Междисциплинарные проблемы средового подхода к инновационному развитию
Под редакцией В. Е. Лепского

Предисловие редактора

Сегодня Россия пытается выйти из глубокого кризиса, охватившего политическую, экономическую, социальную и духовную жизнь страны. Для качественного изменения ситуации нужны новые высокие гуманитарные технологии, а также проекты формирования и соорганизации стратегических субъектов российского развития, что составляет суть ответа на вызов интеллектуальных сил страны.

В последние годы явно просматривается тенденция увеличения внимания к средовому подходу практически во всех областях научного знания, а также в зарубежной практике организации инновационного развития. Особенно отчетливо это проявляется в социогуманитарных областях знания (социальное управление, развитие, экономика и др.). В определенной степени это связано с постнеклассическим этапом развития науки.

В первой части представленного сборника статей «Актуальность средового подхода к инновационному развитию России» выявлены признаки и последствия недооценки роли средового подхода в инновационном развитии и модернизации России.

Во второй части сборника «Методологические проблемы организации саморазвивающихся сред» в контексте представлений о научной рациональности проанализированы философские основания становления «средовой парадигмы». Проведена проблематизация представлений о средовой парадигме в контексте синергетике, сложности, гуманитарной математики, методологии инновационного подхода, экономики знаний, стратегического проектирования и стратегического аудита. Рассмотрены методологические основы стратегических рефлексивных игр как механизма формирования саморазвивающихся инновационных сред.

В третьей части сборника «Прикладные проблемы организации сред инновационного развития» рассмотрены эти проблемы в контексте мировой среды инновационного развития, обоснована актуальность постановки проблемы институционализации суциогуманитарного подхода к организации саморазвивающихся инновационных сред. На примере США проанализирован опыт создания сред инновационного развития и возможности его использования в России. Представлены результаты апробации в учебных процессах использования стратегических рефлексивных игр для организации саморазвивающихся инновационных сред.

Представленные результаты исследований способствуют развитию разрабатываемого нами субъектно-ориентированного подхода к инновационному развитию, методологии создания рефлексивно-активных сред инновационного развития и в целом становлению VII социогуманитарного технологического уклада. Они имеют не только научную ценность, но могут быть полезны при осмыслении и разработке механизмов консолидации усилий государства, общества и бизнеса в интересах российского развития.

Сборник статей задает горизонты для большой работы по детальной технологической проработке и апробации на практике предложенных методологических основ организации сред инновационного развития, призывает смотреть в будущее с оптимизмом, несмотря на сложившуюся в стране достаточно сложную ситуацию.

В. Е. Лепский

Актуальность средового подхода к инновационному развитию России

В. Е. Лепский
Признаки и последствия недооценки роли средового подхода в инновационном развитии и модернизации России

В настоящее время тенденции увеличения внимания к средовому подходу просматриваются практически во всех областях научного знания. Особенно отчетливо это проявляется в социогуманитарных областях знания (социальное управление, экономика и др.). На наш взгляд, в значительной степени это связано с постнеклассическим этапом развития науки. Игнорирование средового подхода является одним из препятствий на пути перевода страны на инновационный курс развития. На примерах ведущих направлений и проектов инновационного развития в статье представлены результаты анализа признаков и последствий недооценки роли средового подхода в инновационном развитии.

Обобщенные показатели оценки современного состояния инновационного развития России

Реформы находятся на таком этапе, на котором они не видны.

(Виктор Черномырдин)

Несмотря на последовательные и убедительные призывы руководства страны к переходу на инновационный курс развития, Россия продолжает отставать от развитых стран, более того этот разрыв увеличивается. Как следствие, отмечается и низкий уровень интеграции в мировую инновационную систему.[1]

По данным Всемирного банка по суммарному показателю конкурентоспособности экономики (380 показателей, включая уровень развития НИОКР) Россия занимала в 1994 году место в четвертой десятке из 180 стран мира. За десять с небольшим лет наша страна переместилась во вторую сотню. В СССР в 1991 году было подано 190 тысяч заявок на изобретения. В настоящее время эта цифра сократилась до 22 тысяч. По данным Центра исследований и статистики науки (ЦИСН) только 5–6 % российских промышленных предприятий ведут разработку и внедрение технологических инноваций. В конце 80-х годов таких предприятий было 60–70 %. Инновационная продукция в России сегодня не набирает и 1 %, этот же показатель в Финляндии – более 30 %, в Италии, Португалии, Испании – от 10 % до 20 %. Доля России в мировом объеме торговли гражданской наукоемкой продукцией уже в течение ряда лет не превышает 0,3–0,5 %. Для сравнения: доля США – 36 %, Японии – 30 %, Германии – 17 %, Китая – 6 %.[2]

Продолжает устаревать производственная база ключевых отраслей, износ основных фондов порой превышает 70 %. Наиболее прибыльные, по идее, высокотехнологичные сегменты национального хозяйства представляют собой по большей части рудименты советской эпохи.

Нынешняя ситуация в отечественной науке создает угрозу национальной безопасности России. У ведущих стран Запада расходы на НИОКР составляют 2–3 % ВВП, в том числе у США – 2,7 %, а у таких стран, как Япония, Швеция, Израиль, достигает 3,5–4,5 % ВВП. У России этот показатель составляет примерно 1 % ВВП.

В последние годы заметно понизился потенциал прикладной науки, который и определяет новые источники развития экономики. Уменьшилось влияние науки на общество в целом и на образование в частности. Тиражи научно-популярных изданий снизились в сотни раз. В большой степени растрачен кадровый потенциал, возник острый дефицит молодежи в науке. Наука оказалась не востребована: общество не использует её результатов, не понимает её смысла и значения. В сложном положении оказалась Российская академия наук, не имеющая стратегических ориентиров, берущаяся за несвойственные ей функции (инновационная деятельность и коммерциализация фундаментальной науки в отрыве от науки прикладной и опытно-конструкторских разработок). Сегодня бюджет одного хорошего западного университета равен бюджету всей РАН.[3]

Правительственные прогнозы социально-экономического развития страны не дают оснований для оптимизма. Численность занятых в научном секторе планируется к сокращению с 788,5 тыс. чел. (2007 год) до 754,1 тыс. чел. в 2010 году.[4] Продолжение деградации научного потенциала страны привело к тому, что Россия остается единственной крупной страной в мире с сокращающейся численностью ученых.

Сложившаяся ситуация – это результат применения в России неолиберальных экономических концепций, согласно которым любое государственное вмешательство в экономику ведет к негативным последствиям. Такая вера в «невидимую руку рынка» затронула и государственную политику в научной сфере. Фактически научной политики в России нет.

Состояние системы образования явно не соответствует требованиям перевода страны на инновационный курс развития. В системе школьного образовании навязывание ЕГЭ приводит к падению креативного потенциала страны. Компьютеризация школ, создание исследовательских и национальных университетов, увеличение финансирования высшего образования, повышение ставок учителям, внимание к дошкольным учреждениям и т. д. могут плодотворно сказаться на системе образования. Однако в этих шагах не просматривается системный подход к обеспечению инновационного пути развития страны. Более того, в последние годы не заметны серьезные попытки со стороны государства принципиально изменить ситуацию.

Национальная инновационная система (НИС) призвана обеспечивать повышение конкурентоспособности, однако в том виде, в котором она сегодня существует, явно проявляется ее неэффективность[5].Фактически она существует только на бумагах чиновников.

Таким образом, наблюдается очевидный регресс, а не инновационное развитие России. Фактически осуществлена деиндустриализация страны, все более многочисленными и тяжелыми становятся техногенные катастрофы. Что касается социальных инноваций, то положительный эффект от них мог бы быть значительно больше, если бы они планировались и осуществлялись продумано. К сожалению, в системе государственного управления сформировалась безапелляционная схема, квази-альтернативных социальных реформ, обосновываемая без широкого привлечения экспертов из среды ученых и общественности, а выполняемая сразу в масштабе всей страны без пилотной обкатки хотя бы на уровне регионов.[6]

Итоговая оценка. Из великой инновационной державы второй половины XX века Россия перешла в начале XXI века во вторую сотню стран мира и тенденция отставания только нарастает. В настоящее время имеются основания утверждать, что в стране произведена деиндустриализация. Разрушен или истощен потенциал разработок технологических укладов XX века, наука и образование. Такая ситуация крайне затрудняет перспективы становления лидером в технологических укладах XXI века. Сегодня реально в России не существует НИС, более того не заметны позитивные тенденции ее становления. Образ НИС существует только в планах. Одна из причин заключается в том, что доминирует отраслевой, а не системный подход к НИС: получается набор элементов, а не система. Как следствие не используются механизмы конвергенции технологий, отраслей, науки и образования и др.

В контексте данной работы важно отметить, что в целом в стране отсутствует среда инновационного развития адекватная реалиям XXI века. В СССР была создана среда развития адекватная условиям того времени и места. Повторять ее нет смысла и нереально. Надо строить новую современную среду инновационного развития, опираясь как на мировой опыт, так и на позитивный опыт прошлого нашей страны.

Анализ отдельных концептуальных документов, определяющих ориентиры инновационного развития

Решений мешок, а дел на вершок

(русская пословица).

В апреле 2002 г. был опубликован подписанный президентом РФ документ «Основы политики Российской Федерации в области развития науки и технологий на период до 2010 года и дальнейшую перспективу», в котором провозглашено, что «целью государственной политики в области развития науки и технологий является переход к инновационному пути развития страны на основе избранных приоритетов», а перед государственными структурами выдвигались приоритетные задачи, связанные с реализацией намеченной политики.[7]

Подпись президента под этим документом явилась актом формального принятия государством новой, инновационной стратегии. На далекую перспективу это означало стратегический выбор направления развития России, согласно которому акцент в области ее внутренней политики должен делаться на преимущественном использовании не столько природных, сколько интеллектуальных ресурсов.

Для достижения данной цели предусматривались следующие меры стимулирования инновационной деятельности:

– поддержка научных исследований и экспериментальных разработок в приоритетных направлениях развития науки, технологий и техники с учетом мировых тенденций в этой сфере;

– создание организационных и социально-экономических механизмов для повышения социальной направленности инноваций;

– формирование национальной инновационной системы /НИС/;

– обеспечение развития важнейших прикладных исследований и разработок;

– адаптация научно-технического комплекса к условиям рыночной экономики, обеспечение взаимодействия государственного и частного капитала в целях развития науки, технологий и техники;

– сохранение и развитие кадрового потенциала научно-технического комплекса;

– развитие международного научно-технического сотрудничества и др.

Прошло 9 лет. Каковы же итоги реализации документа? Первое, что следует отметить – никакой социальной поддержки после своей публикации он не получил, а сначала вообще прошел незамеченным. Россия продолжала двигаться по сырьевому пути и даже пожелала стать великой энергетической державой. Экспорт сырья оставался основным источником дохода казны, а высокие цены на нефть позволяли формировать стабилизационный фонд. Бюджетный профицит пополнял неприкосновенный денежный запас на «черный день» и его наличие на развитии инновационной деятельности никак не сказывалось[8].

Концепция долгосрочного развития страны до 2020 года

Правда с кривдой в одной упряжке не ходят

(русская пословица).

В 2008 году впервые за все постсоветские годы государство решилось взять стратегическую инициативу российского развития в свои руки[9]. Вплоть до этого времени эта инициатива находилась в руках международных финансовых организаций, экспортеров сырья, транснациональных корпораций, естественных и неестественных монополий, а также организованной преступности. Каждый из этих субъектов навязывал стране свою стратегию, а их комбинация породила порочные круги ловушек, в которых оказалась стремительно деградирующая российская экономика. Развитие последних лет шло по инерции этих стратегий, а относительно благополучные макроэкономические показатели достигались не столько благодаря, сколько вопреки, политике государства, которая характеризовалась безыдейностью и безынициативностью, следовала псевдолиберальным рецептам международных финансовых организаций[10].

Министерством экономического развития /МЭР/ был разработан проект Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации до 2020 года, в которой уделяется большое внимание инновационному сценарию развития страны[11]. Однако она также не дает оснований для оптимизма.

Во-первых, в Концепции отсутствует обстоятельный ответ на важнейший вопрос: «Кто будет субъектом инновационного развития?», в том числе вопрос о роли госаппарата в его осуществлении. Нет ответа на вопрос о том, каким образом преодолеть кадровые проблемы госаппарата. Остается повисшей в пустоте оценка госаппарата В. В. Путиным в феврале 2008 г., в соответствии с которой сегодняшний госаппарат является в значительной степени забюрократизированной, коррумпированной системой, не мотивированной на позитивные изменения, а тем более на динамичное развитие.

Во-вторых, откладывается на конец прогнозного периода оценка макроэкономического эффекта инновационного развития; это означает, что правительство исходит не из прорыва на инновационный путь развития, а из преобладания инерционной составляющей. Между тем повышать расходы на НИОКР до уровня развитых стран нужно именно сейчас – пока еще сохраняется возможность реанимации значительной части научно-технического потенциала страны.

В-третьих, как это ни парадоксально, на три года планировалось сохранить двукратное, по сравнению с общемировыми стандартами, недофинансирование уровня расходов на образование, науку и здравоохранение, в которых именно сейчас критически важно провести модернизацию и кардинально поднять зарплату. Откладывание этих мер еще на несколько лет приводит к углублению необратимых тенденций деградации отечественной науки и образования и тем самым делает реализацию инновационного сценария в принципе невозможной. Разрыв между уходящим и подрастающим поколениями ученых и педагогов как по количеству, так и по качеству кадров через три года может стать непреодолимым.

В-четвертых, правительство продолжает идти на поводу монополистов в энергетике, планируя дальнейший опережающий рост тарифов на газ и электроэнергию.

В-пятых, в Концепции не планируется устранение налоговых барьеров, мешающих переходу на инновационный путь развития[12].

Можно привести и еще целый ряд аргументов того, что в этой Концепции явно просматривается доминирующая роль сторонников инерционного и энерго-сырьевого сценариев при пассивной роли сторонников инновационного сценария, поддержка которого ограничивается призывами и лозунгами, тормозит переход на новый путь развития.

Необходимость коррекции указанной концепции обнаружилась уже при первых шагах ее реализации. Ситуация резко ухудшилась из-за глобального финансово-экономического кризиса, захватившего Россию.

И все-таки факт ее принятия свидетельствует о важном сдвиге в понимании стратегических целей: осознание того, что без консолидации всех ветвей власти и интеллектуально-духовной элиты общества переход на инновационный путь российского развития обречен на провал. Нужны новые высокие гуманитарные технологии и проекты формирования и соорганизации стратегических субъектов российского развития, поскольку, как отмечалось еще до принятия Концепции, именно эти сложные проблемы бросают вызов интеллектуальным силам России[13].

Стратегия национальной безопасности до 2020 года

Тайная гармония лучше явной

(Гераклит)

Данный документ призывает сделать шаг к установлению взаимосвязи проблем безопасности и развития. «Главную идею этого документа можно кратко определить как безопасность через развитие» – так сформулировал сущность Стратегии Д. А. Медведев на заседании Совета Безопасности 24 марта 2009 г. В тексте самой Стратегии сказано, что «концептуальные положения в области обеспечения национальной безопасности базируются на фундаментальной взаимосвязи и взаимозависимости Стратегии национальной безопасности РФ до 2020 года и Концепции долгосрочного социально-экономического развития РФ на период до 2020 года».[14]

Однако эти позитивные установки остаются не обеспеченными реальными планами и ответственными субъектами их осуществления. Более того, в Стратегии неадекватно оценивается сложившаяся ситуация как в стране, так и в мировом сообществе, что находит свое отражение в утопических прогнозах ближайшего будущего России. Сетуя на «низкие темпы перевода национальной экономики на инновационный тип развития», авторы Стратегии, похоже, не знают, что такой «перевод» еще не начат (хотя и продекларирован высшим политическим руководством), а, следовательно, просто не понимают, что это такое.[15]

Как следствие этот документ не позволяет адекватно реагировать на бурные изменения современного мира, которые бросили вызов сложившимся в XX веке концепциям безопасности социально-экономических систем. Они в первую очередь связаны с процессами формирования постиндустриального общества, процессами глобализации, снижением роли государств и увеличением роли «скрытых» субъектов социального управления. Указанные изменения в XXI веке становятся фундаментальными, поэтому и способность систем к изменениям должна быть более глубинной и масштабной.

Стратегия по своей сути продолжает, как и все предыдущие концептуальные документы по безопасности, базироваться на законе РФ от 5 марта 1992 г. N 2446-I "О безопасности" (с изменениями от 25 декабря 1992 г.). Безопасность понимается как состояние защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз.

Этот закон отражает культуру обеспечения безопасности социальных систем, сложившуюся в нашей стране в середине прошлого века. Основные ее признаки проявляются в следующих установках:

– Авторитарность подхода к безопасности, доминанта самодостаточности государства для решения любых проблем безопасности.

– Установка на дистанцирование личности, общества и государства, игнорирование механизмов сборки (субъектообразования).

– Установка на статичность интересов личности, общества и государства.

– «Окопная логика», фокусировка внимания на состоянии защищенности от угроз, а не на способности адекватно действовать в динамично изменяющихся условиях.

– Игнорирование проблемы обеспечения безопасности через гармонию социально-политической и экономической организации с традициями российской цивилизации.

– Игнорирование проблемы легитимности власти и идентификации граждан.

– Игнорирование системы национальных проектов.

– Игнорирование проблем безопасности инновационного развития.

– Игнорирование стратегичности социальных систем как базового критерия их безопасности.

Очевидно, что в начале XXI века эти установки архаичны, остро встает проблема формирования современного методологического обеспечения национальной безопасности России, поскольку она для своего сохранения должна становиться на путь интенсивного развития.

Нами с позиций субъектно-ориентированного подхода было предложено рассмотрение проблем безопасности в неразрывной связи с проблемами развития.[16]

В его рамках обеспечение безопасности социальных субъектов трактуется как их способность к социальному воспроизводству и развитию в условиях динамично изменяющейся среды, а также защищенность их проектов жизнедеятельности и развития.

Обеспечение национальной безопасности – это обеспечение способности граждан, общества и государства к совместному социальному воспроизводству и развитию в условиях динамично изменяющейся среды, а также защищенность стратегических и обеспечивающих национальных проектов.

В настоящее время принято выделение частных направлений безопасности с привязкой к сложившимся областям знания: экономическая, военная, информационная безопасность и др.

Предлагаемый пересмотр понятия безопасности предопределяет и иные основания для выделения направлений безопасности. Необходимо ввести новые направления безопасности, ориентированные на способность субъектов к социальному воспроизводству и развитию, включая, онтологические, идентификационные, инновационные, рефлексивные и др.

Анализ отдельных проектов инновационного развития

Умел ошибаться – умей и поправляться

(русская пословица).

Недооценка факторов креативной среды в проекте «Технопарки»

Вода принимает форму сосуда

(японская пословица).

Технопарки стали первой попыткой начать модернизацию научно-промышленных мощностей России. Первый Технопарк был построен ещё в 1988 году. Затем идея создания подобных научно-технических центров отошла на второй план, чтобы снова возродиться уже при президенте Путине. В 2005 году был принят проект создания 14 технопарков с приоритетом исследований в области нефтехимии и информационных технологий. В марте 2009 года финансирования этого проекта было приостановлено. Помимо прочего, он оказался слишком громоздким, требовал больших средств и не мог эффективно управляться и контролироваться.[17]

Игнорирование средового подхода в проекте «Сколково» и ориентиры развития

Ума за морем не купишь, коли дома нет

(русская пословица).

Инициатива проекта «Сколково» в целом позитивна, вместе с тем его реализация вызывает критику, как среди специалистов, так и среди населения. Критика определяется как подходом к реализации проекта, так и, возможно в большей степени, сложившимся подходом к стратегическому проектированию российского развития. Аналогичная критика звучит и в адрес других концепций и стратегий, в частности, концепции долгосрочного развития страны до 2020.

Кроме того, проект, претендуя быть стратегическим, не ориентирован в должной степени на учет важнейшей современной мировой тенденции смещения акцентов мировой конкуренции из материальной сферы в нематериальную: соревнование идей, проектов и схем развития, социальных и организационных технологий, методов воздействия на сознание, наращивания человеческого капитала и т. д. Стоит обратить внимание, что реализация проекта такого масштаба должна сопровождаться адекватной мировоззренческой составляющей, ориентированной на обеспечение проектной идентификации общества.

Перспективы преодоления негативов сложившейся ситуации связаны в значительной степени с совершенствованием методологии стратегического проектирования с разработкой и использованием адекватных ситуации социогуманитарных технологий, ориентированных на консолидацию государства, бизнеса и общества в целом, на формирование пространства доверия и синергийного взаимодействия. Проект «Сколково», в центре внимания которого инновации, потенциально мог бы стать локомотивом российского развития.[18]

Попытаемся разобраться, почему вроде бы полезная инициатива «сверху» вызвала столь бурную критику со стороны экспертного сообщества. Ранее нами был проведен анализ критики проекта «Сколково» по трем аспектам:

– игнорирование мирового опыта создания центров инноваций;

– негативное воздействие на отечественную науку и научное сообщество;

– прочие негативные последствия.[19]

В данной работе анализ критики проводится с позиций недооценки средового подхода.

Основные направления критики проекта «Сколково» (в контексте средового подхода):

– Приоритетные направления инновационного развития должны быть неразрывно связаны со стратегическими ориентирами российского развития.

Стратегических партнеров по развитию высоких технологий надо в первую очередь искать среди тех, кто встает на путь развития и действительно заинтересован в сотрудничестве, а не среди тех, кто заинтересован в организации «откачки» отечественных идей, а также в одностороннем использования нашей страны как рынка сбыта своих продуктов.

– Ориентация исключительно на технические инновации, игнорируя социальные инновации, без которых не удастся перевести страну на инновационный курс развития.

– Недооценка мирового опыта создания подобного рода проектов.

– Недостаточное внимание к мнению отечественных специалистов по инновационному развитию и общества в целом.

– Недооценка человеческого фактора в создании сред инновационного развития, иллюзии, что деньги и условия работы решают все.

– Игнорирование средового подхода к инновационному развитию, попытка создать инновационный рай в отдельной лакуне.

– Недостаточная прозрачность для общества финансовых потоков, как основания делать выводы о потенциальном нецелевом использовании бюджетных ресурсов.

Возможно, критика не всегда и не в полном объеме справедлива, но она имеет место и ее игнорирование это отказ от потенциального развития. В первую очередь необходимо четко зафиксировать базовые ориентиры развития, позволяющие адекватно на нее отреагировать.

Базовые ориентиры создания центра и среды инновационного развития России. На основе критического анализа проекта «Сколково» и в целом анализа ситуации сложившейся в стране и в мировом сообществе, выделим базовые конструктивные ориентиры создания центра и среды инновационного развития России:

– Международные ориентиры. Приоритетное сотрудничество с теми субъектами мирового сообщества и мировой экономики, которые могут быть реальные партнерами в сфере инновационного развития и организации совместных потенциальных рынков сбыта, а не только с потребителями наших новаций исключительно в своих конечных высокотехнологичных продуктах.

– Стратегические ориентиры. Приоритеты направлений инновационного развития должны определяться их значимостью для приоритетов стратегии российского развития. Инновационное развитие должно органично обеспечивать стратегию российского развития.

Субъектные ориентиры. Центр и среда инновационного развития – это в первую очередь люди, объединенные идеей развития, а уже потом здания, оборудование, деньги и т. п. Стратегическое проектирование Центра должно быть неразрывно связано со сборкой субъекта развития: от стартовой команды к ее расширению и до включенности через проектную идентификацию общества в целом. При этом принципиально важно организовать в рамках сборки субъекта развития эффективную «межпоколенческую» коммуникацию.[20]

– Ориентиры целеполагания. Процессы целеполагания являются основой сборки субъектов развития, они должны быть максимально прозрачны, коллегиальны (государство, научное сообщество, бизнес, общество в целом), широко в доступной форме представлены обществу.

– Средовые ориентиры. Создание Центра инновационного развития должно рассматриваться неразрывно с развитием среды инновационного развития страны. Центр – это ядерный фрактал среды инновационного развития.

– Социогуманитарные ориентиры. Не догонять в сфере исключительно технических инноваций, где мы безнадежно отстали, а опережать на основе социогуманитарных технологий VII технологического уклада.

– Культурные ориентиры. В основу стратегического проектирования Центра должна быть положена проектная культура, в частности, использование современных подходов к динамическому моделированию социальных систем.

Сформулированные базовые ориентиры создания центра и среды инновационного развития соответствуют представлениям о постнеклассической научной рациональности (В. С. Степин), в контексте которой следует разрабатывать адекватные социогуманитарные технологии.

Итоговая оценка проекта «Сколково». Этот проект, как он был представлен в доступных для общественности источниках, дает основания высказать обоснованную его критику.

Инновации, тем более технологические, не могут быть самоцелью; ею является конкурентоспособность страны на мировой арене, достигаемая модернизацией всех сторон жизни государства и общества, организацией среды развития. Стоит обратить внимание, что реализация проекта такого масштаба должна сопровождаться мобилизующим мифотворчеством адекватного содержания и масштаба.

В проекте главным действующим лицом является инновационная компания, которая помещается в созданный для неё «инкубатор», благодаря чему инновационный продукт или предприятие выводятся на рынок. Фактически же мы получаем в суперсовременной упаковке обычный технопарк с элитным жилым комплексом, ориентированный на экспорт, так как внутренний рынок мало восприимчив к инновациям.

В такой схеме случайный, в принципе, отбор резидентов не создаст мотивации к сотрудничеству и не приведет к синергетическому эффекту, который мог бы появиться при работе над совместными проектами и программами.

Руководить проектом будут те же самые люди, которые отвечали у нас за инновации и до этого, создавали ОЭЗ, строили технопарки, формировали венчурные институты по финансированию национальных инновационных разработок – проекты, результаты реализации которых были всеми признаны крайне неудовлетворительными. Почему, если в предыдущих проектах эти люди потерпели неудачу, то сейчас их будет ждать успех?

Таким образом, в основном экспортно и чисто коммерчески ориентированная схема в обозримом будущем окажет минимальное влияние на развитие инновационной среды в стране.

Призывы к экономике знаний в России

Сегодня все более популярными становятся призывы к становлению в России экономики знаний, однако мало кто задается вопросом: готова ли страна к такой экономике? И не принесет ли такая экономика больше вреда, чем пользы? Для ответа на поставленный вопрос уместно вспомнить, что у всего живого, и тем более у человека и человеческого сообщества, восприятие окружающего мира неразрывно связано с соответствующими действиями. Например, глаз человека через движение позволяет построить образ объектов трехмерной среды. Знания это продукты восприятия окружающего мира, полученные через разнообразные формы познания, а значит – им должны соответствовать адекватные формы социальных действий. Не менее важно, что должны иметь место условия и механизмы продуктивного использования полученных знаний. К сожалению, анализ российских реалий позволяет обоснованно сделать вывод, что страна не готова к экономике знаний, о чем свидетельствует непрерывно продолжающийся развал науки и образования, деиндустриализация страны, полный провал в IV и V технологических укладах, бессистемные и бесперспективные устремления в VI технологический уклад.[21] Страна обречена на нарастающее отставание от развитых стран при сохранении несопоставимого с ними уровня финансирования науки и образования. Как следствие произведенные в стране на основе старых заделов знания и их носители все в большей степени используются экономиками других стран, и этому в определенной степени способствуют инициируемые руководством страны проекты типа «Сколково». Такая экономика знаний является не экономикой, а парадоксом, когда за наш счет развиваются другие страны!

Выход из сложившейся ситуации требует внимательного анализа как зарубежного, так и отечественного опыта успехов создания экономик, основанных на знаниях. В центре внимания таких экономик оказались проблемы создания сред инновационного развития, гармонично связывающих процессы, как динамичного получения, так и продуктивного использования знаний. Сегодня в России процветает фрагментарный подход к инновационному развитию, управляемый коррупционной системой, а в результате получается не развитие, а дальнейшая деградация.

Тенденции средового подхода в организации экономик зарубежных стран, позволяют создавать благоприятные условия для становления экономики знаний. Выявленные тенденции дают основание сделать вывод, что экономика утратила позицию доминирования в конструировании будущего и встала на позицию поиска своих направлений развития во взаимовлиянии с общественной средой, в установлении более тесных связей с социогуманитарными областями знания.[22] Фактически экономика встала на путь своего развития в контексте постнеклассической науки и неявно приняла ведущую роль постнеклассической рациональности. Основываясь на этих соображениях нами был предложен VII социогуманитарный технологический уклад.[23]

Общие выводы

1. Из великой инновационной державы второй половины XX века Россия перешла в начале XXI века во вторую сотню стран мира по уровню развития, тенденция отставания только нарастает.

В настоящее время имеются основания утверждать, что в стране произведена деиндустриализация. Разрушен или истощен потенциал разработок IV технологического уклада, а в V технологическом укладе Россия не достигла существенных результатов.

В последние годы наиболее острая борьба за инновационное лидерство развернулась на направлениях VI технологического уклада, при сложившемся подходе к организации исследований и разработок Россия не имеет шансов стать лидером этого уклада.

Фактически отсутствует средовой подход к инновационному развитию, подход который обеспечил в СССР прорывы в самых передовых направлениях инноваций.

Анализ отдельных документов и проектов, определяющих развитие России, не дает оснований для оптимистических прогнозов перехода на инновационный путь.

Сложившаяся ситуация заставляет задуматься, что же нам мешает в достижении правильно сформулированных целей. Одна из главных причин связана с игнорированием средового подхода.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ «Методологические основы организации саморазвивающихся инновационных сред», проект № 11-03-00787а

Т. С. Ахромеева, Г. Г. Малинецкий, С. А. Посашков
Кризис инновационных сред в России

В настоящее время, с легкой руки В. Е. Лепского [1], начала активно разрабатываться теория инновационных сред. В большой степени развитие этой теории стимулируется попытками найти выход из «инновационного тупика», в котором находится новая Россия.

Кроме того, в настоящее время в Министерстве образования и науки многие решения в области исследований и опыта конструкторских разработок принимаются, исходя из «либеральной инновационной теории». В этом подходе во главу угла ставятся экономический эффект от внедрения новых технологий, инновационные институты, соответствующие западным стандартам, а также обновление политической системы, которое должно дать простор частной инициативе. Такой подход развивается в Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ (РАНХиГС), Высшей школе экономики (НИУ ВШЭ), Институте современного развития (ИНСОР), следующим гайдаровской традиции социально-экономического анализа.

Практическая реализация подобного подхода в течение 20 лет показала его несостоятельность. В самом деле, если доля России в мировом валовом продукте сейчас составляет 2,9 %, то в ежегодно получаемых международных патентах она колеблется около 0,3 %. Другими словами, на инновационной карте мира Россия находится в третьем десятке стран и занимает в 10 раз меньше места, чем на экономической. Инновационное отставание России уже стало серьезной угрозой для национальной безопасности. Требуется быстро и эффективно выправлять сложившуюся ситуацию.

Сейчас нужна междисциплинарная научная основа для того, чтобы анализировать, оценивать, выдвигать масштабные инициативы в инновационной сфере, в программах модернизации России. Примеры подобных инициатив дают создание госкорпораций, «инновационных университетов», деятельность «Роснано», проект иннограда «Сколково».

До последнего времени в фокусе внимания гуманитарных дисциплин были отношения «субъект-объект» и взаимодействие «субъект-субъект». Однако на рубеже XXI века все более важной становится динамика в системе «субъект-среда». Анализ такой динамики и положен в основу теории инновационных сред.

Кроме того, повторение пройденного в инновационной сфере на историческом переломе в период смены технологических укладов, во время глубокого мирового социально-экономического кризиса не имеет перспектив в России. Опыт создания технопарков, «венчурных фондов», «русского Бангалора», «новой Кремниевой долины», заимствование элементов национальных инновационных систем, оказавшихся успешными в иных условиях и в других странах, показывают, что нужно идти новым, собственным путем.

На наш взгляд, есть ряд направлений в теории инновационных сред и в инновационной стратегии России, которые требуют разработки и уточнения. На них мы и обратим внимание.

Инновационное развитие в условиях ограничений

Цивилизация в подлинном смысле слова состоит не в умножении потребностей, а в свободном и хорошо продуманном ограничении своих желаний.

М. Ганди

Различные области исследований развивались в своем темпе, в разное время в них появлялись математические модели. Можно сказать, что сейчас, говоря словами английского физика и писателя Чарльза Сноу, перебрасывается мост над «пропастью, разделяющей гуманитарные и естественные науки». Возникли математическая психология, эконофизика, математическая история, теоретическая география, в теории рефлексивного управления важную роль играют логико-вероятностные модели Владимира Лефевра. Перенос концептуальных и математических моделей из естествознания в гуманитарную область во многом стал возможен благодаря теории самоорганизации или синергетике (термин, происходящий от греческих слов «совместное действие»).

Сам этот подход непосредственно связан с моделированием и управлением процессами в различных средах. Один из основоположников синергетики – директор Института прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН, член-корр. РАН С. П. Курдюмов – полагал, что синергетика – это, прежде всего, инструмент для понимания процессов в нелинейных средах. Нелинейность означает отсутствие принципа суперпозиции – совместное действие двух факторов может давать результат, который качественно отличается от действия каждого из них по отдельности. В нелинейных средах возможен парадоксальный антиинтуитивный ход процессов. Поэтому, обсуждая перспективы теории инновационных сред, естественно опираться на опыт и результаты исследования тех сред, которые изучены и хорошо поняты в синергетике.

Центральными проблемами создаваемой теории, на наш взгляд, являются две.

Социология достаточно хорошо представляет свойства социальных сфер, экономика – экономических, науковедение – научных. Однако новое, востребованное обществом (а не обязательно рынком) изобретение, открытие, технология связаны с взаимодействием процессов во всех этих средах, с их интерфейсом, переходом «элементов новой реальности» между средами. Принципиален переход от идеи в научном сообществе к разработке в инженерном или управленческом коллективе, от нее, в конце концов, в промышленность, системы управления, жизнь общества, массовое сознание, культуру. Заметим, что для многих обществ и, в частности, для нынешнего российского, гуманитарные инновации, обеспечивающие развитие, не менее важны, чем новые промышленные технологии. Поэтому и успех, и приложения теории зависят от того, насколько глубоко и конструктивно удастся прояснить процессы «на границах» социальных сред.

Вторая проблема связана с тем этапом, который теоретическая и математическая физика прошли в конце XIX века. К этому времени был создан аппарат для описания и моделирования процессов в сплошных средах (жидкости, газы, электромагнитные поля и др.). Однако множество процессов, описываемых с помощью этого аппарата, оказалось настолько широким, что пришлось формулировать и вводить ограничения (которые и отражают конкретную ситуацию), позволяющие определять единственное, наилучшее или оптимальное решение. В теории инновационных сред, по-видимому, в ближайшее время предстоит сделать нечто подобное.

Обратим внимание только на некоторые ограничения, без учета которых многие направления инновационного развития теряют смысл: – Модели мировой динамики и системный мониторинг глобальных процессов показывают, что по многим направлениям своего развития человечество уже близко к пределам. Это касается добычи полезных ископаемых, выращивания сельскохозяйственных и промышленных культур, производства энергии, загрязнения окружающей среды. Будущность человечества, как показали модели Дж. Форрестера, Д. Медоуза, Н. Н. Моисеева, В. А. Геловани и их развитие, определится в XXI веке тем, удастся ли перейти от «короткоживущих вещей» (культура одноразовых стаканчиков или консервных банок) к «долгоживущим» – качественным, добротным, «настоящим», передаваемым следующим поколениям изделиям. Нововведения в этом направлении, условно называемым «новым природопользованием», дают один из главных критериев отбора нововведений.

– Общим местом стало утверждение, о «несвоевременных инновациях». То, что сильно опередило свое время или отстало от него, не имеет шанса сыграть свою роль в развитии. Оно будет переоткрыто, забыто или отброшено. Не менее важным представляется принадлежность нововведений к некой системной целостности. Например, теряют смысл и почти все шансы на успех инновации в авиационной промышленности, если руководством страны принято решение таковой промышленности не иметь. Поэтому целеполагание на государственном уровне задает «граничные условия» для национальной инновационной системы и направлений технологического развития. Торговля «инновационным сырьем», работа на чужую экономику, как правило, не дает удовлетворительных результатов и разрушает собственное инновационное пространство.

– Особого внимания заслуживают ограничения, «граничные условия» на региональном уровне. В настоящее время, когда разрушены или ослаблены экономические, научные и образовательные связи между регионами России, очень важной становится роль региональных инновационных систем. Большое значение приобретают изобретения и разработки, которые можно создать, внедрить и использовать в данном регионе. К сожалению, нынешнее российское законодательство блокирует разработку и реализацию региональных научных программ, деятельность по прогнозу и планированию на серьезном научном уровне. По сути дела, в большинстве субъектов РФ мы не имеем «региональной рефлексии» ни для лиц, принимающих решения, ни для участников инновационной деятельности. Например, для того, чтобы начать работать по созданию инновационного комплекса в «Сколково», российским законодателям пришлось отменить или внести изменения в 102 законодательных акта РФ. До весны 2011 года в российских законах не определялся сам термин «инновация». Эти ограничения могут и должны быть сняты, а сценарии их успешного «преодоления» (в Татарстане, Томской и Белгородской областях) взяты в качестве типовой схемы инновационного развития в регионах.

Бессубъектность, бессознательность, безынициативность – болезни российских инноваций

Настоящий прогресс человечества зависит не столько от изобретательного ума, сколько от сознательности.

А. Эйнштейн

Специалистами по рефлексивному управлению не раз обращалось внимание на отсутствие субъекта инновационного развития в Российской Федерации и большинстве постсоветстких государств [1]. Это связано с кризисом целеполагания на государственном уровне и с потребительской стратегией большинства корпораций в добывающей сфере. (Типичная логика: «Лучше купить чужое, чем создать и внедрить свое».) К сожалению, крупных высокотехнологичных корпораций, жизненно заинтересованных в создании и внедрении нововведений, в поддержке малого и среднего инновационного бизнеса у новой России пока не возникло.

Однако проблема представляется еще более глубокой и серьезной. Речь идет о «кризисе самосознания среднего класса». В этой социальной страте, которая могла бы быть достаточно большой и влиятельной, отсутствует осознание вызовов, угроз и возможностей и для страны в целом, и для нее самой. Эта социальная группа дистанцирует себя от властной элиты. (По данным ВЦИОМа, 97 % граждан России не считают, что они влияют на принятие государственных решений и несут за них какую-либо ответственность. По данным других опросов, более 70 % граждан РФ не удовлетворены состоянием дел в нашей стране и были бы готовы ее покинуть.) Эта социальная группа, по сути, не представлена в политическом поле. Она, в большой степени, не осмысливает и не ставит перед собой задачи в сфере технологических, управленческих, социальных инноваций. Она тает, однако продолжает плыть по течению, ее «пар» уходит в «свисток» бесплодных интернет-дискуссий.

В этой связи возникает важнейшая масштабная неотложная рефлексивная задача – пробуждение самосознания, «креативного меньшинства», «инновационного класса», с которым и может быть связана модернизация.

Ту же задачу можно сформулировать в терминах, введенных выдающимся американским психологом Эриком Берном. Он различает в структуре каждой личности три ипостаси – Ребенок, Родитель и Взрослый. Ребенок считает, что выше стоит тот, кто сильнее и умнее, кто будет руководить, накажет, если нужно, но и защитит. Родитель во главу угла ставит традицию и считает своим долгом и заслугой следование стратегиям и заветам, идущим от прошлого. Взрослый понимает, что он столкнулся с новыми проблемами и вызовами, которых не было у его родителей, что ему самому предстоит разобраться в ситуации, взять на себя ответственность и пользоваться результатами своих действий либо отвечать за них перед другими субъектами.

Одна из главных проблем России в целом и ее «творческого меньшинства» – огромный дефицит Взрослых. Восполнение этого дефицита связано с углублением социальной рефлексии.

Это нелегкая задача. Ее можно сравнить с эпизодом из жизни барона Мюнхгаузена, в котором ему пришлось вытаскивать себя из болота за волосы. Однако в истории есть примеры успешного выхода из подобных ситуаций. Именно от этого (а не от «инвестиций», «стратегий», «фронтов» и «ополчений») критическим образом зависит инновационное будущее России, а в недалекой перспективе и судьба всей страны. Подходы к этой проблеме уже предлагаются теорией инновационных сред, в ряде работ по математической истории и стратегическому прогнозу. Однако предстоит сделать гораздо больше, чем сделано. Важно поскорее приняться за дело.

В настоящее время мы имеем дело, с одной стороны, с «катастрофой профессиональной среды», а с другой – с отсутствием концептуальных и, тем более, математических моделей этого феномена. В самом деле, инновационные прорывы и в России, и в других странах были неотделимы от формирования ответственного, активного и профессионального сообщества. «Не умеешь – не берись», «Доверие – доверием, а проверие – проверием», «Не за такое дело взялись, чтобы себя жалеть» – стали аксиомами в соответствующих социальных группах и субкультурах. Именно такое профессиональное отношение к делу позволяло создавать те инновационные среды, на которых выросли отечественные космонавтика, атомная промышленность, авиация, радиолокация, криптография, электроника и ряд других важных для общества и страны отраслей. В силу чрезвычайности и неотложности задач, стоявших перед СССР, решать проблему создания сообщества приходилось по схеме «государство в государстве», формирования «профессиональной аристократии».

Этот важнейший ресурс уже исчерпан, сменилось поколение, поколение молодежи 90-х уже потеряно. Катастрофы отечественной космической отрасли (авария аппарата «Фобос – грунт», гибель 3 спутников системы «ГЛОНАСС» и другие) связанны с разрушением соответствующей инновационной среды, профессиональной морали. В этом контексте перед страной остро стоит задача реанимации или создания соответствующих инновационных сред в ключевых отраслях, которые определят поддержание техносферы в рабочем состоянии и прорыв в VI технологический уклад. Теория инновационных сред должна предложить оптимальные пути решения подобных задач.

Проектирование будущего и инновационное воплощение проекта

Прогресс – есть претворение Утопий в жизнь.

О. Уайльд

Классики утверждают, что нет ничего практичнее хорошей теории. Точно так же можно сказать, что нет ничего полезнее для инновационного развития, чем мечта, план, большой проект, видение будущего. В терминах синергетики можно сказать, что именно большой проект определяет параметр порядка в развитии общества. В значительной степени его разработка зависит от российских ученых, от тех идей и решений, которые они смогут предложить народу и элитам. Без этого – главного – ни зарубежный опыт, ни инновационная мудрость, ни национальная инновационная система не помогут. И в этом контексте анализ стратегии инновационного развития страны приводит к нескольким выводам.

Во-первых. Соответствие инновационного прорыва следующему технологическому укладу. Динамика экономики и развития технологического пространства представляют собой сложные многомасштабные процессы, в которых есть и поступательное развитие (тренды), и циклические компоненты, и случайные возмущения. Однако особое значение, с точки зрения инноваций, имеют циклы, связанные с технологическим обновлением экономики, которые были открыты выдающимся русским экономистом Н. Д. Кондратьевым. Именно эти циклы определяют войны и кризисы, сход одних государств с исторической арены и взлет других. В конце XX века теория кондратьевских циклов трудами академиков Д. С. Львова и С. Ю. Глазьева, а также их последователей, была дополнена теорией технологических укладов. Опыт модернизации второй половины XX века показывает, что наибольших успехов достигли страны, которые, начиная модернизацию, развивали промышленность и социальные институты, соответствующие не текущему (или, тем более, прошлому) технологическому укладу, а следующему.

В настоящее время развитые страны строят экономику, систему управления, социальное и культурное пространство, соответствующие VI технологическому укладу. Его локомотивными отраслями, вероятно, станут биотехнологии, нанотехнологии, новая медицина, высокие гуманитарные технологии, новое природопользование, полномасштабные технологии виртуальной реальности, роботика, когнитивные технологии. Именно сейчас происходит «пересдача карт Истории», и успехов в ближайшие 50 лет добьются те страны и цивилизации, которые сумеют «поймать свою волну» в рамках этих технологий. И с этой точки зрения, выдавать давно созданное или освоенное другими за технологии инновационного прорыва, вести строительство зданий и дорог вместо разработки новых образцов, идей и теорий, делать акцент на повторении пройденного, относящегося к другим технологическим укладам, контрпродуктивно. Чтобы остаться в истории, России придется искать свой путь.

• Соответствие инновационной стратегии новому этапу самоорганизации в мире. В динамической теории информации, построенной профессором Д. С. Чернавским и его последователями, показывается, как меняется число носителей данного вида ценной (помогающей выжить) информации на данной территории. Ценной информацией могут быть языки, принадлежность к определенной конфессии, предпочтение определенной валюты или культурных норм и, наконец, цивилизационные проекты.

Типичными процессами, описываемыми этой теорией, является возникновение в результате самоорганизации все более крупных общностей и конкуренция между ними. «Бог на стороне больших батальонов», – формулировал схожую тенденцию в военном искусстве Наполеон.

До XIX века субъектами международных отношений были государства, что фиксировала Вестфальская система. В XXI веке, по мысли американского историка и политолога Самуэля Хантингтона, реальными субъектами в геополитике, геоэкономике и геокультуре должны стать цивилизации. Он насчитывал 8 таких общностей (американская, китайская, ислам и др.). Однако, судя по стремительному изменению системы международных отношений, ученый опоздал со своим прогнозом. Путь в будущее, вероятно, определят гораздо большие общности, объединяющие население, превышающие 400 млн человек, и имеющие валовой продукт, превосходящий 15 трлн долларов в год. Уже понятно, что такими «игроками» за мировой шахматной доской в наступившем столетии станут США, Объединенная Европа и Китай. Присоединение России к любому из этих субъектов и неизбежное «растворение» в нем будет означать конец уникальной, самобытной, имеющей тысячелетнюю историю российской цивилизации.

Путь России в будущее связан с формированием сравнимого с другими по экономическим и демографическим ресурсам субъекта, с наделением его своими смыслами, ценностями, образом будущего, технологиями. При этом в качестве одного из партнеров или союзников может выступить Индия, ряд стран Латинской Америки и, возможно, Япония. Таковы правила геокультурного взаимодействия «новой инновационной игры». Их игнорирование или следование правилам XX века, по-видимому, обрекает мир России на проигрыш еще до начала игры.

• Ключевая роль опережающего отражения и создания образа желаемого будущего. Для корабля, порт назначения которого неизвестен, нет попутного ветра. Именно в таком положении находится нынешняя Россия. Нам предстоит как можно яснее и точнее увидеть «порт назначения» нашей страны, образ ее желаемого завтра, того будущего, которое предстоит построить.

Это конкретная рефлексивная задача, без решения которой большинство инновационных стратегий, программ и проектов повисают в воздухе. Так происходит потому, что «проектов общего пользования», независимых от выбранного варианта развития социально-технологической инновационной среды, в которой их предстоит реализовать, очень немного.

У этой рефлексивной задачи две стороны. Первая связана с осмыслением и выбором целей и ценностей, желаемого жизнеустройства. Это задача всего народа, элит, общественных организаций, берущих на себя рефлексивные проблемы, важнейший культурный вызов. Вторая – выявление ограничений, рисков, коридоров возможностей, моделирование различных сценариев развития. Это одна из главных проблем, стоящих перед всем научным сообществом России.

Стоит обратить внимание на многообразие путей решения этой рефлексивной задачи. Например, в Южной Корее к составлению форсайта технологического развития страны в свое время было привлечено более 10 тысяч исследователей. Это не значит, что все высказанные мнения были одинаково важны, значимы и приняты во внимание. Это – оказавшаяся очень ценной попытка заставить тысячи ведущих исследователей, руководителей, предпринимателей страны не сочинять дежурные «отписки», а заставить задуматься о будущем своего государства в 20-летней перспективе.

Примеры таких инициатив «рефлексивного проектирования» есть сейчас и в России.

Уже несколько лет при Институте философии РАН работает Клуб инновационного развития. Потенциально его участниками являются более 1000 аспирантов академических институтов различного профиля, находящихся в Москве, преподаватели, которые ведут у них философию и историю науки, исследователи из этих институтов и вузов. На заседаниях этого клуба глубоко и заинтересовано анализируются будущее нанотехнологий, математики, биотехнологий, системы международных отношений; организовываются стратегические рефлексивные игры – новая форма «мозговых штурмов». Уже стало ясно, что все это – эффективный инструмент для понимания будущего, для вывода задач прогноза и проектирования новой реальности на более высокий уровень.

Другой подход, также оказавшийся весьма плодотворным, реализуется в последние три года в Нанотехнологическом обществе России, объединяющем более 1000 человек, от студентов до академиков, заинтересованных в нанотехнологическом будущем нашей страны. Здесь ценно то, что удалось создать «незримый колледж», сообщество единомышленников из более чем 50 регионов России, поддержать людей, работающих в этой области на местах. Перефразируя библейскую мудрость можно сказать, что «нет пророка в своем регионе», и самоорганизация, поддержка со стороны, здесь могут быть очень важны.

Наконец, с 2009 года в рамках программы Президиума РАН «Экономика и социология знания» реализуется проект «Комплексный системный анализ и математическое моделирование мировой динамики». Его руководителем является академик В. А. Садовничий, ответственными исполнителями – иностранный член РАН А. А. Акаев, профессора А. В. Коротаев, Г. Г. Малинецкий, ведущая организация – Институт прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН. Цель проекта – та же рефлексивная задача – заглянуть в грядущее мира и России, объединить исследователей, занимающихся проектированием будущего. Ряд фрагментов возникшей картины исследованы, поняты и описаны [2–8], другие нуждаются в дальнейшем изучении и проработке.

Несмотря на успех каждого из этих начинаний – сценарии, модели, монографии, интересные конференции, поддержка конкретных идей и проектов, сайты, телепередачи – их научный и общественный резонанс до сих пор невелик.

Остается надеяться на быстрые изменения к лучшему в ближайшем будущем. У России осталось очень немного исторического времени для инновационного прорыва, и для всех нас важно его не упустить.

Литература

1. Лепский В. Е. Рефлексивно-активные среды инновационного развития. – М.: Изд-во «Когито-Центр», 2010. http://www.reflexion.ru/Library/Lepsky_2010a.pdf

2. Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. М.: URSS. 2003. 288 с.

3. Будущее и настоящее России в зеркале синергетики / Под ред. Г. Г. Малинецкого. М.: URSS. 2011. 328 с.

4. Сценарий и перспектива развития России / Под ред. В. А. Садовничего, А. А. Акаева, А. В. Коротаева, Г. Г. Малинецкого. М.: URSS. 2011. 320 с.

5. Прогноз и моделирование кризисов и мировой динамики / Под ред. А. А. Акаева, А. В. Коротаева, Г. Г. Малинецкого. М.: URSS. 2010. 352 с.

6. Проекты и риски будущего: концепции, модели, инструменты, прогнозы. / Под ред. А. А. Акаева, А. В. Коротаева, Г. Г. Малинецкого, С. Ю. Малкова. М.: URSS. 2011. 432 с.

7. Малинецкий Г. Г. Проектирование будущего и модернизация России // Панорама Евразии. 2011. № 1. С. 4–20.

8. Ахромеева Т. С., Малинецкий Г. Г. Уроки Фукусимы для России / В сб.: Перспективы модернизации традиционного общества: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. 23 июня 2011. – Уфа: АН РБ, Гилем. 2011. С. 102–108.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ «Методологические основы организации саморазвивающихся инновационных сред», проект № 11-03-00787а

Методологические проблемы организации саморазвивающихся сред

В. Е. Лепский
Философские основания становления средовой парадигмы (от классической рациональности к постнеклассической)

В настоящее время тенденции увеличения внимания к средовому подходу просматриваются практически во всех областях научного знания. Особенно отчетливо это проявляется в социогуманитарных областях знания (социальное управление, развитие, экономика и др.). На наш взгляд, это органично связано с постнеклассическим этапом развития науки. В статье в контексте постнеклассической рациональности проводится анализ философских оснований становления «средовой парадигмы».

От классической рациональности к постнеклассической: исходные посылки становления средовой парадигмы

В последние десятилетия в науке происходят принципиальные изменения, связанные, согласно академику В. С. Степину, со становлением постнеклассического этапа ее развития, Не принимая во внимание этих изменений, мы рискуем (помимо всего прочего) упустить из виду принципиальные изменения в понимании рациональности в науках об управлении и развитии.

Смена общенаучных картин мира сопровождалась коренным изменением нормативных структур исследования, а также философских оснований науки. Эти периоды правомерно рассматривать как революции, которые могут приводить к изменению типа научной рациональности. Три крупные стадии развития науки, каждую из которых открывает научная революция, можно охарактеризовать как три исторических типа научной рациональности, сменявших друг друга в истории техногенной цивилизации. Это – классическая (соответствующая классической науке), неклассическая и постнеклассическая рациональности[24].

Каждый этап характеризуется особым состоянием научной деятельности, направленной на постоянный рост объективно-истинного знания. Если схематично представить эту деятельность как отношения «субъект-средства-объект» (включая в понимание субъекта ценностноцелевые структуры деятельности, знания и навыки применения методов и средств), то описанные этапы эволюции науки, выступающие в качестве разных типов научной рациональности, характеризуются различной глубиной рефлексии по отношению к самой научной деятельности.

Классический тип научной рациональности, центрируя внимание на объекте, стремится при теоретическом объяснении и описании элиминировать все, что относится к субъекту, средствам и операциям его деятельности. Такая элиминация рассматривается как необходимое условие получения объективно-истинного знания о мире. Цели и ценности науки, определяющие стратегии исследования и способы фрагментации мира на этом этапе, как и на всех остальных, детерминированы доминирующими в культуре мировоззренческими установками и ценностными ориентациями. Но классическая наука не осмысливает этих детерминаций: научные исследования рассматриваются как познание законов Природы, существующих вне человека.

Неклассический тип научной рациональности учитывает связи между знаниями об объекте и характером средств и операций деятельности. Экспликация этих связей рассматривается в качестве условий объективно-истинного описания и объяснения мира. Но связи между внутринаучными и социальными ценностями и целями по-прежнему не являются предметом научной рефлексии, хотя имплицитно они определяют характер знаний: что именно и каким способом мы выделяем и осмысливаем в мире. На результаты научных исследований накладывается осмысление соотнесенности объясняемых характеристик объекта с особенностью средств и операций научной деятельности.

Противопоставление объекта и исследователя оказалось справедливым лишь для "не наделенных психикой" объектов. В случае, когда исследователю противостоит объект, "наделенный психикой", отношение между исследователем и объектом превращается в отношение между двумя исследователями, каждый из которых является объектом по отношению к другому. В таких отношениях явно происходит нарушение "физических" постулатов, а исследователь становится всего лишь одним из персонажей в специфической системе рефлексивных отношений. Объекты становятся сравнимыми с исследователем по совершенству.

Постнеклассический тип научной рациональности расширяет поле рефлексии над деятельностью. В нем учитывается соотнесенность получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и с ценностно-целевыми структурами.

Исходя из принципа универсального эволюционизма, Степин подчеркивает необходимость коммуникативного (диалогического) включения в современную научную картину мира всей совокупности ценностей мирового культурного развития. Только на этом, уподобляемом вселенскому, пути можно ожидать успехов с построением действительно человекомерных саморазвивающихся систем (примем это как некий очевидный постулат), а также подлинного понимания альтернативных идей восточных культур, в частности идеи о связи истины и нравственности.

Такое понимание постнеклассической научной рациональности предполагает введение в контекст любых научных исследований понятия «среды», на фоне которой они проводятся. Среды, включающей в себя наряду с различными типами субъектов совокупность ценностей мирового культурного развития; среды, которая сама рассматривается как саморазвивающаяся система. Средовая парадигма саморазвивающихся систем становится ведущей в контексте постнеклассической научной рациональности.

Принципиально важно отметить, что она включает в себя проектную парадигму и неразрывно связанный с ней субъектный подход, которые задают широкое поле междисциплинарных исследований, философское осмысление которого проведено в различных школах и направления. Особую роль, на наш взгляд, играет здесь философский конструктивизм.

Утрата «наблюдаемости» социальных систем и поиск механизмов «самонаблюдения» в средовой парадигме

После распада СССР стало очевидным, что существовавшая концепция научного мониторинга социальных систем оказалась несостоятельной. Другим примером является «неожиданно» разразившийся мировой финансово-экономический кризис. Эти примеры и многие другие дают основания для утверждения о кризисе современной науки, сформированной в условиях техногенной цивилизации.

Сегодня наука сталкивается с целым рядом случаев невозможности наблюдать и представлять реальности человека и общества. Само существование новых важнейших особенностей эволюционирующего человека и общества оказывается ненаблюдаемым для основных классических моделей науки или даже отрицается ими.[25]

Возникла необходимость нового осмысления, прежде всего, гуманитарного знания как важнейшего инструмента управления развитием цивилизации. Сегодня гуманитарная наука становится не столько сферой представления социальной реальности и поиска универсальных истин, сколько самостоятельной реальностью деятельности, средством коммуникации, автокоммуникации и рефлексии субъектов общества.

При этом проблемы человека и общества, требующие своего незамедлительного решения, все более обостряются, созданный же наукой потенциал для таких решений без развития технологий его сборки образует горы неструктурированного материала. Все более остро вырисовывается проблема создания новых моделей и технологий сборки научного знания; они должны соответствовать уже существующим вне классической модели науки практикам и решать неразрешимые в старой модели задачи, а для этого – выйти за рамки указанной модели.

Новый открывающийся мир существует во множестве каналов реальности. Он оказывается творимым и стремительно эволюционирующим: развитие самого человека включает в работу все новые реальности человека и общества. Для работы с ними необходимы языковые средства их осознания. Нужны современные технологии выхода из сложившихся тупиков научного знания, их применение позволило бы решать задачи, неразрешимые в единственном канале реальности ныне действующей классической основной модели.

Одним из классов таких технологий является рассматриваемая нами сборка рефлексивных площадок современного научного знания – позиций субъекта, оснащенных специальными средствами для осознания своих отношений с миром, самим собой и своей деятельности.

Определяемое нами понятие рефлексивной площадки субъекта научного знания опирается на два тезиса: перенос и проекция теоретических схем и включение субъекта в схему теоретического знания.[26]

Рефлексивные площадки постнеклассической науки являются важнейшим элементом новых поколений высоких гуманитарных технологий. Рефлексивная площадка – это позиция индивидуального и группового субъекта, оснащенная языковыми средствами для осознания и структурирования им реальности самого себя и своей деятельности. Такая позиция является пунктом входа субъекта в структурируемый им канал реальности. В этом канале детерминируется онтология (представления субъекта о сущем) и принимаемая субъектом рациональность (что для него в этом канале реальности разумно): соответственно так определенной онтологии и рациональности развивается и ограничивается его деятельность. Рефлексивные площадки используются субъектом для структурирования и переструктурирования своей деятельности, автокоммуникации и коммуникации с другими субъектами через согласование принимаемых ими реальностей.

Сборка рефлексивной площадки субъекта постнеклассического научного знания осуществляется как сборка множества проецируемых им на свою деятельность теоретических моделей и множества медиаторов, выводящих его в пространства культуры. Такой подход к работе с формальными схемами является трансдисциплинарным.

Надо заметить, что рефлексия человека и общества не ограничивает себя наукой. Множество рефлексивных площадок складывается в культурах и субкультурах. Неудовлетворенное ограниченностью классической науки общество открывает для себя эти лежащие вне поля науки рефлексивные площадки.[27]

Культурные микросреды как медиаторы в постнеклассической науке

В постнеклассической науке в центре внимания оказываются функции обеспечения взаимодействия субъектов научного познания:

– коммуникативная – обеспечение эффективной коммуникации субъектов;

– репрезентативная – обеспечение рефлексии субъектов;

– онтологическая – связь субъекта познания с реальностями бытия;

– интегративная – интеграция пространства знания.[28]

Их реализация требует построения выходов субъекта знания из дисциплинарных в трансдисциплинарные пространства и оснащения его позиции соответствующим инструментарием. Мы привыкли, что такую позицию науке дают философия и методология, которые берут на себя обеспечение указанных функций. Однако наиболее общим таким пространством является культура.

Формальная логика научного знания и его точные определения создают образ кажущейся замкнутости и отделения науки от широкой культуры. Вместе с тем одна из функций научных картин мира должна обеспечивать объективизацию соотносимых с ней научных знаний, их понимание и включение в культуру.[29] Если такая замкнутость системы научных истин и заложена в конструкцию науки, то для конкретного человека это совсем не так. Даже очень рафинированное и формализованное знание остается представленным словами, где почти каждое принадлежит широкой культуре и является культурным посредником – медиатором, выводящим субъекта научного знания из замкнутой конструкции науки. Возвращаясь после такого выхода в пространство строгого научного знания, субъект не оставляет это знание неизменным, а структурирует и переструктурирует его на основе открывшихся способов видения исследуемого предмета. Культурные медиаторы, включенные в научное знание, создают поток креативности – порождения новых формальных схем, конструкций, определений. Эти же медиаторы позволяют субъектам научного познания, находящимся в разных научных дискурсах, найти общие точки для построения коммуникации через метафоры.

Сегодня уже существует практика конструирования культурных микросред, через которые возможна коммуникация разных научных дискурсов. И если для классической модели науки практики лежали вне научного знания и относились к индивидуальному коммуникативному мастерству ученого, то постнеклассическая наука переводит конструирование культурных микросред в поле науки.

Сложность такого конструирования заключается в том, что осуществлявшие его ученые всегда сами были включены в мир живописи, музыки, поэзии, театра – реального художественного творчества. Они чувствовали звук, слово, цвет и форму, ощущали жизнь и красоту. Для постнеклассики возникает ситуация, когда эта способность должна сознательно включаться в сложную коммуникативную научную ткань, обеспечивающую сшивку множества результатов человеческого познания. Наука для обеспечения реальной эффективности создаваемого ею пространства знаний должна вобрать в себя и развить как метод ранее отделенные от нее опыты конструирования коммутирующих целостное знание культурных медиаторов.

Средовая парадигма в философском конструктивизме, кибернетике и синергетике

В соответствии с философской позицией конструктивизма то, с чем имеет дело человек в процессе познания и освоения мира, – не какая-то реальность, существующая сама по себе, которую он пытается постичь, а в каком-то смысле продукт его собственной деятельности (коллективной познавательной деятельности, или деятельности трансцендентального субъекта, по И. Канту). Конструктивисты считают, что человек в своих процессах восприятия и мышления не столько отражает окружающий мир, сколько активно творит, конструирует его.

Одним из первых конструктивистов был Гераклит, научные основы философии конструктивизма заложены в воззрениях Д. Беркли, И. Канта и др. Субъект имеет дело в процессе познания и деятельности с самим собой: от себя ему никуда не уйти. Он постигает мир через идеализации, абстракции, модели, которые определяются его возможностями познания здесь и сейчас.

Отсюда вытекает ряд следствий. Во-первых, проблема множественности реальностей их соизмеримости, а также переводимости и понимания субъектов, живущих, вообще говоря, в разных перцептивных и концептуальных мирах. Во-вторых, проблема телесных и ситуационных детерминант познания, которые делают реальности различных субъектов принципиально несоизмеримыми. В-третьих, если субъект не отражает, а создает реальность, то по каким законам он ее создает?[30]

Основным естественнонаучным источником философского конструктивизма является парадигма самоорганизации. В биологии она нашла свое воплощение в концепции аутопоэзиса У. Матураны и Ф. Варелы. В психологии и психотерапии философский конструктивизм имеет сторонников прежде всего в лице Г. Бейтсона и П. Ватцлавика. Бейтсон считал, что люди сами создают воспринимаемый мир, поскольку подвергают селекции воспринимаемую реальность, чтобы привести её в соответствие со своими представлениями о мире.

Ватцлавик сформулировал понятие коммуникативной реальности, описывая его следующим образом:

– Реальность – продукт человеческого общения.

– Реальность принципиально множественна (существуют различные её версии и варианты).

– Множественную реальность нельзя рассматривать как отражение или репрезентацию какой-либо объективной реальности.

Фактически в центре внимания конструктивистов оказываются особого рода среды множественной реальности. В. А. Лекторский существенно «смягчает» радикализм философского конструктивизма, усиливая акцент на коммуникативных процессах формирующих реальность субъектов, на влиянии этих процессов на ограничение их свободы.[31] Она мыслится уже не как овладение и контроль, а как установление равноправно-партнерских отношений с тем, что находится вне человека: с природными процессами, с другим человеком, с ценностями иной культуры, с социальными процессами, даже с не-рефлексируемыми и “непрозрачными” процессами собственной психики.

В этом случае свобода понимается не как выражение проективно-конструктивного отношения к миру, не как создание такого предметного мира, который управляется и контролируется, а как такое отношение, когда я принимаю другого, а другой принимает меня. Важно подчеркнуть, что принятие не означает простого довольствования тем, что есть, а предполагает взаимодействие и взаимоизменение. При этом речь идет не о детерминации, а именно о свободном принятии, основанном на понимании в результате коммуникации, поэтому мы имеем дело с особого рода деятельностью. Это не деятельность по созданию предмета, в котором человек пытается запечатлеть и выразить самого себя, т. е. такого предмета, который как бы принадлежит субъекту. Это взаимная деятельность, взаимодействие свободно участвующих в процессе равноправных партнеров, каждый из которых считается с другим, и в результате оба они изменяются. Такой подход предполагает нередуцируемое многообразие, плюрализм разных позиций, точек зрения, ценностных и культурных систем, вступающих друг с другом в отношения диалога и меняющихся в результате взаимодействия.

Подобной онтологии человека соответствует новое понимание отношения человека и природы, в основу которого положен не идеал антропоцентризма, а развиваемая рядом современных мыслителей, в частности известным ученым Н. Н. Моисеевым[32], идея ко-эволюции. Совместная эволюция природы и человечества может быть истолкована как отношение равноправных партнеров, если угодно, собеседников в незапрограммированном диалоге, погруженных в общую среду.

Отечественным родоначальником базовых идей кибернетики и синергетики является А. А. Богданов.[33] Уместно вспомнить, что он подразделял организационные комплексы на организованные (когда целое больше суммы частей), дезорганизованные (целое меньше суммы частей), нейтральные (равенство системы сумме составляющих ее элементов). И фактически такой подход предопределял рассмотрение среды как потенциального всеобъемлющего целого.

В кибернетике внимание к средовой парадигме отчетливо проявлялось на различных этапах ее развития, а в последние десятилетия возрастает в контексте проблем кибернетики второго порядка и социальной кибернетики. Согласно афоризму Хейнца фон Фёрстера, кибернетика первого порядка – это кибернетика наблюдаемых систем. Кибернетика второго порядка – наблюдающих систем, сняла границу между объектом и субъектом управления и, как следствие, между совокупностью субъектов и средой как целым.

Ключевым для кибернетики второго порядка становится понятие «само-объективизации» Наиболее четко формализовать его удалось В. А. Лефевру в книге «Конфликтующие структуры».[34] Он выделил особый класс объектов, которые назвал "объектами, сравнимыми с исследователем по совершенству".

Различие между объектом и исследователем исчезает. Сторонний наблюдатель, исследующий процесс исследования объектов и, как правило, отождествляющий себя с исследователем, попадает в затруднительное положение. Действительно, как ему быть, если объект сам является исследователем? Наблюдатель может становиться в этом случае на «патологическую» позицию: смотреть на все происходящее с точки зрения объекта (рассмотреть исследователя с точки зрения объекта!).

Кибернетика второго порядка соответствовала неклассической рациональности, попытки дальнейшего ее развития были предприняты в монографии В. А. Лефевра «Алгебра совести»[35], в исходных посылках становления социальной кибернетики S. Umpleby[36] и др. Однако, целостного направления постнеклассической кибернетики пока не сформировалось.

На эту нишу все в большей степени начинает претендовать синергетика, в которой средовая парадигма была базовой изначально. Именно среда определяла аттракторы, параметры порядка и другие основополагающие понятия синергетики. Возможно, одним из направлений развития синергетики станет конвергенция традиционного для нее каузального подхода с телеологическим, в котором в качестве аттракторов могут рассматриваться и целевые установки субъектов. При таком подходе в качестве предмета синергетического анализа смогут рассматриваться и полисубъектные среды.

Синергетика вносит дополнительные ограничения в возможностях конструирования реальности, обосновывая необходимость учета собственных путей эволюции сложных систем. Синергетическое видение таково, что субъект конструирует окружающий природный и социальный мир отнюдь не наобум, а «ударяет по клавишам возможного». Игра не по клавишам – это либо хаотизация мира, либо оставление его нечувствительным, «равнодушным» к воздействиям, ибо они ниже его порога чувствительности или нерезонансны. Удары по клавишам – высечение новых форм, пробуждение мира к новой и его собственной жизни, спусковой механизм для начала процессов самоорганизации.[37]

К средовой парадигме полисубъектного управления

Традиционное представление об управлении родилось в контексте классической науки, и оно ограничилось парадигмой «субъект-объект».

В контексте неклассической науки развитие представлений об управлении в основном связано с преодолением ряда ограничений парадигмы «субъект-объект». В ее рамках естественнонаучные традиции, содержат в себе ряд скрытых постулатов[38].

Постулат первый: "Теория об объекте, имеющаяся у исследователя, не является продуктом деятельности самого объекта". Этот постулат фиксирует доминирующее положение исследователя по отношению к объекту. Утверждение, что "природа не злонамеренна" является одной из форм осознания этого постулата.

Постулат второй: "Объект не зависит от факта существования теории, отражающей этот объект". Второй постулат порождает возможность говорить о свойствах и законах, присущих вещам. Они существуют объективно и лишь фиксируются исследователем.

В соответствии с этими постулатами отношения между исследователем и объектом описываются схемой "субъект-объект". Принципиальная ограниченность этого подхода в теории управления отчетливо проявилась при попытках моделирования социальных систем, конфликтных взаимодействий, процессов общения, социальных и психологических феноменов, в которых поведение объекта оказывалось существенно зависящим от отношений с исследователями, от "модели ситуации, которую строил объект", от целей объекта и исследователя и их взаимных представлениях.

Переход в управлении от парадигмы "субъект – объект" к парадигме "субъект – субъект" ведет к новым представлениям об управлении; появляются рефлексивное управление[39], информационное управление[40], управление активными системами[41] и др.

Постнеклассический тип научной рациональности расширяет поле рефлексии над деятельностью. В нем учитывается соотнесенность получаемых знаний об объекте не только с особенностями средств и операций деятельности, но и с ценностно-целевыми структурами. При этом эксплицируется связь внутринаучных целей с вненаучными, социальными ценностями и целями, решается задача их соотнесении с осмыслением ценностно-целевых ориентаций субъекта научной деятельности.

Ключевой для теории управления в рамках постнеклассической науки становится парадигма «субъект – полисубъектная среда». В рамках этой парадигмы основным типом управления становится полисубъектное управление. Исходные посылки и рефлексивные модели полисубъектного управления были впервые сформулированы В. А. Лефевром.[42]

В контексте постнеклассической рациональности под управлением понимается не жесткая детерминация систем, а «мягкие формы управления» – создание условий для их развития. В саморазвивающихся системах имеет место система онтологий[43], в которой находят место различные механизмы социальных воздействий: управление (в контексте классической и неклассической науке), организация, модерирование, медиация, поддержка, стимулирование и др.

Эти тенденции отчетливо просматриваются в содержании большинства Нобелевских премий по экономике XXI века.[44] Наметились четко выраженные тенденции к переходу в управления экономическими системами к парадигмам «субъект – субъект» и «субъект – полисубъектная среда».

Парадигма управления «субъект – полисубъектная среда» может использоваться не только для управления развитием социальных систем, но и для их разрушения и снижения способности к развитию. Ярким примером является концепция «управляемого хаоса».[45]

Выводы

Постнеклассическая научная рациональность предполагает введение в контекст любых научных исследований понятия «среды», на фоне которой они проводятся. При этом сама среда рассматривается как саморазвивающаяся система. Средовая парадигма саморазвивающихся систем становится ведущей в контексте постнеклассической научной рациональности.

Тенденции становления средовой парадигмы отчетливо просматриваются во всех областях научного знания связанных с проблемами социального управления и развития.

В. Э. Войцехович
Становление средовой парадигмы: от «Cogito» Р. Декарта до среды творения

Средовая парадигма, на наш взгляд, столь глубока, что развитие и применение её на практике потребует от научного, проектного и предпринимательского сообществ многих радикальных перемен, как в понимании бытия, так и мышления [3].

“Cogito ergo sum”

«Мыслить, следовательно, существовать» – так переводят известное высказывание Рене Декарта, сделанное в 17-м столетии. Что оно означает? Каковы скрытые смыслы этого афоризма?

Прежде всего, то существо, которое способно мыслить, в большей степени существует, чем существо (или вещь), которое не мыслит.

Но что значит: 1) «существовать» и 2) «мыслить»?

1) Существовать – значит «быть сущим», или просто «быть». В 6-м в. до РХ Парменид говорит: «Бытие есть, небытия нет». В его онтологии (учении о бытии) можно говорить только о том, что существует. Термин же «небытие» есть, но для него отсутствует прообраз. Язык шире бытия Парменида и создаёт «пустые» слова.

Несмотря на парадоксы, сопровождавшие афоризм древнегреческого мыслителя, почти вся мысль европейской философии следовала за ним. В частности, В. С. Соловьёв, развивавший принцип единства бытия, на вопрос «Что значит «есть, быть» (быть в сущности)» утверждал, что «есть» только «Всё», но не отдельная вещь. Этим он отвергал сенсуально-эмпирический взгляд на реальность, характерный для западной, особенно английской мысли. «Всё» здесь означает единство всех вещей, существ, целостность бытия. Отдельная вещь возможна лишь в связи, в единстве со всеми другими.

2) Мыслить – значит понимать своё собственное существование, смотреть на себя как бы «со стороны» – рефлектировать, осознавать себя как микрокосм, как малую «вселенную». Уметь самотрансформироваться, быть способным вести собственную эволюцию в направлении, указанном ещё Аристотелем в учении о форме и материи. Степени восхождения в этом учении: 1) материя как неоформленное бытие, как хаос, 2) камень как первый уровень оформленности хаоса, 3) растение как «растущий камень», 4) животное как «бегающее растение», 5) человек как «разумное животное», как существо, осознающее само себя, способное к самопознанию и «самоперепрограммированию», 6) форма форм – форма, творящая другие формы, – Бог.

Мышление в этом контексте зависит от понимания бытия. После Парменида возникли вопросы о самодостаточности бытия или о его несамодостаточности и, следовательно, необходимости поисков основания бытия, которое само не есть бытие.

Одни авторы придерживаются первого варианта, другие второго.

Первые – это Платон, Плотин, Г. Гегель, Ф. Шеллинг, В. С. Соловьёв и другие. Плотин развивал учение о Едином, в котором сливается и отождествляется всё. В этом варианте Единое – сущность бытия в смысле Парменида.

Вторые – это Аристотель, множество теологов в Средние века и представителей эмпирических наук в Новое время, следующих за ним. Они понимают бытие скорее эмпирико-рационально, как всё, что воспринимается чувствами и мыслится разумом.

В «Ветхом Завете» Бог, призвавший Моисея на гору Сион, говорит: «Я есмь сущий». Это можно понимать как «самый важный, главный», как основание и окончательная причина, начало бытия.

По Аристотелю Бог есть основание бытия, не являющееся бытием, не воспринимаемое и немыслимое. Для Парменида небытие – «пустое понятие». Для Аристотеля основание бытия – особое, священное понятие – Бог.

За тысячи лет, прошедшие со времён древних греков, в ходе дискуссий выяснилось, что в этой области, находящейся на границе человеческого разумения, возникает множество парадоксов, разрешить которые, вероятно, смогут лишь наши потомки, которые смогут выйти за рамки греческой парадигмы Логоса.

Уровни бытия

Соединяя взгляды перечисленных авторов на бытие и его основание, можно сделать выводы о следующих уровнях общности.

1-й уровень существования: в бытие как реальность входит всё, что можно зафиксировать (наблюдать, переживать во сне, воображать, фантазировать («вещь» в широком смысле слова)), что обладает самостоятельностью, что «сопротивляется» воздействию со стороны «другого».

2-й уровень: в большей степени существуют, «бытийствуют» не отдельные объекты, но все вещи в единстве, во всеобщей взаимосвязи.

3-й уровень существования: вещь, понимающая своё собственное существование, мыслящая и творящая, ещё более устойчива, ещё более укоренена в бытии, чем вещь вне-мыслительного уровня, т. к. мыслящее существо осознанно создаёт «реальность для себя». Мыслящее существо может быть как дискретным, так и континуальным. Дискретное, отдельно мыслящее и есть субъект, например, человек как индивид.

Континуально мыслящее «существо» непрерывно в движении, в пространстве-времени, например, это мыслящая субстанция. Такого рода объекты неизвестны пока науке. Это философская гипотеза, следующая из афоризма Декарта. На физическом плане это мыслящее поле, единство бесконечной волны и конечных частиц. На философском плане – «мыслящее мышление», т. е. высшее бытие, мыслящее о самом себе и создающее целый спектр «возможных миров» низшего бытия.

С мифологической стороны это напоминает индусский (арийский) миф о Брахме – мировом творце-огне. Когда Брахма спит, ему снится сон. Этот сон – наш мир. Когда Брахма просыпается, сон развеивается, мир исчезает. Брахма бодрствует, но затем вновь засыпает и ему снится другой сон, возможно, это другой мир, а возможно, это сон о том, как Брахме снится сон о нашем мире.

4-й уровень: «быть=мыслить». Или «мыслить как быть», «быть как мыслить». Мышление, оторванное и противопоставленное бытию, переходит границу самого себя и сливается с бытием. Познание субъектом объекта становится их отождествлением: чтобы знать объект познания, необходимо стать объектом. Из всех нам известных существ только человек способен быть «универсальным актёром»: изображать животное, дерево, облако и т. д. Однако в идеале, возможно, в далёком будущем человек будет способен именно быть объектом, а не только изображать на сцене.

Подобное представление о существе, способном становиться любым другим, оставаясь при этом самим собой, есть в древнегреческом мифе о Протее. Из различных типов мировоззрения лишь философия в какой-то мере приближается к роли Протея. Из наук только математика. Из искусств – актёрское ремесло.

Может ли человек как родовое существо приблизиться к Протею?

Одним из путей «протеизации» является превращение человека из дискретного существа, самотождественного, обладающего лишь одной функцией «быть самим собой», в многофункциональное, многомерное существо, а затем и в континуальное, непрерывно заполняющее (потенциально) собой целое пространство.

Формы организации творческой деятельности

Хотя слияние мышления и бытия – дело будущего, определённые шаги к синтезу происходят уже в 20-21-м столетиях. Прежде всего в области деятельности, соединяющей природу и человека, – в технике и технологии, где внешнее, материальное бытие человека соединяется с его внутренним, духовно-интеллектуальным бытием, а познание природы с конструированием окружающего мира и среды пребывания. Каковы социальные, структурно-организованные формы творчества – появления принципиально новых идей, образов, переживаний?

Индивид, отдельный человек (число членов N в группе равно 1: N = 10 в степени 0). Это главный субъект творчества, традиционно рассматриваемый в психологии творчества. Обычно его изображают одиноким гением, оторванным от общества. Поэт, музыкант, талантливый учёный, пророк, святой. Однако и одинокий поэт, и учёный погружены в среды разных уровней: а) сообщество коллег по творческому цеху, б) окружающую социально-природную среду.

Малый групповой субъект – несколько лиц, хорошо понимающих друг друга и работающих над одним проектом до тех пор, пока группа не распалась. «Обэриуты», «Битлз», «Бурбаки», учёные, работавшие над атомным проектом в США, СССР в 40-е годы 29-го века, и т. п. Группа уже тесно связана с окружающей социальной средой и нуждается в постоянной подпитке информацией, энергией, материалами со стороны научного сообщества и государства. N = 10 в степени 1–2.

Большой групповой субъект – институт, отрасль индустрии, создающие большие научно-технические системы государственного масштаба. Авиапром, космическая отрасль, наноиндустрия и им подобные. N = 10 в степени 3–6. Такой субъект является сложной системой, сочетающей в себе дискретное и континуальное, т. е. элементы (индивиды и малые группы), с одной стороны, и многочисленные связи между элементами, которые порождают «информационно-энергетическое поле» – внутреннюю творящую среду системы. В то же время такой субъект погружен в огромную социально-природную среду – политико-идеологическое «поле», научно-образовательную «общественность», население страны, заводы, рудники, международные отношения, географическую среду. Внутренняя среда системы непрерывно производит новые идеи, проекты даже при отключении отдельных элементов (одиночек и малых групп) и является «полем», или творящей средой.

Человечество как максимальный групповой субъект. Деятельность этого субъекта стала заметной в 20-м веке в планетарных, а затем и космических масштабах. Первым это заметил В. И. Вернадский, автор учения о носфере. Человечество изменяет планету физически уже тысячи лет, а информационно оно стало заметным на расстоянии десятков световых лет – со времени развития радио и особенно телевидения. Ещё более важным является обогащение ноосферы открытиями науки, искусства, социальной жизни. Здесь N приближается к 10 в степени 10.

ПНК-наука, рациональность и среда

За последние полвека сформировались постнеклассическая наука (ПНК-наука) и соответствующая новая рациональность [4]. ПНК-наука возникла на основе антропного принципа, теории самоорганизации, виртуалистики и теории сложности [1]. Новая ПНК-наука и соответствующая фрактальная парадигма сдвинули акценты в понимании реальности от категорий «покой и дискретное» к категориям «движение и континуальное». О переходе современного научного мышления от покоя к движению, от статичности к процессуальности прямо написал один из основателей синергетики И. Пригожин: «Наука движется от Парменида к Гераклиту». Намёк на этот сдвиг обозначился ещё в 17-м веке, когда возник спор Ньютона и Гюйгенса в понимании природы света. Ньютон выступал за корпускулярную природу, Гюйгенс – за волновую. Дискуссия завершилась лишь в начале 20-го века при создании квантовой теории, когда удалось соединить обе гипотезы в одну, объединить дискретный и континуальный подходы.

С конца 20-го века, с эпохи ПНК-науки объекты исследования стали понимать ещё радикальнее – и как процессы, и как среды. Произошла также смена концепции «объективной истины» на концепцию «субъект-объектной истины». Но если объект из дискретного стал дискретно-континуальным, то и с субъектом должно произойти то же самое!

Следовательно, субъект познания и действия можно понимать как континуальное – как волну, поле, среду. Отсюда гипотеза о творящей среде. Истоки её – ещё в «Cogito» Декарта, в «мыслящем мышлении».

Именно такой, вероятно, станет основная модель инновационной инфраструктуры-среды: необходимо строить не иерархическую пирамиду, не набор «Начальник и подчинённые», «Лидер и следующие за ним исполнители» для достижения цели, для познания или выполнения проекта, а дискретно-континуальное единство индивидов, групп и творящей среды.

Причём начинать проект не обязательно традиционно, в духе линейного 17-го столетия – с дискретных элементов (индивидов-лидеров), а можно прямо с нелинейной самоорганизующейся творящей среды: с духовно-интеллектуального «поля» и инфраструктуры, которые сами найдут для себя дискретные элементы – индивидов и группы как субъекты творения. Породят внутри себя или притянут со стороны.

Конечно, для эффективной работы средового подхода и концепции «творящей среды» современный иерархический социум должен приблизиться к иерархически-сетевому или ещё лучше – просто сетевому. Так, как устроен социум в интернете, где «все равны», где работает «общинный принцип» – как при анархии или при коммунизме.

При переходе к концепции творящей среды (как инновационной реализации средовой парадигмы) изменяется онтология реальности. В частности, пространство расслаивается на несколько уровней, в простейшем случае – на внутреннее и внешнее. Внутреннее становится многомерным, сетевым, хаотическим. Важнейшую роль в его творящей среде играет хаос. Именно он является онтологическим основанием творчества – и единичного субъекта, и среды. При этом информационная ёмкость внутреннего пространства растёт на много порядков.

Внешнее (физическое) пространство из 3-мерного становится 4-х и 5-мерным, в которых понятие общего для системы одномерного времени теряет значение.

Для выражения теорий в такой среде потребуется математика значительно более общая, чем это известно сегодня. Она должна выражать идеи развития, субъектности, хаотичности. Отдалённые аналоги этих подходов сегодня выражают теория вероятностей, интуиционизм, конструктивизм, метаматематика, теория категорий [2].

Литература

1. Аршинов В.И. Синергетика сложности и рефлексивно-активные среды инновационного развития // Рефлексивные процессы и управление. М-лы VIII Международного симпозиума «Рефлексивные процессы и управление». 18–19.10.2011, Москва. М., 2011. С. 9- 13.

2. Войцехович В. Э. Гуманитарная математика как алгоритм производства моделей в полисубъектной инновационной среде // Рефлексивные процессы и управление. М-лы VIII Международного симпозиума «Рефлексивные процессы и управление». 18–19.10.2011, Москва. М., 2011. С. 74–77.

3. Лепский В. Е. Рефлексивно-активные среды инновационного развития. М., 2010. – 255 с. http://www.reflexion.ru/Library/Lepsky_2010a.pdf4. Стёпин В. С. Теоретическое знание. М., 2000.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ «Методологические основы организации саморазвивающихся инновационных сред, проект № 11-03-00787а

В. И. Аршинов
Рефлексивно-активные среды инновационного развития в контексте синергетики сложности

Вводные замечания

Понятие рефлексивно-активных сред инновационного развития было недавно введено в современный методологический обиход В. Е. Лепским в качестве интегративного инструмента «сборки» стратегических субъектов, формирующих образ будущего России и воплощающих его в действительность[46]. Предлагаемый В. Е. Лепским подход, будучи сам по себе методологически инновационным, одной из своих отправных точек берет представления В. С. Степина о постнеклассической рациональности, опираясь, в частности, на ключевой тезис о конструктивном расширении и усложнении сферы рефлексивной деятельности субъекта постнеклассической науки как одной из ее основных специфических характеристик[47]. В этом контексте представляет интерес соотнести средовую концепцию Лепского с представлениями синергетики второго порядка или синергетики сложности[48]. Понятие «сложность» естественным образом присуще синергетике, сложностное мышление ее основной атрибут. Это обстоятельство стало осознаваться в последние годы все более отчетливо так же в связи с осмыслением статуса синергетики в контексте вышеупомянутых представлений Степина о становлении постнеклассической науки. Однако отправная точка этого осмысления несколько иная. Конечно, синергетика изначально опиралась на понятие активных нелинейных самоорганизующихся сред. Этот акцент особенно характерен для отечественной школы синергетики, ярко представленной работами С. П. Курдюмова, Е. Н. Князевой, Г. Г. Малинецкого, Д. С. Чернавского. Тот факт, что такого рода среды являются также и сложностными средами при этом, конечно, подразумевался, однако был, что называется, не в фокусе рассмотрения. В русле этого подхода самоорганизующиеся среды рассматривались преимущественно в рамках концептуальной оптики, ориентированной на объект. Синергетика сложностного видения, будучи изначально ориентированной на темпоральность, процесс, эмерджентность предполагает переключение когнитивного гештальта на дополнительный к объектному видению субъектный полюс постнеклассической рациональности. Именно в процессе этого переключения от объекта к субъекту, в котором субъект становится фигурой, а объект – фоном и происходит «встреча» синергетики со сложностью. При этом, следуя традиции естествознания 20 века, по аналогии с фигурой квантово-механического наблюдателя как коммуникативного агента-посредника неклассического этапа познания, можно говорить о наблюдателе сложности как субъект-объектном посреднике, погруженном в рекурсивно организованное междисциплинарное поле постнеклассической науки. И здесь мы, так же как и в подходе В. Е. Лепского, сталкиваемся с задачей «сборки» субъекта, как наблюдателя сложности и одновременно участника сложности, как особого рекурсивного процесса или темпорального гештальта.

Сложность как состояние рефлексивной когнитивной цикличности субъекта

Дальше я выскажу соображения по поводу специфики «сложностного» решения этой задачи, пытаясь связать ее с концепцией рефлексивно-активных сред. На первый взгляд, это «сложностное» решение может выглядеть просто: договоримся считать рефлексивно-активные среды сложными, а сложные-рефлексивно-активными. Однако это псевдорешение и оно не проходит уже потому, что оно по умолчанию ориентировано на оптику объектного подхода и классическую по сути рациональность. Оно не когерентно логике подхода Лепского и логике постнеклассической рациональности Степина. В особенности – логике постнеклассической синергетики, специфика которой состоит в том, здесь мы имеем дело с синергетикой сложности. Идеи рефлексивности и сборки субъекта как и вышеупомянутая идея синергетического переключения гештальта при таком приравнивании выглядят скорее как вторичные декоративные добавки. При этом ускользает главное: понимание постнеклассической субъектности как рефлексивной самоорганизующейся интерсубъективности.

В этой связи мне представляется уместным привести несколько цитат из недавно изданной на русском языке книги выдающегося итальянского социолога Данило Дзоло «Демократия и сложность: реалистический подход»[49]. Обсуждая термин «сложность» и подчеркивая, что «даже в случае наиболее изощренного использования понятие сложности остается смутным и двусмысленным», он продолжает: «Термин «сложность в том смысле, в каком я использую его при рассмотрении теоретических вопросов, не описывает объективные свойства естественных или социальных явлений. Не обозначает этот термин и сложные объекты, противопоставляемые простым объектам. Скорее, этот термин отсылает к когнитивным ситуациям, в которых оказываются субъекты – как индивиды, так и социальные группы (выделено мной – В. А.). Отношения, которые строят субъекты и которые субъекты проецируют на окружающую их среду в попытках самоориентации, то есть упорядочения, прогнозирования, планирования или манипулирования, будут в зависимости от обстоятельств более или менее сложными. Точно так же более или менее сложной будет подлинная связь субъектов со средой…». И далее: «…субъекты, осознающие высокий уровень сложности среды, в которой они существуют, достигают состояния когнитивной циркулярности. Такие субъекты сознают сложность, с которой придется столкнуться при попытках объяснить и спрогнозировать внешние, происходящие в среде явления в соответствии с линейными (то есть монокаузальными, монофункциональными или простыми) схемами, сами условия их отношений со средой. …Соответственно, субъекты учитывают то обстоятельство, что не могут определить свою среду в объективных категориях… таким образом субъекты оказываются в ситуации эпистемологической сложности… Возникает потребность в рефлексивной эпистемологии, основанной на признании когнитивной взаимосвязи субъекта (или системы) и среды в условиях повышенной сложности».[50]

Итак, субъекты, сознающие сложность, достигают «состояния когнитивной циркулярности». И тогда возникает вопрос о возможности ее преодоления, с учетом реальности контекста эпистемологической сложности а не его игнорирования. Такая возможность – необходимая предпосылка возможности сборки субъектов рефлексивно-активных сред Лепского или становления постнеклассической интерсубъективности в рамках представлений синергетики сложности. Далее мной будут так же рассмотрены некоторые возможные пути становления синергетической интерсубъективности как они видятся в исторической перспективе ее естественнонаучного генезиса.

На пути к понятию коммуникативного интерфейса

Однако в начале представляется необходимым ввести в наши рассуждения понятие интерфейса. Я использую это понятие, апеллируя к интуитивно ухватываемому его смыслу в тех случаях, когда мы говорим, например, об интерфейсе «человек-машина». Недавно, в связи с проблемой сложности и ее редукции Хельга Новотны – философ и социолог науки – ввела в обиход понятие эмерджентного интерфейса.[51] Она приводит множество примеров такого рода интерфейсов. В изначальном физическом смысле интерфейс – это поверхность раздела двух фаз вещества, которое может быть твердым, жидким, газообразным. Или – границей раздела живого и неживого и т. д. При этом существенно, что интерфейс порождает качественно новые свойства или эффекты, отличные от свойств ассоциированных с ним поверхностей. Кстати говоря, в этой эмерджентности интерфейсов кроется один из источников инновационного потенциала конвергентного нанотехнологического развития. Новотны распространяет идею интерфейса на ситуацию пересечения или конфронтации разных форм и/или областей знания. Эмерджентность говорит о незапланированности, неожиданности возникновения свойств, феноменов, или объектов, которые ведут себя как «граничные объекты», не имеющие отчетливо распознаваемой границы, а потому не поддающиеся четкой категоризации и классификации. Поэтому вместо того, что бы играть роль коммуникативных медиаторов и порождать возможность консенсуса, они ведут к размежеванию и конфликту. Тем самым, они порождают рост сложности, вследствие трудностей интерпретации, поскольку они находятся между двумя взаимно несоизмеримых, взаимно непрозрачных, непонимаемых языков. И тем не менее, отмечает Новотны, эти же «граничные», гибридные объекты могут быть провозвестниками грядущих коммуникативных прорывов, снижающих уровень сложность, оптимизирующих ее, снижающих его временно, но не до некоторой окончательной, изначальной атемпоральной простоты. Новотны апеллирует к Н. Луману, для которого коммуникация в социальных системах – это и редукция сложности. Уместно так же здесь упомянуть о его же концепции «двойной контингентности», исходной взаимной коммуникативной непрозрачности, неопределенности вошедших в «соприкосновение» автопоэтических систем. Итак, общим «контекстом» для ситуации возникновения эмерджентного интерфейса является ситуация «контингентной встречи» разных областей знания. А точки зрения наших предшествующих рассуждений – о встрече субъектов находящихся в состоянии «когнитивной циркулярности». Это встреча сама по себе порождает рост сложности. Для редукции сложности в этой ситуации нужна коммуникация, причем такая коммуникация, при которой ситуация двойной контингентности сохраняется, как нечто «полупрозрачное», поскольку любая попытка ее элиминации, хотя и упрощает ситуацию, но таким образом, что блокирует ее дальнейшее креативное продолжение.

О какой же коммуникации идет речь? Здесь я, следуя Х. фон Ферстеру, исхожу из одного из ключевых тезисов его кибернетики второго порядка, согласно которой: «Коммуникация – это рекурсия»[52]. При этом я рассматриваю понятие рекурсия как синергийно сопряженное с такими понятиями как рекуррентность, самоотнесенность, «действенный цикл, становится рефлексивным и генерирующим сложное мышление» (Эдгар Морен). Такой взгляд для меня в высшей степени конструктивен, поскольку позволяет нередукционистски соединить сложность в познании общества и те концепции сложности, которые возникли в последние годы в естественных науках. Это, конечно, синергетика Г. Хакена, теория диссипативных структур И. Пригожина, кибернетика второго порядка фон Ферстера, теория автопоэзиса Варелы и Матураны.

Коммуникативная природа странных аттракторов

Особое место в этом перечне принадлежит открытию так называемых странных аттракторов, которые чаще всего ассоциируются с понятием детерминированного хаоса, но в меньшей степени с динамически рекурсивным (фрактальным) процессом. Последнее, однако, важно иметь ввиду, поскольку рекурсивный процесс является необходимой предпосылкой формирования канала коммуникации, из чего следует, что странный аттрактор или детерминированный хаос можно рассматривать как когнитивное устройство, которым обладает наблюдатель, формирующий смысл из воспринимаемых им «внешне хаотических последовательностей наблюдаемых явлений»[53]. В духе методологии постнеклассической науки странный аттрактор как нелинейно-динамическое представление рекурсивного процесса можно рассматривать и как особого рода прибор-инструмент и, дополнительно, как медиаобъект. Это дает мне право предположить, что вышеупомянутые «граничные объекты» в эмерджентных интерфейсах Х. Новотны есть по сути ничто иное, как фрактальные странные аттракторы. Однако для того, что бы превратиться из объектов с «нераспознанными границами» они должны быть не только идентифицированы в качестве объектов исследования, «имеющих фрактальные границы», но и реинтерпретированы в качестве символических средств коммуникативного объединения индивидуальных сознаний в процессуальный гештальт интерсубъективного сознания. Концепция интерфейса подводит нас, таким образом, непосредственно к ключевому методологическому вопросу всего сюжета «встречи синергетики со сложностью» в рамках общей проблемы интерсубъективной сборки сложностного синергетического субъекта, как и, впрочем, проблемы сборки субъекта рефлексивно-активных сред. Это вопрос о субъекте-наблюдателе сложности, который сам по себе должен быть сложен, в некотором смысле приравнен тому, что он «наблюдает» и с чем он «имеет дело». Процесс погружения наблюдателя в природу и социум как констелляцию сложно-переплетающихся процессов должен быть конструктивно осмыслен. И здесь я вижу возможность креативного сопряжения программы развития синергетики сложности и концепции рефлексивно-активных сред инновационного развития В. Е. Лепского. В некотором смысле для меня это естественное продолжение метафизической исследовательской программы Пригожина «нового диалога человека с природой» в условиях экспоненциально нарастающей сложности включая сюда так же, что крайне существенно, и сложность социальную. Именно, для нового диалога человека с природой, согласно И. Пригожину, требуется трансформация самого наблюдателя-субъекта таким образом, что бы решить проблему циркулярности, включив его в «число изучаемых им объектов».[54] Для этого он с необходимостью должен быть наделен способностью различать между будущим и прошлым. А для этого субъект – наблюдатель должен быть открытой, неравновесной, нелокализируемой диссипативной структурой, включенной в созидающую саму себя и его в том числе Вселенную. Но не только.

Наблюдатель сложности как темпоральный коммуникативный процесс

В контексте «встречи со сложностью», нам требуется не только расширение концептуального пространства диалога, но и качественная его трансформация. Переход к новой синергийно-коммуникативной парадигме сложности. Нам необходимо заново войти в контекст «диалог человека с природой», рассматривая последнюю как рефлексивно-активную среду или как нечто данное нам посредством конструируемого человеком (социумом) интерфейса. По аналогией с кибернетикой второго порядка, я бы назвал его диалогом «второго порядка». Или диалогом двух субъектов-наблюдателей, совместно причастных к осознанию сложности среды (природной и социальной, естественной и искусственной) в которую они погружены. По сути каждый синергетический наблюдатель сложности уже несет в себе предпосылки интерсубъективности, расщепляясь на внутреннего (эндонаблюдателя) и внешнего (экзо-наблюдателя). И тогда интерфейсом становится пространство коммуникативно осмысленных событий-встреч «внешнего и внутреннего», субъективно-объективного и объективно-субъективного в общем контексте «самоорганизующейся Вселенной». Подходящей метафорой-образом здесь мог бы быть образ листа Мебиуса – поверхности, в которой различение внешней и внутренней сторон не имеет абсолютного значения[55]. В то же время аналогии с кибернетикой-2 недостаточно. Как недостаточно и общих рассуждений о синергетике-2, которую я в свое время хотел ввести в обиход синергетической философии. Что бы продвинуться дальше в осмыслении нового субъект-объектного (циркулярного) статуса сложности как синергийной темпоральности, нам надо расширить (или углубить, если угодно) наш темпоральный дискурс, включив в него образ «теперь-Now», а вместе с ним и сознание и самосознание в общую картину мира как самосознающей Вселенной и как активной инновационной среды.

Еще раз о специфике постнеклассики

Здесь представляется уместным еще раз (рекурсивно) вернуться к конструкции научного познания по В. С. Степину. Неклассическая и постнеклассическая наука (соответственно неклассическая и постнеклассическая рациональность) в ее эпистемологическом измерении характеризуется, согласно В. С. Степину, расширением поля рефлексии над деятельностью. Помимо прочего, это означает учет «соотнесенности получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и с ценнностноцелевыми структурами». И далее Степин подчеркивает, что «возникновение нового типа рациональности и нового образа науки не следует понимать упрощенно в том смысле, что каждый новый этап приводит к полному исчезновению представлений и методологических установок предшествующего периода».[56] Между классической, неклассической и постнеклассической рациональностями существует соотношение, аналогичное обобщенному принципу соответствия. Однако Степин не уточняет, как конкретно этот принцип реализуется. Это видимо связано с тем, что как уже отмечалось, в фокусе его рассмотрения эволюции научного познания как конструктивного процесса находится прежде всего его объектный полюс. Именно там фиксируется динамика его становления, которая реализуется в смене образов (гештальтов) исследуемых объектов, располагаемых на шкале упорядоченной по степени сложностности. От простых объектов классической механики до сложноорганизованных человекомерных саморегулирующихся и саморазвивающихся систем. Однако ситуация сложности, как уже отмечалось выше, сложнее. Напомним, что сложность как термин не обозначает «сложные объекты, противопоставляемые простым объектам». Поскольку субъектный полюс модели развития науки В. С. Степина, остается в тени, постольку остается также и неартикулированной возможность интерпретировать соответствие между типами рациональности посредством введения некоего параметра, характеризующего степень присутствия (или точнее включенности) субъекта-наблюдателя, рефлексивного субъекта, наблюдающего в том числе и себя самого в разнообразии конкретных познавательно-проектных ситуаций. Между тем (и в этом состоит основной тезис моего текста) именно переключение гештальта рассмотрения с объектного полюса рассмотрения системы научного познания на субъектный дает возможность более детально рассмотреть динамику становления субъекта постнеклассической науки, дает возможность выйти за пределы декартовской субъект-объектной парадигмы и рассматривать его как коммуникативное синергийное сообщество (Апель), то-есть, по существу в интерсубъективной перспективе. Иными словами, я утверждаю (вслед за Карлом-Отто Апелем)[57], что именно в современной постнеклассической науке (ориентированной на конвергенцию естественнонаучного и социогуманитарного знания, на их синергетический коммуникативный диалог) возникает новая интерсубъективность как своего рода субъективность второго порядка. В контексте становления неклассической науки, в фокусе которой находились прежде всего проблемы квантово-релятивистской физики и ее интерпретации, это понимание интерсубъективности нашло свое выражение в высказывании Н. Бора, связывающем в одно автопоэтическое контекстуальное целое экспериментальную ситуацию наблюдения (измерения) и ситуацию интерперсональной коммуникации. Согласно Н. Бору, эксперимент это ситуация инструментального приготовления и наблюдения устойчиво воспроизводимого явления таким образом, что мы можем осознанно коммуницировать наши знания о нем и психические состояния другому с тем, что бы он смог воспроизвести эту ситуацию приготовления, наблюдения и сообщения. Именно поэтому уже на этапе становления неклассической науки проблема объяснения как ее характерная и ключевая характеристика оказалась с необходимостью дополненной проблемой понимания, (прежде всего проблемой понимания квантовой механики), в философском измерении напрямую ведущей к проблеме трансцендентального субъекта науки «как медиума коммуникации» (Б. В. Марков) А потому и как носителя трансцендентальной рефлексии.

Трансдисциплинарность проблемы сознания

Но здесь мы уже вплотную сталкиваемся (теперь на трансдисциплинарном уровне) с проблемой сознания (осознания) на уровне ее интерсубъективности. Как пишет Апель, «…очевидность сознания, которая всегда моя, благодаря взаимопониманию посредством языка преобразуется в априорную значимость высказываний для нас и потому может считаться априори обязательным познанием в русле консенсусной теории истины. Благодаря имплицитному или эксплицитному включению такой очевидности сознания в парадигму языковой игры в известной степени был установлен аргументативный смысл достоверности представлений любого сознания для коммуникативного и интерпретативного сообщества. Но ведь на установлении смысла при коммуникативном синтезе интерпретации – а уже не синтезе апперцепции – и основан «высший пункт» (Кант) семиотически трансформированной трансцендентальной философии».[58]

В этом месте моих рассуждений важно обратить внимание на еще одну характеристику неклассической и постнеклассической науки. А именно, что присутствие наблюдателя как коммуникативного посредника, на которого возлагается интерсубъективная функция порождения совместно разделяемого смысла, ко-рефлексия смысла, импликация смысла, «аргументирования вообще» (Апель) с необходимостью есть присутствие наблюдателя, наделенного сознанием, способностью к осознаванию. Наблюдатель – ключевая фигура всех мысленных экспериментов, языковых игр (Витгенштейн), дискурсов неклассической и постнеклассической науки. В первой он присутствует как включенный наблюдатель, наблюдатель-участник, как уже говорилось, в контекстах квантово-релятивистской физики. Что касается постнеклассики, то здесь он присутствует в конструктивистских дискурсах автопоэзиса (Ф. Варела, У. Матурана), «теории обществ» Н. Лумана, кибернетики второго порядка фон Ферстера, синергетики процессов наблюдения (В. И. Аршинов, В. Г. Буданов). Еще раз подчеркнем, что во всех этих дискурсах явно или неявно подразумевается, что эти субъекты-наблюдатели находятся в состоянии осознанной активной конструктивной когнитивной циркулярности.

В то же время проблема наблюдателя как средства интерсубъективной коммуникации, а тем самым и средства трансцендентальной самореференции и инореференции, трансцендентальной языковой игры коммуникативного сообщества (Апель) применительно к постнеклассике пока остается слабо разработанной. Отчасти это, видимо, обусловлено принципиальной неопределенностью, контингентностью, контекстуальностью онтологии постнеклассики и, соответственно, неопределенностью, контингентностью и контекстуальностью ее постнеклассического субъекта-наблюдателя-участника и наблюдателя-наблюдателя «второго порядка» как рефлексивного наблюдателя сложностного мира. Точно так же как невозможно было бы построить квантовую теории без понятий наблюдатель и наблюдаемая, невозможно построить полноценную теорию сложностности без понятий наблюдатель сложностности и наблюдаемая сложность. А это, подчеркнем, напрямую выводит нас на проблему сознания как междисциплинарную и трансдисциплинарную проблему. При этом для меня важное конструктивное значение имеет соотнесенность понятия рефлексивный субъект – наблюдатель сложности с понятием субъекта рефлексивноактивных сред Лепского.

Темпоральная сложность как проблема «Теперь» в работах И. Пригожина

Вернусь к недавней истории становления синергетики сложности в том ее виде, как она реализовывалась в исследовательских программах Г. Хакена и И. Пригожина. Они сходны в своих исходных предпосылках. В обоих случаях за основу берутся представления об открытых, далеких от равновесия системах, обладающих свойствами эмерджентного (инновационного) поведения. Различие однако в том, что исследовательская программа Г. Хакена делает акцент на «пространственном» измерении синергетики как коммуникации посредством формирования в хаотической структуре некоего гештальта-параметра порядка, циклически подчиняющего себе все другие компоненты ее поведения. Что же касается И. Пригожина, то его программа делает упор на сюжетах «переоткрытия времени», «нового диалога человека с природой», а также диалога с такими философами «времени и процесса» как Гегель, А. Бергсон, А. Уайтхед, М. Хайдеггер[59]. При этом понятие сложности присутствует и у Г. Хакена, и у И. Пригожина, но присутствуют скорее в качестве открытой проблемы, открытой сети возникающих вопросов. Для Хакена синергетика имеет дело со сложностью, конкретно в связи с проблемой познания мозга. Он пишет: «Мозг – необычайно сложная система и, как я упомянул в начале, эта система многогранна». И далее: «Проблема, которую я совсем не обсуждаю – рост и развитие мозга». И наконец, еще одна «проблема, которую я умышленно обошел молчанием – сознание».[60]

Пригожин уделяет проблеме сложности как таковой больше внимания. Предисловие к английскому изданию широко известной книге «Порядок из хаоса» (написанной совместно с И. Стенгерс) начинается словами: «Наше видение природы претерпевает радикальные изменения в сторону множественности, темпоральности и сложности. Долгое время в западной науке доминировала механистическая картина мироздания. Ныне мы сознаем, что живем в плюралистическом мире»[61]. Некоторые указания на то, как именно Пригожин понимал взаимосвязь множественности и сложности, явно имеются в написанной им совместно с Г. Николисом книге «Познание сложного. Введение (Exploring Complexity) Первый параграф первой главы так и называется «Что такое сложность?» Читаем: «В чем состоит различие между маятником и сокращающимся сердцем, между кристаллом воды и снежинкой? Является ли мир физических и химических явлений, где все наблюдаемым фактам можно дать адекватную интерпретацию на основе небольшого числа фундаментальных взаимодействий, простым и предсказуемым миром?». Предварительный ответ, предлагаемый Пригожиным и Г. Николисом, состоит в том, что различие «между простым и сложным поведением не столь резко, как нам это интуитивно представляется. Отсюда, в свою очередь вытекает плюралистический взгляд на физический мир, где бок о бок сосуществуют различные типы явлений при изменении наложенных на систему условий».[62] Итак, «… одна и та же система в разных условиях может выглядеть совершенно по-разному, что поочередно вызывает у нас впечатление «простоты» и «сложности». Это близко к указанному нами выше субъектному состоянию осознания когнитивной циркулярности. Но у Пригожина в данном случае понятия простоты и сложности релятивизируются в плюрализме языков описания. Однако релятивизация, апелляция к множественности описаний сама по себе не делает проблему сложности более понятной и отчетливой. Она всего лишь сдвигает ее с уровня междисциплинарной проблемы на уровень проблемы трансдисциплинарной. Что, конечно, существенно. Но как тогда быть с проблемой несоизмеримости языков в смысле Т. Куна и П. Фейерабенда? Я не уверен, что от нее можно просто так отмахнуться. Даже на трансдисциплинарном уровне. Но я уверен, что существенным шагом в в нашем продвижении к пониманию сложности как рефлексивно-активной, нелинейной, неравновесной среды, субъекты которой существуют в состоянии осознаваемой когнитивной циркулярности, явилось бы обращение к рекурсивной темпоральности, а так же сознанию и самосознанию как сущностных характеристик коммуникативности субъективного опыта (в смысле Гуссерля).

Замечу, что в дискурсе парадигмы «порядок из хаоса» Пригожина топос «обитания» сложных систем находится на границе между порядком и хаосом, в зоне обитания странных аттракторов, контингентности, причудливой смеси случайности и детерминизма. Конечно, при этом возникает соблазн поместить субъекта в области порядка, а объект в области хаоса. Думается, что именно этому соблазну склонны поддаваться некоторые философы и методологи радикально конструктивистской ориентации. В данном случае я разделяю мнение уже не раз цитированного мной Данило Дзоло, согласно которому субъекты в состоянии осознаваемой когнитивной циркулярности «не могут определить свою среду в объективных терминах…и, если идти по кругу, не могут определить самих себя без обращения к сложности и турбулентности внешней среды, которая со временем (курсив мой В.А) начинает определять и модифицировать познавательную деятельность субъектов».[63] Тем самым, указание места обитания сложности не есть указание некоего, пусть даже трансдисциплинарного, объекта познания синергетики сложности. В конце концов, мы сами «внутри» этой сложности находимся. Нам нужно реконструировать субъекта сложностного познания как субъекта спонтанно осознающего нередуцируемую эволюционную темпоральную сложность природы социума и человека как органической составной части «внутри» эволюционирующего целого. Такой взгляд созвучен идеям Э. Морена. Замечу в этой связи, что в отличие от таких философов неопределенности (uncertainty) и сложности как Деррида, Левинас или Делез, Морен в одиночку предпринял попытку развить метод, который бы связывал философию и науку (science) посредством сложности (complexity).[64]

Итак, фокусе метафизической компоненты исследовательской программы Пригожина – наряду со сложностью, и многообразием находится идея переоткрытия времени. Что это означает?

Пригожин пытался включить человека в его «новый диалог с природой» в контексте философской по сути идеи «от бытия к становлению». Для запуска этого диалога требовался и новый наблюдатель-актор-участник этого диалога. Для этого же ему и потребовалось преодолеть разрыв двух времен: внутреннего (субъективного) времени А. Бергсона и внешнего (объективного) времени И. Ньютона. Он писал: «Мы начинаем с наблюдателя-живого организма, проводящего различие между прошлым и будущим, и заканчиваем диссипативными структурами, которые… содержат «историческое измерений». Тем самым мы рассматриваем себя как высокоразвитую разновидность диссипативных структур и «объективно» обосновываем различие между прошлым и будущим, введенное в самом начале».[65]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лепский В. Е. Рефлексивно-активные среды инновационного развития. – М.: Изд-во «Когито-Центр», 2010. – 255 с. http://www.reflexion.ru/Library/Lepsky_2010a.pdf

Вернуться

2

Национальные инновационные системы в России и ЕС. М.: ЦИПРАН РАН, 2006. С. 170.

Вернуться

3

Владимир Захаров – академик РАН. Что и как нужно спасать в российской науке // Независимая газета. 13.01.2010.

Вернуться

4

Основные параметры прогноза социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020–2030 годов / Приложение к Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации. – МЭР РФ, август, 2008 г.

Вернуться

5

Провинцев П. М. Новые требования к системе управления инновационным процессом // Рефлексивные процессы и управление. N 2. 2007. С. 64–68.

Вернуться

6

Якимец В. Н. О необходимости нового формата разработки и реализации реформ в социальной сфере // Научное, экспертно-аналитическое и информационное обеспечение стратегического управления, разработки и реализации приоритетных национальных проектов и программ. / Сб. науч. Тр. ИНИОН РАН. Редкол.: Пивоваров Ю. С. (отв. ред.) и др. – М., 2007. – 700 с.; с.21–26.

Вернуться

7

Поиск. 2002, № 16.

Вернуться

8

Келле В. Ж. Перспективы социальной поддержки инновационного развития России // Рефлексивные процессы и управление N 2, 2007. С. 28–33.

Вернуться

9

Выступление В. В. Путина на расширенном заседании Государственного совета «О стратегии развития России до 2020 года», 8 февраля 2008 г., г. Москва, Кремль, http://president.kremlin.ru

Вернуться

10

Глазьев С. Ю. Развитие российской экономики в условиях глобальных технологических сдвигов / Научный доклад. М.: Национальный институт развития, 2007.

Вернуться

11

Концепция долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации. – МЭР РФ, август, 2008 г.

Вернуться

12

Лепский В. Е. Субъектно-ориентированный подход к инновационному развитию – М.: Изд-во «Когито-Центр», Гриф ИФ РАН, 2009. – 208 с. http://www.reflexion.ru/Library/Lepsky2009s.pdf

Вернуться

13

Лепский В. Е. Проблемы субъектов российского развития // Рефлексивные процессы и управление. N2, том 6, 2006. С. 5–20.; Проблема субъектов российского развития. Материалы Международного форума «Проекты будущего: междисциплинарный подход» 16–19 октября 2006, г. Звенигород / Под ред. В. Е. Лепского. М.: Когито-Центр, 2006. – 232с. http://www.reflexion.ru/Library/Book2006.pdf

Вернуться

14

http://www.scrf.gov.ru/documents/99.html

Вернуться

15

Кортунов С. В. Национальная и международная безопасность: концептуальные основы // Мировая политика в условиях кризиса / Под ред. С. В. Кортунова. – М.: Аспект Пресс, 2010. С. 60–65.

Вернуться

16

Лепский В. Е. Развитие и национальная безопасность России // Экономические стратегии. 2008. № 2. С. 24–30.

Вернуться

17

Карякин А. Модернизация и Сколково http://www.russ.ru/pole/Modernizaciya-i-Skolkovo

Вернуться

18

Лепский В. Е., Наумов С. А. Проект «Сколково»: социогуманитарные аспекты развития / Рефлексивные процессы и управление. Сборник материалов VIII Международного симпозиума 18–19 октября 2011 г., Москва / Под ред. В. Е. Лепского – М.: «Когито-Центр», 2011.С. 157–160.

Вернуться

19

Лепский В. Е. Рефлексивно-активные среды инновационного развития. – М.: Изд-во «Когито-Центр», 2010. – 255 с. http://www.reflexion.ru/Library/Lepsky_2010a.pdf

Вернуться

20

Проблема сборки субъектов в постнеклассической науке / Под ред. В. И. Аршинова, В. Е. Лепского. – М.: Издательство Института философии РАН. 2010. – 271 c.

Вернуться

21

Лепский В. Е. Средовой подход к организации экономики, основанной на знаниях / Реализация интеллектуального и технологического потенциала университетской и прикладной науки в построении экономики, основанной на знаниях: Материалы конференции XII Международного форума «Высокие технологии XXI века» 18–21 апреля 2011 года. М.: Издательство ЛКИ, 2011. С. 90–93. Лепский В. Е. и др. Методологические аспекты инновационного развития России // Экономические стратегии. 2010, N 7–8. С. 46–59. Аналогичный текст представлен http://www.reflexion.ru/club/KIR-PZ.pdf

Вернуться

22

Лепский В. Е. Проблемы становления субъектности человечества и модели развития // Развитие и экономика. 2011, сентябрь. С. 95–101.

Вернуться

23

Лепский В. Е. Седьмой социогуманитарный технологический уклад – локомотив инновационного развития и модернизации России // Высокие технологии – стратегия XXI века. Материалы конференции XI Международного форума «Высокие технологии XXI века», 19–22 апреля 2010 года – М.: ЗАО «ИНВЕСТ», 2010. С. 241–245.

Вернуться

24

Степин В. С. Теоретическое знание. М.: Прогресс-Традиция, 2003.– 744с.

Вернуться

25

Аршинов В. И., Буров В. А., Лепский В. Е. Навигация, рефлексивные площадки и каналы реальности постнеклассического управления обществом // На пути к постнеклассическим концепциям управления / Под ред. В. И. Аршинова и В. Е. Лепского. – М.: Институт философии РАН. 2005. С. 56–70.

Вернуться

26

Степин В. С. Теоретическое знание. М.: Прогресс-Традиция, 2003.– 744с.

Вернуться

27

Лепский В. Е. Рефлексивно-активные среды инновационного развития. – М.: Изд-во «Когито-Центр», 2010. – 255 с. http://www.reflexion.ru/Library/Lepsky_2010a.pdf

Вернуться

28

Буров В. А., Лепский В. Е., Рабинович В. Л. Культурные медиаторы в постнеклассической науке // Рефлексивные процессы и управление. Сборник материалов VI Международного симпозиума 10–12 октября 2007 г., Москва / Под ред. В. Е. Лепского – М.: «Когито-Центр», 2007. С. 16–17.

Вернуться

29

Степин В. С. Конструктивные основания научной картины мира //Конструктивизм в теории познания / Рос. акад. наук, Ин-т философии; Отв. ред. В. А. Лекторский. – М.: ИФ РАН, 2008. С.8.

Вернуться

30

Князева Е. Н. Проблема субъекта в философском конструктивизме // Проблемы субъектов в постнеклассической науке / Под ред. В. И. Аршинова и В. Е. Лепского. – М.: Когито-Центр. 2007. С. 70–78. http://www.reflexion.ru/Library/Preprint2007.pdf

Вернуться

31

Лекторский В. А. Эпистемология классическая и неклассическая. М., 2001. С. 46–47.

Вернуться

32

Моисеев Н. Н. Еще раз о проблеме коэволюции // Вопросы философии. 1998, N8.

Вернуться

33

Богданов А. А. Всеобщая организационная наука (Тектология) М.: Книга, 1925.

Вернуться

34

Лефевр В. А. Конфликтующие структуры. М. Высшая школа. 1967. (С.9-10).

Вернуться

35

Лефевр В. Алгебра совести. Перевод со 2-го английского издания с дополн. – М., Когито-Центр, 2002. – 426 с.

Вернуться

36

http://www.gwu.edu/~umpleby/

Вернуться

37

Аршинов В. И. Синергетика как феномен постнеклассической науки. – М.: ИФ РАН, 1999.

Вернуться

38

Лефевр В. А. Конфликтующие структуры. М.: Сов. радио, 1973.-158с.

Вернуться

39

Там же.

Вернуться

40

Кононов Д. А., Кульба В. В., Шубин А. Н. Информационное управление: принципы моделирования и области использования //Труды ИПУ РАН. Т. XXIII. – М.: ИПУ РАН. 2004. С. 5–29.

Вернуться

41

Бурков В. Н., Кондратьев В. В. Механизмы функционирования организационных систем. М.: Наука, 1981.-384с.

Вернуться

42

Лефевр В. А. Конфликтующие структуры. М.: Высшая школа, 1968.

Вернуться

43

Лепский В. Е. Онтологии субъектно-ориентированной парадигмы управления и развития / Рефлексивные процессы и управление. Сборник материалов VI Международного симпозиума 10–12 октября 2007 г., Москва / Под ред. В. Е. Лепского.-М. «Когито-Центр», 2007. С. 59–61.

Вернуться

44

Лепский В. Е. Рефлексивный анализ парадигм управления (интерпретация Нобелевских премий по экономике XXI века) // Четвертая международная конференция по проблемам управления (26–30 января 2009 года): Сборник трудов. – М.: Учреждение Российской академии наук Институт проблем управления им. В. А. Трапезникова РАН, 2009. С. 1302–1308.

Вернуться

45

Лепский В. Е. Технологии управляемого хаоса – оружие разрушения субъектности развития // Информационные войны. 2010, N4. С. 69–78.

Вернуться

46

Лепский В. Е. Рефлексивно-активные среды инновационного развития. М.: «Когито-Центр», 2010. http://www.reflexion.ru/Library/Lepsky_2010a.pdf

Вернуться

47

Степин В. С. Теоретическое знание. – М.: «Прогресс-Традиция», 2003.

Вернуться

48

Аршинов В. И. Синергетика конвергирует со сложностью.//Вопросы философии. № 4, 2011. С. 73–84

Вернуться

49

Дзоло Д. Демократия и сложность. Реалистический подход. М. 2010.

Вернуться

50

Дзоло Д. Указ. соч. С. 28–29, 31–32.

Вернуться

51

Nowotny H. The increase of complexity and its reduction: emergent interfaces between the natural sciences, humanities and social sciences//Theory, culture and society. 2005-Vol.22, № 5, p. 15–31.

Вернуться

52

Heinz von Foerster. For Niclas Luhmann: How recursive is communication? //In: Heinz von Foerster. Understanding understanding: essays on cybernetics and cognition. Springer-Verlag. New-York,2003, рр. 305–325.

Вернуться

53

Николис Дж. Динамика иерархических систем: эволюционное представление. М., «Мир».1989, С.418.

Вернуться

54

Дзоло. Указ. соч.,С.39.

Вернуться

55

Лефевр В. А. Конфликтующие структуры.//Лефевр В. А.Рефлексия. – М.: «Когито-Центр». 2003.С. 7-135.

Вернуться

56

Степин В. С. Теоретическое знание. Москва, 2000. С.634.

Вернуться

57

Апель Карл-Отто. Трансформация философии. М., 2001. С.129.

Вернуться

58

Апель. Указ. соч., с.195

Вернуться

59

Пригожин И. Стенгерс И. Порядок из хаоса. М. 2005. С. 87–94.

Вернуться

60

Хакен Г. Принципы работы головного мозга. Москва.2001. С.312.

Вернуться

61

Пригожин И. Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой – М., 2003. С.11.

Вернуться

62

Николис Г. Пригожин И. Познание сложного. М., 2003. С.10.

Вернуться

63

Дзоло Д.Указ. соч. С.32.

Вернуться

64

Alonso Montuori. Foreword Edgar Morin’s path of Complexity.// http://www.mcxapc.org/docs/apc/0901montuori.pdf

Вернуться

65

Пригожин И. Р. От существующего к возникающему: Время и сложность в физических науках М. 2006.

Вернуться