Денис Игумнов
Красный человек

Красный человек

В лесу царила приятная тенистая прохлада. Так всегда – в открытом поле может припекать солнышко, а в лесу – погреб с температурой на несколько градусов ниже. Середина августа, лето торопливой рысцой бежало к своему закату. Хорошее время. Разноцветие осени пока лишь подбиралось к свободным одеждам природы, но земля начинала щедро отдавать накопленные за тёплые месяцы силы. Плоды в садах наливались прозрачным золотом, поля желтели созревающим урожаем, а здесь, среди тяжёлых зеленью своих прихотливых причёсок деревьев – берёзок, дубов, ясеней, лиственниц, прячась в низинах, влезая на холмики, прикрываясь опавшими листьями и облачаясь в травяные парики, лезли из рыхлой почвы грибы. Съедобные – статные, круглые, сытые соками грибницы, красивые с виду; и поганки – тонконогие, какие-то мутные, непонятные, опасные. Настоящие любители тихой охоты сразу отличали удовольствие для желудка от отравления и никакие справочники им для этого не требовались. Грибной год! Это когда представителей третьего царства много, и они есть везде – от привычных грибных мест, до городских парков и даже скверов.

От дачного посёлка до леса было рукой подать. Вышел за границу людского благоустройства, сделал пару десятков шагов и вот он – стоит курчавой стеной. На опушке грибов мало, и не потому, что плохо растут, а потому что дачники хорошо собирают, не утруждая себя дальними походами. Взрослые, за редким исключением, привержены отдыху, после огородных утех, за обеденным столом в обществе тарелок и бутылок. А вот дети – другое дело.

– Не бери ты свинушки, – мальчик лет одиннадцати надул губы и полез в карман шорт за перочинным ножиком.

– Почему? – Девочка со светлыми волосами, голубыми круглыми глазами, младше мальчика года на три, держала в одной руке пакет, наполовину наполненный грибами, а в другой – крепенькую свинушку.

– По кочану. Смотри сколько благородных грибов вокруг, – он нагнулся, раздвинул траву и показал девочке коричневую шляпку молодого подберезовика.

– Фу. Они сопливые.

– Не "фу", а вкусно. Не хочешь подберезовики собирать, бери моховики, маслята.

– Олег, а мама их пожарит?

– Нет, суп сварит.

– Не хочу суп!

– А будешь. Всё до капельки съешь. А то мама тебе запретит твои мультики смотреть. Ксенюська – капризуська.

Девочка надулась: старший брат над ней по-доброму подтрунивал, но ей не нравилось и нравилось одновременно. То, что нравилось, когда он её называл капризюськой или как-то ещё ласково дразнил, она обычно ему не показывала.

– Я не Ксенюська.

– Ладно. – По-настоящему огорчать сестру он не хотел. – Пошли дальше.

– Куда?

– За моховиковую полянку, через овраг.

– Далеко. Мы там не были. – Ксеня немного боялась.

– Значит, должны побывать. Там дубы растут, может, белых найдём. – Олег очень хотел найти белый. Хотя грибов вообще было предостаточно, но царь грибов им не попадался с конца июля.

– Хорошо, пошли. – Она решилась. Старший брат для неё был авторитетом и с ним Ксеня ничего не боялась. Ну, почти нечего.

Перебрались через овражек. Ксеня опять запачкалась. Там, на дне осталась от весеннего ручья лужа с тухлой жижей, прикрытая листьями, и она, конечно же, туда вляпалась. Сандалик хлюпнул, белый носочек посерел и намок. Пришлось Олежке возвращаться, вызволять её из ловушки.

– Грязнуля. Давай руку. – Олежка помог сестре выбраться. – Хорошо, что не упала.

– Я же не нарочно.

– Снимай.

– Чего?

– Туфельку снимай и носок.

Сестра подчинилась. Олежка вычистил сандалик, выжал носок, и дети продолжили путь дальше. За оврагом пошёл сухой лес. Собственно дубов в этих места росло мало. Молодые дубки не окрепли до степени настоящих лесных царей и делили территорию с более многочисленными клёнами и ясенями. Увы, грибов здесь не росло – даже поганых. Дети забрались довольно далеко от дома, настолько далеко, что их родители о таком их своеволии и не подозревали. Мама и папа отпускали их собирать грибы на опушку, не дальше, но неслух Олежка любил приключения и с каждым разом заходил всё дальше.

Вышли на полянку. Старый дуб, широкий, с узлами корней, буравящих землю, стоял, сторожил свои непонятные людям тайны. Вот где он спрятался. Рядом с ним просто обязаны расти белые. Ксеня побежала к дереву-старожилу первой. Подпрыгивая, размахивая пакетом, в жёлтом коротком платьице в мелкий сиреневый цветочек, она неслась вперёд, совсем не смотря себе под ноги. Где-то на полпути к дубу, Ксеня споткнулась, а потом поскользнулась, левая нога поехала вперёд. Олежка испугался, хотел крикнуть – "Осторожно!" – и не успел. Ксенька хлопнулась на попку и сидела, смешно хлопая ресницами. Она приземлилась прямо рядышком с краем ямы. Ничего такой себе ямы. Олежка увидел её уже, когда сестра была от неё в трёх шагах, поэтому так сильно и испугался, а Ксеня яму вообще не заметила, пока не упала.

Олежка поспешил к сестре, помог ей встать на ноги, отряхнул от налипшего на одежду мусора. И только после того, как он убедился, что с Ксеней всё хорошо, посмотрел в яму. Яма оказалась примерно двухметровой глубины и двухметровой же ширины. Неровные, влажноватые края, скользкие глиняные стенки. Попади в такую ребёнок, обратно без чужой помощи выбраться будет трудновато. Но не это настораживало. Яму на треть заполняла розовым холодцом прозрачная субстанция. Присоединившаяся к брату, Ксеня с любопытством заглядывала в яму.

– Ой, а что это такое?

– Не знаю.

– Розовенькое. Может оно сладкое?

– Ксеня, помолчи.

Старший брат подгрёб кроссовкой листья, веточки, кусочки мха к краю ямы и щёчкой кроссовки наподдал, отправив вниз. Лесной мусор осел на поверхности. Даже земляные крошки не думали тонуть. Все отходы природы легко удерживались розовой плёнкой – медленно их начало относить-оттягивать к стенкам. Сухой лист, огрызок веточки, кусочек мха, доходя до нёба ямы, вминались в её глинистую плоть, словно клеем прикрепляясь к стенкам. Через минуту розовое нечто, освободившись от мусора, снова выглядело чистым, непорочно блюдя розовую прозрачность загадочного студня. Пока Олежка стоял и раздумывал, Ксеня достала из пакета средний маслёнок и бросила его в яму. Брат отреагировал сразу: всё что касалось грибов, его волновало в первую очередь. Он схватил сестру за кисть и спросил:

– Ты чего его бросила? – Олежке стало жалко маслёнка.

– Ну, Олежка, я просто…

– Ладно, – он отпустил руку сестры, его заинтересовало то, что происходило с грибом в яме.

Гриб, упав на студень, секунд десять держался на плаву, а потом, будто приобретя свинцовую тяжесть, занырнул вглубь. Красная масса проглотила маслёнок одним махом. Дети увидели как гриб, не достигая дна, начинает таять, истончается и, не оставив следа, полностью растворяется.

– Ничего себе. – Ксеня качает головой.

Олежка запускает руку в её пакет с душистыми трофеями и, достав пару сыроежек, которых не так жалко, бросает их туда, вслед пропавшему маслёнку. Увлекательное оказалось занятие – кормить розовый кисель. Так гриб за грибом они перекидали все свои лесные трофеи. Впервые этим летом дети пришли из похода "за по грибы" с пустыми руками. Но они не расстраивались, у брата с сестрой появилась тайна. Их собственная.

Как он тявкал, Ксеня услышала сидя за праздничным столом, накрытым в большой комнате. Сегодня ей исполнялось восемь лет, и родители устроили классический день рождения на даче. Позвали знакомых соседей на шашлыки, накрыли отдельно для ребятни стол, украсили дом гирляндами шариков, блестящей мишурой. Правда, детей к Ксене пришло всего двое. Дачный посёлок испытывал дефицит в детях её возраста. Отдыхать на лето приезжали в основном взрослые, а с ними подростки, которые были не только значительно старше Ксени, но и старше её брата на три-четыре года. Их интересовали совсем другие вещи, и возможность повозиться с голопузой детворой энтузиазма у них не вызывала.

Поздравляли Ксеню всего две девочки (родители и брат – отдельная история) – семи и девяти лет. Подружками она их назвать не могла, – общалась она в основном с братом, – но и антипатии не испытывала. Будучи нормальным, общительным ребенком, почему бы и не посмеяться, не посмотреть на телефоне закаченных ещё в городе (в посёлке интернета считай что не было, да и родители следили за детьми) разных клипов и мультиков. Больше клипов, меньше мультиков – девочки хотели казаться взрослыми.

Торт, пирожные, газировка; на прочие разносолы дети внимания не обращали. Олежка, посидев немного с девчонками, ушёл на улицу к родителям. Подарки подарены, пожелания сказаны. Что ему с ними делать? Пускай посекретничают. Через полчаса раздалось весёлое гавканье. Ксеня поняла сразу – папа всё же сумел убедить маму и купил щенка. Главный подарок на её день рождение! О нём она мечтала давно, и давно клянчила. Мама выступала категорически против животных в доме. Грязь, обгрызенная мебель, ежедневные прогулки. Всё это неизбежно бы легло дополнительным грузом на её натруженные плечи ответственной домохозяйки. Для детей – забава, а для неё – лишний труд. Папа постарался, надавил одному ему известные кнопки и на третий год осады его жена сдалась.

Ксеня выбежала на крыльцо. При её появлении взрослые гости, собравшиеся вокруг мангала, дирижируемые мамой, закричали: "С днём рождения, Ксения!". – Раскрасневшийся, большой папа, в расстёгнутой на толстом животе клетчатой рубашке, успевший выпить пару литров пива, стоял на дорожке, под яблоней. Под его ногами суетился серо-коричневый пушистый комочек с чёрным мокрым носом и на коротких лапах. Он высовывал розовый язычок и, задирая мордочку, забавно тявкал. На корточках перед ним сидел Олежка и улыбался. Именинница поскакала к щенку. От прилива счастья у неё кружилась голова. День рождения удался.

К яме, в следующий раз, они пошли лишь через два дня после празднования дня рождения. Ксеня настояла на том, чтобы взять на прогулку с собой щенка, названного ей Шуня. Олежка прихватил в лес батон хлеба. Он подумал, что белый хлеб может послужить отличной закуской для студня. Прошлой зимой они с папой ходили на пруд кормить уток, тогда у них получилось отлично.

Яма оказалась на месте. Олежка почему-то ожидал, что вот они придут, а ямы там никакой и нет: приснилось им или ошиблись, но нету ни ямы, ни студня. Ксеня на поляне взяла Шуню на руки: он вертелся и умудрялся лизаться; его язык нет да-нет слюнявил её щеки. Девочки такое проявление собачьей нежности не нравилось, но она терпела, прижимая щенка к груди. Брат, достав батон, отломил от него кусок горбушки и запустил им в яму. Повторилась прошлая история с грибами, студень кушал-растворял и не уставал.

– Дай, я тоже хочу его покормить. – Ксеня протянула ладошку правой руки к брату за хлебом, а левой продолжала прижимать к себе Шуню.

Олежка дал сестре несколько маленьких белых кусочков. Она кинула один, второй, но щенок крутился и мешал; пришлось его опустить на землю. Кормить холодец оказалось настолько увлекательным занятием, что дети совсем забыли про щенка. И Шуня, конечно, помотавшись между ног хозяйки, оказался на краю – понюхал жёлтый, тронутый тленом, дубовый лист, потянулся, пополз и… упал в яму. Закричал он страшно, совсем по-человечески, так могут надрываться лишь очень маленькие, не понимающие, что происходит и откуда взялась вся эта сумасшедшая боль, божьи существа. Что-то брызнуло, хрустнуло, дальше дети не смотрели. Олежка оттащил замершую в кататоническом ступоре сестру от края и зажал ей ладонями уши. Но крик взвился до самого неба, отскочил от него, захлебнулся… ещё один высокий писк и всё. Дети в ужасе убежали домой.

Родителям Олежка рассказал, что Шуня потерялся в лесу. Убежал и не вернулся. Это хоть как-то объясняло непрекращающейся рёв Ксени. Слава богу, она не могла говорить сквозь потоки горючих слёз. Папа и мама расстроились настолько, что пошли искать щенка. Естественно, не нашли.

Ночью в детской состоялся следующий разговор:

– Олежка, может, мой Шуня жив?

Ксеня лежала, вытянувшись в дрожащую струнку под одеялом, и смотрела в потолок. Её кровать стояла под окном, а Олежкина – у левой стены.

– Шуня на небе. Ему там хорошо.

Сестра снова начинает плакать, и сквозь слёзы произносит:

– Он, наверное, просто лапку сломал. Надо вернуться. А то как же он там, ночью.

Олежка тяжко вздыхает, молчит. Ему не хочется расстраивать сестру, и он, в конце концов, соглашается пойти туда завтра и посмотреть.

Протоплазма в яме прозрачна и чиста, как гранатовая слеза. Ни щенка, ни его следов, как будто детям приснился-привиделся кошмар с криками и болью. В этот раз они ничего не принесли студню на завтрак, и он-оно это чувствует. Страшное розовое нечто, напившись свежей крови, темнеет, выходит из состояния покоя, вспучивается. Напирая на стенки, протоплазма, единым комком, ползёт по стенкам наверх. Потрясённые таким фантасмагорическим зрелищем дети отскакивают назад и отбегают на край поляны, под защиту деревьев. Выбравшись на глинистый берег ямы аморфный кусок холодца формируется в подобие человека – из уже стремительного налившегося огненным цветом, красного слоновьего лизуна вылезают ноги, руки, выпирает голова – а в голове открывается растягивающейся провал непомерно огромного рта.

Красный человек делает шаг вперёд – к детям. Его правая нога сжимается, утолщается, затем та же метаморфоза происходит и с левой ногой. Псевдочеловек подбирается и его подбрасывает вверх и вперёд, как на автомобильных амортизаторах. Красного человека шатает, бросает из стороны в сторону, и он опаздывает. Брат с сестрой успевают скрыться за деревьями. Субстанции не хватило опыта действий вне ямы; дети убежали, они успели пересечь некую черту, за которую он-оно не может переступить. Красный человек со скоростью отпущенного на волю, растянутого до степени разрыва резинового жгута, через напряжённые ленты красных жил, выходящие из пяток, втянулся обратно в яму.

Вернувшись домой, брат с сестрой уединяются в детской. Им надо решить, что делать дальше.

– Эта дрянь убила моего Шуню. – Ксеня больше не плакала. Её щёчки побледнели, кулачки сжались, её маленькое сердечко требовало справедливости. Не зная, как правильно объяснить брату мысли о мести, она ждала, что он скажет, что он ей ответит.

– Его надо сжечь. Оно нас знает и в покое не оставит.

Каждый ребёнок до самого начала периода полового созревания немного колдун и может чувствовать намного тоньше, чем взрослый человек. Олежка ощутил угрозу, исходящую от протоплазменного холодца, и решил действовать на опережение. У папы была машина и гараж, а в нём хранилось много всякого интересного для любого мальчишки добра. Олежка хорошо знал, где что хранилось, и как это что-то взять. Наполнив пластиковую двухлитровую бутыль из-под пепси бензином, и положив в карман зажигалку, Олежка был готов к мести. Он не хотел, чтобы сестрёнка шла с ним, но Ксеня сумела настоять, и они вернулись к яме вместе. Неосторожная глупость. О себе дети не думали: они шли и боялись, что хищное желе больше никого не сумело напугать и сожрать.

В этот раз дети подходить близко к яме не стали. Олежка вышел вперёд, оставив сестру на пять шагов позади у себя за спиной, достал свой перочинный ножик, сделал несколько дырок в пробке бутылки с бензином и отдал ножик Ксене. Закончив приготовления, он подошёл к яме ближе, чтобы уж наверняка.

Брызгалка работает, хорошо, щедро орошая бензином сухие листья вокруг ямы. Когда бутылка опустошена на четверть, Олежка отвинчивает крышку, и, резко надавливая на пластиковые бока, выплёскивает ещё половину бензина в саму яму. Остатки горючего Олежка использует на создание дорожки, ползущими от ямы за ним. Достав зажигалку, он присаживается на корточки и чиркает колёсиком. Сыплются искры, идёт газ, но огонёк не загорается. Второй попытки запалить костёр возмездия Олежка не получил. Из ямы высовывается рука холодца, хватает его за лодыжку и тащит. Он успевает вскрикнуть. Ксеня приходит к брату на помощь, она подбегает к нему и всаживает в красную прозрачную руку ножик по рукоятку, пригвоздив её к земле.

Рука Олежку не отпускает, но её хватка слабеет; мальчику удаётся вырваться, а рука ползёт назад: лезвие ножика её режет, но края пореза сразу слипаются, смыкаются, как волны за уходящим в море кораблём. Олежка не растерялся, сумел перебороть страх и отвращение и всё же зажечь зажигалку. Бензин полыхнул жёлтым и белым, и побежал в яму. Дымный хлопок, пламя взлетает на два метра ввысь. Горят края ямы, и из неё самой жарит огонь. Студень вспучивается горячим волдырём, собираясь вывалиться наружу. Но огонь уже везде – кольцо жара сомкнулось. Красное прозрачное тело покрывается белыми пузырями: они лопаются, волдырь опадает и дальше печётся в яме, как в тандыре. Какое-то время в импровизированной печке трещит и булькает, постреливает жирными вспышками.

Вскоре огонь идёт на убыль, гаснет. Бензиновый костёр тухнет. Любопытные, всё ещё дрожащие от страха дети подходят ближе. Внутри яма обуглилась, почернела мангальной головнёй и осыпалась серым пеплом. Кое-где, пища искрами, светятся глазки мерцающих угольков. Не говоря друг другу и слова, дети, стуча зубами, как при сильнейшем ознобе, уходят домой.

Люди ушли. И когда яма остыла, из-под твёрдой спекшейся глиняной корки её стен выдавливаются из раскрывшихся пор несколько капель красного горячего, исходящего паром желе. На дне ямы образуется маленькая лужица. Откуда-то сверху в неё падает маленький лягушонок, его лапки тут же влипают. Лягушонка постепенно и неотвратимо втягивает в остатки желе. Через несколько минут он полностью растворяется…

Раннее утро. Через два дня семья возвратится в город и для детей начнётся новый учебный год. Ксеня почему-то просыпается. Все в доме ещё спят – и мама, и папа, и даже брат. Ей тревожно: беспокойство насильно вырывает из уютного сна. Она садится в постели и отодвигает занавеску на окне. Её встречает предрассветный сумрак. Не темно, но и не светло. В нескольких метрах за забором, ограничивающим и защищающим дачу от внешнего мира, растёт старый тополь. Ксеню сейчас пугает это дерево: она всегда его опасалась, обходила стороной и никогда не приближалась, но теперь у неё холодеет живот, сводит судорогой склизкого ужаса. Уж очень сильно оно напоминает ей тот самый дуб в лесу. Что-то с деревом не так. Да! Под его нависающими над землёй мощными сучьями Ксеня видит, или думает, что видит, тёмный силуэт. Человек? Вероятно. Он неподвижно стоит и, вроде как, смотрит на окно их с братом комнаты. Ксеня чувствует, если не его взгляд, то уж точно повышенное напряжённое внимание странного незнакомца. И тут встаёт солнце. Его первые лучи пробивают себе дорогу сквозь невесомый газ облаков. Тёмный контур незнакомца вспыхивает прозрачным красным леденцом.

Ксеня, спрыгнув с кровати, кинулась к брату и, растолкала его, повторяя, как заведённая:

– Оно там! Оно там! Оно там!

Она думает, что громко зовёт брата, кричит, а из губ Ксени выходит всего лишь тревожный, наряжённый шёпот. Для Олежки приглушённый страхом голос сестры звучит громче любого самого противного сигнала утреннего будильника. Он открывает глаза, и сон из них уходит сразу.

– Что?

– Там в окне.

Олежка вскакивает: он понимает, что младшая сестрёнка испугана, а это важно – просто так бы она шуметь не стала. Он выглядывает на улицу и спрашивает:

– Ксеня, где?

– Под деревом.

Олежка никого не видит. Если там кто-то и был, он уже ушёл. Шестым чувством ребёнка он ощущает, а значит, знает, о том и о ком говорит сестра. И это – правда. Красный человек вернулся.

Осеменение

– Влад, нам далеко ещё?

– Дорогая, твои подруги такие нетерпеливые. Десять минут, как мы за МКАД выехали, а они все, как на иголках.

– Дорогой, это потому, что девочки не успели позавтракать. Правда?

– Да! – закричали хором две подружки с заднего сидения автомобиля.

– Вставать в субботу, в половине седьмого – это очень рано!

– Мой муж меня любит. И хочет, чтобы у нас с вами осталось больше времени на общение.

– Хочу сегодня кайфануть, – сказала одна из пассажирок, наклонившись к уху сидевшей на переднем сиденье девушки.

– Сделай погромче! – попросила другая. По радио зазвенело, заухало и чей-то сладкий голос (непонятно – мужской или женский) затараторил бессмысленный речитатив. – Хорошая песня. – В салоне стало жарко, музыка загремела так, что динамики, спрятанные в дверях, задребезжали хрипотцой. И под эту пьянящую какофонию современной музыкальной синтетики до этого сидевшие спокойно девушки заструились в движениях, подтанцовывая и подпевая.

Три подружки ехали в загородный особняк на девичник. Муж одной из них снял через жилищное агентство для них шикарный дом в лесу – в качестве подарка к грядущему новому году (до которого оставался, между тем, целый месяц!). Что ж, девочкам требовалось расслабиться, а Влад был не из тех деспотов мужей, которые запирают своих жён в четырёх стенах. Лучше отвести женщину в дорогую глухомань, чем позволить напиваться в ночных клубах со значительной вероятностью непредсказуемых последствий, после неизбежно наступающего у неё, на таких сейшенах, сильного алкогольного опьянения.

Жену Влада звали Татьяна. Татьяна к двадцати трём годам успела сформироваться, а лучше сказать – расцвести, в шикарную блондинку, мечту эротомана интеллектуала. Ум, длинные ноги, плоский животик, пышная грудь, холёные руки, лебединая шея, осанка, гибкость, мягкость, пластичность, живость, безупречный вкус. Лицо овальное, кожа гладкая, чистая, приятного золотистого оттенка, нализанного турбо-солярием, нижняя чуть губа толще и аппетитнее верхней; обе губки розовенькие, носик маленький тонкий и, совсем немного, вздёрнутый, глаза зелёные, миндалевидные, и брови такие роскошные, подчёркивающие её тёплую красоту, противопоставляя её холодности снежной королевы. Таня привлекала людей открытостью нрава, общительностью и лёгкостью характера сильнее, чем внешностью премиум модели. И у неё были (оставались, сохранились после замужества, что, согласитесь, редкость) две лучшие подруги. Вика и Лена. Вика, тоже блондинка, но крашенная. Она вместе с Таней училась на последнем курсе академии туризма и гостиничного бизнеса. Смелая, дерзкая, хищная. Вампир для мужских кошельков. Никого из своих мужиков по-настоящему не любила – всех использовала. Профессиональное «динамо», державшее своё тело в чистоте, а мозги – озабоченными единственным интересным ей предметом – деньгами. От секса она получала удовольствие, но до себя допускала лишь в исключительных случаях. Она терпеть не могла, когда парни кончали: вид семени напоминал ей о чем-то нечистоплотном, а она была помешена на свежести, поэтому приучила себя к ранним оргазмам. Рулила в постели действом совокупления так, как хотела она, и ей было безразлично – успел её партнёр удовлетвориться сам, или до жемчужного салюта ему оставалась ещё скакать и скакать. Для счастья соития со своей мечтой, то есть, с ней мужчина, прошедший несколько уровней контроля, начиная с придирчивой оценки его внешности, обязан был изрядно потрудиться и конечно потратиться. За разорение денежных хранилищ и уничтожение сердец Вика раскаянья не чувствовала. Сукой по жизни быть – правильно. Тщательно ухоженной, до снежного прозрачного бела, вымытой сукой. Единственно возможный путь к личному счастью – быть стервой: так она считала, имея на такое мнение все основания современных отношений между мужчиной и женщиной. Вика следила за собой. Спорт, диеты, салоны красоты, пилинг, массаж, бассейн. Если ароматы, то только французские, если платья, то только от кутюр. Подтянутая фигурка выглядела совсем мальчишеской, если бы не её грудь – впечатляющих размеров. При её росте – чуть ниже среднего, грудь Вики была больше, чем у Тани. Подбородок маленький, острый, рот маленький, губы пухлые с крутыми обводами, зубы мелкие острые жемчужины, глаза чёрные с бурлящим на дне зрачков круговоротом синих молний. Скул нет, щеки впалые, отчего складывалось впечатление, что Вика безжалостное, неспособное к минимальному сочувствию существо. При общении с мужским полом это стало для Вики аксиомой, а вот при общении с подружками в ней раскрывались поры иных качеств. Молодая, – до бабской деградации ещё далеко, – и она наслаждалась жизнью.

Оставалась Лена. Познакомилась она с Таней и Викой на семинаре по йоге. Женственная брюнетка, высокая, тоненькая. Волосы прямые, спускающиеся мерцающим водопадом ниже плеч, нос правильный, рот большой и мягкий, привыкший к улыбкам, губы такие сочные и тёмные, как вишни, глаза – под прямой чертой дуга, а в ней голубой зрачок с жёлтыми крапинками. Самая отличительная черта Лены, – во всяком случае, по мнению её мужчин, – её выдающаяся корма, а другими словами – крутые бёдра и круглые, плотные, аппетитные ягодицы. Лене Вика даже в шутку предлагала застраховать её попу, как это задолго до неё догадалась сделать Дженифер Лопес. Лена тоже училась в МГУ – на четвёртом курсе факультета социологии.

Муж Тани – Влад, обеспеченный мужчина, имеющий свой бизнес и стабильный доход, был старше её, а значит, и подавляющего большинства её подруг на десять лет. Тридцать пять лет – прекрасный возраст, расцвет всех сил у мужчины. Ты ещё не стар и уже не зелен. Молодая любящая красавица жена, успех, деньги. Всё как у людей. Некогда его атлетически сложённое тело сейчас заплыло жирком, и он, и так от рождения имеющий широкую кость, из разряда крупных грозил перейти в когорту пухлых, но до этого пока, слава богу, не дошло. Беспокоил живот, он рос, богател весом, мешал. В остальном всё в порядке. Для Тани он всегда оставался добрым, понимающим и принимающим все её причуды покровителем. И всем её подругам он нравился, если не как самец, то как человек – уж точно.

Автомобиль завернул с трассы направо, немного проехал и съехал на малоприятный проезд, казалось, идущий прямо сквозь лес.

– Девчули, мы подъезжаем.

Три женщины, как по команде, посмотрели вперёд. Вокруг стояли ели, засахаренные выпавшим прошлой ночью снегом. Их ветви обросли белоснежным пухом, потяжелели и склонились. Небо без туч, низкое, грязное, не пропускало солнце, чтобы хотя бы дать ему взглянуть на землю. От этого утро представлялось ранним вечером.

Влад ехал медленно. Узкое грунтовое полотно, снег – особенно не разгонишься. Спереди на автомобиль надвигался дом. Тёмная громада трёх этажей со вспученной, как крышка на банке созревшей бормотухи, бордовой железной крышей. На темно-серых стенах три ряда чёрных, будто залитых чернилами, окон. Провалы мёртвых орбит черепа невиданного чудовища. Не видно ни одного стекольного блика, ни одного отражения, что, согласитесь, странно. Может, в окнах вообще не стояло стекол? Нет, тогда бы такой особняк не сдавали внаём, на выходные, а сначала бы отремонтировали. Нижние окна защищали решётки. Девочек невольно поразил открывшийся вид (особенно, забеспокоилась Таня), но не расстроил. Их хорошее настроение, навеянное приближающимся девичником имени святой Свободы (женщины по определению), не могли испортить такие пустяки как мрачность фасада и безлюдность. Главное дом выглядел большим, ухоженным, а сегодня утром, в отсутствии солнца, все окружающие гостей пейзажи казались похожими, срисованными со сказочных земель зловещего Мордора, как под копирку.

– Вылезаем! – Влад, миновав автоматические ворота, остановил автомобиль у самого крыльца. В агентстве ему дали пульт от ворот гаража и ключи от дома.

Девушки высыпали красочным конфетти прямо на снег. Да, принарядиться они не забыли, и взять с собой пару-другую дорогих тряпок тоже. Хотя им предстояло развлекаться-то всего сутки. Блёстки, кристаллы Сваровски, светофоры шапочек, дутые курточки – это была их первая перемена, типа, спортивного туалета, за которой последуют и другие. Они приехали сюда как на пати, где будет много людей и много интересных мужчин, имеющих возможность их оценить по достоинству.

Радио продолжало выдавать что-то весёленькое, бодрое, выходное. Женщина с немного уставшим, наверное, потому, что вчера всю ночь танцевала в клубе, голосом пела про шоколад. Влад помогал вытаскивать из багажника вещи. Нагрузившись, все вместе отправились в дом. Семь ступенек наверх, ключ вставлен в замочную скважину железной, оформленной под дерево двери, повёрнут три раза, и – они внутри.

Мягко щёлкнул выключатель, Влад зажёг свет. Стиль старой европейской роскоши: так можно охарактеризовать внутреннее убранство первого этажа. Большое открытое пространство, кожа, дерево, позолота – всё темных солидных тонов, на вид крепкое и незыблемое. Справа камин, размером с панорамное окно квартиры богача на рублёвке (перед камином лежала шкура белого медведя), слева – двухстворчатая дверь, ведущая, наверняка, на кухню и ещё одна поменьше, сбоку. Диваны, журнальные столики, канделябры, и прочие светильники – не в счёт. Посередине комнаты стоял длинный обеденный стол, накрытый белой скатертью, с толстыми ножками в виде соединённых между собой кольцами шишек. На столе, в ожидании гостей, стояло с дюжину столовых приборов, вазы фруктов, бутылки с красным вином. Освещала все это богатство приглушённым золотым светом хрустальная люстра, щеголяющая синим и зелёным перламутром граней подвесок.

– Ну, располагайтесь. Кухня там, там же все продукты и алкоголь, – Влад, махнул рукой налево. – Наверху – спальни, на третьем этаже – тренажёрный зал, солярий, бильярд, сауна. Всё как положено. Таня, держи ключи. Не буду вам мешать. Счастливо отдохнуть, дамы!

Ему помахали ручкой, дружно прокричали – "До свиданья, Влад!" – Влад поцеловал жену в щеку и отбыл. Заурчал на улице мотор, скрипнул снег, и девушки стались в огромном доме одни. Только они, веселье и немного алкоголя. И никого больше? Грустно… Им как-то сразу стало не хватать шума и суеты праздника. Пришлось всё веселье устраивать самим. Непривычно, но, может быть, интересно, да?

Следующие три часа девушки устраивались. Выбирали себе комнаты, похожие на номера самых дорогих столичных гостиниц, знакомились с домом. Они обнаружили, что вторая дверь, рядом с двустворчатыми почти воротами, вела в подвал (экскурсию вниз отложили до лучших пьяных времён), телевизоры были только в комнатах, но на первом этаже, в зале, визуальная тв-связь с цивилизацией отсутствовала; вай-фай присутствовал, но мобилы хорошо его ловили, начиная со второго этажа. В зале стоял аудиокомплекс с колонками такого размера, что, глядя на них, становилось жалко свои барабанные перепонки. Радио работало исправно. Кровати мягкие, вода горячая, кухня огромная, запас продуктов неисчерпаем, закуски приготовлены. Переодевшись к обеду в платья (Таня и Лена) и джинсы с белой блузкой (Вика), спустились вниз. Быстренько принесли на стол закуски, шампанское, виски, включили музыку. Первый бокал – из открытой с трудом бутылки французского шампанского, и понеслось разгулом по кочкам. Эге гей! Женская вечеринка, бессмысленная и беспощадная. Особенно, когда она начинается в полдень.

Музыка орала, бокалы звенели, девушки танцевали и хохотали. Они почти не ели, зато много пили. Многие здоровые мужики, посмотрев, как они управлялись с бутылкой, позавидовали бы их выносливости. Начинали осторожно, копируя манеры доморощенных интеллигентов, пригубливая, а не закидывая. Шампанское быстро ударило топазовыми пузырьками в голову и за ним последовало вино, закрепившее нестойкое игристое опьянение. Пять бутылок вина ушли за два часа. Оставалось ещё пара бутылок Шабли, но минуя его ароматный соблазн, девушки переключились на по-настоящему крепкие напитки. В них забродил огненный дух вечеринки, и он требовал повышения градуса. Виски-коньяк-текила. Не многие желудки могли выдержать такую термоядерную смесь. Девочки справились и двинулись дальше. Немного фруктов и снова текила-коньяк-виски. Разговор ни о чём; не всякие слова продирались через грохот хитов недели, но добравшиеся до ушей подруг неизменно вызывали их смех – "Иха ха ха, иха ха ха", – и – "Аха ха ха, Аха ха ха", а ещё неизменное женское – "Хи хи хи хи хи хи". Перерыв в возлияниях делали только для того, чтобы сходить пописать.

Около семи вечера, когда за окном серость зимнего дня сменилась полноценным загородным мраком (что подружек не волновало, и что они не заметили), Лена посетила туалетную комнату (на первом этаже помещение опорожнения, избавления от лишнего, находилась рядом с кухней). На обратном пути, выйдя из двухстворчатых дверей, её потянуло на путешествия. Так бывает, некоторые, выпив, ложатся спать, другие – скачут, как ненормальные, а третьи – идут сами не знают куда. У девушек последняя стадия превалировала над остальными. Сексуальная Леночка, поджав булки, пьяно ухмыльнувшись, скользнула в боковую дверь… и на лестницу, ведущую в подвал. Её шалости никто не заметил. Играла медленная томная мелодия и под неё Таня и Вика изображали из себя гибкие стебли экзотических цветов. Они стояли на одном месте (Таня зачем-то залезла на маленький столик, стоявший около камина, Вика выделывалась около окна) и извивались всем телом, полностью поглощённые собой и ощущениями своей привлекательной крутизны. О третьей подруге, на время звучащей композиции, они забыли.

Гладкие бетонные ступени вели вниз, в подвале горел свет. Спустившись, Лена с интересом осмотрелась. Девушка продолжала широко (не сказать, что слюняво) улыбаться. Пустое и пыльное помещение с низким потолком освещалось единственной, свисающей с потолка на белом шнуре лампочкой. Правда, лампа оказалась достаточно мощной, чтобы любому забредшему сюда гостю стал понятен масштаб этого подземелья. Какое-то разнообразие в скуку подвального пейзажа вносили ветвящиеся по стенам, и кое-где по потолку, трубы разных диаметров и разного назначения. Убедившись в тривиальности подвала, Лене следовало бы уйти, но её что-то удерживало внизу, так же как ранее звало спуститься сюда. Она, хихикая, подошла к стене, потрогала поверхность самой толстой коричневой трубы. Влажно и холодно. На ладони остались пятна ржавой вроде как грязи, но не грязи.

Лена поднесла руку к глазам и сделала несколько шагов назад, чтобы как следует рассмотреть во что она, собственно, вляпалась. Её заинтересовали, а потом сразу и заворожили три мазка. Хмель с неё сходил будто шкура с обдираемого заживо пушного зверька, она трезвела с космической скоростью. Путешествие в подвал переставало Лене нравиться. Совсем. Внутри мокрой коричневости она видела мелкие чёрные вкрапления и ждала, что эти точки вот-вот оживут. Но они не ожили – произошло нечто другое. Шею Лены обвил белый шнур, на котором болталась лампа. Он вытянулся, накинулся петлёй, сжал и дёрнул с такой силой, что Лена взлетала под потолок, ударившись о него макушкой. Она еле-еле могла доставать пола кончиками пальцев. Платье задралось, показались розовые трусики танго и выпуклый орешек ягодиц. Вцепившись ногтями в шнур, Лена отдирала его от горла, она хотела закричать и не могла. Как будто отгадав её намеренья, шнур натянулся, а лампочка до этого заглядывающая ей в ухо, проскользив утюгом по щеке, вдавилась в полные губы. Зубы сами собой разжались, рот открылся. Шире, шире, ещё шире… Лампочка стеклянным кляпом заткнула ей рот. Язык припаялся к стеклу, щёки и ноздри засветились розовым, слабо запахло палёным. К расправе подключились трубы: ожив, они выпихнули из середины переплетений добровольца – трубу горячей воды пятисантиметрового уверенного диаметра. Труба с припаянной стальной заглушкой на слепом конце подползла к Лене сзади, обхватив её за левую лодыжку, скрутилась вокруг ноги и поползла, как червь, всё выше и выше. Затряслась ляжка, плотные красивые ягодицы раздвинулись и труба, обжигая нежную кожу, сделала последний рывок. Когда железный червяк проник внутрь девушки, лампочка погасла.

Таня продолжала танцевать и бухать. Пока Вика угощалась манго, она с текилы переключилась на вино. Вот и настала очередь Шабли. К тому времени, когда к столу вернулась Лена, её подруги окончательно потеряли чувство реальности. Пьяные вдрызг, они разве что не визжали по-поросячьи. И Таня, думая, что танцует, просто качалась, опираясь одной рукой о камин, а другой наплёскивая себе на лицо французское вино, словно оно могло её освежить. Глубокий голос Лободы, бивший из динамиков, пел гимн "твоим глазам": всё плыло в тумане алкогольного дурмана, всё хорошо. Вот только вернувшаяся к столу, после четверти часа отсутствия, Леночка не веселилась, она и на стул не присела. Подойдя к столу, налила себе текилы в винный бокал и залпом выпила. Девки дошли.

Первой попытку отправиться баиньки предприняла Таня. Она что-то лепетала, но из-за гремевшей в доме музыки Лена не разбирала, что она ей пытается сказать. Лена выключила радио, наступила нереальная тишина. Таня и Вика сразу обмякли. Звуки танцевальных мелодий держали их на ногах, стали костылями, удерживающие их в сознании, а тишина добила. Всё что они выпили за последние часы, навалилось на их мозги разом. От такого и сдохнуть недолго. Спасло подруг от неминуемой расплаты за праздник их природное кобылье здоровье и молодость. Лена взяла на себя роль их добровольной служанки, и по очереди отвела подруг наверх, в спальни.

– Линууусик, ы удааа меня виииидёш, – тщательно, но неправильно, выговаривая каждое слово, интересовалась Таня.

Лена не отвечала, а лишь крепче обнимала её за талию, преодолевая ступеньку за ступенькой. Когда Таня упала на мягкую постель, она задрыгала ногами и крикнула:

– ИА! Владик! Влаааадик! Я хочу тебя! – после чего мгновенно засопела, провалившись в пьяную дрёму.

Вика переход с первого на второй этаж перенесла спокойнее, может потому, что была пьянее (хотя куда уж пьянее?). Она бурчала совсем неразборчивые фразы из птичьего языка, то и дело поднимала голову, и мутными, как у заболевшей энтеритом кошки, глазами смотрела на лоб Лены. Справившись с Викой, уложив её на койку, Лена ушла к себе в номер. На этом девичник закончился, но вечеринка только начиналась.

Из сна об океане золота, ласкающего её белые, маленькие, как у ребёнка, пальцы, выскочить Вику вынудили схватки, безжалостным удавом накинувшиеся на низ её живота. Не хватало ещё в кровати описаться. Фи. Она открыла глаза и поняла, что её привязали к винту вертолёта. Потолок крутился и падал, настольная лампа, стоявшая на тумбочке рядом с кроватью, горела ярким лимоном, что отражалась на чувствительности глаз. Вика поморщилась, и сразу же во рту появился гнилостный привкус. – "О боже. Зачем же я так напилась?". – Она натужилась сесть и с третьего раза ей этот подвиг удался.

Голова кружилась, её тошнило и тянуло на толчок. Вика обхватила голову руками, опустила глаза вниз. В кровати она лежала в верхней одежде, а на совсем новом зелёном бархатном платье темнели несколько овальных колбасок винных разводов. Передёрнув в омерзении от такого свинства плечами, Вика, не щадя ни в чем ни повинное платье, стянула его через голову несколькими сильными рывками и бросила на пол. Теперь она осталась в белом и, главное, чистом белье и чулках. Вика встала с кровати: её впечатляющая, способная довести до безумия острого желания грудь вызывающе подпрыгнула и мерно заколебалась. Девушку качнуло вперёд, вертолёт заработал в аварийном режиме, грозя свалиться в неуправляемое пике. Вика справилась с управлением и, покачиваясь, отправилась в ванную.

Голубой унитаз встретил основание Вики приветливо, только икры, по привычке прижатые Викой к его бокам, обдал неприятный холод соскучившегося по гостям фаянса. Мурашки побежали по нежной коже, по голубой глади глотки унитаза слабой струйкой заструилась соломенного цвета моча. Вика наклонилась вперёд, поставив локти на коленки. Справа от сидящей в позе мыслителя Вики, стояла ванна, которую от не в меру любопытных глаз скрывала голубенькая занавеска в жёлтую ромашку. Занавеска тихонько зашуршала. Или Вике это просто показалось? Она посмотрела на источник звука. Шорох не повторился: кроме журчания жёлтой жидкости других звуков в ванной больше не раздавалось. И когда Вика уже стала опускать голову в кожаный карман ладоней, занавеска раздулась корабельным парусом и, сорвавшись с держателей колец, налетела на неё.

Толстый полиэтилен мгновенно намертво облепил лицо и грудь Вики, замотался вокруг её бюста в тугие косы. Она не могла не только кричать, но и дышать тоже. Грудь раздулась до совсем уж неприличных размеров и посинела, побагровела, как и лицо, пошла красными пятнами. Встать с места ей помешал стульчак толчка, он ожил, вцепился ей в бёдра, раздвинул ноги до положения женщины, отдыхающей на гинекологическом кресле, и в такой крайне неудобной позе зафиксировал. Руки не слушались, ноги скользили по плиткам пола, удушье накатывало волнами тайфуна гипоксии, но мочиться она так и не перестала. Унитаз раскрыл пасть, раздул щёки и выдал из своих бурлящих далей мощнейшую струю коричневой жижи с вкраплениями каких-то черных икорных бусинок. Жирная, противная грязь и микробы размером с кита. Гидроудар пришёлся в самое запретное место Вики: от силы его воздействия её подбросило, не помогли и тиски объятий стульчака.

Таня бодрствовала: она лежала и думала об обещанном мужем подарке на новой год – машине, а ещё думала о сексе. На второй год совместной жизни Влад наконец-то решил расщедриться. Так с ней бывало всегда: алкоголь вызывал мысли о подарках и совокуплениях. Спиртные напитки на неё действовали, как афродизиаки на мужиков. Плохо контролируемое возбуждение и желание роскоши. Но сегодня она явно переборщила.

"Это всё Ленка виновата, сама первая кричала: «Давай-давай, выпьем ещё за нас!» – всех напоила, и осталась трезвой. Сучечка жопастая. Ничего, мы ей с Викой отомстим".

После лирического отступления и ментального наступления на негодницу подругу, у которой голова оказалась крепче, мысли Тани вернулись к сексу, нет – к автомобилю, нет – к сексу в автомобиле! В разгар её представлений о том, как всё и с кем всё будет, случилось ужасное. Матрас втянул её в себя и сдавил до хруста рёбра. Железные прутья спинки кровати накинулись браслетами на её запястья, с лодыжками произошла похожая история – прутья повылазили из своих хромированных гнёзд и блестящими пальцами крепко взялись за щиколотки. Паркетные доски пола, скрипя и трескаясь, вышли из пазов, образовав зигзаг, идущий от двери номера к кровати – со стороны ног Тани. Из получившийся щели, из пространства межэтажных перекрытий показывается темный переливчатый отросток, он тянется, вытягивается в колбасу с закруглённым концом толщиной с бицепс штангиста тяжеловеса. Отросток поднимается к потолку и бросается вниз – прямо в Таню. Её стон выходит громче крика. Стены номера покрываются отверстиями пор, оттуда вычихивается чёрный дым спор, собирающейся в грозовое облако над кроватью. Отросток вошёл на предельную глубину – туча накрывает Таню с головой. Споры оседают на её коже и проходят сквозь неё, проникая в кровь.

В полдень, на следующий день, к загородному особняку подъезжает Влад. Ворота открыты. Девушки, против его ожиданий, уже собрались, полностью готовы и ждут приезда его автомобиля, стоя на крыльце. Он останавливается, жена и две её подруги идут к нему навстречу. Они улыбаются, но не как обычно, а странно так кривят губы, оттягивая их уголки вниз к подбородку. Поздоровались, забрались в машину и сидят, ждут пока она поедет. Влад ничего не понимает, заглядывает в салон и спрашивает у жены:

– Тань, с вами всё в порядке?

– Да.

– Что же вы не рассказываете, как отдохнули?

– Отдохнули хорошо, – отвечает одна Таня: остальные сидят и смотрят вперёд. Не мигая, смотрят вперёд.

Водитель занимает место за рулём, даёт задний ход, выезжает за ворота. Без лишних напоминаний Таня подаёт ему от них пульт. Закрыв ворота, он, выруливая на дорогу, говорит:

– Какие-то вы не такие. Поссорились или как?

– Всё хорошо. Мы не поссорились. – Таня, для убедительности, кивает головой.

– И пахнет от вас… – муж Тани на секунду замолкает, задумавшись, – шалфеем, как будто. Простудились?

– Конфеты, – объясняет аромат лечебной травы Лена, показывая пальцем себе на щеку.

– Вам радио включить? Совсем вы грустные у меня.

– Не надо. Спасибо, – снова отвечает жена.

– Ну, как хотите. Хозяин – барин.

Влад, выруливает на трассу, нажимает на газ и удаляется в сторону большого города, увозя в машине совсем не тех весёлых девчуль, которых он сутки назад повёз за город на девичник. Вечеринка закончилась – осеменение завершилось благополучно.

Сторожевая Башня

Небольшая южная область королевства Божьих Коров отличалась особым плодородием – чернозём здесь пах жареным салом, и земля давала по три-четыре урожая в год. Когда началось нашествие тёмных сил из Проклятых земель, у местных крестьян всё шло своим чередом, и было тихо. Только к концу посевной, когда вся страна стояла на ушах, и в этом краю объявилась чёрная напасть, ворующая по ночам детей и подростков. Первые кражи случились в конце мая, в деревнях, граничащих с холмистой местностью, в народе называемой – «Чёртовыми Куличами». Там никто не жил, потому что ничего путного, кроме сорняков, не росло, да и жутко было там бродить не только ночью, но и при дневном свете. Не совсем гиблое место, но близко к этому. Где-то в трёх милях от начала Куличей, на самом высоком холме, стояла полуразрушенная башня – тура. Эта башня – всё что осталось от защитных порядков некогда могущественного приграничного королевства воинов. Страна вояк давно, несколько сот лет назад уничтоженная кочевниками, сгинула в вихре времени, а башня осталась. Только с одной стороны стена обвалилась, да прямоугольные зубцы верхней короны стёрлись, приобрели округлость речных гольцов и трухлявость лесных пней. Тура обветшала, внутренние перекрытия обвалились, но, в общем, она оставалась крепким напоминанием о диком прошлом этих земель. Вот из этой-то сторожевой старушки и выходили, по слухам (а как известно, ничего верней народных слухов нет), на охоту чёрные демоны – угольщики.

Ночь, полнолуние, на окраине деревни Скоблянки, не вылезая из будок, воют собаки. Местная дружина из мужичков жмётся к дому старосты. Всё их вооружение состоит из колов, топоров и дубин. Никому умирать, делая запланированный старостой полуночный обход деревни, неохота. Все хотят идти по домам. Там оставлены без присмотра жёны, дети, а тут они, по прихоти старосты, из себя солдат изображают.

– Надо по домам идтить, – говорит маленький мужичок с окладистой бородой и жуликоватыми глазами.

– Чего мы тут высиживаем, ась? Пускай староста выйдет и скажет. Сам он за семью дверями сидит, а мы тута шкурой рискуем, – поддержал мужичка-хитрована голосистый, плечистый парень.

Толпа мужиков голов в тридцать одобрительно загудела. Послышались выкрики – "Правильно! Пущай скажет! По домам!". – Услышав шум, на крыльцо вышел староста. Высокий, крепкий старик с длинной бородой и грозным глазом. Окинув взглядом разношёрстную толпу односельчан, освещённую зыбким пламенем смоляных факелов, он стукнул сапогом, и уже открыв рот, хотел гаркнуть нечто сильное и грубое, способное проникнуть под слой упрямства и страха мужика, когда с дальнего конца деревни заголосила изба. Женский вопль поднялся и упал до визга. Все всполошились и повернулись в ту сторону, откуда неслись крики страдания и боли. Дом старосты Уса Коптильщика стоял на возвышении, в самом центре деревни, поэтому ему всё происходящее в деревне было прекрасно видно. Но это днём – видно, безлунной ночью – нет, а сегодня – вот удача-то – полнолуние и видно, как днём.

Из-за околицы, с чистого поля, на деревню набегали чёрные, чернее ночи, тени. Одно крыло орды самым краешком уже коснулась посёлка. Крестьянская толпа запыхтела и с раскачки рванула навстречу захватчикам. Подняв над головами своё нехитрое, а на вид страшное оружие, мужички, громко топая, приближались к крикам. Бег распалял их чувства, гасил страх в природной свирепости землепашца, словно свечу в озере жидкой глины. Вояки из неорганизованных крестьян, как всем известно, плохие, и любой военный отряд заметил бы издалека их шумное и подмигивающее факелами приближение. А вот угольщикам на все потуги людей было плевать. Избы трещали, и окна гасли, грохотал уничтожаемый скарб, из дома выскакивал демон с ребёнком за плечами, по всей округи разносился плач.

Двигались угольщики на удивление быстро. Перепрыгнуть забор, вскочить на крышу, влезть в трубу, или вынести оконную раму, забраться в дом – им требовались жалкие секунды. Деревня переживала настоящий погром, а её добровольные защитники ничего не могли поделать. Мужички хаотично метались между избами, маша своими цепами и косами, только чудом не калеча самих себя и ближнего.

Тот самый плечистый парень, что предлагал всем минуту назад расходиться по домам, очутился рядом с широким новым срубом, поставленным хозяином полтора года назад в честь своей женитьбы на молодухе из соседней деревни. Тёмная изба ходила ходуном, плакал ребёнок. Окно, под которым стоял парень, треснуло, брызнуло осколками, и в проём выглянул угольщик. От страха и злости крестьянин сунул факел прямо под нос демону. Выхваченный из мрака он оскалился. Создание подземного царства ужаса, подручный зла имел гибкое тело слизня с узкими плечами, приплюснутую у висков голову буханку, кожу чёрную и в отсветах пламени бликующую синими нефтяными разводами, зубы жёлтые, скошенные внутрь и выдвинуты вперёд, а на месте носа круглая дыра. Глаза, как и зубы, жёлтые, прозрачные, несоизмеримо маленькие по сравнению с головой. И всё это сейчас уставилось на крестьянина. Факел, заплясавший под носом, не понравился угольщику, он выбил его из рук человека и выскочил во двор. На мгновение на спине демона мелькнул орущий трёхмесячный ребёнок, накрепко впаянный клеем его потовых желёз к коже. Крестьянин махнул топором. Мимо. Демон выпрямился во весь рост и с высоты своих двух с половиной метров ударил открытой ладонью. Сельская войлочная шляпа вмялась в голову, из-под неё неохотно поползла густая патока крови, парень с раздавленным черепом осел на землю.

Набег подходил к концу. Демоны, забрав с собой полсотни детей, так же быстро, как появились, уходили в Куличи. Они уносили человеческих детёнышей в Туру. Миновав долины, чёрные ручейки стеклись к холму, поднялись по склонам и всосались в башню, за стенами которой, в центре первого этажа, темнел лаз колодца. Угольщики по очереди проваливались в ограниченную кирпичной кладкой дыру, спускались в крепостное тайное подземелье. Там своих солдат ждал их полевой вождь – такой же угольщик, как и они, – немного выше их ростом, с более светлой, отдающей в серое чернотой кожи и с грубыми кривыми шрамами, идущими вокруг головы – следами давнего ритуального вскрытия черепа. Каждого ребёнка ночные воры показывали командиру и уносили в темницу. Там детей открепляли со спин, бросали в клетки, оставляя в ожидании наступления их очереди.

Вождь угольщиков – Вскрытый, стоял и смотрел безучастно на вереницу его охотников, вернувшихся с добычей, до тех пор пока на спине одного из демонов не увидел чем-то приглянувшегося ему младенца – того самого, которого украли из нового сруба. Рядовой угольщик встаёт на колени, превращая своё тело в жертвенный алтарь. Вскрытый подходит, заносит длань и его пальцы, став кинжалами, пробивают грудь младенца и вырывают маленькое трепещущее сердечко. В левой руке вождя материализуется железный сосуд, в него он собирает кровь. Плач прекращается, угольщик, встряхнув холкой, как мокрый пёс, кидает трупик в угол. Рядовые уходят, оставляя вождя, сжимающего в кулаке тёплый кусок сердечной мышцы, одного. Вскрытый, наклонив голову, смотрит на кулак, потом делает шаг назад, ещё шаг и следующий. Так задом он и двигается по коридорам, поворачивает, наклоняется под арками, пролазит в узкие отверстия-норы и добирается до кладовки – в ней, на полках-нишах, вырытых в земляных стенах, лежат тысячи белёсых, холодных кукол величиной со взрослого человека. Безжизненные чурки без лиц и отличительных анатомических черт. Все одинаковые, все похожие на мертворождённых близнецов, слепленные из добытого в царстве Камора трупного воска – сала, соскоблённого со стенок адских котлов. Их сваяли, и они ждут своего часа.

Вскрытый берёт одну чурку и впихивает в неё детское, невинное сердце. По воску пробегает световая волна, члены размягчаются и воск светлеет изнутри холодным белым пламенем. Но это пока не жизнь, а её подобие, не подробная имитация, а процесс завода механизма существования перед ходом. Закончив с заготовкой, Вскрытый, сгорбившись и высоко подбрасывая колени, поскакал к туннелю, облицованному красными кирпичами, трубой уходящему в глубинные недра осквернённой земли. Там в нетронутом, необожжённом светилом мраке, на цепях, растянутый между стен за руки и ноги, заросшей в бороде и грязи, звездой висит голый человек – в прошлом благочестивый праведник, отшельник; в настоящем – святой, а в будущем – жертва и ворота в загробный мир. Демон заботится о нём, кормит – бесчестит скоромным, преобразуя дух в плоть, готовя открыть тайный проход для своего господина. Вскрытый насильно поит праведника детской кровью прямо над каменным пончиком вызова. Основная часть крови отправляется в желудок, а мелкие брызги оседают на камень.

Вырывание сердец у детей и кормёжка праведника кровью начинается ровно в полдень – время обратного перехода, время перевёртыш. Происходит очернение полдня подземной полночью. Так создаётся связь. Мастеру не сложно заставить любого человека проглотить и не такое. Он может заставить сожрать его и собственный язык, перетянутый собственным пенисом. Когда все четыре тысячи и один солдат получат сердца, то Мастер Оживитель пройдёт по скрытому пути и явит себя миру. Мастер, отрубленная правая рука слепого зла. Слуга, изгнанный со двора Камора, удалённый, скрывшийся от неправедного, внезапно вспыхнувшего сухой соломой, непредсказуемого гнева, но продолжающий верно служить господину.

Простой монах, выделяющийся среди собратьев разве что своим ревностным отношением к вере, приверженец религиозного учения о распятом на кресте Мученике – Богомил, молился в часовни. К нему, осторожно, со спины приближается другой монах в зелёной, как и подобало всем служителям культа, рясе. Он нежно трогает Богомила за плечо и тихо произносит:

– Извини, что отвлекаю от молитвы. Брат, настоятель очень просит тебя зайти к нему.

Оторвавшись от сосредоточенных транс-размышлений о боге, Богомил поднимается с колен, осеняет себя крестом, кланяется изображению Мученика, распятого на кресте, и говорит:

– Иду, брат. Я уже закончил.

Религия, которой придерживался Богомил, считалась в стране Божьих Коров второй по духовному влиянию, оказываемому на народ, после учения ордена Воли. Да и адептов её было в стране гораздо больше. Простой люд тянулся к мученикам сильнее, чем к непонятному во многом для него ордену, множество членов которого были выходцами из высших сословий. Мученики, конечно, тоже умерщвляли плоть, соблюдали обет безбрачья и изучали военные дисциплины, но были проще в общении и строили церкви не только в труднодоступных местах, как это делали со своими монастырями-цитаделями воины Воли, но и в обыкновенных сёлах и маленьких городках. Все знали, что мученики закаляют дух холодом и жаром, а тела набивают, приучают к боли. Их кожа в результате тренировок становилась настолько толстой и эластично-непробиваемой, что её не брали ни ножи, ни пики. Монахи расправлялись с нелюдью голыми руками не хуже освещённой стали, за что пользовались уважением и почётом в обществе.

Богомил из часовни вышел во внутренний дворик монастыря. Всё пространство дворика заполняло коленопреклонённое, упиравшее лбы в булыжники мужичьё. Их широкие спины изогнулись колесом и светились серыми домоткаными рубахами. Смотря на них, могло сложиться впечатление, что двор завален деревенскими безымянными могильными камнями. Протиснуться, пробиться через застывших в покорности крестьян, в церковь через это импровизированное живое кладбище было нельзя. Богомил обошёл скопище чёрного люда по боковой галерее, нырнул в незаметную нишу и открыл собственным ключом (за заслуги ему пожаловали привилегию иметь ключи от всех дверей) неказистую маленькую дверцу. Нагнув голову, он вошёл и очутился в пространстве между церковными стенами. Проход был узок, и монаху приходилось протискиваться боком. Сделав полукруг, Богомил вошел в церковь из-под иконостаса. Как он и думал, сермяжные просители проникли и внутрь. Настоятель стоял на возвышении аналоя (Богомил видел его со спины и сбоку), а пахари надвинулись на него от самых дверей и клином тел поднялись по ступеням к самым ногам священника. Остриём клина стал выборный староста сразу от нескольких деревень – Ус Коптильщик.

Богомил подошёл к настоятелю, тот почувствовав его приближение, обернулся и приветствовал благословляющим крестом. Монах замер в позе ожидания.

– Богомил, к нам пришли люди.

– Я вижу, отец. – "Отец" было общепринятым обращением монахов к настоятелю, а звали его – Глазиус.

– Ты знаешь зачем?

– Нет, отец, не знаю, догадываюсь. Они просят нашей помощи.

Представители духовенства разговаривали, не понижая голоса, так что все их слова отлично слышали все, кто находился в церкви.

– Оказывать помощь страждущим, как ты знаешь, наша святая обязанность. В их деле, кроме нас, им никто не поможет. Их селения на юге одолевают чёрные демоны. Воруют детей, убивают защитников. Мы живём в страшные времена: вот и к нам пришло зло. Так дадим ему достойный отпор! – Крестьянские спины дрогнули. – Собирайся, Богомил, ты поедешь с этими достойными людьми.

– Отец, я поеду один? – Богомил имел в виду, что возможно не только ему выпала такая честь.

– Ты же знаешь: большинство братьев призваны в столицу, укрепить дух воинов королевского войска, поддержать их в битвах, и изгнать сомнения из их сердец. Честь представлять церковь в прямом противостоянии с адом выпадает не часто, – Глазиус наморщил валун крутого лба и поджал губы. Ему не понравился вопрос Богомила, в нём он усматривал сомнение.

– Да будет так. – Богомил поклонился в ноги, выражая покорность и развеивая показным смирением последние сомнения настоятеля.

Крестьянский обоз возвращался налегке. Помощь церкви бескорыстна, но забывать о благодарности не стоит. Половину продуктов простолюдины продали, а другой половиной наполнили кладовые монастыря, обеспечив монахов мукой, мёдом, сушёной рыбой, овощами, салом на несколько месяцев вперёд. По мере продвижения на юг и приближения Куличей от обоза отделялись по несколько телег у каждой деревни. На подъезде к Скоблянке они столкнулись с другим обозом, въезжающим в деревню со стороны главного города области – Сахарной Головы.

Богомил ехал на коне и заприметил его первым, а за ним заметили и остальные. Староста Ус, остановив первую подводу, сойдя с телеги, всматривался в подъезжающих односельчан. Возглавлял обоз конный воин. Если Богомил предпочитал держаться сбоку от обоза, то воин ехал впереди. По выбритым вискам и длинным волосам монах признал в воине представителя ордена Воли. Хитрые мужики подстраховались и отправили сразу два посольства на поклон за помощью и вместо одного получили двух защитников. Подъехав достаточно близко, гордо сидевший в седле воин (по манере держать себя – выходец из аристократов, и ранее владеющий титулом никак не меньшим, чем граф), окинув взглядом монаха, поприветствовал его:

– Добрый день, святой отец. – Воин хмыкнул. – Всегда рад видеть монаха церкви Распятого Мученика. Моё почтение.

– И тебе привет, – Богомил осеняет рыцаря крестным знамением.

– Моё имя Светомир, – представился воин.

– Богомил.

– Вижу, мужички хотят пить из двух кружек сразу. – Светомир посмотрел на старосту. Тот поклонился.

– Ваша светлость, мы просто хотим жить и пахать землю.

Не удостоив ответом Уса, Светомир переключил внимание обратно на монаха:

– Но, может быть, я ошибаюсь?

– Я здесь, чтобы помочь этим добрым людям избавиться от нечисти, загнав её обратно в ад, где ей и место.

– Какое совпадение! – сделав по скоморошьи удивлённое лицо, воскликнул Светомир. – Я точно по такой же причине приглашён сюда. Правда, этой поездки могло и не быть, если бы не мои поиски и не решение ордена.

– Что вы имеете в виду? – проявил вежливое любопытство монах.

– Неделю назад у наместника пропала тринадцатилетняя дочь. Его любимая Лапаника. Единственный ребёнок в семье. На орден возложили обязанность поисков. Через день к нам приехали мужики и, заявив о похищениях детей, попросили покровительства. Совпадение? Не уверен, возможно, но нужно проверить. В ночь, когда пропала Лапаника, слуги видели в саду тени. Их слова совпадали с рассказами крестьян. Вывод о том, что волна краж докатилась и до Сахарной Головы, сделать не сложно. Всё лежит на поверхности. Ночь, дети, чёрные тени, пропажи.

Светомир замолчал, он рассматривал, ощупывал жилистого плечистого монаха внимательными зелёными глазами. Не удовлетворившись внешним осмотром, он спросил:

– Батюшка, что-то я не вижу, чтобы вы обременяли себя доспехами и оружием.

– Моё оружие – слово, сын мой, – вкладывая в каждое слово определённое значение, произнёс Богомил.

– Ага, – Светомир всё же кое-что заметил. – Хотя я вижу выглядывающую из-за вашего седла железную рукоять, судя по ней, кувалды?

– Это? – Богомил указывает пальцем на обмотанную замшей железку, притороченную к седлу. – Это – Креститель.

– Понимаю. – Рыцарь ухмыльнулся. Сам он имел на вооружении кольчугу, стальной нагрудник, два ножа, секиру и меч. Секира весела за спиной, меч – у бедра. Конечно, такая скудность экипировки монаха в нём вызывала иронию. – Перекрестить супостата наотмашь, чтобы уж наверняка. Похвально. По-нашему. – Светомир не насмехался, он шутил. По-хорошему. – Предлагаю союз. Вместе веселее, а? Как вы думаете?

– Я не против. – Монах возвёл очи к небу и перекрестился. – Проведению было угодно свести нас вместе. У меня нет причин противиться воле господа.

На следующий день, рано утром, монах-воин и воин-монах отправились из Скоблянки в путь. Ближе к полудню они добрались до башни-туры. Поднялись на холм, нашли вход в башню. По рассказам старожилов деревни они примерно знали, что их ждёт, поэтому не преминули запастись всем необходимым. Староста, предоставивший им ночлег в своём доме, позаботился о съестных припасах, факелах, горючем масле, верёвках, крюках и прочих мелочах, которые могли понадобиться отважным путешественникам.

Внутри башни было прохладно, даже, пожалуй, холодно и очень влажно. Снаружи буянило жаркое лето, а здесь пахло сырой осенней плесенью и свежевскопанной землёй. Особенно запах земли усиливался у колодца. Светомир заглянул в его жерло и ничего не увидел. Уже на метровой глубине стояла темень, ему даже привиделось, что она жидкая. Он скинул в колодец камешек. Всплеска он не так и дождался, зато через пять секунд услышал отчётливый стук. Колодец был пуст и имел дно, а значит, они в него могли спуститься. Закрепив верёвки, защитники занырнули в колодец. Очутившись внизу, факелы зажигать не стали, дали привыкнуть глазам к темноте. Сделали правильно: то, что сверху казалось непроглядной тьмой, оказалось плотными серыми сумерками. Борцы с нечистью стояли в середине круглого зала с низким куполом. Все стены и потолок покрывали пятна серого пуха, от него-то и исходило слабое свечение и запах, который они почувствовали ещё наверху. Из зала шли лучами, в разные стороны, пять туннелей. Выбирали правый, ведущий на юг.

Шероховатые стены плачут свинцовой росой, изношенные арочные, закопчённые в жирную сажу своды галереи давят страхом близкого обвала. Плесень. Везде ползают мерцающие болотным могильным гноем насекомые – белые черви, жуки, сороконожки. Их много, они хрустят под сапогами мстителей.

Идут молча. Долго. Монах держит кувалду на плече, рыцарь – меч в руке. Светомир опережает Богомила на шаг. Они настороже, поэтому продвигаются вперёд медленно и стараются не шуметь. Но первое нападение они не прозевали лишь благодаря случайности. Миновав очередную арку, монах, шедший последним, споткнулся и на секунду замешкался. Он поддернул рясу и хотел следовать дальше, когда ему на голову упало нечто величиной с фалангу большого пальца ноги и, запутавшись, зашебуршало в волосах. Богомил стряхнул неуклюжего сверчка, предусмотрительно глянув наверх. С потолка посыпались угольщики. До этого момента они, приклеившись спинами к кирпичной кладке, висели на потолке, сомкнув рты, закрыв глаза, а теперь пришли в движение.

– Засада!!! – завопил Богомил.

Между воинами очутились сразу две образины. Они разделили их, а остальные окружили. Светомир пасовать и пугаться всяких чертей не привык, к таким ситуациям его готовили годами. Взмах мечом и первый оскалившейся демон падает с перерезанным горлом, его жёлтое подобие крови выпущено на волю веером брызг рукотворного вулкана. Следующий угольщик изогнулся и поднырнул под меч, ноги выгнулись в обратную сторону, черное тело распласталось, чтобы в следующую секунду, перекрутившись в пояснице, рвануться за лицом рыцаря. Демона встретила железная шишка меча. Удар получился настолько сильным, что угольщику проломило голову. Оружие, освящённое обрядом солнечного света, убивало выкидышей подземного царства с гарантией. Меч, выкованный из небесной стали на хрустальной горе в день летнего солнцестояния и заговорённый именем древнего бога, не произносимым на людях вслух, пугал врагов человека одним своим видом. Правда, здесь в норах зла шустрые демоны продолжали атаковать. Светомир с мечом, как втулка катящегося под крутую гору колеса, провернулся на месте. У него получился манёвр известный, как солнечный круг. Такой финт, как нельзя лучше, подходил к ситуации, когда тебя окружили враги. Ещё один угольщик упал с выпущенными кишками наружу. Остальные демоны разом навалились на Светомира: бой из фазы рубки перешёл в стадию рукопашного мордобоя.

В то же самое время монах Богомил, прижавшись к стенке, отгонял от себя демонов кувалдой и молитвой. Под его лопатками что-то хрустело и трескалось: так могло быть, если бы для опоры он выбрал корку большого пирога. Стены, на вид крепкие, оказались внутри прогнившими и мягкими, как тухлый плавленый сыр Бри. Монах вжимался, а кирпичи крошились, сминались, поддавались, приобретая очертания его тела. Он размахивал кувалдой не просто так, ему удавалось наносить сокрушительные удары. Два угольщика уже были повержены, валяясь у его ног преградой для свободы действий остальных. Один был мёртв, а другой подрагивал, высовывал змеиный язык и выгибал в агонии хребет. Взмах – влажный «чвак», словно монах стал молотобойцем, и макушка угольщика исчезла, загнанная заострённым конусом кувалды, пройдя через череп насквозь, в горло. Поворот – горизонтальный удар. Очередной угольщик заполучил кувалду в челюсть. Кости раздроблены, нижнюю челюсть выбило из салазок, и она повисла на одном хряще. Тычок в грудь навстречу прыгнувшему угольщику – демон со сломанными ребрами, выскочившими наружу, отброшен. Богомил со своей работой справился раньше напарника. Врагов, напавших на него, было меньше, да и спину удалось обезопасить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.