. Очередь желающих проститься со Стёпкой и впрямь была внушительной, хотя насчёт километров Верховный перегнул. Камера крупным планом прошлась по лицам собравшихся. Многие, как Пумпошка, пускали фонтанчики слёз из специальных шлангов, закреплённых под накладными бровями.

Печальная музыка поплыла над толпой – оркестр за кадром заиграл «Куда уехал цирк». Поверх очереди оператор пустил кадры с великими клоунами прошлого; их полупрозрачные лики безмолвными медузами всплывали из экранной глуби. Фрателлини, Коко, Грок, Карандаш, Енгибаров, Никулин, Олег Попов, Куклачёв, Полунин, Клёпа… Титаны ушедших эпох провожали в последний путь умерщвлённого потомка, чья физиономия – такая крупная, что не втиснулась целиком в экран телевизора – завершила ретроспективу. В этот самый момент шестеро клоунов, приплясывая, вынесли из парадного входа размалёванный гроб. Телек-недомерок гримуборной искажал цвета, накладывая на происходящее синий, режущий глаз градиент. Гроб был открыт, и из-за его края торчал в рассопливившееся небо гуммозный Стёпкин нос. Клоуны, стоявшие ближе всех ко входу, принялись швырять в сторону гроба горсти попкорна.

Комарик одним нешироким шагом преодолел «гардеробную» и выдернул шнур из розетки:

– На сегодня достаточно.

В замке со скрежетом провернулся ключ. Дверь открылась и в комнатку просунулся Рудик, дохнув селёдкой и чем-то похожим на тройной одеколон.

– Я думаю, – сказал он, не пытаясь утаить брезгливость, – я думаю, лучше вам сегодня в общагу не идти.

Комарик бросил горький взгляд на диванчик, с чьими расплющенными подушками очень плотно была знакома его спина.

– Мало ли, – присовокупил Рудик двусмысленно. Духан одеколона с рыбой вытеснил из комнатушки весь её и без того затхлый воздух. – Лучше занудам не попадаться нашим на улице – защекочут до смерти. Вот ведро. – Носком башмака он втолкнул в гардеробную дребезжащее ведро для отправления естественных нужд. – Завтра выпущу, а там по ситуации.

И запер дверь.

***

– Репертуар придётся менять, – объявил Комарик. – «Офис» давать нельзя, сами понимаете, спасибо Косте, в очередной раз земной ему поклон, мудиле. «Автобус» тоже, нас слишком мало для «Автобуса», три человека за условность не выдашь – халтурно. Что в сухом остатке? Пять реприз, и те приелись.

– Можно «Выборы» играть, – попыталась Рая, на что Комарик раздражённо отмахнулся:

– Неактуально! Все уж забыли, что такое выборы.

Губы у Раи затряслись, она вся съёжилась, как улитка, которой в глазки ткнули былинкой.

– Объявляю мозговой штурм. Ну? Где ваши идеи?

– Автомобильную тему можно развить, – предложил Сеня. Второй день он боролся с простудой и страшно гнусавил. В уголке рта высыпала гроздь пурпурных болячек. От Сени несло дешёвым дезодорантом, которым тот надеялся скрыть кислый запах застарелого пота. Рудик не отпускал их в общежитие вторую неделю. В «гардеробной» воняло, будто в загоне для ослов.

– Автомобильная тема! – воскликнул Комарик. – Придумал! Автомобильная тема.

Он забегал по комнатёнке, налетая то на стол, то на тумбочку, то на вешалку, и чуть не опрокинул однажды оцинкованное ведро для нечистот. Синяки множились, охал Комарик, подошвы шлёпали.

– Эврика, – остановился он наконец и обратил к остальным сияющие очи. – Сценка. Я полицейский. Гаишник. Ну, такой, какими они до Реформации были, понимаете. А кто-то из вас – водитель. Водитель едет на машине и нарушает. Я, – Комарик выгнул цыплячью грудь и взмахнул невидимым жезлом, – торможу авто. «Здравствуйте, я старший сержант Комарик, прошу предъявить документы».

– А водитель такой: «А что я нарушил?», – попыталась внести лепту Рая, но стушевалась под свирепым взором «гаишника».

– А водитель, значит, такой спрашивает: «А что я нарушил?». Или такой: «А я права дома забыл». «Тогда прошу выйти из автомобиля для выяснения обстоятельств». После я составляю протокол, хочу лишить прав, а водитель пробует дать мне взятку. Это, Сеня, если водитель ты. А если Рая, то она начинает такая, мол, денег нет у бедной девушки, могу расплатиться иначе…

– Ну как-то, Оскар Евгеньевич, это… – зарделась Рая, на что Комарик ответил ласково:

– Всё же понарошку, Рай, мы же не станем там прямо делать шпили-вили.

– А было б феерично, – заухал Сеня. – Здорово вы придумали, Оскар Евгеньевич!

– Учитесь, пока жив. – Комарик пуще расправил плечи, аж в спине щёлкнуло, что, впрочем, не поколебало величественности позы. – Вам молиться надо на меня.

– Про Костика не слышно? – вздохнула Рая, погрустневшая после «пока жив».

– Клюква болтал, обвяжут фейерверками и запустят с ракетой на День Сатиры и Юмора, – сообщил Сеня. Из-за заточения в гримуборной число его информаторов сильно сократилось. – Да Клюкве верить… Я думаю, влепят пожизненное с круглосуточным просмотром комедийных шоу. Лучше уж с фейерверками в небеса. А может, накачают веселящим газом.

– А как он хотел? – сказал Комарик надменно. Он собирался присовокупить что-то ещё, но второй щелчок – теперь в замке – заставил его примолкнуть.

– Сидите? – промяукал с порога Рудик. – И не знаете. Смехополиция сюда едет. К ва-ам.

– Опять допрос, Рудик? – кротко молвил сдувшийся Комарик. – Я ж всё, что знаю, рассказал. А я и знать-то ничего не знаю.

– Решение Верховного Клоунокомандующего. – В голосе Рудика звучало садистское удовольствие, которое он не считал нужным скрывать. – Процент зануд во всех цирках сократить на треть. Сокращённый подлежит принудительному осчастливливанию.

– О-ой, – затрепетала Рая. Комарик окатил её неприязненным взглядом. – Мама.

– Прощайтесь со счастливчиком, котятки. Мур-мур-мур. – И Ростик захлопнул дверь.

– Охереть не встать, – протянул вмиг побелевший Сеня. – Клоунирование!

– Мама, – повторила Рая ему в тон. – Меня точно заберут, – и начала всхлипывать.

Все посмотрели на неё с сочувствием, за которым таилось плохо замаскированное: «тебя точно заберут». Кроткая, вечно встревоженная Рая подходила идеально: с её-то дородностью.

– Вдруг ещё не поздно? – взмолилась она сквозь слёзы неизвестно кому. – В смысле, стать клоуншей добровольно? Без клоунирования?

– Ты ж опять на детекторе лояльности срежешься, – поспешил возразить Комарик. – Не переживай, Рай. Там, вроде, несильно меняют. Зато всегда будешь радостная. Хоть какой-то плюс.

– А может, не меня?..

– Меня точно нет, – заявил Комарик, опять расправляя грудь и взирая орлом. – Я звезда цирка. На мне держатся все репризы. Вы, ребята, тоже ничего, вполне себе хороши, но убери меня – всё посыплется.

На этот раз даже преданный Сеня посмотрел на Комарика с укоризной. Комарик сделал вид, что не заметил.

– Мама, они идут! – провыла Рая.

Открылась дверь и в гримуборную начали набиваться смехополицейские. Обсыпанного блёстками двухметрового Дулю горемычная троица знала. Его помощников, если верить разноцветным нагрудным значкам, звали Гаврюша, Сися и Гав-Гав.

– Ладно, Рай, – делано погрустнел Комарик. – Работать с тобой было одно удовольствие. Ты хорошей была партнёршей, правда…

Рая запустила ногти одной руки в диванную подушку, другой цапнула Сеню за колено. Сеня стал неловко отползать. На его физиономии виноватое выражение мешалось с облегчением.

– …и я убеждён, не так это и страшно…

– Его, – коротко рыкнул Дуля и кивнул на Комарика. У того на полуслове отвалилась челюсть.

Мимо Дули, хихикая и ухая, протиснулись Сися и Гаврюша.

– Стойте! – взвизгнул Комарик, вращая округлившимися, как ёлочные шары, глазищами. – Здесь ошибка! Я звезда цирка!

– Ошибки нет, – пробасил Дуля, тряся изжёванным клочком, на котором фиолетовым фломастером было накалякано «ПОСТОНЫВЛЕНИЕ». – «Комарик Оскар Евгеньевич, зануда, принудительное осчастливливание».

– Я звезда этого грёбаного цирка!!! – срывая голос, заорала жертва системы.

– Ка-апец твоей карьере, – вульгарно хохотнул Гав-Гав из-под локтя Дули, поигрывая наручниками в виде пары сцепленных цепочкой ромашек.

– Возьмите её! – Комарик забился в цепких лапах клоунов. – Я звезда цирка-а! Почему я?!

– Ну… – озадачился Дуля. – Почему… Фамилия твоя смешная. Да и имя.

Сися с Гаврюшей не без труда отодрали от гримёрного столика брыкающегося и плюющегося Комарика, Гав-Гав защёлкнул на его запястьях наручники – и размалёванный квартет уволок жертву из комнатушки, по пути опрокинув-таки ведро с нечистотами.

Сеня вспорхнул с дивана, метнулся к выходу и налёг на дверь, заглушая, но не отсекая полностью гогот смехополицейских и повторяющееся, как на закольцованной записи: «Я звезда цирка! Я звезда цирка! Я звезда цирка!».

Лишь когда последние отголоски воплей Комарика погасли под бархатно-тёмными сводами циркового купола, Сеня осмелился осторожно проговорить:

– Зато стало ясно, кто из нас будет водитель, а кто гаишник.

Потом плавно, будто в поклоне на бис, наклонился, поставил ведро и смачно в него блеванул.

Рая, которая прятала лицо в ладонях, как в детстве, когда умывалась, набрав воды в горсть, расплакалась – а может, рассмеялась.

Или всё сразу.

Комарик вернулся в цирк спустя месяц.

Его появление в гримуборной предвестил жестяной грохот из прохода на арену и лихой крик: «Полундр-ра!». Рая, гладившая юбку на столе, озадаченно отложила утюжок, Сеня – ветхую, с крошащимися страницами скабрезную книжку. Крик повторился ближе, дверь, распахнувшись, шарахнула о стену, и в комнату ввалился их старый товарищ.

Умельцы из Института Счастья потрудились над Комариком на славу. Он преобразился от макушки до кончиков бегемотоподобных ботинок. Взъерошенная грива некогда жиденьких и блеклых, а ныне зелёных волос была больше самой головы; не краска – естественный пигмент, изменённый генетиками Института. Смешная шапчонка с пластмассовым цветком торчала из шевелюры, как пробка пузатого графина. Физиономию отбелили до цвета свежевыстиранной простыни и вытатуировали флуоресцентной краской на округлившихся от ботокса щеках алые ромбы. Кожу вокруг глаз, напротив, сделали угольно-фиолетовой. Алым стал и нос Комарика, стараниями пластических хирургов слепленный в огромную ноздреватую картофелину. Их же скальпель превратил рот Комарика в вечную улыбку, раздираемую здоровенными, напоминающими клавиши аккордеона зубными имплантами.

Комарик был как пугающая и грандиозная картина, от которой нельзя отвести взгляд – и обитатели «гардеробной» впитывали зрелище, открывая новые и новые подробности.

Это жабо, на котором голова Комарика возлежала, точно дыня на блюде. Этот мешковатый костюм с помпонами. Эти клоунские перчатки, пришитые к коже. Эти неугомонно-подвижные руки – в одной прутик с собачкой, скрученной из воздушных шариков, другая приветственно машет. Эта мешковатая фигура, словно сляпанная из разноцветного мороженного. Комарик стал клоуном.

Он полуприсел в дурашливом книксене. Стало заметно, что его бёдра и зад тоже изменились: прибавили в объёме из-за закачанного в них жира. Алая, словно кровоточащая, пасть распахнулась шире, обнажая набухшие мясистые дёсны.

– А вот и я! – провизжала фальцетом звезда цирка, разбрызгивая слюни. Сене рассказывали однажды (а тот передал Рае – вот уж точно информация, без которой она предпочла бы обойтись), что в Институтах Счастья вместо трудоёмкой операции на связках клоунируемых мужчин стали просто кастрировать. – Ух-ха-ха! А вот-т и й-а-а!

– Боженьки! – заскулила Рая. – Они и в голову занудам лезут?

– В прямом и переносном смыслах, – угрюмо подтвердил Сеня. Рая вспомнила высказывание, которое любил повторять Костик, когда поблизости не было никого другого: «Смех без конца – это ад». Она отвернулась, жуя прядь собственных волос, а клоун Комарик изловчился, подпрыгнув, сесть в тесноте комнатушки на идеальный шпагат. При этом, правда, опрокинул многострадальное ведро для нечистот – благо, с утра пустое, как и голова ряженого дурака.

Шкатулка

Магазинчик назывался: «Лампа Аладдина». Буквы, составляющие надпись, были стилизованы под арабские: изогнуто-плавные, подобно морским волнам. Под названием шла приписка: «Антиквариат. Продажа, покупка, оценка». Поднимаясь по ступенькам ко входу, Юлий уже представлял, как выглядит магазин изнутри. Он даже знал, что над дверью висит колокольчик. Юлий отрыл дверь (колокольчик звякнул) и пропустил вперёд Алису. Жена вошла в «Лампу» деловито, как к себе в кабинет. Юлий последовал за ней и убедился, что не ошибся в своих представлениях.

Свет внутри был приглушён (таинственный полумрак, как думали, наверное, владельцы магазина в расчёте произвести впечатление на посетителя). Витрины полнились всяким антикварным добром, не вызвавшим у Юлия любопытства. На стенах – картины и иконы. Охранник сидел не справа, как вообразил себе Юлий, а слева от двери, а колокольчик над входом оказался не обычным, а китайским, с иероглифами и красной кисточкой. За прилавком скучал продавец, молодой человек с таким розовым лицом, что казалось, у него на плечах и не голова вовсе, а огромная клубничина, ещё и с очками. Клубничный продавец продемонстрировал супругам дежурную улыбку. Они оказались единственными посетителями «Лампы Аладдина», и это Юлий тоже предвидел.

Предвидел он и ещё кое-что: без покупки им не уйти. И покупка обойдётся недёшево. Воскресный шоппинг-марафон длиной в три часа пока не принёс Алисе удовлетворения, и Юлий ощущал, как растёт её недовольство. Оно окружало молодую женщину, словно магнитное поле, попасть в которое означало рисковать своим здоровьем.

Клубничный продавец сразу почуял интерес Алисы и начал энергично нахваливать товар. Юлий понурился в сторонке. Антиквариат (или то, что выдавалось здесь за антиквариат) по-прежнему не разжёг в нём любопытства. Зато ценники… О, это песня!

Пятнадцать тысяч. За блёклую литографию? Неудачная шутка.

Семь с половиной тысяч. С первым апреля, ха-ха. Этот канделябр стоит от силы семьсот рублей.

Десять с лишним тысяч. «Капитал» Карла Маркса, ветхий: возьмёшь в руки – рассыплется. За такое вообще можно побить.

Восемнадцать тысяч. Статуэтка гжель. Нет, смотрится хорошо, но не за такую цену. Пусть её покупают миллионеры – любители яиц Фаберже…

Жена листала каталог, который ей подсунул клубничный продавец. Листала медленно. Если бы Юлий курил, он бы вышел на улицу. Но он не курил. Пришлось отвернуться к окну и смотреть в грязный январский сумрак, тёплый и бесснежный.

Продавец трещал без умолку. В сознание Юлия впечатывались обрывки фраз: «Да, мы принимаем вещи от посетителей… Разумеется, мы работаем с квалифицированными экспертами из Москвы… Конечно, у нас представлен лишь ограниченный круг предметов антиквариата, но вы можете выбрать из каталога и оформить заказ… Естественно, наиболее ценные предметы привозят из Москвы с частичной предоплатой… Вы правы, возможны скидки… Возможна покупка в кредит… Недовольным никто не ушёл… Для настоящих ценителей…».

Юлий посмотрел на снулого немолодого охранника, встретился с ним взглядом. У охранника были глаза рыбы, которая вдруг осознала, что её собираются выпотрошить и сварить. Юлию сделалось жутко. Сделалось очень страшно.

– Вот эту, – раздался наконец голос жены. – Вот эту штучку покажите.

Юлий оглянулся. Клубничный продавец (Валерий, его имя было написано на бейджике; впрочем, для Юлия эта информация никакого значения не имела, и он её отбросил) прошествовал к шкафам, покачивая бёдрами – модель на подиуме – и достал из-за стекла предмет, который заинтересовал Алису.

Предмет, который, – Юлий это знал, снова знал, – скоро станет покупкой.

Шкатулка.

– Состояние хорошее. Посеребрённая латунь, перламутровые вставки, – вдохновенно щебетал продавец. Его речь ассоциировалась у Юлия с бегущей строкой. – Гравировка. Первая половина 19-го века. Шкатулка с замком, вот, видите, но, к сожалению, ключ от замка утрачен. Поэтому нашим магазином сделана соответствующая скидка.

– Юля, со скидкой, – окликнула жена. – Слышишь? Ключ можно самим подобрать.

– Без ключа? – переспросил Юлий возмущённо. – Она заперта?!

– Ты что, не разберёшься? – промурлыкала Алиса. – Ты что, не мужик?

Тут его взгляд упал на ценник:

– Одиннадцать тысяч?!

Алиса игнорировала его возмущение.

– Правда, прелесть? – воскликнула она. Глаза Алисы сверкали, как влажные драгоценные камни… этот блеск появлялся всегда, когда она приходила в восторг от очередной покупки. – Я поставлю её на столик у зеркала, представь, как мило будет смотреться. А когда подберём ключ, можно будет хранит в ней бижутерию.

– Одиннадцать тысяч, Алиса! – возопил Юлий.

– Юлька, что ты жмотишься? Юлька, что ты вымахиваешься? – Алиса поджала губы. – Представь, что это подарок твой мне на день рожденья.

– У тебя день рождения летом, – мрачно напомнил Юлий, но Алиса продолжала наступать:

– Ну и что? Ты хочешь сказать, тебе жалко подарить мне подарок за десятку на день рождения?

– Какая необходимость? Одиннадцать тысяч, ты подумай только! Зачем тебе шкатулка за такие деньги!

– Подберёшь ключ, и я буду в ней хранить свои безделушки, – изображая лёгкое возмущение, повторила Алиса. – Я же сказала.

Она уже держала шкатулку в руках, давая понять, что не расстанется с ней, даже если ради этого придётся остаться в антикварном магазине. За весёлой, наигранной капризностью жены скрывался хищный натиск, яростный напор – состояния, которые Юлий научился хорошо узнавать ещё до супружества. Тогда (до супружества) эти качества его не смущали. Он был одержим Алисой. Эта одержимость никуда не делась и теперь. Разрушала его, не окрыляла, как раньше. Необратимый процесс. Необратимый…

Вот он, Юлий, и вот она, Алиса, – стоят в болезненно-приглушённом свете, заполняющем помещение, друг друга напротив. Он: погрузневший, выцветший, хмурый человек в неновом пальто; человек, который выглядит заметно старше своей жены, хотя они почти ровесники. Она: изящная, элегантная, эффектная женщина; её переполняет энергия, делает похожей на ухоженную студенточку – сама весна, сама жизнь.

Юлий иногда задумывался: может, разрушение началось раньше? Когда он впервые увидел её и понял, что пропал? Или в течение тех двух лет, когда он ухаживал за ней, брал измором, словно крепость? Или когда Алиса впервые поцеловала его, одновременно с поцелуем забирая себе его силу и волю, потому что забирать – лучшее из того, что она умела. Составляло смысл её существования.

Разрушение, разрушение, разрушение…

– Плачу по карточке, – сдался он. Клубничный продавец расцвёл:

– Мигом упакую!

Алиса передала вещицу продавцу. В этот момент Юлий обратил внимание на надписи, покрывающие крышку шкатулки.

– Что тут написано? – спросил он. Он не мог побороть раздражение, но, как оказалось, у него ещё сохранилось достаточно любопытства.

– Это латиница, – охотно ответил Клубничный продавец. – Но сам язык неизвестен. Абракадабра. Не исключено, что шифр.

– Угу, – съязвил Юлий. – Шпионская шкатулка. Вы всем покупателям рассказываете подобные заманухи? Так лучше старьё расходится, верно?

Продавец заулыбался ещё шире. Оценив состояние его зубов как неважное, Юлий решил мстить до конца.

– У вас кариес на нижней пятёрке, – сказал он с чувством сладостной гадливости от собственного хамства. – Я даже отсюда вижу, что пломбу ставить поздно. Нужна коронка. Могу поставить. Скидку сделаю.

– Ты что, дурак?! – воскликнула Алиса.

На улице Юлий сказал жене:

– Это ведь как четверть моей месячной зарплаты.

– Какие зарплаты маленькие у некоторых, – фыркнула Алиса.

– Давно у тебя страсть к антиквариату появилась?

Она промолчала.

В машине неожиданно опомнилась:

– Спасибо, Юлик!

Когда они подъехали к дому, Юлий сказал:

– Дома хлеба нет, а мы покупаем всякую ерунду.

– Мне сейчас что, за хлебом идти?! Что ты мне-то говоришь, что хлеба нет?

– Так, – вздохнул Юлий. – Ничего…

Он довёл её до квартиры, а потом купил хлеб и отогнал машину в гараж. Дома застал Алису за важным делом: она сидела на кровати в спальне и пыталась открыть шкатулку маникюрными ножничками. Судя по её напряжённому лицу, поджатым губам, она занималась этим всё время, пока он отсутствовал. Пальто Алисы валялось, скомканное, на кровати.

– Внутри что-то есть, – сказала она Юлию. – Продавец мне говорил, что она пустая. Он дурак. Как это можно было не заметить? Я ещё в машине почувствовала, что в шкатулке что-то шуршит. Вроде бы бумага. А вдруг там царские деньги?

– Царские деньги? – переспросил Юлий отстранённо.

– Или открытки антикварные. Представляешь, сколько они могут стоить?

– Оставь шкатулку в покое, пока не сломала.

– Что ты тормозишь?! – вспыхнула Алиса, но шкатулку отставила. – Лучше придумай, как её открыть.

– Я подумаю, что можно сделать, – пообещал Юлий.

Когда он, приняв душ и облачившись во всё домашнее, вернулся в спальню, он увидел шкатулку на прикроватной тумбочке Алисы. Юлий нахмурился. Шкатулка выглядела, пожалуй, неплохо, жена была права, но его не оставляло ощущение, что с вещицей не всё в порядке. Шкатулка не нравилась ему не только из-за стоимости, но почему ещё, он не мог себе объяснить. Пытаясь разобраться, Юлий взял её в руки. На мгновение ему показалось, что она всё же пуста, Алиса ошиблась… а потом шкатулка словно наполнилась шуршащей тяжестью, совсем чуть-чуть. Продавец в магазине, а тем более эксперты-антиквары не могли этого не заметить. Однако не заметили. Странно.

«Но шкатулка была пуста».

Ты просто переутомился, – возразил внутренний голос.

Юлий прислушался к шуршанию и вдруг отчётливо представил себе огромного жука-усача, ползущего по засохшим лепесткам роз. Жук задевал ребристыми антеннами стенки шкатулки, нерешительно перебирал тяжёлыми лапами, понимая: далеко не уползти. Лепестки хрустели под его твёрдым туловом и пахли горько. Жук был весь серый и его глаза походили на круглые, тоже серые, камни. Ослепший, он полтора столетия шаркал по лепесткам внутри шкатулки. Вообразив это, Юлий в омерзении едва не отбросил покупку.

Подавил желание. Вернул шкатулку на место и спустя какое-то время даже сумел забыть про неё.

***

Он проснулся глубокой ночью от тиканья часов. Выкарабкался из сна. Алиса лежала рядом, спиной к нему: мягкие линии, холмы и впадины тёплого одеяла. Протянуть руку, бережно провести по изгибам тела любимой… Он поборол желание: Алиса будет недовольна, если он её разбудит. Юлий уставился на зеленоватый прямоугольник света, который отражал на потолок рекламный щит за окном. Щит горел круглосуточно и ночами бил светом в спальню, как кинопроектор. Сперва Юлия раздражали эти бесплатные киносеансы. Потом он привык и даже, кажется, привязался к свету. Сейчас вот лежал и смотрел, единственный зритель в пустом кинозале.

А часы тикали.

Внезапно он понял, почему этот звук разбудил его.

Единственные часы в комнате – электронный будильник на его тумбочке да мобильные телефоны, показывающие время. Естественно, тикать они не могли. Наручные часы Юлий не носил, а свои Алиса утопила полгода назад на Гоа, когда плавала в бассейне после трёх «мохито».

Тогда откуда это «тик-так»?

Внезапно воздух в комнате показался Юлию холоднее. У него перехватило дыхание: он вспомнил про шкатулку.

Тихонько, не желая тревожить Алису, он вылез из кровати. Тиканье сделалось слабее, и когда Юлий, обогнув кровать, подошёл к тумбочке жены, совсем прекратилось. Некоторое время Юлий стоял и слушал очень внимательно, пока не стал различать у себя в ушах гул крови, бегущей по сосудам. Но тиканье не возобновилось. Он не отрывал взгляда от шкатулки, которая в темноте напоминала чёрный камень, забытый кем-то на белой тумбочке жены, совсем близко от её лица. Представил, что шкатулка – это первая в мире бомба с часовым механизмом, прямиком из 19-го века попавшая к ним в квартиру, изобретение гениального террориста.

Конечно, это чушь.

Конечно. Только тиканье ему не приснилось.

Он присел и заглянул в лицо жены. Почему-то вспомнил, как они поцеловались впервые, давно, во времена лучшие, чем теперь. Вспомнил, какой она была тогда ласковой и мягкой.

Господи.

Юлий вернулся в постель, на этот раз шумно, с кроватным скрипом, отчего Алиса заворочалась во сне. Он собрался ждать, когда начнётся тиканье, но заснул, не дождавшись.

***

В понедельник Юлий работал в первую смену, домой возвращался чуть позже часа дня. В полпятого ехал забирать Алису с работы. Таким образом, Юлий располагал тремя часами свободного времени, которые он мог посвятить разгадке тайны шкатулки.

Он сделал несколько снимков шкатулки на телефон. Крышку сфотографировал дважды, второй раз крупным планом, так, чтобы в кадр попала надпись целиком. Надпись его особенно интересовала. Тот, кто её сделал, использовал латиницу. Много воды утекло с тех пор, как Юлий закончил медицинский факультет, где, конечно, преподавали латынь, но теперь он в совершенстве помнил лишь медицинские термины, а остальное благополучно забыл (исключая некоторые пословицы вроде: «Quod licet Jovi non licet bovi»). И всё же сохранившихся знаний хватало, чтобы понять: буквы на шкатулке латинские, а вот слова – нет. Предстояло выяснить, на каком языке сделана надпись. К счастью, Юлий знал, к кому обратиться за помощью.

Он нашёл номер мобильного телефона Толика Морозовского, школьного приятеля, человека с широким кругом увлечений и, соответственно, знакомств. Кажется, Толик знал полстраны. Не исключено, что и половину земного шара. В число его увлечений входили нумизматика, спелеология и прыжки с парашютом. Испытывая некоторую неловкость от того, что в последний раз звонил Толику чуть ли не два года назад (и тоже по делу, всегда по делу), Юлий набрал номер.

Всего два гудка (чертовски долгие два гудка, подогревающие боязнь того, что Толик сменил номер), и в трубку ворвался энергичный голос старого знакомого:

– Да, Юлианыч, приветствую! Как твои дела-делища?! А я как раз приехал с Байкала. Третий раз посещаю – и всё такая же красота, такой же восторг! Губят его, губят, проклятые! Ага! А через две недели уезжаю на Памир, с альпинистами! Вот так и живём! А как же! В жизнь столько возможностей, старик, столько кайфа! Я тебя как-нибудь вытащу из этого городишки. В Австралию, на рифы махнём, сам посмотришь, какая там красота! Ага! Что нового?

– Мне похвастаться нечем, – ответил Юлий, непроизвольно расплываясь в улыбке. – Живу и живу себе. Всё так же лазаю в ротовые полости пациентов.

– В следующем году планируем пересечь Россию из конца в конец на байках. Ага. Слух, давай с нами! Поедем я, Гриша Козлов, Костик Бойко и Бендукидзе.

Юлий понятия не имел, кто такие Гриша Козлов, Костик Бойко и даже Бендукидзе. Мотоцикл он водить не умел. Толику всё удавалось запросто, и поэтому он считал, что все остальные такие же умелые: на мотоцикле ездить научатся, с Козловым, Бойко и Бендукидзе познакомятся. Потому подобные предложения он делал без церемоний.

– Выкладывай, что у тебя случилось! – круто поменял тему разговора Толик, избавив Юлия от необходимости придумывать, как перейти к проблеме, ради которой он позвонил.

– Всё такой же проницательный, – усмехнулся Юлий. – Действительно, есть одно дело…

– Ну так я человек прямой. Давай, что там?

Юлий рассказал.

– На твоём месте я бы сильно не расстраивался из-за затрат. Антиквариат – эта такая вещь, которая со временем стоимости не утрачивает, а наоборот. Кстати, одиннадцать кусков – божеская цена за изделие девятнадцатого века. А если внутри шкатулки действительно что-то лежит, у!.. Сбрасывай фотки на «мыло», я попробую разузнать про эту загадочную надпись. Узнаю – отзвонюсь, хоть бы и с Памира. Ага! Адрес знаешь? Нет? Я тебе эсэмэсну.

– Спасибо тебе большое. Буду очень признателен.

– Ну и лады, значит, договорились. А я тебе пришлю фотки с Байкала. Кстати, мы там познакомились с такими девчатами, вот жаль, тебя с нами не было!

– Я ж женат.

– А голос грустный, – веселился Толик. – Я вот три раза был женат. Подумаешь!

– Я люблю её.

– О! – опешил Толик. – А я своих не люблю, по-твоему?!

***

– У тебя такое лицо, будто тебя взял в заложники маньяк-убийца, – произнёс Юлий. – И этот маньяк – я.

Он вёз Алису с работы. Дороги в городке были узкими, не рассчитанными на количество машин, выросшее за последние годы, поэтому весь путь домой обычно занимал минут тридцать. Случалось, в час пик центр города превращался в одну сплошную автомобильную пробку. Юлий как-то пошутил, что в городе пора прокладывать метро, на что Алиса ответила, что на метро он будет ездить сам, а машину пусть оставит ей.

– Всё в порядке?

– Да, – сказала Алиса, не глядя на мужа, уставившись куда-то прямо перед собой. Накрапывал мелкий дождь и капли на лобовом стекле, казалось, завораживали её. Этот пустой взгляд никогда не нравился Юлию. Он говорил о том, что Алиса отправилась путешествовать в какой-то внутренний мир, куда ему хода нет. Последнее время Юлий замечал его постоянно.

– Ты открыл шкатулку?

Юлий не ответил, и она повторила вопрос.

– Я думал разобрать замок, – произнёс Юлий. – Но он не на шурупчиках. Я попробовал открыть замок маленькой отвёрткой, но ничего не получилось. Такая тонкая работа.

Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. На самом деле ему совсем не хотелось ни говорить про шкатулку, ни даже думать о ней. После беседы с Толиком кое-что произошло… связанное со шкатулкой… кое-что, заставившее Юлия гадать всю дорогу: не сходит ли он, Юлий, с ума.

Поначалу он долго не решался притронуться к шкатулке. Просто стоял и смотрел на неё, стоял и смотрел; отвёрточка в одной руке, перочинный ножик в другой. Юлий не мог отделаться от ощущения, что стоит ему притронуться к шкатулке, как произойдёт… Что? Он не знал. Произойдёт – и всё. С этим ощущением он всё-таки взял шкатулку в руки, он же не мог стоять над ней вечно, он протянул руки, протянул и…

– Ты ничего не умеешь, – отчеканила Алиса.

Юлий стряхнул воспоминание. Мимо проехал «Лэндкрузер» и обдал машину водой из лужи. Вода соскальзывала по стеклу лениво, тягуче, как холодная слизь.

«Холодная слизь», – про себя повторил Юлий.

– Я не хотел отдавать шкатулку слесарю. Вдруг он бы испортил.

– Ты ничего-о не мо-ожешь, – Алиса явно провоцировала его.

– У меня, знаешь, нет знакомых взломщиков! – вспылил Юлий. – Которые могут вскрыть замок в два счёта! Может, у тебя есть такие знакомые, я не знаю. Попроси их. Попроси. Или вот что! Твой этот паршивый Димка, пусть он тебе открывает эту чёртову штуковину.

– Димка очень хороший мальчик.

– Да! – разошёлся Юлий. – О, да! Димка ж подарил тебе браслетик за три тысячи рублей на день рождения. Я сказал тебе вернуть эту фигню? Сказал! Почему не вернула?

– Не собираюсь.

– Мне самому это сделать? Хорошо, я завтра пойду к тебе на работу и верну, как бы только стыдно не было!

– Мне – за тебя? – съехидничала Алиса.

– За саму себя.

– Поздно спохватился, – сказала Алиса. – На дорогу смотри.

– Морду бы набить твоему Димке, онанисту унылому!

Алису аж подбросило. Она закричала на него. Юлий обернулся к жене, ошарашенный, и увидел, что та даже не покраснела – посерела. Лицо – как обтянутый кожей череп, взбешённое.

– Ты дурак!! – орала она. Запах её духов растекался по салону, словно Алиса пыталась им удушить водителя. – Я не думала, что ты такой идиот!! Ты придурок!!

Влепить ей пощёчину. Вот, что надо было сделать, и какая-то его часть очень хотела так поступить. Вмазать со всей силы, чтобы остался след на щеке, красный, не как этот жуткий, мертвенно-серый цвет. Чтобы она ударилась головой о дверцу машины и потеряла сознание. Чтобы заткнулась.

– Следи за языком, – произнёс Юлий. И опять вспомнил про шкатулку.

То, что в ней лежало, изменилось. Он понял это сразу, едва приподняв шкатулку с тумбочки. Он не мог её выпустить, он уже действовал машинально, по инерции, он словно наблюдал за собой со стороны, его руки сгибались, поднимая шкатулку к груди, хотя сердце наполнялось ужасом. То, что находилось внутри шкатулки, больше не было сухим и шуршащим. Она была заполнена чем-то жидким, тяжёлым и хлюпающим, как кисель, слишком густой, чтобы просочиться из-под крышки. Юлий уставился на шкатулку, как человек, проснувшийся поутру, не может оторвать взгляда от пятна у себя на коже, там, где ещё вчера его в помине не было. Борясь с паникой, человек гадает, идти ли к онкологу или всё обойдётся. Юлий же вообще не мог думать. Кажется, он даже перестал дышать. «Завис», как компьютер. Стоял неподвижно и пялился на шкатулку, впал в ступор, и долго-долго ничего не происходило. Потом…

«Он шевельнулся», – вспомнил Юлий. «Этот «кисель» внутри шкатулки. Заворочался, как живой. Я…».

Он отбросил шкатулку. Она с треском упала на тумбочку. Юлий подумал, что сломался замок. Сейчас крышка шкатулки откинется и комок слизи, огромная свалявшаяся сопля, покатится, чавкая, по тумбочке – прямиком к нему. Подпрыгнет и шлёпнется на лицо.

Вопьётся в лицо.

– Я уронил шкатулку и поцарапал тумбочку, – произнёс Юлий. – Шкатулка цела. Но я поцарапал тумбочку.

– Что?! – воскликнула Алиса. На её лице не было ничего, кроме отвращения.

– Поцарапалчёртовутумбочку, – выдохнул Юлий.

– Ты путём ничего не можешь сделать, – отрезала она.

Сколько раз за вечер она это произнесла? Три? А за всё время их совместной жизни? Юлий собрался огрызнуться, как вдруг услышал тиканье. Опять тиканье.

И ещё щелчки.

И скрежет.

Набор ритмичных звуков, сопровождающих работу большого и сложного механизма.

Эти звуки были достаточно громкими. Юлий слишком увлекся мыслями о шкатулке и, одновременно, ссорой с женой, иначе он бы заметил их сразу, как только та села в машину. Потому что это Алиса тикала. И щёлкала. И скрежетала.

Юлий смотрел на неё и смотрел. Глаз оторвать не мог. Ушам не мог поверить.

– Гляди, куда ты едешь! – заорала Алиса. Движение её челюсти напоминало работу механизма.

Их занесло на встречную, где они едва не столкнулись с «Мицубиси Паджеро», чёрным, словно безлунная ночь на кладбище. «Мицубиси» даже не посигналил. Он пронёсся мимо, как тысячетонный метеорит, прилетевший с самого дальнего края Вселенной.

«Я не схожу с ума», – с тоской подумал Юлий. – «Это всё происходит на самом деле. Алиса тикает, как напольные часы с маятником».

– Идиот, – пробормотала Алиса, отворачиваясь к боковому окну. Когда она разговаривала, раздавались щелчки, только совсем тихие, на грани восприятия. «Наверное, височно-нижнечелюстный сустав хорошо смазан», – предположил Юлий про себя. Он пытался справиться с дрожью.

До самого дома они не проронили больше ни слова.

Дома он откупорил бутылку «Хеннеси», которую ему больше года назад преподнёс пациент в благодарность за пару коронок на резцы. Кажется, в последний раз Юлий крепко напивался ещё в студенчестве. И совершенно точно, что до сегодняшнего дня он никогда не пил в одиночку. Но ведь раньше и Алиса не жужжала и не щёлкала. Раньше от неё не пахло (пусть и едва заметно) горячим пластиком и краской.

Как считал Юлий, он имел полное право напиться, и этим правом воспользовался сполна.

Скандал, упрёки, издёвку – всё, что случилось после, – он помнил смутно.

***

В четыре утра его разбудил звонок мобильника.

Юлий ночевал на диване в зале, куда его в наказание сослала Алиса. Он был даже рад этому: вряд ли он, пусть и пьяный, смог бы заснуть рядом с женой, тикающей, как советский холодильник. Юлий ещё не проснулся толком, а рука сама, среагировав на звук, рванулась к трубке, нашла её и поднесла к уху хозяина. Юлий не хотел, чтобы сигнал донёсся до спальни и всполошил Алису. Она стала бы выяснять, кто названивает в такую рань, и

(жужжать)

ворчать, провоцируя новый скандал. Несмотря на похмелье, Юлий угадал, кто разбудил его звонком, а предстоящий разговор следовало сохранить от жены в тайне.

Лишь один человек мог поднять с постели в такую рань.

– Эт я! – прогремел Толик Морозовский. Юлий не в первый раз восхитился силе, которая звучала в голосе приятеля. Энергия была такой мощной, что, казалось, могла заряжать мобильник прямо во время беседы. – Кое-что раскопал, брат. Да-а-а!

– Привет, – забормотал Юлий, усаживаясь на диване. Кольнуло – в шею и в бок. Гудела голова. От одеяла пахло жёлтым потом. – Рассказывай, что узнал.

– Значится, так, – рыкнул Толик по-глебжегловски. – Не знаю, с какими экспертами-оценщиками работает антикварный магазин, где тебе продали шкатулку, но эти ребята – профаны. Я б их уволил.

– Шкатулка действительно стоит больше, чем я за неё заплатил?

– Вот слушай. Сама по себе шкатулка не представляет особой художественной ценности. Она, конечно, симпатично смотрится, почти стильно, и сохранилась удивительно хорошо… латунь темнеет, ты же знаешь… но сама работа простая. Разве что над замочком создатель шкатулки потрудился на славу, раз никто не смог его открыть. В остальном – ничего, повторяю, примечательного. Ага! Платишь за возраст вещицы, а не за мастерство. Если бы не одно «но».

– Надпись?

– Да. Слушай. Мой знакомый рассказал, что подобных шкатулок было сделано несколько. Доподлинно установить, кто их изготавливал, не удалось. Есть на примете несколько фамилий европейских мастеров позапрошлого века, но ты их всё равно не знаешь, да и я, признаюсь, тоже. И неважно! Все эти шкатулки без надписей. Твоя – исключение. А такие исключения влияют на цену. Прилично так влияют. Кулёмы, продавшие тебе шкатулку, продешевили. Ты должен радоваться.

– Я богат или сказочно богат? – скривился Юлий. Толик хохотнул. – Удалось выяснить, что там написано?

– Брось перебивать. У меня телефон может разрядиться.

– Молчу.

– Ты оказался прав: надпись на шкатулке – никакая не латынь. Это вообще ни один из известных языков, использующих в письме буквы латинского алфавита. Но мне стало ясно, что эти слова – не тарабарщина. В том, как они расположены, есть система. Понимаешь? Сначала я решил, что это какой-то шифр.

– Продавец тоже самое говорил, – откликнулся Юлий.

– Я ни разу не лингвист, но знаю одного спеца. Знаком заочно. Это профессор Бенсман. Живёт и работает в Израиле. Мужик – гений в своей области.

– Звучит торжественно.

– Да не перебивай! Бенсман говорит, это санскрит.

– И?..

– Для санскрита используется разновидность письма, которая называется деванагари. Тот, кто заказал выполнить надпись на шкатулке, не был с деванагари знаком. Скорее всего, и с санскритом тоже. Предположительно, услышал слова на санскрите и записал на слух – латиницей. Человеку, не говорящему на санскрите, надо иметь очень хороший слух, чтобы разобрать незнакомые слова, их правильное звучание. Кто бы ни сделал надпись, он очень точно записал латиницей услышанное. Как говорит профессор, максимально приближенно к оригиналу.

– Скажи, что у тебя есть перевод, – не сдержался Юлий.

– У меня есть перевод! – провозгласил Толик и умолк. Юлий с недобрым предчувствием поднёс трубку к носу. Мобильник показывал картинку заставки.

Разъединило. У Толика всё-таки разрядился телефон. Юлий матюгнулся под нос.

Было слишком рано, чтобы собираться на работу. Не хотелось ни спать, ни вылезать из постели. Мучила жажда, но идти за водой на кухню Юлий тоже не хотел. Он укутался с головой в одеяло, потому что в зале было холодно, гораздо холоднее, чем в спальне, и, свернувшись, как эмбрион, вознамерился ждать утра… или звонка Толика. И сам не заметил, как провалился в сон.

Он несколько раз просыпался и снова засыпал, ворочался, пока стало совсем невмоготу. За полчаса до сигнала будильника он вылез из кровати и поплёлся по маршруту «туалет-ванная-кухня», в конечной точке которого собирался выпить воды и приготовить завтрак, Алисе и себе.

Из-под двери в кухню пробивался свет. У Юлия оставалась надежда, что он оставил лампы включенными с вечера, но надежда улетучилась, когда он услышал тиканье. Он обречённо вздохнул и открыл дверь. Действительно, свет зажгла Алиса.

Она сидела за столом, спиной к окну, лицом к телевизору. Перед ней стояла чашка с чаем и тарелка с творогом. Алиса отрешённо ковырялась в твороге вилкой, и Юлий подумал, что она сидит вот так очень давно. Чай в её чашке казался остывшим. Юлий потрогал чайник: тёплый, но не горячий.

– Аппетита что-то нет, – произнесла Алиса, глядя перед собой в одну точку. – Ты вчера напился. Ругался на меня.

– Что я говорил?

– Ты так кричал… – сказала Алиса и умолкла. Её вилка с противным скрипом размазывала творог по краю тарелки, совершая одинаковые круговые движения.

– Я не помню ничего. – Юлий по-прежнему стоял на одном месте, возле двери, не решаясь ни сесть, ни хотя бы налить себе чаю. – Я что-то сорвался… Трудный день на работе. Мне жаль, что так вышло. Прости… хорошая.

«Хорошая». Он нередко называл так Алису, и всегда это слово давалось ему легко, даже после того, как в их отношениях возникла трещина, превратившаяся с годами во всё расширяющийся разлом, который не заполнить ни подарками, ни курортами; он находился на одном краю, Алиса оставалась на другом; он кричал в отчаянии, а она равнодушно всё удалялась и удалялась от него. Но теперь Юлий произнёс это слово через силу. Точно пропасть расширилась настолько, что Алиса пропала из виду и слова больше не имели смысла.

– Не-ет, – протянула она. Алиса растягивала слова игриво, но сейчас ей совершенно не шла эта игривость, потому что сочеталась она со страшной и странной отрешённостью. – Ты говорил, что я плохая.

– Прости, – повторил Юлий. Он коснулся её запястья. Оно было твёрдым, холодным. Алиса вздрогнула и Юлий, угадав её желание, убрал руку.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – ответила она. Словно желая его убедить, захватила вилкой творог и поднесла ко рту. Несколько крошек творога прилипли к уголкам её губ. Челюсти Алисы с автоматической размеренностью ходили вверх-вниз, вверх-вниз. Юлий смотрел, как жена жуёт пищу, и не мог оторваться. Он оцепенел от ужаса. Он понял, что произошло, хотя и не понял, почему.

Перед ним сидела кукла. Красивая, почти неотличимая от живого человека кукла. Механическое чудо.

Её кожа была из мягчайшей эластичной пластмассы нежно-персикового цвета, глаза – блестящее, пронзительно-зелёное стекло. Её волосы были приклеены к черепу. Движения были чёткие, собранные, как у японских человекоподобных роботов, которых Юлий видел по телевизору. Ни одного лишнего, расхлябанного жеста. Под пластмассовой оболочкой работали механизмы, двигались поршни; насос, а не сердце, проталкивал по сосудам янтарное масло; меха вместо лёгких гнали воздух, симулируя дыхание; гудели пружины в суставах и шестерёнки вращались в её голове. В горле или, возможно, за жемчужными зубами спрятался органчик, выдающий слова: «Хочу, купи, дурак…» и прочие другие из ограниченного набора.

Хрупкая, изящная, пленительная снаружи. Твёрдая, холодная, полная воронёных сложных деталей внутри.

«Господи», – ужаснулся Юлий. «И я этого раньше не замечал?! Как этого не замечают остальные?»

И следом внезапно возникла другая мысль, с сумасшедшинкой: «Интересно, если нажать ей на живот, она скажет: «Мам-ма»?»

Он хихикнул без всякого веселья.

– Что смешного? – спросила Кукла Алиса.

– У тебя творог на губах, вытри.

Алиса отложила вилку и взяла салфетку. Юлий следил за движениями куклы, как завороженный. Алиса поднесла салфетку к губам и замерла. Рука остановилась в воздухе.

– Алиса, – позвал Юлий. – Эй, Лис.

Он коснулся её плеча. Алиса не реагировала. Юлий наклонился и заглянул ей в лицо. Ни кровинки.

И никакого тиканья.

Юлий отшатнулся, схватившись за голову. Ему казалось, будто он слышит крики внутри своего черепа, целый хор. Где-то в квартире звонил-разрывался его мобильник. Стискивая голову, Юлий побрёл в зал.

Номер, высветившийся на экране, был ему незнаком, но когда он нажал кнопку вызова, в динамике раздался голос Толика.

– Звоню с мобилы Танюхи! – доложил он. – Просто не сразу нашёл, а то бы перезвонил раньше.

– Ты как раз собирался рассказать про надпись, – произнёс Юлий и удивился, каким спокойным оказался голос. Он вернулся на кухню. Алиса по-прежнему сидела в одной позе, уставившись в никуда. «Кукла, у которой кончился завод», – подумал он.

– Здорово ты увлёкся этой шкатулкой, – усмехнулся Толик. – Бенсман сделал точный перевод и скинул мне файл на «мыло», а я переслал файл тебе. Ну а вкратце суть такая…

«Опять отключился!», – перехватило дыхание у Юлия, но Толик, выждав театральную паузу, продолжил:

– Это типа заклинания или заговора. Его смысл в том, что владелец, дословно, «сосуда», – в нашем случае, очевидно, речь о шкатулке, – приобретает дар видеть истинную суть окружающих вещей. Использование этого дара, или знания, может изменить его жизнь.

– Как изменить?!

– Извини, старик, на шкатулке не написано, не уместилось, – ответил Толик. Он явно был доволен собой. – Так у тебя открылся третий глаз, а?

– Подожди… Я не понимаю… Ведь Алиса хозяйка шкатулки, я подарил её на день рождения…

– Вроде он летом, – хмыкнул Толик, но Юлий не обратил на реплику внимания.

– Или она не прочитала надпись на латыни? – продолжал он. – Всё это неправильно! Дар должен быть у неё, а не у меня!

Юлий вспотел, хотя в доме было холодно. Майка прилипла к телу. Трубка, которую он прижимал к уху плечом, наоборот, нагрелась, казалась раскалённой.

«И самое главное, зачем мне этот чёртов дар? То, что я женился на красивой кукле без сердца, я понял. Может, я понимал это ещё раньше, какой-то частью сознания, самой смелой, в отличие от другой, боящейся правды. Дальше-то что? Как мне быть с этой куклой?»

Где правильный ответ?

Не уместился на шкатулке, сказал бы Толик.

– Эй! – кричала трубка. – Юлианыч! Эта штука что, работает?! Это не гон?!

– Я думал вслух, – пробормотал Юлий. – Извини, Толик, мне нужно кое-что сделать. Спасибо тебе огромное за помощь…

– Юлиан, ты сказал!..

– Я тебе обязательно перезвоню, спасибо, – закончил Юлий и прервал сигнал.

Ящик с инструментами хранился в прихожей, в раздвижном шкафу. Юлий достал молоток и устремился в спальню.

Шкатулка казалось единственной реальной вещью в комнате: тёмная, увесистая, а интерьер, в котором она находилась – зыбким, эфемерным, расплывчатым, как продолжение сна. Когда Юлий подступил к шкатулке, на него накатило чувство дежа-вю. Он пошатнулся. Ему показалось, что сейчас он, как и вчера, поднимет шкатулку с тумбочки, только теперь внутри будет не жидкость. Он догадался, что найдёт внутри, но не мог подобрать слова, чтобы выразить, зафиксировать в сознании догадку; слова словно испарялись из головы. Оставленный на кухне мобильник опять зазвонил.

Нельзя мешкать. Юлий замахнулся молотком. В этот момент со щёлчком, сам по себе, открылся замок.

Слово было подобно скользкой рыбине, которую он ловил, как в ручье руками, в своей голове. Наконец поймал. Слово оказалось зябкое и покрытое медной чешуёй: ключ.

«Ключ», – повторил Юлий. – «В шкатулке ключ от неё же самой!»

Он опустил руку с молотком и откинул крышку… и внутри, на красной материи, действительно лежал ключ. Юлий мог бы испытать лёгкое разочарование от того, как просто он угадал ответ, если бы не размер и форма ключа. Ключ определённо не мог подходить к шкатулке: был слишком большим.

Ощущение дежа-вю всё не проходило. Под его влиянием Юлий испытал новое озарение. Он взял ключ и вернулся на кухню к своей застывшей в одной позе механической жене.

Он коснулся её плеч. Отметил, какие они костяные и жёсткие, как спинка стула, на котором сидела Алиса. Он потянул вниз её халатик, чувствуя, что раздевает манекен. Юлий взял жену за локти, прижал руки к телу; они сдвинулись с трудом, словно заклинившие двери троллейбуса. Наконец халатик соскользнул с плеч Алисы, обвис до пояса, открывая безупречно гладкий пластиковый торс, слегка блестящий, глянцевые груди с торчащими сосками, возбуждающие не сильнее, чем выпуклости у куклы Барби. Как и предвидел Юлий, между лопатками обнаружилось отверстие, формой напоминающее жирный перевёрнутый восклицательный знак. Оставалось лишь вставить в него найденный ключ и завести жену.

Завести жену. Завести жену. Завести себе жену. Завести жену до упора.

Юлий расхохотался смехом лающим, лихорадочным, страшным. От такого смеха люди должны терять рассудок – те, кто его слышит, или те, кто смеется сам. Осёкся, прижал ко рту кулак и тут же с омерзением отдёрнул руку, потому что в кулаке был ключ. Мобильник наконец заткнулся. Чувство дежа-вю схлынуло. Юлий в растерянности переводил взор с ключа на спину жены и обратно. Он перестал понимать, что делать дальше.

Ключ.

Отверстие для ключа, дыра в спине Алисы, дыра в форме перевёрнутого восклицательного знака.

Ключ.

Отверстие для ключа.

Ключ в кулаке.

Ладонь вспотела.

Отверстие.

Ключ-отверстие-ключ-отверстие-ключ-отверстие-ключ.

Два слова слились в одно, бесконечное.

***

Юлий стоит и не может решить, завести или нет Куклу Алису, а на электронных часах микроволновки минуты всё преследуют друг друга.

И пока Юлий колеблется, пейзаж за окном постепенно заполняется скупым серым светом января… тёплого, бесснежного января, начавшегося так странно.

Любимый

Голоса.

– Всё, поплыл.

– Давно с ним так?

– Постоянно. Не в отключке, так в отрубе.

Женские голоса. Женские голоса над ним.

– Даже когда приходит в себя, ничего не соображает. – Смешок.

Это неправда. Что-то он всё-таки соображает. Например, что комната залита солнцем, и ему душно, ему трудно дышать… и смешок, он уязвлён этим смешком.

Он жив, он слышит, и он понимает.

Он собирается заявить об этом, но какое-то чутьё удерживает его.

Женщины говорят тише. Он улавливает лишь слово или обрывок слова: дар. «Удар?», – предполагает он и пытается вспомнить. Каждый раз, приходя в сознание, он пытается вспоминать: как здесь очутился? что было во время «до»? почему его так ломает?

На экране памяти он видит картину: «Ауди А-6» мчится по шоссе, летит на низкой высоте, и Кристина схватилась за ручку, потому что ей и страшно, и страшно здорово; он смотрит, как она улыбается, и улыбается в ответ, и вот они уже смеются, а её волосы, господи, её волосы развеваются, потому что стёкла опущены, салон гудит, набитый летним воздухом с запахом лип и берёз; он в восторге от этого зрелища, от волос Кристины, от ощущения их под ладонью; он проводит по ним рукой, словно по волнующейся поверхности озера, и Кристина говорит ему: «Любимый», отчего у него, как всегда, мурашки бегут по коже, он их помнит отчётливее всего, и это воспоминание пронзает его сердце.

Он опять протягивает руку и гладит Кристину по голове, по шее. Его движения не скованы ничем, потому что ремень безопасности отстёгнут.

Дальше всё тонет в сером ватном облаке забвения. Ему кажется, что вкус и запах этого облака оседает тяжёлой пылью на языке.

– Он вчера кричал, – говорит Голос Номер Один. Голос Номер Один низкий, чуть в нос. И равнодушный. В нём слышен профессиональный цинизм. – Не утих, пока не дали морфий.

– Морфий? – Голос Номер Два звучит моложе, чувственнее… сексуальнее. – А что ему ещё колют?

– Стандартное, – сухо отвечает Голос Номер Один.

Он пробует открыть глаза. Сквозь слипшиеся ресницы различает две белые фигуры на фоне окна, плавящиеся в полуденном свете. Два миража. Он не чувствует боли, во всяком случае такой, от которой помогает морфий и «стандартное», но он невероятно слаб. Просто надувной матрас без воздуха. Ничего общего с энергичным, счастливо улыбающимся мужчиной, гонящего по трассе автомобиль со скоростью 150 километров в час.

Артём. Имя вспомнилось неожиданно легко – так ноги попадают в оставленные у кровати тапочки, когда утром вскакиваешь с постели. Он узнал и принял это имя. Белозубый симпатяга тридцати с лишним лет за рулём автомобиля и безвольная кукла, укутанная в одеяла – всё это Артём.

Он отчётливо думает: «Я влип».

Голос Номер Два:

– И дальше что?

Голос Номер Один:

– Понаблюдаем. Есть, в конце концов, способы, сама же знаешь…

– Это риск, – возражает собеседница. – Он с характером, шустрый, поэтому с ним не будет просто. Помнишь её слова? Он начнёт…

«Вы о чём, чтоб вас?!» – хочет воскликнуть Артём, и хотя ему не удаётся издать ни звука, Голос Номер Два обрывается на полуслове.

– Проснулся, – шепчет Голос Номер Один. – Он нас слушает.

Но это было не совсем верно. Он опять уплывал. Растворялся в сером ватном облаке.

Погас.

***

У него накопилась уйма вопросов, и он не знал, с какого начать. Хорошо бы сразу выплюнуть их все, сбитые в шершавый ком. Артём открыл рот, и – ничего.

Врач (Голос Номер Один) помогла ему:

– Вы помните, как вас зовут?

Артём назвался. Говорить было тяжело, губы словно накачали новокаином.

– Всё верно, – кивнула женщина. Теперь Артём мог разглядеть её лучше. На вид лет сорок, крепкая, осанистая, халат застёгнут на все пуговицы и облегает тело туго – даже чересчур. Лицо могло бы показаться приятным, если бы не отсутствие мимики и лишённые малейшего намёка на теплоту глаза. «Вот так, – подумал Артём, – выглядели работницы Гестапо». Гóлоса Номер Два в палате не было.

– Я, как вы, полагаю, догадались, ваш врач. Рязанцева Татьяна Петровна, – представилась женщина. – Вы помните, что с вами произошло?

«Серое облако», – хотел сказать Артём. Серое облако, все остальные воспоминания – там.

– Думаю, авария, – ответил он. – Конечно, авария.

– Очень хорошо, – произнесла Татьяна Петровна, хотя ничего хорошего Артём в этом не усматривал. – Вы счастливчик, на самом деле.

– Вот как?..

– Легко отделались. О машине такого не скажешь.

Он попытался перебить врача, но Татьяна Петровна игнорировала попытку и продолжала:

– Теперь это просто груда железа. Жалко, машина дорогая, хорошая… была. Пока вы лежали без сознания, к вам приходила следователь по поводу ДТП, и она ещё придёт, только позже. Сейчас вам необходим покой.

– Кристина?! – Главный вопрос, с которого и стоило начать разговор, сорвался с его языка. От крика в голове словно жахнула граната, грозовое облако пролилось кислотным дождём; медикаменты, которыми он был накачан, не смогли заглушить боль.

– Пожалуйста, не волнуйтесь, – ровным голосом произнесла Татьяна Петровна. – Вы в полной безопасности. Вы под нашим наблюдением. Всё страшное позади.

– Послушайте, – Артём попытался говорить спокойно. – Со мной в машине была девушка. Мы ехали во Внуково. У нас билеты. Она…

«Моя невеста», – чуть не сказал он. Он собирался сделать ей предложение на Мальдивах. Во внутренний карман куртки он спрятал кольцо, не рискнув оставлять в сумке или чемодане. Подальше положишь, поближе возьмёшь, считал Артём, но это правило плохо распространялось на вещи, сдаваемые в багаж авиаперевозчикам, особенно российским.

Где теперь это кольцо?

– Что с ней? – выдохнул он. Татьяна Петровна глядела на него с выражением, которое он не сумел определить, и тогда он заметался на кровати, смахнув с тумбочки миску бульона, – игла капельницы выскочила из запястья его правой руки, извиваясь, как щупальце, – и он опять закричал, но так и не сумел оторваться от простыни и подушки. Он и не ожидал, что настолько ослаб.

– Боже, нет, нет, НЕТ!

– Тихо! – Татьяна Петровна прижала Артёма к кровати, упёршись руками в его плечи, склонилась над ним. От её волос пахло шампунем. Артём не мог ей сопротивляться и сдался. Почувствовал, что уплывает, и усилием воли удержал себя на поверхности облака.

– Успокойтесь! – настаивала врач. Бедром она задела подставку, на которой крепилась капельница, и опрокинула её, но даже не оглянулась на грохот. «Всё вокруг рушится», – произнёс в голове Артёма чужой голос. – Вы уверены, что с вами в машине был кто-то ещё?

– В каком смысле: кто-то?! Со мной ехала девушка, вы разве не слышали? Её зовут Кристина, – прохрипел он. – Кристина Стрелецкая. Мы с ней…

Татьяна Петровна покачала головой. Запах шампуня стал резче.

– В машине, – в том, что от неё осталось, – нашли только вас. Всюду была кровь, и экспертиза показала, что она ваша.

– Быть не может!

– Придёт следователь и подтвердит.

– Хуйня! – выпалил он в её лицо, заслоняющее мир.

– По-вашему, я лгу? – кротко спросила врач, отпуская его и выпрямляясь.

Он закатил глаза. Его начало подташнивать.

– Мои вещи целы?

– В основном, – сказала врач, поднимая с пола капельницу.

– Где они?! – Его голос предательски дрогнул. – А мой телефон? Я должен позвонить.

– Давайте я перевяжу вам запястье, у вас кровь идёт.

– Вы меня слышали?! – воскликнул он. Правая рука Артёма оказалась по локоть в тёплом и противном бульоне, а на левой – он только теперь заметил, – были загипсованы два пальца. Из глаз непроизвольно потекли слёзы, Артём не мог их сдержать, и это было ужасно. – Верните мне телефон!

Женщина продолжала стоять у кровати и смотреть в его сторону, но куда-то мимо него, в пространство за его затылком. Это длилось всего секунду-другую, но Артём решил, что так она и простоит, пока он не потеряет сознание или не уснёт… в его положении это было почти одно и то же. Наконец Татьяна Петровна развернулась и вышла, унося плошку, в которой был бульон, пока он её не опрокинул. Артём затравленно огляделся.

Он лежал в двухместной палате. Вторая койка, у окна, пустовала, заправленная. Окно зарешёчено. Он приподнял тяжёлую голову и увидел у дальней стены шкаф, раковину с зеркалом… тумбочки, стулья… Санузла не было. Всё старое и всюду характерный больничный запах: медикаментов, пота, чего-то скисшего. За всю свою жизнь Артём попадал в больницу лишь дважды, но эту затхлую смесь он помнил и ненавидел. Как человека действительно везучего и не жалующегося на здоровье, он пугал Артёма, будто поветрие, способное заразить… породнить с теми скособоченными созданиями в пижамах, которые шаркали по больничным коридорам, подобно зомби.

Татьяна Петровна вернулась с его барсеткой. Он схватил сумочку и увидел: один её бок обгорел, а замок сломан. Здоровые пальцы попали в дыру с обугленными колючими краями. Он вытряхнул содержимое барсетки на одеяло вместе с пеплом и чёрной трухой. Татьяна Петровна демонстративно поморщилась.

Документы, бумажник, ключи от дома, упаковка «Пенталгина» (огонь превратил её в заскорузлую лепёшку), неоплаченная квитанция за превышение скорости (а эта уцелела!), авторучка… Мобильник! Артём испытал чувство сродни эйфории… но мобильник лежал в ладони как чужой, и эйфория махом улетучилась. Артём перевернул трубку. Задняя сторона мобильника сильно оплавилась и потеряла форму. Экранчик не светился. Мобильник сдох и реанимации не подлежал – с равным успехом Артём мог воспользоваться для звонка колодой карт.

Он с недоумением взглянул на врача.

– Машина горела, когда вас нашли, – пояснила Татьяна Петровна. – К счастью для вас, пламя оказалось небольшим. Однако ваша сумка пострадала. Ну и содержимое, вот.

– Что там могло гореть, в салоне? – проворчал он.

Соображал он туго, поэтому каждая новая мысль казалась гениальной идеей, впору кричать: «Эврика!». Такой мыслью была:

– «Симка»! – Артём попытался вскрыть мобильник и достать сим-карту. Он совсем забыл про два гипсовых кокона, торчащих из кисти левой руки на месте указательного и среднего пальцев. Проще простого достать «симку», когда у тебя есть две руки, и проблемно – когда одна отказывается помогать.

– Пальцы сломаны, – констатировала врач. – Ещё у вас трещины двух рёбер с левой стороны, девятого и десятого, множественные гематомы… Отёк коленного сустава на правой ноге. Скальп на голове рассечён, пришлось наложить шов, с повязкой будьте поаккуратней. Пока вы были без сознания, вам сделали МРТ. Диагностика показала – у вас ушиб головного мозга лёгкой степени. Это серьёзно, но поправимо. Необходимо соблюдать постельный режим и рекомендации, пройти курс лечения, и тогда…

– Давно я здесь?

– Четвёртый день, – бесстрастно ответила Татьяна Петровна.

– Четвёртый день? – переспросил Артём так тихо, что сам себя еле услышал. Он дотронулся до своего лица и нащупал на подбородке щетину. Одновременно ощутил зуд на шее, словно прикосновение к коже пробудило его. – Хуев я везунчик, ничего не скажешь.

– Прекратите ругаться, – произнесла Татьяна Петровна. Он уставился на неё. Лицо женщины казалось высеченным из камня. – Иначе вам вымоют язык с мылом. Хозяйственным.

– Им до сих пор пользуются? – огрызнулся Артём. – Вы кому-нибудь сообщали насчёт меня? Родным, в смысле.

– Одел полиции установил вашего отца, – сказала врач. – Я лично с ним связалась. Владимир Константинович, Новый Уренгой, офтальмолог. Всё правильно? Надо же, я когда-то собиралась стать офтальмологом.

Артём цыкнул языком с досады. Копы всё выяснили верно, но вряд ли они знали про больное сердце отца.

Женщина заметила его тревогу.

– Я сказала, что ваше здоровье вне опасности, и, похоже, мне удалось убедить Владимира Константиновича. Он приедет в скором времени.

Артём попытался добраться до сим-карты иным способом.

– Зачем вы грызёте телефон? – поинтересовалась Рязанцева, наблюдая за его стараниями.

– Вы меня не понимаете вообще, – пропыхтел Артём. Нос заложило. – Девушка, Кристина Стрелецкая. Мы с ней вместе ехали в Москву. Из Студёновска. Она родом оттуда, улица… вот чёрт! Мне сколько раз повторять?!

– Я вам тоже устала повторять. В машине нашли только вас. Лариса Авербух, помощник городского главы, ехала по встречной и стала свидетелем аварии. Говорит, вы гнали, как будто вам натёрли перцем чили одно место, уж извините. Она же и вызвала «скорую помощь», и вытащила вас из машины. Никаких…

– Значит, она ушла! Она могла потерять память и не отдавать себе отчёта… – Он понял, что его заносит, и осекся.

– Это всё звучит, знаете ли, как…

– Как бред, а?! – выкрикнул он.

– И вещей женских в машине не оказалось.

Мобильник, с которым во время перепалки боролся Артём, внезапно раскололся. На одеяло выпал почерневший прямоугольничек «симки».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Клоунский уклад един

Вернуться