Ярослав Пантелеев
Завистников черные песни

Пролог

Солнце стояло в зените под прямым углом. Горы таяли под острыми взорами – лучами. День бил во всю.

Вокруг ярмарочной сцены собрался гвалт: очень шумно было: сбрасывались пестрые шапки, яркие козырьки, стая сорок поднялась разом в воздух и разнесла по окрестностям холеру, крещенные молились, не крещенные ели яблоки в сторонке, словом, все сбилось в кучу.

На помосте стоял пленный ученный муж и бросал угрюмые взоры в морду толпы. На его шеи была веревка – казнь.

Веревка была мокрой и соленной, губы слегка шевелились под тяжестью кефирного снега, он стоял ровно и ничуть не боялся. Он знал, что умирает за правду.

«Что Вы хотите сказать в свое оправдание?»

«Я изобрел местный кубик- рубик, а так же число 100»

«Вы обвиняется в жизни на виду у мира, сэр Воланд. Вы ходили в метро на своих ногах!»

«я делал это осознанно, но я умираю за правду. Всякий человек обязан ходить на своих ногах.»

«А как же инвалиды – колясочники?! Вы понимаете, ко всему прочему нам придется приписать Вам не толерантность?»

«Пишите и это – ведь каждый не толерантный человек, не толерантный к невежеству – прав.

Из ярмарочного зала слышиться уканье толпы и возгласы «Чудовище!» В стороне слышаться крики стаи сорок. Из ярмарочного зала начинают кидать яблоки в сторону математика.

«По решению земского суда, решено исполнить смертною казнь путем повешения. У Вас есть право на последнее желание, кроме помилования»

«Я хочу щепотку морской соли на уста и наперсточек виноградного вина – сказал математик голосом тихим, словно шепот прямых полевых колосьев. И сам подсудимый как – то облагородился. Выпрямился, перестал дрожать. Правда у него появились трещинки на лице от яблок разъяренных граждан, синяки от бессонной ночи в тесной тюремной камере, но он был еще красив. Он мог стать королем, императором если хотел бы, но цель его жизни была правда и только правда. Но с детства его окружала одна сплошная ложь. И ему пришлось стать ученным, чтобы реализовать свою потребность. И вот все сбылось. Он умирает, раздираемый толпой, за идею.

Последнее желание подсудимого. Бабах!!!

Пена на губах, соль на устах, прыщ лопнул словно виноградное зернышко, зрячий глаз наполнился кровью. Слепота, слепота, слепота.

«Я не могу больше видеть» – говорит он последнее слово. Веревка затягивается.

Воланд – мертв.

Оратор после пятиминутной тишины : «Он был хорошим человеком …»

«01.12.19 11:06»

Император

Император сидел на веранде и смотрел через окно на свой двор. По двору ходили Императорские петухи. Гордые, с живым наглым взглядом они рассматривали небо, если бы оно было из бумаги , петухи бы его давно проткнули – на столь острый взгляд был у этих разноцветных птиц.

А по небу плыли облака. И эти облака отражались во хмуром взгляде петухов, облака в зрачках петухов, как один кусочек одного мира отражается в ином. Как луч луны проникающий на дно колодца, касаясь глубины становится не отьемлемлимой частью другой вселенной.

На скотном дворе были еще лошади. Их взгляд был нагл, и он не был направлен в небо, все лошади, как одна углублялись в землю. К корням, к истине. Лошадям не нужно было небо, не нужен был космос, не нужно было отражаться в другом верхнем мире, они были привязаны к земле, к плугу, к труду. К физическому изнурительному труду, и даже сейчас во время отдыха, им незачем было смотреть на небо, лошади знали кто их мать, кто их кормит и поит.

Так же на скотном дворе были собаки, как старые так и молодые. И взгляды у собак были разные. И смотрели они на разные вещи. Каждая по своему. Но все без исключения любили своего отца Императора.

Но самые странные были на скотном дворе люди. Их взгляд был пуст, он не отражал ничего. Не злости, не любви, не огня, не смерти. Люди бродили из стороны в сторону, собирая камни, чтобы ими кидать в друг друга. Они были глупы, что бы понять что это пустая трата времени, да и понимать им было не зачем.

А Император перечеркнул старую картинку в блокноте, оторвал и дунул. Заискрилось, ожила. Появились новые краски. Император рассмеялся и растаял в этой палитре, как сахар в чае. Остался только мертвый глаз в небе.

***

«Порой рыбу от мяса отделяет только стук жизненных колес»

Эссе N 8

Товарищ Радужный стоял за баррикадой и смотрел в бинокль на растекающееся со всех сторон, бескрайнее, русское поле. Поле было изрыто, изранено революцией. Белые кроты копошились где-то вблизи, с ружьями- лопатами на перевес. Белые кроты готовили что-то грандиозное, хитрое, подлое.

Радужный про себя ухмыльнулся «а когда было иначе?». Казалось война шла не год, а век. А поле затягивало своей обнаженностью, своей всеобъемлющей сущностью. «а когда было иначе? – да никогда».

Солнце село за горизонт, казалось выгорело как пламя спички. Где-то в подземке челкал печатной машинкой слепой машинист, заката – не было. А машинист все щелкал, челкал, печатал буквы, а заката не было.

За чаем, за малиной, слепой машинист рассказывал Радужному, как сам в былые времена бил врагов на право и налево, когда у него еще было зрение- и закат тогда тоже был.

Радужной только ухмылялся, красной ухмылкой, да молча опрокидывал в себя кружки чая.

В землянке машиниста было комфортно. Тепло. Горела старая печка, убивая злые дрова, по средине стол, около стола лавка а на столе печатная машинка, на которой машинист челкал. Выгорала лампочка посредине, умирая от собственной энергии. Все дышало умеренным комфортом, так необходимым творческому человеку.

– А какой он закат? – вдруг после долгого молчания заговорил слепой машинист – вот ты, можешь себя представить закат сейчас? В этой землянке, глубоко в земле?

Товарища Радужного вопрос смутил. Лоб напрягся обнажив глубокие морщины, глаза засверкали от работы головы. Рот приоткрылся, но тут же закрылся. Товарищ Радужный не знал.

– А я – видел – продолжил машинист – мне сам Император письма слал, а я видел и читал. А как ответил на письма – так Император меня зрения решил…

Радужный молча кивнул, хотя ничего не понимал в словах машиниста.

– Решил не за то что ответил – а за то что осознал. И тут закат и закрылся… Начался рассвет и революция. И много работы…

– Кроты- заговорил вдруг Радужный и тут же осекся. Говорить с машинистом о кротах было бессмысленно, так как он очевидно другую революцию имел ввиду. Но все же продолжил – Кроты что-то замышляют. На левой фронте говорят, что они хотят очернить священные писания.

Машинист ушел в себя. Закрыл свой красные, слезившиеся гноем мертвые глаза, и начал сопеть, как старый больной пес. Радужный испугался. Хотел было уже уйти, но машинист вдруг вышел из этого состояния. И медленно, подойдя к печатной машинке, вытащил лист на котором был напечатано какое-то письмо. Оно было изжевано временем, но в нем еще был стиль, и слова были весьма разборчивы.

Радужный, не спеша, и почти не напрягаясь начал читать. Но по процессу времени написанное привадило его в шоковое состояние. Прочел, и посмотрел на машиниста осоловелыми глазами.

– И это все?

– Да – безразлично ответил машинист.

Где-то в теле Радужного еще булькал чай, но мысли отдавали звучным эхом шока в голове.

–Значит, победа? – изумленно спросил через какое-то время Радужный.

–Значит, победа- так же равнодушно ответил машинист

– Что-то мне от этого совершенно не радостно – пожаловался товарищ

Машинист кивнул, высоко запрокинув свою голову …

Баррикада лопнула:все покрылось инеем и тишиной. Все вокруг онемело, замолчало навсегда. Только русское поле, пело своими колосьями, какую-то странную потустороннюю песню. Бывший Товарищ Радужный шел по полю, утопая в внешнем беззвучии, он шел на свет костров за горизонтом. Бывший Товарищ Радужный шел к бывшему Павшему Императору, который снова был жив…

Он знает. Император выслушает его. Уставшего, больного, голодного солдата. Услышит и даст хлеб и надежду. Бывшего солдата, бывшего Товарища, он выслушает и даст опору. Он не может иначе ведь он добр и всемогущ. А главное добр. И всемогуще добр.

Ранние стихи

Поезд

Поезд. Медленно ползет,

Незаметно дни проходят,

И куда часы уходят?

Ну, а поезд все идет.

В поезде есть пассажиры

Дамы с тонкими ногами, и румяными щеками,

Без помады или с,

В платьях сотканных из звезд,

Из тончайших цветом грез.

Смотря в полночь в свои окна,

На песчаные холмы,

Так же едут там кавалеры,

И вальты и тузы,

Едут в странном одеянье.

Перчатки с кружевами,

Костюмы с золотыми орденами,

Смотря в окна томно на песчаные холмы.

Но дорога камениста, хоть и вовсе не бугриста,

Рельсы и шпал на ней не видно,

Но что -то там стучит вблизи.

Смерть поэта

Поэта смерть настигла рано.

Оковы спали, странно стало все.

Он мог бы жить,

Как все.

Выпивать, гулять, писать

Любить вино, утрами погибать

Смеяться меховым смехом,

Быть счастливым человеком иль несчастливым- все одно?

Он жил бы.

И играл словами,

Печаль мою, превозмогая

Лепил бы смыслы из песков.

И оставил отпечаток на седину

Голодных волн.

Экспромт»

Никогда не поверю,

Что вопросы решают

Взмахи женских ресниц.

Я не верю шинелям,

И не верь церквям,

Там, где люди скрывают

Одеянием сердца,

Там, где гибнут дела не доведенные до конца,

Звук тоски раздаются из медных часов,

Может быть те часы, розданы нам на годы.

Ранние рассказы

Часы веры

Маленькие люди чувствуют лучше разницу между жизнью и смертью. С возрастом у людей пропадает та чувствительность души и они уже слабо различают, где правда, а где ложь.

Когда я был маленьким человеком, не ложился спать до ночи, тихо лежа на кроватке в своей комнатке, стараясь не дышать слушал звуков часов в маминой комнате. Часы в маминой комнате не были теми часами, которые, вы, случайные читатели этой записи могли приставить. Это не были старинные часы с кукушкой, которая строго отсчитывает каждый час. Это не были механические часы с маятником. Эти часы так же не походили на классические круглые стрелочные часы. Эти часы не обладали цифровым экранам, как у электронных часах, и в этих часах не было песка как в старинных часах древних фараонов, ныне же использующихся в санаториях или в больницах с целью засечь ту минуту, отведенную на процедуру. Нет. Это были иные часы.

Внешне они напоминали Луну. Такую луну, что рисуют в альбомах художники-футуристы. Очень странную луну. Это Луна ни была ни блином, ни сырной планетой, словом той Луной, которую мы видим, смотря в ночное, ясное небо. Скорее мамины часы походили на такое разноцветное блюдце. Расписанное цветами, всеми цветами радуги. А в центре блюдца было выцарапана надписью Луна. От этой надписи исходили в разные стороны лучи, нежно- серебристого цвета, отдаленно напоминающие стрелки обычных часов. Только вот эти стрелки не стучали, и не проявляли признаков жизни. А просто исходили из блюдца. И летели вверх, сочась куда-то в потолок нашего домика, жидким дымом. Хотя, не дымом.Стрелки эти не были дымом. Они не были просто светом. Эти стрелки не были стрелками. Просто они были. И это тогда казалось совершенно нормальным явлением. Просто быть. Существовать без какой- либо формы и надобности.

Сейчас, уже став относительно взрослым, я считаю эти часы, частью моего детского больного воображения, тогда же они были насколько же реальные, как моя нога. Днем часы стояли около окна в маминой комнате, и отражали, как лупой падающие косые лучи солнца. Они молчали, как обычное мертвое блюдце молчит в буфете. Но ночью часы пели. Пели, как поют сверчки в поле. Пели ровно до двух часов ночи. А потом замолкали.

Казалось, только я мог слышать эти звуки. Когда в первый раз я услышал этот меланхоличный сверчковый треск? Я это- точно не помню, но знаю что значительную часть своего детства, я слышал их очень отчетливо.

Слышала ли мама эти звуки? Не знаю. Думаю, что нет. Потому что, когда я спрашивал у нее на прямую о часах, она упорно отмалчивалась и делала вид ( а может и не делала), что не понимает о чем я.

В одну из ночей, когда я ясно услышал пение часов. Я встал с кровати, подошел вплотную к двери, и на вострил свои уши. Мне четко слышалось звуки "чирк- чирк". Звучали они не громко, но и не тихо. Если можно так выразится приглушенно звонко. Через полторы минуты я решился выйти из комнаты.

В коридоре было темно, что логично, и на удивление жарко. Я на цепочках подошел вплотную к двери маминой комнаты. Звуки стали чуть- чуть приглушеннее чем раньше. Когда я посмотрел в щелку двери, то увидел закутанную в одеяло маму. А около окна эти блюдце- часы. Эти стрелки нежно- серебристого цвета сочились вверх, образовывая на потолке маминой комнаты своеобразный туман. Этот туман сочился с потолка и расходился по всей комнате. Цвета он был такого же как и стрелки.Красиво. Искренно говорю, что это было очень красиво.Туман напоминал серебристое поло облачко, поло тучку. Очень нежную и красивую тучку.

После того как я проснулся, не считал увиденное сном. Может поэтому эти стрелки так и продолжали петь мне каждую ночь. А я каждую ночь ждать их звучания. Но так было не долго.

Как бы это банально не звучало, но оказывается достаточно повзрослеть, и в твоей душе, а соответственно вокруг не будет чуда. Так же случилось и с пением этих чудо-часов. А блюдце куда-то потерялось. И вот, когда исчезло физическое доказательство этого крайне необычного не от мира сего предмета, я и сам сомневаюсь в его существовании. А жизнь текла своим чередом. Я закончил с троичным атестатом 9 классов, поступил в ПТУ на слесаря, не доучился, выгнали за саботаж, уже и не помню в чем было. Начал пить. И плыть по течению, но так до двадцати трех, потом я опомнился, завязал и начал стремиться к тому, чтобы поступить семинарию, Духовную Академию. Мама меня очень сильно поддерживала в такие моменты, и я искренно очень старался поступить, я тренировал свой ум, читая разного рода духовную литературу. Я сутки проводил в работе, созерцая и стремясь обоготиться и очиститься внутреннее. И тогда, когда я работал,я чувствовал временами, как буд-то снова слышал звук, звук часов моего детства.

Меня приняли в семинарию, но не сразу. Первые два экзамена меня валили, а на третий приняли. Мама узнав эту новость очень обрадовалась, она скакала по комнате, трясся пригласительный листок. Я же находился в оцепенении.Я был удивлен.

Я был рад, конечно же.но не мог не как показать внешне свое внутреннее торжество. Просто, мне показалось, на этот миг, когда объявили о том, что я поступил, самое настоящее счастья, я боялся потерять этот миг, волна накрыла меня с головой,и я под ней не мог пошевелится. Я только остро чувствовал, вот сейчас моя жизни примет координально другое русло, и вместе с этим боялся, этой координальности. Я был счастлив и напуган в тот миг, когда мои труды принесли плоды, и я понял что означали эти звуки часов, как буд-то понял, я подумал: что эти звуки и были той самой загадочной, и не кому до конца непонятной верой, ни в коем случае не уверенностью в себя. Да и верой, не совсем, или же вообще со всем себя, а во что-то большее. Но это было не долго. На всякие часы веры приходят часы уныния. Но об этом я уже говорить не буду, так как, больше не вижу смысла в разговоре. Я поступил и закончил с отличием семинарию, и ушел в Омский монастырь. Там я дал обед молчания.

Мат

Мат в старших классах стал чем-то ни то что обыденным, ни то что естественным, но скорее вошел в систему обучения, так же как и высшая, математика или химия. Матерились все и юноши и девушки и профессора. Матерились учебники, тетрадки, карандаши. Матерился портрет Пушкина на классной стене.

… Было Христово воскресенье, и я вместе со всем классом пошел в церковь. Утро стояло знойное. Неторопливо шла электричка. Марь Ивановна села рядом со мной, шепнула на ушко. «Причащаться, будешь?»Я отрицательно закачал головой. «Чего?» « Не готов» Марь Ивановна понимающе кивнула, сделала вид что задумалась о чем-то важном, запустив бессмысленный взгляд в окно, насупилась и зевнула. На второй станции ко мне подсел мужик с авоськой полной дачных плодов, такой уже в возрасте дедок. На третьей станции мы приехали в Храм.

Около храма стояли нищие и просили падания. Мы сбросили с человека по рубль в деревянный ящик слепого, сняли шапки, покрестились и вошли в собор. Наш класс не отличался религиозным духом, мы были простыми юнцами, сосущими в тайне от предков спирт по гаражам, играющие подвальный рок и мечтающими подсознательно о чистой взаимной любви к Родине. Мы не были ни патриотами, ни диссидентами, мы были молодыми людьми, и мы любили жизнь, и жили только для себя. «Поколение эгоистов» – так ворчали старики, и были поверхностно правы.

Поверхностно, потому что мы любили лишь себя, но так же отрицали себя, и не только себя, а все вокруг, и нам казалось что это независимость.

… Наш класс не отличался особым религиозным духом, но государство нуждалось в Боге, и мы не могли ему отказать, хотя бы из-за спортивного интереса, постичь непостижимое, «объять необъятное». Нам дали сверху задачку и мы ее решали, хоть по минимум, то есть ездили каждое воскресенье ближайшее от школы церковь и причащались. Мы не понимали службы: но мы блаженно закрывали глаза, открывали, закрывали рты, и представляли Его большого белого мудрого Всемогущего, восседающего на вершине какого-нибудь условного эвереста, с головой дурманом. В нашем представлении Бог был этакой индийской чайкой в сувенирной лавке, запертой в свою оболочку, в форму. Иными словами изреченная религия- убийство Бога.

И вот тут я совершенно осознанно возвращаюсь к сальным словам. Дело в том, что бы изречь, выразить любую условную мысль, перевести ее на общедоступный массовый язык, нужна энергия Ра, и харизма Иисуса, нужен навык упрощать форму усложняя содержание, слово должно умереть, реинкарнироваться из воробья, в пластилин. И тогда можно строить все. Можно стать всеми, но только ни самим собой, потому что «я» это всего лишь самоопределение, условность. И вот тут чтобы отсечь отразить все лишнее и помогает мат.

Маты- слова сорняки, мешающие прорасти полезным плодам на огороде изречености, это бесспорно, но в моем становлении как личность, матерное слово повлияло огромное влияние, и открыло для меня такую силу и властности, в отсечении всего лишнего от моего Я.

"2019 год."

Девочка ангел

Андрей включил компьютер, зашел привычным движением руки вконтакте попал на страницу какой-то девочки. Вначале, по фотографии на лице страницы, то есть аватарки она показалась ему совершенно обыкновенной, но потом присмотревшись он увидел за ее спиной как бы сияние, как бы свечение, и присмотревшись он увидел самые настоящие ангельские крылья, вначале они были не большие, еле заметные, но по мере того как он смотрел крылья все росли и росли, и в конце концов уже скрывали всю спину девушки.

Андрей был в шоке. Сглотнув он начал шарить по странице. Стена ангела была заурядной, таких вконтакте миллиарды. Поняв, что тут ничего интересного не найдешь, Андрей нервным почерком записал номер висевшим на странице.

На другой день, нервничая он набрал номер. В трубке послышался медовый сладострастный голос.

– Алло. -Андрей растерялся. Он совершенно не знал что говорить. Наконец- помедлив он выдавил – Здравствуйте. Я наткнулся на вашу страницу вконтакте, оттуда взял и номер. Вы такая красивая. У Вас такие крылья. Они настоящие?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.