Александр Ливергант
Национальный предрассудок

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

© А. Л. Ливергант, составление, перевод, вступительная статья, комментарии, 2021

© «Время», 2021

От переводчика и составителя

Когда просматриваешь содержание этого внушительного тома, впечатление возникает примерно такое же, как будто повстречал старого знакомого, который всегда ходил в обычном костюме, а тут вдруг вырядился в экзотический восточный наряд. Как будто в давно и хорошо знакомый дом входишь не с главного входа, как обычно, а с черного и видишь его в неожиданном ракурсе, словно впервые.

Действительно, имена авторов антологии нам давно и хорошо знакомы, а вот их произведения если и знакомы, то немногим избранным. Есть среди авторов, к примеру, всеми нами с детства любимый Дэниэль Дефо, но вместо читаного-перечитаного «Робинзона» в этой книге мы находим мало кому известный очерк 1704 года «Буря, или Рассказ о невиданных разрушениях…». «Несносный наблюдатель» Лоренс Стерн представлен эпистолярным наследием, а вовсе не «Тристрамом Шенди». Диккенс – не «Пиквиком» или «Крошкой Доррит», а веселым и поучительным очерком «Современная наука поимки воров». Классики англоязычной литературы прошлого века Джеймс Джойс и Грэм Грин – не «Улиссом» или «Комедиантами», а письмами и путевыми очерками соответственно.

Иными словами, жанрами, которые принято называть, в отличие от романов, рассказов, пьес, стихов, нехудожественными, документальными.

Эпитеты эти, что тот, что другой, – довольно неловкие, а порой и неверный перевод английского non-fiction – то есть всего того, что не является вымыслом, выдумкой. Назвать эссеистику Честертона или Пристли нехудожественной, а любопытнейшие дневники жившего в семнадцатом веке чиновника морского ведомства Сэмюэля Пипса документальными язык не поворачивается. Может быть, поэтому термин non-fiction, как и многие другие английские термины, сегодня не переводится? Вошедшие в эту книгу воспоминания, биографии, путевые очерки, письма, эссе, рецензии, дневники, памфлеты принято теперь скопом называть нон-фикшн. Чужеземное слово прижилось, стало своим, понятным, а между тем английская невымышленная литература до сих пор во многом остается белым пятном, ее и переводят, и читают мало.

Не то что английский фикшн. Многие из нас по несколько раз в год готовы перечитывать Диккенса, Честертона, Агату Кристи. Мы с детства помним «Гулливера», «Робинзона», «Винни Пуха», «Маугли», «Алису в стране чудес». Острословы бравируют меткими афоризмами Уайльда и Шоу. Ценители эротической литературы увлекаются «Любовником леди Чаттерли» Лоуренса, литературы для высоколобых – «Улиссом» Джойса, «Контрапунктом» Хаксли и «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф. Немногие, однако, читали письма Олдоса Хаксли, знают путевые очерки Киплинга об Индии, где он, молодой журналист, прожил и проработал много лет. Стихи одного из самых пленительных и трагических английских романтиков Джона Китса на слуху у многих – в отличие от не менее поэтичных писем умирающего поэта к его возлюбленной Фанни Брон. Любители сатирической литературы наверняка не раз перечитывали романы Ивлина Во, но едва ли заглядывали в его дневники, знакомились с его эпистолярным наследием. Впрочем, и в русской литературе ситуация схожая. «Онегина» и «Ревизора», «Обломова» и «Преступление и наказание», «Скучную историю» и «Один день Ивана Денисовича» мы помним лучше, перечитываем чаще, чем «Путешествие в Арзрум» и «Выбранные места из переписки с друзьями», «Фрегат “Паллада”» и «Дневник писателя», «Остров Сахалин» и «Архипелаг ГУЛАГ».

Последнее время, правда, читательские вкусы начинают меняться: литература факта заметно теснит литературу художественную, и тенденция эта характерна для книжного рынка очень многих стран, не только России. В наши дни факт нередко оказывается увлекательнее вымысла (о чем писал еще в сороковые годы прошлого века в своем эссе «Факт или вымысел» хорошо известный нашему читателю и театральному зрителю Джон Бойнтон Пристли), художественная литература воспринимается многими несерьезной, легкомысленной, скорее развлечением, чем делом важным и ответственным, каким всегда считалась прежде. Публицистика, исследования по истории, литературе, политике, философии, живописи, кино и театру, тем более если написаны они живым, ненаучным языком, зачастую раскупаются лучше романов и уж тем более пьес, стихов и рассказов. «Я беллетристику давно читать перестал, времени жалко» – такие слова слышишь сегодня довольно часто. Фикшн у нас на глазах превращается в свой буквальный перевод, становится фикцией.

В Англии же нефиктивная литература в чести издавна. Эссе, дневники, памфлеты, путевые очерки, биографии и автобиографии пользуются у английского издателя и читателя спросом на протяжении никак не меньше пяти столетий. В Британии не было, пожалуй, ни одного прозаика или поэта, который бы пренебрегал нехудожественными жанрами. В английской литературе, как, пожалуй, ни в какой другой, были и есть писатели первой величины, которые прославились не фикшн, а именно нон-фикшн. Таков самый, наверное, авторитетный английский критик, лексикограф, поэт и моралист доктор Джонсон, чьи изречения до сих пор цитируются в парламенте и на научных конференциях, в лекциях, романах, на телевидении. Таков Бернард Шоу, драматург, которого многие ставят на одну доску с самим Шекспиром. Таковы изобретательные и многосложные романтические эссеисты Сэмюэль Кольридж и Уильям Хэзлитт; таков, кстати говоря, и Уинстон Черчилль, удостоенный Нобелевской премии по литературе не за романы и стихи (которых он, впрочем, не писал), а за труды исторического, литературоведческого и публицистического характера…

Для человека, изучающего литературу профессионально, нон-фикшн нередко оказывается подспорьем для фикшн. Эссе Ивлина Во «Хорошо информированные круги… и как в них попасть» служит отличным комментарием к его же роману «Сенсация», где герой, работающий в Африке репортер лондонской газеты «Дейли свист», осуществляет рекомендации автора эссе на практике. Письма Дэвида Герберта Лоуренса вписываются в антиглобалистскую (как сказали бы теперь), сенсуалистскую философию писателя. Без эссеистики Честертона трудно постичь жизненные принципы популярного, и не только в Англии, сыщика-человеколюба патера Брауна. Только если прочесть «Путешествие по Франции и Италии» Тобайаса Джорджа Смоллетта, становится понятно, отчего его соотечественник и антипод Лоренс Стерн назвал свое путешествие по той же Франции «сентиментальным». Только познакомившись с эпистолярным наследием Свифта, постигаешь всю меру скепсиса автора «Сказки бочки», «Гулливера» и «Скромного предложения».

Безусловно, главным, наиболее запоминающимся жанром этого тома является эссе, свободное сочинение, которое, в отличие от очерка, если и пишется на конкретную, заданную тему, темы этой, как правило, не придерживается, касается лишь вскользь. В этой книге жанром эссе представлены доктор Джонсон, Оливер Голдсмит, Бернард Шоу, Джозеф Конрад, Честертон, Пристли и малоизвестный у нас историк, поэт, биограф, весьма искусный и плодовитый литератор Хилэр Беллок. Круг тем английских эссеистов поистине безграничен: от страха смерти до ненависти к насекомым, от национальных предрассудков до общения с кошкой, от размышлений о пользе и вреде тщеславия до рассуждений о радостях невежества. Подкупает английская эссеистика конечно же неизменным чувством юмора, неутомимыми афористичностью и парадоксальностью – не зря же Пушкин назвал Англию «отечеством карикатуры и пародии». А еще – раскованностью, изяществом слога и мысли, легкостью обращения с материалом, а заодно и с читателем, которому авторская точка зрения никогда не навязывается. Английское свободомыслие проявляется и здесь.

Некоторые из вошедших в этот сборник писателей исполняют двоякую роль – не только автора, но и действующего лица, не только, так сказать, субъекта, но и объекта. Если радиопередачи П. Г. Вудхауса из гитлеровского Берлина способны вызвать (и не только у убежденного антифашиста) чувства, прямо скажем, неоднозначные, то в письмах Ивлина Во Грэму Грину и Джорджу Оруэллу, блестящему юмористу и неисправимому оптимисту Вудхаусу, увы, прискорбно далекому от политики, воздается должное. В нашей книге Оливер Голдсмит выступает в двойной роли – эссеиста и действующего лица в биографии Сэмюэля Джонсона, а сам Джонсон – не только автор двух эссе и писем, но и главный герой биографии, написанной его другом, учеником и страстным почитателем Джеймсом Босуэллом. Так вот, если сравнить Джонсона-критика и Джонсона – героя босуэлловской биографии, то окажется, что литературные и человеческие качества этого прославленного мыслителя и литератора имеют между собой мало общего. В письмах и эссе Джонсона и в помине нет той авторитарной непререкаемости, какой отличается Джонсон в книге Босуэлла. Как отнесется наш читатель к эссе Хэзлитта, мы не знаем, зато знаем, что Сомерсет Моэм в «Джентльмене в гостиной» Хэзлитта-критика открыл и высоко оценил.

Несмотря на «столпотворение» авторов (их в нашей книги больше тридцати) и многообразие жанров, многие темы, мотивы в произведениях писателей, которые, казалось бы, не имеют между собой ничего общего и которых отделяют друг от друга иной раз сотни лет, повторяются на новом витке развития истории и литературы. В соответствии с этой любопытной тематической преемственностью, своеобразной литературной перекличкой о патриотизме (истинном и мнимом) пишут – причем почти теми же словами! – Голдсмит и Вирджиния Вулф. О войне, порождающей массовый психоз, – Сэмюэль Пипс и Бернард Шоу. О пользе чтения и выборе книг – Фрэнсис Бэкон, Хилэр Беллок (его эссе так и называется «О выборе книг»), а также Пристли и Грэм Грин. О злопыхательстве и невежестве критиков – Генри Филдинг («Требовать от критика знаний столь же абсурдно, как требовать от них гениальности»), Честертон, Сэмюэль Батлер, Вирджиния Вулф. Об эксцентричном английском характере – Эдмунд Бёрк и опять же Честертон, об Америке – Джозеф Конрад, Генри Джеймс и Олдос Хаксли.

Вообще, тема «Англичане за границей» (если воспользоваться названием одного из лучших эссе Честертона) занимает в этой антологии особое место. Еще Фрэнсис Бэкон посвятил путешествиям одно из своих коротких, но емких назидательных эссе, и, следуя заветам своего философа («Для молодых путешествие – это скорее воспитание»), юные англичане и по сей день, прежде чем начать тянуть лямку, отправляются в Grand Tour за границу поучиться уму-разуму. Едут людей посмотреть и себя показать Филдинг и Кольридж, Смоллетт и Киплинг, Сомерсет Моэм и Грэм Грин, Лоуренс и Ивлин Во. География английского путевого очерка, представленного в нашей антологии, необъятна. Это конечно же Италия, Франция, Германия, США, но еще и Индия (Киплинг), Бирма (Моэм), Мексика (Грэм Грин). И Россия. О России делятся впечатлениями многие писатели – в том числе и те, кто в ней никогда не бывал: Вирджиния Вулф, Джеймс Джойс, Олдос Хаксли. Этих и многих других английских писателей объединяет искреннее восхищение русской литературой; английские модернисты Джойс, Вирджиния Вулф, Лоуренс не скрывают, что учатся писать не у викторианцев, а у Толстого, Достоевского, Чехова.

Больше же всего от англичанина за границей достается – как вы угадали? – французам и американцам. Французам в основном потому, что смотрят они на остальной мир, в том числе и на англичан, свысока, снисходительно. Американцам, с которыми, как однажды съязвил Оскар Уайльд, «у нас все общее, кроме языка», – потому, что в представлении британцев, да и других европейцев, особенно высоколобых, американцы развязны, грубы, неотесанны, невежественны. И в этом смысле письма Диккенса из Америки своему другу Джону Форстеру или роман Ивлина Во «Незабвенная» мало чем отличаются от ядовитой иронии молодого интеллектуала Олдоса Хаксли, в чьих письмах Америка также выглядит не лучшим образом.

Язвительность молодого Хаксли свойственна многим английским литературным путешественникам, однако в путевом очерке, будь его автором Киплинг или Моэм, Грин или Смоллетт, язвительность никогда не переходит в презрение, в нем скорее преобладает столь характерное для англичан ироническое отношение – и прежде всего не к другим, а к самим себе. И не только в путевом очерке. Англичанин – дома ли, за границей, в письмах, в эссе, в воспоминаниях и биографиях – верен своему, должно быть, главному «национальному предрассудку» – самоиронии. А также – исконному чувству справедливости, стремлению быть, вопреки распространенным национальным предрассудкам (уже без кавычек), гражданином мира.

«Разве нельзя любить свою страну, не питая ненависти к другим странам? Разве нельзя проявлять недюжинную отвагу и непоколебимую решимость, защищая ее законы и ее свободу, – и при этом не презирать остальной мир, не считать все прочие народы трусами и негодяями?»

Боюсь, что вопросы, которыми задается Оливер Голдсмит в эссе «Национальные предрассудки» еще не скоро станут риторическими.

Александр Ливергант

Фрэнсис Бэкон
(1561–1626)

Три эссе «Об учении», «О честолюбии», «О путешествиях» а также изречения мыслителя, ученого, государственного деятеля Фрэнсиса Бэкона взяты из «Опытов и наставлений» (1597–1625), куда вошли также такие эссе, как «О смерти», «Об истине», «О мести», «О невезении», «О любви», «О мятежах и волнениях», «Об атеизме», «О предрассудках», «О хитрости», «О мудрости», «О подозрении» и др.

Об учении

Учение доставляет удовольствие, развивает самолюбие и способности; удовольствие достигается уединением, самолюбие – спорами, способности – здравомыслием и рассудительностью, приобретенными посредством учения. Люди сведущие способны лишь исполнять и если судят, то разве что о частностях, советы же о ведении дел лучше всего испрашивать у людей образованных. Тратить на учение слишком много времени – праздность, учиться из самолюбия – притворство, судить о жизни по законам науки – причуда ученого. Учение совершенствует природу и совершенствуется опытом, ибо природные способности сродни посаженным кустам и деревьям: их надобно укорачивать и выравнивать; науки как таковые, если не ограничить их опытом, дадут знания слишком общие. Хитрец науки презирает, простак ими восхищается, а мудрец ими пользуется, ибо науки учат не самим себе, но мудрости, учат тому, что вне их и над ними и что приобретается наблюдательностью. Читайте не за тем, чтобы противоречить и опровергать, не за тем, чтобы принимать на веру, не за тем, чтобы уметь вести ученую беседу – но чтобы оценивать и судить. Одни книги предназначены для того, чтобы их лишь испробовать, другие – чтобы их глотать, и лишь немногие – чтобы их разжевывать и переваривать. Иначе говоря, одни книги следует читать лишь частями, другие – читать, но без любопытства, а третьи – читать с начала до конца с усердием и вниманием. Некоторые книги могут также читаться секретарями, которые сделают из них выписки, дабы ими могли воспользоваться другие, – однако такое возможно лишь по самым незначительным поводам и в случае если книги многого не стоят. И то сказать, книга, читаемая не полностью, столь же безвкусна, как пресная вода. Чтение делает человека цельным, беседа – находчивым, занятие литературой – точным. Вот почему, если человек пишет мало, он должен обладать прекрасной памятью; если он редко вступает в беседу, у него должен быть острый ум; если же он мало читает, он должен отличаться недюжинной хитростью, дабы притвориться, будто читает больше, чем на самом деле. Проза делает человека мудрым, поэзия – остроумным, математика – проницательным, естественная философия – глубоким, мораль – суровым, логика и риторика – искусным спорщиком. Abeunt studia in mores[1] – в действительности же нет помехи развитию ума: слабый ум можно излечить соответствующими науками, подобно тому как соответствующими упражнениями излечиваются наши телесные недуги. Так, кегли хороши для камней в мочевом пузыре и больной поясницы, стрельба – для легких и грудной клетки, неспешная прогулка – для желудка, езда верхом – для головы. А потому, если человек рассеян, пусть изучает математику, ибо математическое доказательство призовет его рассеянный ум к порядку: стоит ему отвлечься, как придется начать все с самого начала. Если он не наблюдателен, пусть изучает логику, ибо она – cymini sectores[2]. Если у него отсутствует отвлеченное мышление и он не способен давать определение посредством сравнения, доказать одно посредством другого, пусть изучает право. Так всякий умственный изъян предусматривает особое лечение.

О честолюбии

Честолюбие сродни желчи. Если дать ему волю, оно сделает людей усердными и деятельными, но, если его сдерживать, оно не найдет выхода и станет вредоносным и пагубным. А потому, если честолюбивым людям дать ход, не мешать их росту, они будут не опасны, ибо займутся делом. Если же сдерживать их желания, они ожесточатся, будут смотреть на людей и на их свершения искоса и радоваться, когда дела в государстве идут дурно, что есть наихудшее качество для находящегося на службе у монарха или у государства. Если при дворе монарха находятся люди честолюбивые, важно, чтобы они смотрели вперед, а не назад; а поскольку неудобны и те и другие, лучше вообще не нанимать честолюбивых людей, ибо если они не будут подниматься по службе, то позаботятся о том, чтобы их служба рухнула вместе с ними. Но раз уж мы сказали, что пользоваться услугами людей по природе своей тщеславных следует лишь в случае крайней необходимости, стоит сказать, в каких случаях честолюбцы необходимы. Хороших полководцев следует брать на войну, даже если они чрезмерно тщеславны, – их услуги в любом случае перевесят честолюбивые помыслы; брать же солдата, лишенного честолюбия, – значит сорвать с него шпоры. Немало пользы от честолюбивых людей и в тех случаях, когда монарху угрожают опасность и зависть: лучше всего поможет тот честолюбец, кто, подобно ослепленному голубю, будет взмывать все выше и выше, ибо не видит, что делается вокруг. Пригодны тщеславные люди и для того, чтобы развенчать зарвавшегося подданного: так Тиберий использовал Макрона, чтобы свергнуть Сеяна[3],[4]. Коль скоро в таких делах честолюбцы незаменимы, следует остановиться на том, как их обуздать, дабы они представляли меньшую опасность. Честолюбивые люди менее опасны, когда они незнатного рода, когда они нрава скорее грубого, нежели мягкого и податливого, и когда в люди они вышли недавно, не успев еще приобрести свойственное царедворцам лицемерие и утвердиться в своем величии. Когда монархи заводят фаворитов, это считается слабостью – вместе с тем это самое лучшее средство против великих честолюбцев. Ибо когда при монархе состоит фаворит – независимо от того, как относится к нему государь, – любому другому выдвинуться будет очень непросто. Еще один способ обуздать честолюбцев состоит в том, чтобы уравновесить их другими, такими же, как они, гордецами. Но тогда между ними должны быть еще и посредники, ибо без такого балласта корабль потеряет устойчивость. В любом случае монарху следует приближать к себе людей более низкого происхождения, чтобы те являлись для честолюбцев, образно говоря, бичом. Уместно также держать при дворе тех честолюбцев, что трусливы и не уверены в себе; решительные же и дерзкие будут неуклонно добиваться цели и тем самым являть немалую опасность. В том случае, если возникнет необходимость устранить их, следует, в целях безопасности, делать это как можно быстрее, для чего важно по отношению к ним чередовать милости и немилости, приближать их к себе и отдалять от себя, дабы они не знали, чего им ожидать, и находились будто в лесу. Стремление честолюбца преуспеть в великих делах менее вредно, чем желание во всем принимать участие: последнее сбивает с толку и мешает делу. Безопаснее довериться честолюбцу, нежели человеку со связями. Тот, кто стремится выделиться среди людей способных, цель преследует весьма честолюбивую, однако люди от этого выигрывают. Тот же, кто замыслил стать первым среди ничтожеств, являет собой погибель века. Почести хороши, во-первых, возможностью делать добро, во-вторых, правом приблизиться к князьям и монархам и, в-третьих, преумножением собственного состояния. Тот, кто, преследуя честолюбивые цели, лучше всего использует эти преимущества, – человек, достойный почестей, и тот монарх, что разглядит в честолюбце эти задатки, – мудрый монарх. В целом же, пусть монархи и государства выбирают себе таких министров, которые более тщатся выполнить свой долг, нежели возвыситься, а также тех, что совестливы и не стремятся к роскоши. И пусть они научатся отличать деятельный ум от усердного.

О путешествиях

Для молодых путешествие – это скорее воспитание, для людей в возрасте – опыт. Тот, кто узнает страну, прежде чем узнать ее язык, отправляется в школу, а не в путешествие. Я убежденный сторонник того, чтобы молодые люди путешествовали с опекуном или с надежным слугой; опекун должен знать и язык и страну, где побывал раньше, дабы объяснить своему подопечному, что стоит посмотреть в той земле, куда они направляются, с кем завести знакомство, какие порядки царят в этих местах, – в противном случае молодые люди останутся в неведении и за порог будут выходить редко. Странное дело: в морских путешествиях, где, кроме неба и моря, смотреть не на что, люди ведут дневник; в странствиях же по земле, где есть на что посмотреть, дневники по большей части не ведутся – так, словно случай более достоин упоминания, нежели наблюдение; а потому пусть путешествующий ведет записи в дневнике. Во время путешествий причитается побывать при дворе, особенно же – когда даются аудиенции послам; в судах, когда слушаются дела, а также в церквях и монастырях со всеми памятниками, что в них сохранились; на городских стенах и укреплениях, а также в портах и гаванях, на античных развалинах, в библиотеках, университетах, на лекциях и диспутах, где бы они ни велись; на кораблях и в доках, в домах и садах, где трудятся и веселятся, в окрестностях больших городов, на складах, в арсеналах и в артиллерийских погребах, на биржах и монетных дворах; на уроках верховой езды, фехтования, в казармах, где муштруют солдат, а также в театрах, куда ходят люди, достойные подражания; в сокровищницах, где хранятся драгоценности и наряды, в кунсткамерах и, в довершение всего, во всех местах, что памятны в той земле, куда лежит путь молодого человека, о чем опекуны и слуги должны заранее позаботиться. Что до праздников, маскарадов, шествий, пиров, свадеб, похорон, казней и подобных зрелищ и увеселений, то посещать их особой нужды нет, однако ж и пренебрегать ими не следует. Если же вы хотите, чтобы молодой человек путешествовал недолго, но за короткое время многое узнал, сделайте следующее. Во-первых, как уже говорилось, он должен, прежде чем ехать, овладеть хотя бы азами чужеземного наречия. Во-вторых, у него должен быть такой слуга или наставник, который знал бы страну, о чем также было уже сказано. Пусть будут у него с собой записи или книги с описанием страны, куда он отправляется, каковые послужат надежным поводырем в его странствиях и открытиях. Пусть он также ведет дневник и пусть подолгу не засиживается в одном городе, хоть бы город этот того и заслуживал; а покуда живет в нем, пусть переезжает из одной его части в другую, что способствует заведению разнообразных знакомств. Пусть держится в стороне от своих соотечественников и пищу принимает в тех местах, где собираются лучшие люди той страны, где ему довелось находиться. Пусть он, переезжая из одного города в другой, запасается рекомендательными письмами к знатному лицу, живущему в том месте, куда он перебрался, дабы, воспользовавшись его помощью, увидеть и узнать то, что ему хотелось, – только в этом случае путешествие окажется небесполезным. Что же касается знакомств, то в странствиях выгоднее всего заводить их с секретарями и чиновниками при посольствах, с тем чтобы, путешествуя по одной стране, он смог набраться опыта путешествий по многим странам. Пусть он также наносит визиты известным людям, всем тем, у кого громкая слава, дабы иметь возможность убедиться, что жизнь и слава не всегда совпадают. Что до ссор и размолвок, то их следует избегать любой ценой; возникают они большей частью из-за любовниц, в разговорах о здоровье и о том, чей город лучше, а также из-за неосторожно сказанного слова. И пусть юный путешественник сторонится людей вспыльчивых и вздорных, ибо они непременно вовлекут его в собственные раздоры. Когда же путешественник вернется домой, пусть не забывает о тех странах, где он побывал, пусть ведет переписку с теми из своих чужеземных знакомых, кто больше других того заслуживает; и пусть приобретенный в путешествии опыт проявится в его рассказах, а не в одежде или в манере держаться. В беседах же о землях, где он побывал, пусть лучше отвечает на вопросы и не спешит делиться впечатлениями; и пусть не меняет обычаев своей страны на обычаи чужестранные, но лишь украшает отдельными цветами чужеземных впечатлений букет обычаев страны своей собственной.

Из «опытов и наставлений»

Начавший уверенно кончит сомнениями; тот же, кто начинает свой путь в сомнениях, закончит его в уверенности.

Люди должны знать: в театре жизни только Богу и ангелам позволительно быть зрителями.

Вся наша нравственная философия – не более чем прислужница религии.

Надежда – хороший завтрак, но плохой ужин.

Законы подобны паутине: мелкие насекомые в ней запутываются, большие – никогда.

Богатство – хорошая служанка, но негодная любовница.

Месть торжествует над смертью; любовь пренебрегает ею; честь ее домогается; печаль к ней стремится.

Тот, кто лелеет месть, бередит собственные раны.

Ветхий завет считает благом процветание; Новый – напасти.

Более всех остальных мы льстим самим себе.

Поистине странное желание – добиться власти и потерять свободу.

Подобно тому как, идя к цели, все в природе движется стремительно, а достигнув ее, успокаивается, – и добродетель неистова лишь в припадке тщеславия; обладая властью, она уравновешенна и спокойна.

Отвага не держит слова.

Лекарство бывает хуже болезни.

Поверхностность в философии склоняет человеческий ум к атеизму, глубина – к религии.

Избегать суеверий – суеверие.

Нет большего вреда для державы, чем принимать хитрость за мудрость.

Если себялюбец греет себе на огне ужин, то пламя охватывает весь дом.

Французы умнее, чем кажутся; испанцы кажутся умнее.

Подозрения сродни летучим мышам – они появляются лишь с наступлением сумерек.

Человек часто скрывает свою сущность, иногда ее преодолевает и очень редко подавляет.

Красота сродни драгоценному камню: чем она проще, тем драгоценнее.

На свете мало дружбы и меньше всего – среди равных.

Слава подобна реке: все легкое и мимолетное удерживается на поверхности, все тяжелое, основательное идет ко дну.

Мир – мыльный пузырь, жизнь человеческая меньше пяди.

Взрослые боятся смерти, дети – темноты. Страх перед тем и другим подогревается сказками.

Зависть не знает выходных.

Любить и быть мудрым – невозможно.

Тот, кто щадит врага, не щадит самого себя.

Имеющий жену и детей – заложник судьбы.

В жизни – как в пути: самая короткая дорога обычно самая грязная, да и длинная немногим чище.

Молчание – добродетель глупцов.

Каждый человек, по моему разумению, является должником у своей профессии.

Благоденствие не обходится без страхов и неприятностей, тяготы не лишены радостей и надежд.

В истинной красоте всегда есть изъян.

Чем легче добыча, тем тяжелей кошелек.

Что самое главное в государственных делах? – Смелость. Что на втором и третьем местах? – Тоже смелость. И вместе с тем смелость – дитя невежества и подлости. На высокую башню подняться можно лишь по винтовой лестнице.

Что, в сущности, дурного в том, что себя мой друг любит больше, чем меня?

Деньги – как навоз: если их не разбрасывать, от них не будет проку.

Без удобного случая не было бы вора.

В тяжелые времена от деловых людей толку больше, чем от добродетельных.

Сам по себе муравей – существо мудрое, но саду он враг.

Наше поведение сродни заразной болезни: хорошие люди перенимают дурные привычки подобно тому, как здоровые заражаются от больных.

Бывает, что человек отлично тасует карты – играть же толком не умеет.

Легковерный человек – обманщик.

Вылечить болезнь и извести больного.

Совершая недостойные поступки, мы становимся достойными людьми. Отвага всегда слепа, ибо не видит опасностей и неудобств, – а стало быть, дурна советом и хороша исполнением.

Жалок тот, у кого нет желаний и есть страх, – а ведь такова участь монархов.

Нововведения подобны новорожденным: на первых порах они необычайно нехороши собой.

Как верно заметил Эзоп: «Муха села на спицу колесницы и воскликнула: “Боги, какую же пыль я подняла!”»

Нет более удачного сочетания, чем немного глупости и не слишком много честности.

Друзья – воры времени.

В Писании сказано, что мы должны прощать врагов наших, но нигде не говорится, что мы должны прощать наших друзей.

Тот, кто любит говорить с друзьями начистоту, потребляет в пищу собственную душу.

Что есть суеверие, как не упрек небес?

Чем меньше заслуга, тем громче похвала.

Человеческий ум поклоняется четырем идолам: идолу времени, идолу логова, идолу рынка и идолу театра.

Любовь вознаграждается либо взаимностью, либо скрытым, глубоко укоренившимся презрением.

Все люди делятся на две категории: одним легче подмечать различия, другим – сходство.

Управлять природой можно, лишь подчиняясь ей.

Опасность требует, чтобы ей платили удовольствиями.

Богатство для добродетели – все равно что обоз для армии; от него не избавишься, его не сбережешь; в походных условиях он – обуза; позаботившись о нем, можно упустить победу, а то и потерпеть поражение.

Человек и впрямь похож на обезьяну: чем выше он залезает, тем больше демонстрирует свою задницу.

В той же мере, в какой люди должны бояться злого языка остроумца, остроумец должен бояться людской памяти.

Всякий, кто любит одиночество, – либо дикий зверь, либо Господь Бог.

В мирное время сыновья хоронят отцов, в военное – отцы сыновей.

Подобно тому как деньгами определяется стоимость товара, словами определяется цена чванства.

Я много думал о смерти и нахожу, что это – наименьшее из зол.

Сэмюэль Пипс
(1633–1703)

Чиновник королевского флота, в дальнейшем секретарь Адмиралтейства, С. Пипс с 1660-го по 1669 г. вел зашифрованный дневник – интереснейший документ эпохи Реставрации, в котором затронуты все стороны политической, научной, культурной и частной жизни того времени. В антологию вошли отрывки из «Дневников», где описывается война с Голландией, служба Пипса в морском ведомстве, а также его семейная жизнь.

Эпизоды Второй англо-голландской войны 1665–1667 годов показывают неподготовленность английского флота во главе с герцогом Йоркским (1603–1701), младшим братом короля Карла II Стюарта (1630–1685), лордом-адмиралом, командующим флотом, впоследствии королем Яковом II (1685–1688), и Эдвардом Монтегю графом Сандвичем (1625–1672), патроном Пипса, адмиралом, дипломатом, членом Тайного совета, послом в Испании. Летом 1667 г. голландский флот вошел в устье Темзы, в Лондоне началась паника.

Из «Дневников»

Война

28 июня 1662 года

Много разговоров об опасности войны с голландцами[5]; мы получили приказ оснастить и вывести в море 20 кораблей, каковые, надеюсь, сыграют лишь роль пугала – пусть думают, будто мы готовы дать им отпор; хотя один Бог знает: в настоящее время государь не в состоянии выставить и пяти кораблей, да и те с огромным трудом, у нас нет ни денег, ни кредитов, ни боеприпасов.

1 февраля 1664 года

В кофейню с капит. Коком; с жаром рассуждал о положительных сторонах голландской кампании (я же до сего момента рассматривал, напротив, лишь отрицательные ее стороны), то бишь: торговать с выгодой мы вместе не можем, а стало быть, кто-то один должен отступить.

13 июня 1664 года

Ходил с мистером Ковентри в Сент-Джеймский парк. После обеда говорили об истории королевского флота, о том, как хорошо было бы ее написать, и он сказал, что ему пришло в голову предложить написать историю последней войны с Голландией мне, отчего я пришел в восторг: признаться, мне этого давно хотелось, да и вполне по уму; ежели напишу хорошо, такая книга будет лучшей рекомендацией. Тогда он сказал, что даст мне ордер на изыскания во всех архивах и прочее. Возьмусь за дело с превеликим удовольствием.

12 апреля 1665 года

После окончания Тайного совета сэр Дж. Картерет, лорд Бранкард, сэр Томас Гарви и я – в покои лорда Казначейства, куда явились также лорд-канцлер и герцог Албемарл. Я дал им подробнейший отчет по морским расходам и уведомил их, что флоту нужны деньги. К вящему моему удивлению, они воздели руки и закричали: «Как же нам быть?» Лорд Казначейства: «Что все это значит, мистер Пипс? Предположим даже, вы говорите правду, но что мне-то прикажете делать? Я отдал все, что у меня было. Почему люди не желают давать государству в долг? Почему они не доверяют королю так, как некогда доверяли Кромвелю? Почему наши нынешние военные трофеи не идут ни в какое сравнение с прошлыми?» И это все, что нам было сказано, с чем мы и ушли. Что весьма печально: Англия вступает в величайшую войну в своей истории, никому до этого дела нет, все пускается на самотек – как будет, так будет.

8 июня 1665 года

В тот день (3 июня 1665 года. – А. Л.), не дождавшись попутного ветра и лишив себя тем самым заметного преимущества, голландцы пошли на приступ. Граф Фелмет, Маскерри и мистер Р-д Бойл убиты на борту герцогского фрегата «Король Карл» – с одного выстрела. Их кровь и мозги залили герцогу лицо, а голова мистера Бойла угодила ему в челюсть – так говорят. Убиты граф Мальборо, Портленд, контр-адмирал Сэнсом, а также капитан Кирби и Эйблсон. Сэр Джон Лосон ранен в колено – из раны извлекли осколки, и он, скорее всего, оправится. Не успели его ранить, а он уже послал к герцогу сообщить, что надо менять капитана на «Королевском дубе». Герцог послал Джордана на «Святого Георгия», где он проявил чудеса храбрости. Капитан Джер. Смит на «Мэри» (он шел вторым после герцога) вклинился между «Королем Карлом» и капитаном Ситоном на «Урании»[6] (76 пушек, 400 человек), который поклялся взять герцога на абордаж. Убил Ситона, 200 человек в придачу и захватил корабль. Потерял 99 человек, причем из офицеров уцелели только он сам и лейтенант. В живых остался еще его штурман, которому оторвало ногу. Адмирал Опдам взлетел на воздух. Трамп убит и, говорят, Холмс тоже. Прочие их адмиралы, кроме Эверсона (которому нельзя доверять из-за его расположения к принцу Оранскому), убиты. Предполагается, что мы взяли или потопили 24 их лучших корабля. Убили и взяли в плен от восьми до десяти тысяч их людей; сами же потеряли, думаю, не больше 700. Величайшая победа в истории. Они обращены в бегство; около 43 кораблей скрылись за Текселом[7], другие рассеяны, мы их преследуем.

Радости моей нет предела. Сначала домой, затем в присутствие – ненадолго; далее к леди Пен, где всеобщее ликование. <…> Разожгли большой костер у ворот; от леди Пен вместе со всеми – к миссис Тернер, оттуда – на улицу. Дал мальчишкам 4 шиллинга – обрадовались необычайно. После чего – домой и в постель; на душе покойно, все мысли о победе – событие столь значительное, что никак не могу с ним свыкнуться.

4 июня 1666 года

Утром с сэром Дж. Меннзом и сэром У. Пенном – в Уайтхолл в карете последнего. В Уайтхолле нам сказали, что герцог в Сент-Джеймском парке; шли по парку и видели, как сотни людей прислушиваются к грохоту пушек с моря. Переговорив с герцогом, мы с сэром У. Пенном отправились домой и не успели приехать, как мне сообщили, что со мной хотят говорить «двое с флота». Спускаюсь и вижу мистера Дэниэля: лицо черное, как у трубочиста, весь в грязи, смоле, дегте и порохе, одежда разорвана в клочья, правый глаз залеплен. Вместе с товарищем, у которого поврежден был левый глаз, он вернулся с флота в пять часов утра. Сегодня, в два ночи, их, вместе с еще двадцатью ранеными, увезли на шлюпке с «Короля Карла». Те, кто еще мог держаться в седле, в три утра сели на почтовых лошадей и были здесь между одиннадцатью и двенадцатью. Я немедля посадил их в карету и отвез в Сомерсет-Хаус-Стерз, запасся там водой (по дороге все провожали нас глазами, сообразив, что мои спутники – моряки, и на всех лицах запечатлелся вопрос: есть ли новости?), привез их в Приви-Стерз, оставил у мистера Ковентри (самого его дома не было), сам же отправился в парк к государю сообщить, что в пять утра герцог Албемарл был жив и что принц Руперт двинулся ему на подмогу и присоедился к его флоту около 7 утра. Государь, очень обрадовавшись такому известию, взял меня за руку и заговорил со мной об этом, – я же постарался дать ему самый подробный отчет, какой только мог, после чего он попросил привести к нему двух спасшихся моряков и с этими словами вошел в дом, а я поехал за моряками и доставил их в приемную, где они поведали государю, как обстояло дело.

Сражение

В пятницу мы обнаружили голландский флот стоящим на якоре между Дюнкерком и Остенде и заставили его сняться с места – у них было около 90 кораблей, у нас меньше 60. Мы дали им бой и обратили в бегство, покуда им на помощь не пришло еще 16 кораблей, и бой завязался вновь. Сражение продолжалось до ночи и, возобновившись наутро, часов в пять, длилось до семи вечера, и вчера утром началось опять и продолжалось до четырех часов – они гнались за нами бо́льшую часть субботы и весь вчерашний день, мы же постыдно бежали. Сам герцог и двое матросов сели в шлюпку, и тут вдали показался флот принца, ввиду чего Де Ройтер созвал небольшой совет, на котором решено было разделить их флот на две флотилии – 40 кораблей в одной и 30 в другой (вначале их флот насчитывал 90 кораблей, но за эти дни сократился примерно до 70); большая флотилия должна была преследовать герцога, меньшая – дать бой принцу. Принц, однако, соединился с Албемарлом, и голландцы, вновь объединившись, двинулись в сторону своего берега, мы – за ними. Каков же будет исход сегодняшнего сражения, гул которого до нас доносится, мы покамест не знаем. Герцог вынужден был, потеряв паруса и оснастку, встать в пятницу на якорь. Из известных людей ранен лишь сэр У. Кларк, который потерял ногу, однако держался молодцом. Получил легкое ранение в бедро и герцог.

Король достал из кармана монет двадцать золотом и вручил их Дэниэлю – ему самому и его спутнику. И с этим ушел, весьма довольный отчетом о сражении и об успехе (прибытии принца), коим оно завершилось, хотя герцог, похоже, вновь отступает. Король распорядился, чтобы о мистере Дэниэле и его спутнике позаботились, и мы расстались.

1 июля 1666 года

Несколько раз в Тауэр – по делам новобранцев[8]; последний раз – в двенадцать ночи, когда их сажали на корабли. Но, Боже, как же плакали бедные женщины! В жизни не доводилось мне видеть более естественного выражения чувств, чем в эти минуты; некоторые горько оплакивали свою судьбу, подбегая к рекрутам, которых вели на корабли; они искали своих мужей и рыдали вслед каждому отходящему судну, провожая его глазами, покуда он был различим в лунном свете. От их криков у меня разрывалось сердце, тяжко было наблюдать за тем, как трудолюбивых, толковых мужчин отрывают от жен и детей и без всякого предупреждения уводят невесть куда, к тому же, наперекор всем законам, не заплатив. Какова тирания!

4 июля 1666 года

По словам сэра У. Пенна, надлежит, чтобы не проиграть войну, исправить три вещи:

1. Мы должны сражаться в линию, мы же сражаемся беспорядочно, отчего и терпим поражение; тогда как голландцы сражаются иначе, да и мы всякий раз, когда бьем их, – тоже.

2. Мы не должны в приступе отчаянья покидать корабли наши, ибо из-за этого, когда нет более никакой надежды на помощь, корабль достается противнику.

3. Если корабль поврежден незначительно, капитан не должен по своей воле возвращаться в гавань; его следует, насколько это возможно, переоснастить, заделать пробоины и оставаться в море – многие же наши корабли ретировались с очень небольшими повреждениями.

Сказал он также, что нашим капитанам и даже адмиралам не грех учиться науке командования флотом, делиться друг с другом опытом. По его словам, один наш флотоводец даже не знал, какие паруса ставить по ветру, а какие – против. Говорит, что только страхом и паникой можно объяснить их бегство на «Скакуне»; чудо еще, что не все тогда погибли.

10 июля 1666 года

Встал – и в присутствие, где просидел все утро. В полдень – домой обедать, затем вновь в присутствие: весь двор забит женщинами (кажется, их более 300), пришедшими получить деньги за мужей и друзей, что взяты в голландский плен. Они так возмущались, так проклинали и поносили нас, что мы с женой поначалу не решались даже отправить нашему повару оленину для пирога, коим собирались вечером ужинать, – из страха, как бы они ее себе не присвоили, однако ж все, слава Богу, обошлось. Улучив момент, когда они отошли в сторону, я проскользнул к себе в контору и трудился до вечера. Вскоре, однако, женщины вновь вернулись в сад, подошли к окну моего кабинета и принялись мне докучать; признаюсь, жалобы их на отсутствие денег были столь проникновенны, они столь красноречиво излагали мне бедственное положение детей своих и мужей, говорили, сколько всего они сделали, как пострадали за короля, как жестоко мы с ними обошлись, как хорошо, благодаря денежному пособию своих хозяев, живется здесь пленным голландцам и как тяжко, напротив, приходится в Голландии их мужьям, – что я их искренне пожалел и готов был расплакаться вместе с ними; помочь между тем я им не в силах; однако ж, когда почти все разошлись, подозвал к себе одну из них (она ничего не требовала, только жаловалась и оплакивала своего мужа) и дал ей немного денег; удалилась со словами, что будет за меня Бога молить.

19 декабря 1666 года

Видел, как на Тауэр-Хилл собралась толпа из 300–400 моряков; один из них забрался на груду кирпичей и, насадив носовой платок на палку, принялся ею махать, сзывая всех к себе. Услышав громкие крики и не на шутку перепугавшись, поспешил домой, после чего, удостоверившись, что все стихло, вышел вновь и отправился к сэру Роберту Вайнерсу. <…> По дороге обратно услышал, что около 1000 матросов вооружились и вышли на улицы. В великом страхе – домой, полагая, что у дома моего суматоха, и боясь, как бы не разграбили мое добро, – но Бог милостив. Вскоре, впрочем, сэр У. Баттен и сэр Р. Форд известили меня, что матросы прорвались в тюрьмы, дабы освободить других матросов, что герцог Албемарл вооружен, равно как и вся гвардия на другом конце города; и что герцог Албемарл будто бы ушел с войском в Уопинг – усмирять матросов. Каков позор для всех нас!

12 марта 1667 года

Сегодня обнаружил у себя во дворе умирающего от голода матроса. Он едва дышал; я дал ему полкроны и распорядился, чтобы он смог получить по своему «билету» деньги[9].

12 июня 1667 года

Клерк сэра У. Ковентри Поуэлл сообщил мне, что он слышал при дворе плохую новость: будто голландцы прорвали нашу оборону под Чэтемом, отчего я пришел в полное смятение. В Уайтхолл, дабы выяснить правду; подымаюсь по лестнице в парке и слышу разговор двух лакеев: плохие, говорят, новости, у всех придворных глаза на мокром месте. Решил, что внутрь не пойду, – лучше им на глаза не показываться, повернул обратно и скользнул в карету. Засим домой, где все мы в большой тоске, ибо слухи полностью подтвердились: голландцы прорвали нашу цепь и сожгли наши корабли, в том числе и «Короля Карла»; прочие подробности мне неизвестны, но нет сомнений, что весьма печальны и они.

13 июня 1667 года

Только встал, как печальные известия подтвердились полностью: голландцы захватили «Короля Карла» и флот их вошел в Темзу. И то и другое повергло меня в такой ужас, что я тут же принял решение отправить отца и жену в деревню; не прошло и двух часов, как они, вняв моим уговорам, отбыли с 1300 гиней золотом на дне саквояжа. Господи, не дай им пропасть в дороге, помоги по приезде как следует припрятать нажитое! Сердце у меня по-прежнему не на месте. После их отъезда только и думал о том, как поступить с остальной суммой. <…> Надел пояс, в который не без труда вложил 300 гиней золотом с тем, чтобы в случае чего не остаться совсем без гроша. Ибо сдается мне, что в любом государстве, кроме разве нашего, людям, которые кажутся (ведь на деле мы таковыми не являемся) столь же виновными, сколь и мы, непременно перерезали бы глотки.

14 июня 1667 года

Говорят, что вчера на улицах Вестминстера кричали: «Парламент! Созвать парламент!» Убежден, за такую неудачу придется расплачиваться кровью. Пока не слышно, чтобы голландцы вошли в Грейвзенд, что чудо, однако еще большее чудо, что по сей день мы не имеем никаких известий из Чатема ни от лорда Браункера, ни от П. Петта, ни от Дж. Меннза; мне стыдно оттого, что я лишен возможности отвечать всем тем, кто приходит с вопросами; в присутствии я совершенно один и, признаться, рад, что нахожусь здесь, возле дома и вне опасности, – и в то же время служу государю верой и правдой.

2 января 1668 года

Встал – и в карете в Уайтхолл, где предстал перед государем и герцогом Йоркским в покоях герцога Йоркского вместе с остальными членами Военно-морского совета, а также многими командующими флотом. Мистер Рен шепнул мне на ухо, что герцог Албемарл сместил многих командующих, среди прочих капитана Баттса, который, по словам герцога Йоркского, моряк весьма отважный, о чем знают все. И что на его судно назначен другой капитан, которого незадолго до того выгнали за пьянство с корабля, где он был боцманом. <…> Услышав это, принц Руперт, он стоял рядом, повернулся ко мне и в раздражении заметил: «Если выгонять капитанов за пьянство, то можно и без флота, черт возьми, остаться! Разве тот, кто пьет, хуже в деле? Пусть бы наказывали, но зачем же с капитанского мостика снимать?»

Развлечения

8 апреля 1661 года

Дамы, я, капитан Петт и мистер Касл сели в барку и поплыли к «Монарху» – корабль произвел на нас большое впечатление; всю дорогу пели; среди прочих развлечений повел миледи (графиню Сандвич. – А. Л.), миссис Тернер, миссис Хемпсон и сестер Аллен на маяк, где стал их целовать, говоря, что беру, как полагается крупному чиновнику, поцелуями мзду, отчего очень смеялись, выпили несколько бутылок вина, ели говяжий язык и пр. Засим – домой ужинать и, вволю повеселившись, – спать.

30 июля 1663 года

В городе только и разговоров что о величайших соревнованиях по бегу, каковые имели место сегодня в Банстед-Даунз между Ли, ливрейным лакеем герцога Ричмондского, и неким кровельщиком, знаменитым бегуном. И Ли взял верх – хотя и государь, и герцог Йоркский, почти все ставили на кровельщика три, даже четыре против одного.

4 сентября 1663 года

Велел жене побыстрее собираться[10], повез ее в экипаже на Варфоломеевскую ярмарку[11] и показал пляшущих на веревке мартышек, что было бы забавно, если б не являло собой зрелище довольно гнусное. Были там и лошадь с копытами, похожими на бараньи рога, и гусь на четырех ногах, и петух на трех. Оттуда – в другое место, где видели немецкие заводные игрушки: «Поклонение Деве Марии», а также несколько сюжетов из Ветхого Завета; главное же, там было море – с Нептуном, Венерой, русалками и Купидоном верхом на дельфине, причем море волновалось.

4 сентября 1663 года

Около часа дня – к Пови; сели обедать: я, он, его жена, которую я видел впервые (красивая старуха, на чьи деньги он живет, и живет неплохо!). После обеда спустились в новые его погреба; красиво: арки, приспособления под бочки и бутылки, в комнате по соседству – грот и фонтан, который летом будет чрезвычайно приятен. Надоедает, однако, наблюдать за тем, как он всем этим кичится, как все расхваливает и ждет, чтобы все восхищались его погребами, каковые, впрочем, весьма того заслуживают.

21 декабря 1663 года

Привлеченный расклеенными по городу афишами отправился на Шу-Лейн поглядеть на петушиный бой, чего прежде не видывал ни разу. Боже, кого там только не было, народ самый разнообразный, от члена парламента Уайлдса (в бытность Робинсона лордом-мэром он был помощником коменданта Тауэра) до самых бедных подмастерьев; булочники, пивовары, мясники, ломовые извозчики и прочий сброд; кричат, сквернословят, поносят друг друга, бьются об заклад. Довольно скоро мне все это изрядно надоело, однако один раз побывать на подобном спектакле стоило; любопытно было наблюдать за этими несчастными созданиями, как отчаянно они сражаются, пока не падают на стол замертво, как наносят противнику удар, находясь уже на последнем издыхании, – ни смертельная усталость, ни тяжкие раны не дают им право пойти на попятный. Другое дело – домашний петух: стоит сопернику клюнуть его хорошенько, как он обращается в бегство – такому ничуть не жалко свернуть шею. Этого же, лишись он даже обоих глаз, непременно сохранят для потомства, ведь от него родятся бойцы – столь же доблестные и беззаветные. И еще одно показалось мне любопытным: как это люди столь низкого достатка, у которых вид такой, будто им и на кусок хлеба не хватает, преспокойно ставят и проигрывают по три-четыре гинеи зараз, после чего как ни в чем не бывало ставят столько же на следующий кон, то бишь бой, спуская таким манером по 10, а то и 20 гиней за день.

6 июля 1664 года

Встал очень рано, жена – тоже, собрались и около восьми, захватив несколько бутылок вина и пива и говяжьи языки, – к нашей барке в Тауэр, откуда вместе с мистером Пирсом, его женой и сестрой, а также с миссис Кларк, ее сестрой и кузиной – в Хоуп; всю дорогу играли в карты, развлекались и очень веселились. В Хоуп приплыли около часа, показывал им корабли, угощались анчоусами и свиным окороком, и примерно через час, играя в карты и развлекаясь, – в обратный путь; в Гринвиче миссис Кларк, моя жена и я сошли на берег, я – в пивную, они – по делам; далее опять по воде; показал им прогулочную шлюпку короля, засим, уже в темноте, – домой в Бридж и, под дождем, пешком, – в Бэр, где посадил их в лодку, вернулся к жене и – на Тауэрскую верфь, откуда – домой. Остался премного доволен компанией, особенно миссис Пирс – она прехорошенькая, лучшего личика не видал я за всю жизнь ни у одной женщины, ни молодой, ни старой, да и у младенца тоже. Кузина миссис Кларк отлично поет, однако держится излишне самоуверенно. Миссис Кларк тоже недурна, но слишком высокого о себе мнения; вдобавок любит покрасоваться, одевается меж тем дурно и излишне пестро. Барка мне, увы, обошлась очень дорого, что огорчительно. А впрочем, заплатить пришлось всего-то раз, зато теперь Пирс – мой должник.

15 августа 1664 года

По дороге домой заехал на Чаринг-Кросс посмотреть на Большого Голландца. Даже в шляпе я свободно прохожу у него под рукой и не могу дотянуться кончиками пальцев до его бровей, даже встав на цыпочки. Вместе с тем это красивый, хорошо сложенный мужчина, а жена его – миниатюрная, однако ж миловидная голландка. Верно, у него высокие каблуки, но не сказать чтобы очень, вдобавок он всегда носит тюрбан, отчего кажется еще выше, хотя, как уже было сказано, высок и без того.

5 октября 1665 года

Мистер Эвелин показал мне свои сады, каковые, из-за разнообразья зеленых растений и живой изгороди из остролиста, – лучшее, что я видел в жизни. Оттуда в его карете – в Гринвич, после чего – в присутствие; дорогой услаждали себя беседой о всевозможной растительности.

День благодарения, 14 августа 1666 года

Днем – в присутствии; вечером пригласили на пирог с олениной целую компанию: мистера Бейтлира и его сестру Мэри, миссис Мерсер, ее дочь Анну, мистера Ле Брюна и У. Хьюерса. Ужинали и очень веселились. Часов в девять – к миссис Мерсер, где ее сын и другие мальчишки ждали нас с шутихами и воздушными змеями. Пускали фейерверки (вместе с леди Пэгг Пенн и Нэн Райт) и развлекались до двенадцати ночи, обжигая друг друга и прохожих; вымазывали друг друга свечным жиром и сажей, покуда не стали черными как черти; засим – ко мне, изрядно выпили, поднялись наверх и пустились танцевать (У. Бейтлир отлично танцует), после чего он, я и некто мистер Банистер (он со своей женой также к нам присоединился) переодевались в женское платье; Мерсер же, нарядившись под мальчика в костюм Тома, сплясала джигу, а Нэн Райт, моя жена и Пегг Пенн нацепили пудреные парики. Веселье продолжалось до 3–4 утра.

15 августа 1666 года

После обеда с женой и миссис Мерсер – в Медвежий садок, где я не был, если не ошибаюсь, много лет; наблюдал травлю быка собаками. Зрелище, надо сказать, дикое, преотвратное. С нами в ложе было немало хвастунов и забияк (и один, явно благородных кровей, спустился в яму и поставил деньги на собственную собаку, что джентльмену, по-моему, не пристало), и все пили вино, прежде всего за здоровье Мерсера, к чему я присоединился с большим удовольствием.

27 мая 1667 года

В Медвежий садок народу набилось столько, что не протиснуться; пришлось идти через пивную и яму, где травят медведей. Влез на табурет и наблюдал за боем: сошлись мясник и лодочник, дрались беспощадно. Инициатива с самого начала принадлежала мяснику, пока наконец лодочник не выронил шпагу, и мясник, то ли не заметив, что противник безоружен, то ли еще по какой причине, рассек ему запястье, так что больше лодочник драться был не в состоянии. Не прошло и минуты, как на площадку выбежала целая орава лодочников отомстить мяснику за запрещенный прием и целая толпа мясников, дабы не дать в обиду товарища, хотя большинство собравшихся и ругало его; завязалась потасовка, в ход с обеих сторон пошли кулаки, палки, ножи. Смотреть на это было одно удовольствие, но я стоял в самом центре и боялся, как бы не досталось и мне. В конце концов дерущихся растащили, и я уехал в Уайтхолл.

28 мая 1667 года

Внезапно пришел Крид, и мы с ним – в лодку и по воде в Фоксхолл, а оттуда пешком в Спринг-Гарден; много народу, погода и парк превосходны. Ходить сюда и приятно, и ненакладно, расходы здесь невелики, можно и вовсе ничего не тратить; слушаешь пенье соловья и других птиц, и не только птиц: тут тебе и скрипка, и арфа, и варган; слышен смех, прогуливается знать – смотреть одно удовольствие. Среди прочих попались мне на глаза две весьма миловидные девицы, гулявшие в полном одиночестве. Заметив это, несколько повес принялись их преследовать; бедняжкам пришлось спасаться бегством; стоило им в целях безопасности присоединиться к компании прогуливавшихся здесь же дам и господ, как преследователи отступились; в конце концов они выбежали на берег, сели в лодку и исчезли. Подобная выходка возмутила меня, и, хоть драться я был не расположен, мне искренне хотелось прийти бедняжкам на помощь.

14 июля 1667 года

Встали с женой около четырех утра, начали собираться; пришла, как и договаривались, миссис Тернер; сидел и разговаривал с ней внизу, покуда жена одевалась, – собралась, отчего я был крайне раздосадован, лишь к пяти часам. Взяли с собой несколько бутылок вина и пива и холодную дичь и – в карету, запряженную четверкой лошадей, коей запасся я накануне. День выдался прекрасный, всю дорогу в Эпсом говорили без умолку, в основном про глупость и зазнайство миссис Лоутер: требует, чтобы за ней носили шлейф. Дорога прекрасная, хоть и пыльная. В Эпсоме – около 8 утра, вышли у целебного источника, где большое стечение народа. Воду пил только я. После обеда женщины, У. Хьюер и я – в Даунз, где паслось стадо овец: зрелище прелестное и вместе с тем трогательное. Вдали от домов и людей сынишка пастуха читал своему отцу Библию. Попросил его прочитать какой-нибудь отрывок и мне, и мальчик принялся читать, как это бывает у детей, с искусственной интонацией, чем привел меня в восторг. Дал ему монетку и подошел к отцу, разговорились, оказалось, что в свое время он был слугой в доме моего кузена Пипса. Рассказал мне, что сталось с остальными слугами, и очень порадовался, что мне понравилось, как читает вслух его малыш. Стал молить за него Бога – настоящий библейский старец (потом еще дня два-три я размышлял на досуге, как же стар все-таки наш мир). На нем двухцветные шерстяные вязаные чулки и башмаки с железными набойками на носке и пятке и с большими гвоздями на подошве. На наш вопрос, к чему ему набойки и гвозди, пастух ответил: «В Даунзе, видите ли, полно камней, вот и приходится подбивать башмаки. Наступишь на камень – он и отлетит». Дал старику монетку, за что он долго меня благодарил, я же попробовал разбросать камни его пастушьим посохом. <…> Разговор с этим бедным человеком доставил нам немалое удовольствие. На обратном пути миссис Тернер собрала в поле букет ноготков, красивее которых я в жизни своей не видел, после чего, сев в карету, проехали через лес мистера Меннза посмотреть на дом мистера Эвелина, а оттуда – в наш трактир. По дороге остановили бедную женщину с ведром молока, и я, подливая его в свой позолоченный бокал, пил, покуда не утолил жажду, – молоко лучше всяких сливок; потом – в трактир, где съел миску сливок – кислых, отчего ел без малейшего удовольствия. Засим, уплатив за постой, часов в семь вечера отбыли; дорогой наблюдали за тем, как прогуливаются на свежем воздухе люди – целыми семьями: муж, жена и ребенок. Солнце село, и мы, наслаждаясь вечерней прохладой, вспомнили события прошедшего дня. Миссис Тернер очень понравилось мое решение никогда не покупать загородный дом, а вместо этого завести собственный выезд и иногда по субботам выезжать за город – сегодня в одно место, завтра в другое; такой досуг и разнообразнее, и обойдется дешевле, и хлопот доставит меньше. Меж тем совсем стемнело, и нам на глаза стали попадаться светлячки – очень красиво.

2 сентября 1667 года

Отправился на теннисный поединок: принц Руперт и некий капитан Кук играли против Бэба Мэя и старшего Чичли; на матче, в котором встретились лучшие, по моему разумению, игроки королевства, присутствовали государь и весь двор. Но вот что примечательно: когда утром государь играл в теннис, я обратил внимание на весы, их несли за ним следом; как мне объяснили, весы эти предназначались для того, чтобы король мог после игры взвеситься; днем же мистер Ашбернхем сообщил мне, что государь, из чистого любопытства, имеет обыкновение взвешиваться и до, и после игры, дабы выяснить, насколько он похудел; в этот раз государь потерял четыре фунта с половиною.

8 октября 1667 года

В Одли-Энд[12]; обошли не без удовольствия весь дом и сад. Дом и впрямь очень хорош, однако хуже, чем показался мне в первый раз. В особенности же нехороши потолки, расписаны куда хуже, чем у лорда-канцлера. Хотя с улицы дом кажется на редкость красивым, лестница внутри весьма жалкая. Картин очень много, но по-настоящему хороша только одна: портрет Генриха VIII кисти Гольбейна. Красивых портьер во всем доме – тоже ни одной, все старые, я бы у себя их ни за что не повесил, да и мебель, кровати и все прочее тоже не в моем вкусе. А вот галерея хороша, особенно же винные погреба, куда мы спустились и выпили много отличного вина; прекрасные в самом деле погреба! Выпив, распевали с женой песни, а затем поднялись в сад и ели много винограда, взяли даже с собой, после чего отбыли восвояси, премного довольные увиденным, хотя и не в той степени, в какой можно было ожидать, – первое впечатление от дома оказалось обманчивым.

1 января 1668 года

Встретился с мистером Брисбейном, и, коль скоро я давно уже вознамерился отправиться на Рождество в игорный дом (чего никогда прежде не делал), он отвел меня к королевскому конюшему, где игра начиналась около восьми вечера. Надо было видеть, сколь по-разному реагировали игроки на проигрыш: одни сквернословили и проклинали судьбу, другие лишь что-то бурчали себе под нос, третьи же и вовсе не выдавали своих чувств. Надо было видеть, как на протяжении получаса одним беспрерывно везло, другие же, напротив, не выиграли ни разу. Надо было видеть, с какой легкостью выигрывались и проигрывались 100 гиней (игра шла только на гинеи). Надо было видеть, как два-три пьяных джентльмена клали на кон один 22 монеты, другой – 4, третий – 5, а затем, увлекшись игрой, забывали, кто какую внес сумму, и тот, кто поставил 22 гинеи, пребывал в полной уверенности, что денег у него было ничуть не больше, чем у остальных. Надо было видеть, какое существует многообразие способов заговорить отвернувшуюся от вас фортуну: одни с важностью требовали подать им новые кости, другие пересаживались, третьи пытались бросать кости по-новому, не так, как раньше, – и все это делалось с необычайным усердием, словно от этого хоть что-то зависело. Надо было видеть, как иные (например, сэр Льюис Дайвз, в свое время великий игрок), не будучи в состоянии, как встарь, играть на широкую ногу, приходят лишь за тем, чтобы наблюдать за игрой. Надо было слышать, как они ругались и поносили судьбу; так, один джентльмен, который должен был выбросить семерку и никак не мог этого сделать, в сердцах закричал, что пусть он будет проклят, если ему впоследствии хотя бы раз удастся выкинуть семерку, – столь велико было его отчаянье; другие же без всякого труда выбрасывали злополучную семерку по нескольку раз кряду. Надо было видеть, как люди самого благородного происхождения садятся играть с представителями низших сословий и как люди в самом затрапезном платье с легкостью проигрывают по 100, 200 и 300 гиней. <…> Я очень рад, что повидал все это, и надеюсь еще до окончания Рождества зайти сюда вновь, когда смогу задержаться подольше, ибо настоящая игра начинается не раньше 11–12 ночи, что позволило мне сделать еще одно любопытное наблюдение. Один из игроков, который за самое короткое время выиграл немалую сумму (кажется, 100 гиней), чертыхаясь, заявил в ответ на поздравления: «Будь проклята эта удача! Она пришла ко мне слишком рано. Приди она часа через два – дело другое; но больше мне уже так не повезет, черт возьми!» Вот какому нечестивому, безумному досугу они предаются! Что же до меня самого, то я наотрез отказался испытывать судьбу, хотя Брисбейн уговаривал меня как мог, уверяя, что в первый раз не проигрывал еще никто, ибо дьявол слишком коварен, чтобы отбивать охоту у новичка; он предложил мне даже 10 гиней в долг, дабы я мог рискнуть, однако я отказался и уехал.

21 декабря 1668 года

Отправился в Холборн, где лицезрел женщину с бородой, маленького роста, неказистую датчанку по имени Урсула Дайен; на вид ей лет сорок, голос как у маленькой девочки, а борода как у взрослого мужчины – черная, с проседью. Моей жене предложили представить дальнейшие доказательства, в коих отказывали присутствовавшим мужчинам, однако, чтобы убедиться, что это и в самом деле женщина, достаточно было услышать ее голос. Борода начала у нее расти лет в семь и была впервые сбрита всего семь месяцев назад; сейчас же она густая, косматая, больше, чем у любого мужчины. Зрелище, признаться, странное и необычайно любопытное.

24 марта 1669 года

День выдался ясный, но холодный и ветреный; с удовольствием смотрел на Медуэй – быстрая, бурная речка; места очень живописные. Оттуда в Медстоун, где давно уже хотелось побывать; бродил по городу, забрался на колокольню, вид оттуда – красивее некуда; затем, спустившись, повстречал в городе старика чесальщика льна; зашел вместе с ним в амбар, дал ему денег и с интересом наблюдал, как он чешет лен, – никогда прежде ничего подобного не видел. Купил и отослал в наш трактир «Колокол» свежей рыбы. Обошел весь город, нашел его одним из самых красивых городов, где только приходилось бывать, – хоть он и невелик, люди в нем видные, приметные. Затем – в трактир, где отлично пообедал, после чего пригласил цирюльника: этим вечером надлежало мне быть у миссис Аллен, и, пробыв в трактире до четырех, отбыл. Ехал в одиночестве, по дороге вышел посмотреть на саксонский памятник – говорят, в честь короля. Это три камня, поставленных стоймя, а четвертый, самый большой, положен сверху; памятник очень велик, хотя и меньше, чем в Солсбери[13]; сооружение очень древнее – хорошо, что повидал.

Дела семейные

19 августа 1660 года

Пошел привести в порядок свои бумаги и, обнаружив разбросанные вещи жены, разгневался…

6 ноября 1660 года

Перед сном, уже в постели, повздорили с женой из-за собаки, которую по моему приказу заперли в чулане, ибо она изгадила весь дом. Всю ночь провели в ссоре. Приснился сон, будто жена моя умерла, отчего дурно спал.

9 ноября 1660 года

Среди прочего миледи (графиня Сандвич. – А. Л.) очень меня уговаривала не экономить на жене, и мне показалось, что говорилось это серьезнее обычного. Мне ее слова пришлись по душе, и я решил подарить жене кружевной воротник. Беседовали на разные темы, отчего получали немалое удовольствие.

11 ноября 1660 года

В Уордроб, где миледи, как оказалось, уже подыскала моей жене кружевной воротник за 6 фунтов. Очень рад, что обойдется он мне не дороже, хотя про себя подумал, что и это не так уж мало. Да поможет мне Бог упорядочить свои расходы и расходы жены, дабы расточительность моя не нанесла урон ни моему кошельку, ни моей чести.

11 апреля 1661 года

Часов в девять утра, позавтракав, отправились верхом из Чатема в Лондон. Из всех путешествий, какие только доводилось совершать, это было самым веселым, и меня переполняло непривычное чувство радости жизни. <…> Несколько раз спрашивал встречавшихся нам по дороге женщин, не продадут ли они мне своих детей – не согласилась ни одна; некоторые, правда, предлагали отдать мне ребенка на время, если бы это меня устроило.

23 сентября 1661 года

Взяли лошадь и еще до обеда приехали в Болдуик на ярмарку. Съели по куску свинины, за что с нас спросили по 14 пенсов – неслыханно дорого! Оттуда в Стивнедж и, переждав ливень, – в Уэллинг, где нас отлично накормили и отвели на ночь в комнату с двумя кроватями. Спал поэтому один, и должен признаться, за всю жизнь не спалось мне так хорошо и вольготно; время от времени, правда, просыпался от шагов за дверью и от шума дождя, который шел всю ночь, однако потом тут же засыпал вновь. Никогда прежде не было у меня так покойно на душе. И у жены, по ее словам, – тоже.

19 ноября 1661 года

Все утро – в присутствии; по возвращении обнаружил в спальне наедине с моей женой мистера Ханта, что, прости господи, запало мне в душу. Припомнил, однако, что сегодня – день стирки, камин во всем доме горел только в спальне, а на улице холодно, – и успокоился.

2 ноября 1662 года

Долго и с удовольствием беседовал в постели с женой, которая ни разу еще, благодарение Господу, не доставляла мне больше радости, чем теперь. Сейчас она как никогда прежде заботлива, послушна и экономна и, если не давать ей действовать по своему усмотрению, будет оставаться таковой и впредь. Домашняя хозяйка она бесподобная.

29 декабря 1662 года

Допоздна разговаривал с женой о супруге доктора Кларкса и о миссис Пирс, коих мы недавно у себя принимали. Очень сожалею, что у жены моей так по сей день и нет сносной зимней одежды; стыдно, что она ходит в тафте, тогда как весь свет щеголяет в муаре. Засим помолились и в постель. Но ни к какому решению так и не пришли – придется ей и впредь ходить в том же, в чем и теперь.

6 января 1663 года

Вечером – дома с женой, все хорошо. Жаль только, что сегодня она забыла в карете, в которой мы ехали из Вестминстера (где ночевали), свой шарф, а также белье и ночную рубашку. Надо признать, что следить за свертком велено было мне, – и все же в том, что я не забрал его из кареты, виновата она.

9 января 1663 года

Сегодня жена опять заговорила о том, что ей нужна компаньонка; водить дружбу с прислугой – ее только портить, да и компании у нее нет (что чистая правда); засим позвала Джейн и, вручив ей ключи от комода, велела достать оттуда пачку бумаг. Взяла копию давнего своего письма ко мне (оригинал я в свое время читать не пожелал и сжег), в котором жаловалась на жизнь, и принялась читать его вслух. Жизнь у нее, дескать, одинокая, скучная и проч. Писано по-английски и может, попади оно в посторонние руки, стать достоянием гласности, в связи с чем приказал ей это письмо порвать, от чего она отказалась. Тогда выхватил его у нее из рук и порвал сам, после чего отобрал пачку бумаг, вскочил с постели, натянул штаны и запихнул бумаги в карман, дабы она не могла ими завладеть. Засим, надев чулки и халат, стал вынимать из кармана письма и, превозмогая себя, по одному рвать их у нее на глазах, она же рыдала и упрашивала меня не делать этого. <…>

29 июня 1663 года

В Вестминстер-холле разговорился с миссис Лейн и после всех рассуждений о том, что она, дескать, более с мужчинами дела не имеет, в минуту уговорил ее пойти со мной, назначив ей встречу в Рейнском винном погребе, где, угостив омаром, насладился ею вдоволь; общупал ее всю и нашептал, что кожа у нее, точно бархат, и действительно ляжки и ноги у нее белы, как снег, но, увы, чудовищно толстые. Утомившись, оставил ее в покое, но тут кто-то, следивший за нами с улицы, крикнул: «Кто вам дал право целовать сию благородную особу, сэр?» – после чего запустил в окно камнем, что привело меня в бешенство; остается надеяться, что всего они видеть не могли. Засим мы вышли с черного хода незамеченными и расстались.

27 августа 1663 года

Утренняя беседа с женой, в целом приятная, немного все же меня огорчила; вижу, что во всех моих действиях она усматривает умысел; будто я неряшлив специально, чтобы ей было чем заняться, чтобы она целыми днями сидела дома и о развлечениях не помышляла. Жаль, что это ее заботит, однако в ее словах есть доля истины, и немалая.

6 декабря 1663 года

Всю первую половину дня занимался с женой арифметикой; научилась сложению, вычитанию и умножению, с делением же повременю – покамест начнем географию.

4 июля 1664 года

Вернувшись домой, обнаружил, что жена по собственному разумению выложила 25 шиллингов за пару серег, от чего пришел в ярость; кончилось все размолвкой, наговорили друг другу невесть что; я и помыслить не мог, что жена моя способна отпускать подобные словечки. Припомнила она мне и наш разъезд, чем крайне мне досадила. Пригрозил, что поломаю серьги, если она не отнесет их обратно и не получит назад свои деньги, с чем и ушел. Спустя некоторое время бедняжка послала служанку обменять серьги, однако я последовал за ней и отправил домой: мне довольно было и того, что жена одумалась.

26 июля 1664 года

<…> Время провели очень весело; когда женщины, отдав вину должное, встали из-за стола и поднялись наверх, я отправился за ними следом (из всех мужчин один я) и, заведя разговор о том, что у меня нет детей, попросил научить меня, как их завести, на что они ответили согласием и, от души веселясь, дали мне следующие десять советов: 1. Не обнимай жену слишком крепко и слишком долго; 2. Не ешь перед сном; 3. Пей настой шалфея; 4. Не брезгуй красным вином; 5. Носи тонкие подштанники из грубого полотна; 6. Живот держи в тепле, спину в холоде; 7. На мой вопрос, когда этим лучше заниматься, вечером или утром, они ответили, что не утром и не вечером, а тогда, когда охота будет; 8. Жене – не слишком туго шнуровать корсет; 9. Мне – пить крепкое пиво с сахаром; <…> Последнее же правило самое главное: ложиться головами в изножье кровати или, по крайней мере, поднимать изножье и опускать изголовье. Необычайно забавно.

29 сентября 1664 года

Вернувшись сегодня вечером домой, принялся изучать счета моей жены; обнаружил, что концы с концами не сходятся, и рассердился; тогда только негодница призналась, что, когда нужная сумма не набирается, она, дабы получить искомое, добавляет что-то к другим покупкам. Заявила также, что из домашних денег откладывает на свои нужды, хочет, к примеру, купить себе бусы, чем привела меня в бешенство. Больше же всего меня тревожит, что таким образом она постепенно забудет, что такое экономная, бережливая жизнь.

19 декабря 1664 года

Вчера вечером легли рано и разбужены были под утро слугами, которые искали в нашей комнате ключ от комода, где лежали свечи. Я рассвирепел и обвинил жену в том, что она распустила прислугу. Когда же она в ответ на это огрызнулась, я ударил ее в левый глаз, причем настолько сильно, что несчастная принялась голосить на весь дом; она пребывала в такой злобе, что, несмотря на боль, пыталась кусаться и царапаться. Я попробовал обратить дело в шутку, велел ей перестать плакать и послал за маслом и петрушкой; на душе у меня после этого было тяжко, ведь жене пришлось весь день прикладывать к глазу припарки; глаз почернел, и прислуга это заметила.

5 августа 1666 года

Встал и отправился в «Старый лебедь», где встретился с Бетти Майкл и ее мужем; Бетти, за спиной у su marido[14] удостоила меня двумя-тремя жаркими поцелуями, чем привела в совершеннейший восторг.

14 февраля 1667 года

Сегодня утром, когда я одевался, к постели моей жены подошел малютка Уилл Мерсер и в доказательство, что он ее Валентин, принес ей синюю бумагу, на которой собственноручно вывел золотом, причем очень красиво, ее имя. В этом году я тоже Валентин моей жены, и обойдется мне это в 5 фунтов, каковые бы я, не будь мы Валентинами, отложил.

17 февраля 1667 года

Митчелл с женой нанесли нам визит, много пили и смеялись, после чего – вечер был прекрасный, светила луна – Митчеллы и я отправились кататься на лодке. К своему огорчению, видел, как всю дорогу ella жмется a su marido и прячет manos quando уо пытаюсь взять одну de los – так что в сей вечер у меня con ella ничего не получилось. Когда мы пристали к берегу, я под каким-то благовидным предлогом отправил муженька обратно a bateau, расчитывая урвать у нее пару baisers; взял было ее за руку, однако ella отвернулась, и, cuándo я сказал: «Мне нельзя tocar te?», с легким modo ответила: «Yo no люблю, когда меня трогают». Я сделал вид, что не заметил этого, после чего вежливо попрощался et su marido andar меня почти до самого mi casa[15], где мы и расстались. Вернулся домой раздосадованный, про себя, однако ж, решил, что еще не все потеряно.

25 февраля 1667 года

Долго лежал со своей страдалицей женой в постели; вспоминали, как она, бедняжка, покуда мы ютились в нашей комнатушке у лорда Сандвича, топила углем печку и стирала своими нежными ручками мое грязное белье, за что я должен любить ее и восхищаться ею всю жизнь. А также убеждать себя, что она способна делать все это и впредь, если только, по воле Господа, нам суждено опять впасть в нужду.

1 марта 1667 года

Перед обедом упросил жену спеть; бедняжка так фальшивила, что довела меня до исступления. Увидев, в какую пришел я ярость, она стала так горько плакать, что я решил: не буду более ее расстраивать, а попробую лучше научить петь, чем, безусловно, доставлю ей удовольствие, ведь учиться она очень любит – главным образом, чтобы угодить мне. С моей стороны крайне неразумно отбивать у нее охоту выучиться чему-то дельному. Ссора наша, впрочем, продолжалась недолго, и за стол мы сели помирившись.

8 мая 1667 года

Вернулся домой к обеду; у жены учитель музыки. Я так рад, что она, пусть и с опозданием, начинает играть на флажолете, что решил: буду в течение месяца-двух учиться у него и сам. Если только Господь пошлет моей жене и мне долгую жизнь, мы сможем в старости играть вместе.

4 июня 1667 года

Вечером – дома. Пели с женой на два голоса, после чего она ни с того ни с сего заговорила о своих туалетах и о том, что я не даю ей носить то, что ей хочется. В результате разговор пошел на повышенных тонах, и я счел за лучшее удалиться к себе в комнату, где вслух читал «Гидростатику» Бойля[16], пока она не выговорилась. Когда же она устала кричать, еще пуще сердясь оттого, что я ее не слушаю, мы помирились и легли в постель – в первый раз за последние несколько дней, которые она спала отдельно по причине сильной простуды.

27 сентября 1667 года

С утра – в присутствии, куда присылает за мной жена; возвращаюсь и вижу хорошенькую девушку, которую она хочет взять себе в компаньонки. И хоть девушка не столь красива, как описывала жена, она все же весьма хороша собой, настолько, что мне она должна понравиться, а потому, исходя из здравого смысла, а не из чувства, было б лучше, если бы она у нас не осталась, дабы я, к неудовольствию жены, ею не увлекся. <…>

1 октября 1667 года

Домой в карете. Дома пел и ужинал с женой, поглядывая украдкой на нашу красотку Деб Уиллет. Засим – в постель.

22 декабря 1667 года

Встал, оделся и спустился к себе просмотреть кое-какие бумаги. Тут входит Уиллет с поручением от своей хозяйки, и я впервые не удержался и ее поцеловал – уж больно она хорошенькая и очень мне по душе.

25 октября 1668 года

Вечером ужинал у нас Дж. Бейтлир; после ужина Деб расчесывала мне парик, что привело к величайшему несчастью, какое только выпадало на мою долю, ибо жена, неожиданно войдя в комнату, обнаружила девушку в моих объятиях, а мою manus sub su[17] юбками. На беду, я так увлекся, что не сразу жену заметил, да и девушка тоже. Я попытался было изобразить невинность, но жена моя от бешенства потеряла дар речи; когда же обрела его вновь, совершенно вышла из себя. В постели ни я, ни она отношения не выясняли, однако во всю ночь не сомкнули глаз; в два часа ночи жена, рыдая, сообщила мне под большим секретом, что она католичка и причащалась, что, разумеется, меня огорчило, однако я не придал этому значения, она же продолжала рыдать, касаясь самых разных тем, пока наконец не стало ясно, что причина ее страданий в увиденном накануне. Но что именно бросилось ей в глаза, я не знал, а потому счел за лучшее промолчать. <…>

1 мая 1669 года

В полдень – домой, обедать; жена – необычайно хороша в своем муаровом платье в цветах, которое она пошила два года назад; вся в кружевах – красотка, да и только! Хотя день выдался пасмурный, очень хотела в Гайд-парк (на Майский парад в Гайд-парке. – А. Л.), мне же велела надеть мой лучший камзол, что я и сделал. Выехали: на запятках лакеи в новых ливреях из сержа, в гривы и хвосты лошадей вплетены красные ленты, опоры покрыты лаком, поводья зеленые, все такое яркое, блестящее, что народ провожает нас взглядами. И то сказать, за весь день не видел я кареты красивее, наряднее нашей.

Дэниэль Дефо
(ок. 1660–1731)

Очерк Дефо «Буря, или Рассказ о невиданных разрушениях и несчастьях, вызванных недавно случившимся ужасающим ураганом, разразившимся на суше и на море» увидел свет 17 июля 1704 года и относится к жанру литературной мистификации, однако бурю как таковую Дефо не придумал. Жестокий ураган действительно пронесся над юго-западной Англией 26–27 ноября 1703 года и явился причиной многочисленных разрушений и человеческих жертв. Свидетельствуют о литературном подлоге и рассыпанные по тексту «Бури» говорящие фамилии: Джон Дайсер – то есть Джон-игрок в кости; Джон Селлер – Джон-торговец; миссис Гэппер – миссис Каша-во-рту; капитан Кроу – капитан Ворона и т. д.

Буря, или Рассказ о невиданных разрушениях и несчастьях, вызванных недавно случившимся ужасающим ураганом, разразившимся на суше и на море

До наступления полуночи ничто не предвещало сильной бури, а потому многие семьи решили отправиться на покой, хотя иные по причине задувшего к вечеру ураганного ветра не скрывали своей тревоги. Однако к часу, самое позднее к двум часам ночи, в постелях не остались даже самые хладнокровные из тех, кому свойственно испытывать чувство опасности. Рев же ветра усилился до такой степени, что, насколько мог уяснить себе из разговоров с лондонцами в последующие дни автор этих строк, очень многие боялись, что дома их не выдержат и развалятся.

Вместе с тем, несмотря на всеобщий страх оказаться под руинами собственных домов, никто не решился покинуть ходившие ходуном жилища, ибо сколь ни велика была опасность, угрожавшая всем находившимся под крышей, снаружи она была еще больше. Кирпичи, черепица и камни с крыш носились по улицам с такой скоростью, что не нашлось ни одного человека, который бы решился выйти за дверь, а ведь дома в любую минуту и в самом деле могли обрушиться.

Автор этих строк находился в то время в крепком кирпичном здании на окраине Сити, и трубы, упавшие на соседние здания, сотрясли наш дом с такой силой, что казалось, они падают прямо нам на голову. Меж тем всякая попытка распахнуть дверь и выбежать в сад сопряжена была с огромной опасностью, а потому все мы сочли за лучшее довериться всемогущему Провидению и, вместо того чтобы встретить смерть под открытым небом, покорно ждать, покуда буря нас заживо не похоронит под завалами, ибо ощутить себя в полной безопасности можно было лишь на расстоянии двухсот с лишним ярдов от любой постройки. И то сказать, ураган с легкостью срывал с крыш тяжелую черепицу, и кое-где, на самых широких улицах, мы замечали разбитые черепичными обломками окна. Автор собственными глазами видел, как черепица, сорванная с крыш на высоте тридцать-сорок ярдов, уходила в утоптанную землю на пять – восемь дюймов. Снесенные с более высоких домов обломки дерева, железа и свинцовые листы улетали гораздо дальше, о чем еще будет сказано.

Очень многие из опрошенных согласно заявили, что во время разбушевавшейся бури они явственно ощутили колебание земли; располагаем мы и несколькими подтверждающими это письмами. Однако, случись землетрясение на самом деле, его бы почувствовали все до одного; к тому же люди, его ощутившие, находились под крышей, а не под открытым небом и пребывали в такой панике, что вполне могли стать жертвой разыгравшегося воображения, – вот почему я не берусь утверждать, что землетрясение и впрямь имело место. А поскольку к рассказам очевидцев мы решили отнестись с большой осторожностью, дабы передать потомкам сведения самые достоверные, лишь те, что не оспорит ни один здравомыслящий человек, – все несообразности услышанных нами историй, многие из которых поражают воображение своей необычностью и новизной, мы утаивать не станем, дабы читатель сам мог судить об их правдивости.

Дело в том, что цель, которую мы перед собой поставили, заключается в том, чтобы опереться в своем повествовании на самые надежные, не вызывающие и тени сомнения источники и тем самым отучить легковерного читателя верить всевозможным домыслам.

Именно по этой причине я не могу с полной уверенностью утверждать, что землетрясение действительно имело место. Вместе с тем всеобщие ужас и тревога были столь велики, что нет ничего удивительного, что люди воображали то, чего не было, и преувеличивали многое из того, что было, ведь у страха, известное дело, глаза велики; страх очень часто убеждает нас в реальности несуществующего, того, чему, если бы не охвативший нас ужас, у нас не было бы ни малейших оснований верить.

Были среди лондонцев и такие, кто посчитал, что слышит раскаты грома. Происходило это потому, что ветер, дувший с невероятной силой, издавал шум, напоминавший гром; многие отмечали, что рев ветра был не в пример громче обычного, ибо буря бушевала с невиданной яростью, отчего и возникало ощущение, будто где-то вдалеке раздаются громовые раскаты. И хотя сам я не припомню, чтобы до меня доносились удары грома или чтобы я видел в Лондоне или вблизи от Лондона молнию, – в сельской местности, говорят, в небе видны были огненные всполохи, где-то, к вящему ужасу жителей, гремел гром и небо освещалось молниями.

Не могу здесь не заметить, что люди, погрязшие во грехе, равно не страшатся ни Божьего суда, ни человеческого, о чем среди прочего свидетельствует то обстоятельство, что шайка отъявленных негодяев в самый разгар бури ворвалась в Попларе в дом и вынесла оттуда все его содержимое. Примечательно, что, хотя ограбленные стали кричать: «Воры! Горим!» в надежде привлечь внимание живущих поблизости и заручиться их помощью, – чувство самосохранения и всеобщий страх были в эти часы столь велики, что ни одна живая душа не протянула руку помощи семье, ограбленной посреди всеобщего хаоса.

Быть может, на этих страницах было бы небесполезно предаться грустным мыслям о том, сколь безразличны к невидимым и высшим силам должны быть люди, коли они способны совершать тяжкие преступления в то время, когда Природа обрушилась на мир всей своей мощью, и тысячи людей в страхе ждали, что Страшный суд наступит с минуты на минуту.

Несколько беременных женщин, которые были на сносях или у которых схватки начались от страха перед бурей, вынуждены были, рискуя жизнью – своей и ребенка, разрешиться от бремени, прибегая к той помощи, какая была под рукой; акушерки же пребывали в таком страхе за собственную жизнь, что лишь немногие из них посчитали себя обязанными проявить заботу о роженицах.

Единственное, чего в ту ужасную ночь удалось избежать, так это пожара; впрочем, подобная удача сопутствовала людям далеко не везде. В Норфолкском графстве, к примеру, город*** был почти полностью уничтожен вследствие чудовищного пожара; пламя, разносимое ветром, свирепствовало с такой силой, что горожанам так и не удалось его затушить. От ветра языки пламени вздымались столь высоко, что невозможно было находиться рядом. Если люди подходили к горевшему дому с наветренной стороны, им грозила опасность, не удержавшись, упасть в огонь; если же с подветренной – пламя рвалось прямо в лицо.

Случись пожар в Лондоне – и последствия его были бы чудовищны: у жителей столицы не было никаких шансов спасти свое добро, да и собственную жизнь тоже, ведь даже те, кому удалось бы на свой страх и риск выбраться из охваченного пламенем дома, вряд ли избежали бы смерти на улицах, ибо, как уже говорилось, кирпичи и обломки черепицы свистели над головой наподобие картечи, и наутро дороги были усыпаны шифером, а у входа в дом громоздились горы свалившегося с крыш мусора.

К пяти часам утра буря, начавшаяся в полночь и усилившаяся к двум часам ночи, продолжалась с прежней силой. С пяти же до половины седьмого ветер задул с еще большей свирепостью и был в эти полтора часа столь сокрушителен, что если бы он не стих, то уничтожил бы все живое на своем пути.

С той же силой ветер дул на протяжении семи дней, от среды до среды, за каковое время не было ни одной минуты, которую моряки не назвали бы штормовой, причем две ночи, о чем уже приходилось писать, были особенно страшными.

Оглядываясь назад, можно сказать, что в среду 24 ноября, в соответствии с моими записями, выдался ясный, безоблачный день, какой редко бывает в это время года; в четыре часа пополудни, однако, небо нахмурилось, внезапно поднялся ветер, и уже через полчаса началась буря. Спустя ровно неделю, в среду 1 декабря, ураганный ветер дул все утро; в час дня он стал стихать, выглянуло солнце, и к четырем часам пополудни на небе не было ни облачка. <…>

Наутро после бури, когда люди смогли наконец выглянуть наружу, город являл собой, прямо скажем, печальное зрелище; хотя лондонцы, надо полагать, ожидали, что разрушения будут весьма значительны, едва ли хоть один человек, воочию увидев то, что произошло, поверил своим глазам.

Улицы были усыпаны таким толстым слоем битой черепицы и щебенки, дома с сорванными крышами являли собой картину столь безотрадную, что было ясно: всего шифера в округе пятидесяти миль не хватит, чтобы привести в надлежащий вид хотя бы малую часть домов.

Об этом свидетельствовало хотя бы то, что после бури цена на шифер взлетела с 21 шиллинга за тысячу плиток до 6 фунтов, на черепицу – с 50 шиллингов за тысячу до 10 фунтов; что же касается стоимости одного рабочего дня каменщика, то она возросла до 5 шиллингов. И хотя цены вскоре упали, произошло это не потому, что спрос был удовлетворен, а по следующим двум причинам.

Во-первых, цена была столь несообразно велика, что и хозяева домов, и съемщики терпели равную нужду. Огромное число зданий всю зиму простояло без крыш, а их жители вынуждены были мириться с сыростью и холодом, каковое положение сохраняется и по сей день, когда пишутся эти строки.

Во-вторых, все те, кто посчитал необходимым покрыть свои дома крышами, но был не готов платить огромную цену за черепицу, клали крышу из дерева в надежде, что цены в скором времени снизятся и тогда можно будет крышу перестелить. Вот почему мы и по сей день видим в Крайст-Черч-Хоспитале, в Тампле, в Аскс-Хоспитале, на Олд-стрит, в Хоксден-скверз и в тысяче других мест целые ряды зданий, крытых сосновыми досками. Из-за отсутствия шифера настилать крыши домов из сосны будут, надо думать, никак не меньше года, а то и двух.

По этим двум причинам торговцы шифером вынуждены были продавать свой товар по более умеренным ценам. И тем не менее, сколько бы шиферной плитки ни произвели за лето, наверняка не удастся восполнить тот урон, что был нанесен домам как в городе, так и за его пределами, в окружности десяти миль. <…>

* * *

Достопочтенный сэр,

в соответствии с Вашей просьбой, посылаю Вам подробный отчет о повреждениях, причиненных нашему приходу недавней бурей, а поскольку более всего пострадала наша приходская церковь, то начну с нее. Утрата наша тем более велика, что церковь отличалась немалой красотой; это большое и благородное здание, облицованное снаружи и внутри тесаным камнем причудливой отделки и состоящее из величественного купола посредине и двух приделов, протянувшихся из конца в конец на весьма значительное расстояние. В храме имеется также двадцать восемь окон, украшенных разнообразными и многоцветными витражами, от которых не могли оторвать глаз многие пытливые путешественники. Знаменита наша церковь не только витражами, но и красотой и изяществом своих скамей, а также напольными плитами – щедрым даром набожного и достойного джентльмена Эндрю Баркера эсквайра, недавно скончавшегося, владельца этих земель. Таким образом, с учетом всего вышесказанного, храм наш ни в чем не уступает, а может статься, и превосходит любую приходскую церковь во всей Англии. Более всего от разбушевавшейся стихии пострадал центральный витраж размером около 15 футов в ширину и 25 футов в высоту, с изображением Судного дня; витраж этот является столь выдающимся произведением искусства, что недавно за него давали 1500 фунтов, от которых, несмотря на столь соблазнительную цену, прихожане из благородства отказались. От верхней части этого окна, прямо над головой нашего Спасителя, сидящего на радуге и упирающего ноги Свои в земную твердь, ничего не осталось, а обе створки, особенно левая, пострадали столь сильно, что, по предварительным подсчетам, уничтожена была по крайней мере четвертая часть всего окна. Ничуть не меньше пострадало еще одно окно на западной стороне храма, слева от центрального, размером около 10 футов в ширину и 15 футов в высоту. Его верхняя половина, за исключением одного каменного средника, уничтожена полностью. Будь это обыкновенное стекло, мы смогли бы быстро подсчитать, в какую цену обойдется нам его восстановление; однако утрата наша оттого так велика, что краска на этих двух витражах, как, впрочем, и на всех остальных, наносилась не с внешней, а с внутренней стороны стекла, – а потому, если искусство это, как принято считать, ныне утеряно, потеря витража поистине невосполнима. Нанесены нашей церкви и другие повреждения, каковые, пусть они и не столь велики, как вышеназванные, не менее красноречиво свидетельствуют о чудовищной силе ветра, который сорвал с купола три свинцовых листа, смяв их, словно то был не свинец, а бумага. С крыши крыльца ветром сорвало бельведер и два парапета, однако упали они с небольшой высоты, а потому, чтобы водрузить их обратно, больших расходов не понадобится. Таково положение дел в нашей церкви. Урон был нанесен, разумеется, и жилым домам, однако, благодарение Господу, у нас последствия бури были не столь ужасны, как во многих других местах: с крыш рухнули несколько труб, слетела черепица, но ни убитых, ни раненых не оказалось. Больше всего пострадали бедняки – ведь их дома крыты соломой… впрочем, вдаваться в эти подробности, как мне кажется, вовсе не обязательно, да и обременительно. И еще одно любопытное обстоятельство: в пятницу 26-го, на следующий день после бури, примерно в два часа пополудни, совершенно неожиданно в небе сверкнула молния, вслед за которой раздался короткий, но оглушительный раскат грома, напоминающий артиллерийский залп; молния угодила в совсем еще новый, крепкий дом в самом центре нашего города, раздробила две трубы, расплавила свинцовый наличник на верхнем окне и так напугала хозяйку дома, что та лишилась чувств – по счастью, ненадолго.

К вышесказанному мне более присовокупить нечего, если не считать падения нескольких деревьев и скирд сена, что, впрочем, происходило и в других городах, не только в нашем. А потому завершаю сие затянувшееся повествование и остаюсь, сэр, Вашим покорнейшим и преданным слугою

Эдвард Шиптон,

приходской священник

Фэрвордшир,

январь, 1704 года

* * *

Нижеследующие письма, хоть они и отличаются непритязательным стилем, написаны правдивыми, бесхитростными и наблюдательными людьми, которые заслуживают всяческого доверия.

Сэр,

В ответ на Вашу просьбу дать Вам по возможности подробный отчет о том, что произошло вследствие недавно пронесшейся ужасающей бури, привожу Вам письмо моего брата, акцизного чиновника из Эксбриджа, что находится на западе нашего графства Сомерсет. Вот что он пишет: «Об ураганном ветре в тех краях мне известно лишь, что он поломал много деревьев, а также привел почти в полную негодность дом некоего Ричарда Хендена в Чартер-Хаус-он-Мендип под названием “Сосняк” и что, спасая свой дом, Хендены, а также прислуга и все прочие слышали доносившиеся до них ужасающие крики и стоны. Башня в Комптон-Бишопе получила серьезные повреждения, порывом ветра с нее сорваны были свинцовые листы, впоследствии найденные на близлежащем кладбище. Дом Джона Крея в этом же городе также получил многочисленные и серьезные повреждения, которые вместе с принадлежавшей ему частью морской дамбы оцениваются в 500 фунтов стерлингов. Возле солеварни в Бэрнемском приходе, между Уэллсом и Бриджуотером, на берег, по меньшей мере на 100 ярдов, на выгон для скота выбросило пять торговых судов – угольщиков и груженных зерном. В Северном Марше, возле Кена, в Уолтон-Вудспрингс река Бристоль вышла из берегов и разлилась на шесть миль, утопив много скота и унеся несколько стогов сена и скирд хлеба. А на ферме в Черчилле, возле Рингтона, ветер повалил 150 вязов; деревья полегли ровными рядами, как и росли, – точно так же, как солдаты складывают на земле ружья.

В Чеддере, близ Эксбриджа, сильно пострадали яблони, дома и прочая недвижимость, однако гораздо любопытнее происшествие совсем иного рода. Произошло оно, впрочем, раньше, чем началась буря. На свадьбе некоего Томаса Маршалла Джон, отец вышеупомянутого Томаса, сильно, как и все прочие, напившись, грубо обругал кошку, которая что-то стянула с его тарелки, нагнулся, чтобы ее схватить, – и скончался на месте.

В Брутоне также случилось событие весьма примечательное. Джон Дайсер, житель этого города, провел ночь, когда началась буря, в амбаре некоего Джона Селлера. От ураганного ветра крыша амбара провалилась, но Дайсеру повезло: если бы не приставленная к крыше лестница, стропила рухнули бы прямо ему на голову. Счастливо избежав смерти, вышеназванный Джон Дайсер пролез в пролом крыши и спасся, почти совсем не пострадав. <…>»

* * *

В Уинкентоне произошло следующее. Из тридцати шести вязов, росших в ряд перед домом миссис Гэппер, ветром повалило тридцать пять; некий Эджхилл из того же города отправился было вечером на покой, однако, услышав, как скрипят под напором шквального ветра стены его дома, едва успел выбежать вместе со всей семьей за дверь, как крыша дома тут же и провалилась. Мало того, ветер сорвал с детей Эджхилла головные уборы и унес их в неизвестном направлении.

В Эверкриче, в трех милях от Брутона, в ночь, когда разразилась буря, в сарае некоего Эдмунда Пини укрылась нищенка; промокнув накануне до нитки, она упросила вышеозначенного Пини дать ей приют. Оказавшись в сарае, она развесила сушиться одежду, а сама легла на солому. От сильнейшего ветра крыша сарая провалилась, и бедная женщина чудом осталась жива. С превеликим трудом она, почти совсем голая, выбралась через пролом в крыше и, ковыляя от полученных ушибов, добралась до дома Эдмунда Пини; каковой Пини вместе с женой одели нищенку во что попало, покуда не удастся извлечь из сарая ее одежду. Надо сказать, что Эверкрич сильно пострадал, многие дома были разрушены, однако история эта слишком длинная, чтобы ее здесь излагать.

В Бэткоме, к востоку от Эверкрича, как уже говорилось, было также немало разрушений. Ветер сорвал крышу дома, где в одиночестве проживала вдова Уолтер, и унес ее корсаж, который так отыскать и не удалось; вся семья вдовы чудом уцелела, а вот местная церковь пришла от урагана в полную негодность. <…>

* * *

Странная история приключилась в Батли, в восьми милях от Брутона. С неким Поупом и его семьей, и прежде всего с его сыном, давно уже творились необычные дела, а именно: пролежав несколько часов при смерти, мальчик пришел в себя и рассказал отцу, а также соседям, будто кто-то из жителей города, считавшихся людьми нечестивыми, схватил его и унес невесть куда. История эта была столь удивительна, что слушать ее приходили тысячи людей, а потому рассказывал ее младший Поуп по многу раз в течение года. Когда же случилась буря, пострадали, по словам соседей, все дома в округе, кроме дома вышеназванного Поупа, каковой дом, как поговаривают, был заколдован против ветра и остался в целости и сохранности. Если же у Вас есть желание узнать об этом происшествии подробнее, я расспрошу о нем у других жителей города, ибо в те дни происходило немало таинственных, неслыханных историй, свидетелем чему может служить

Ваш покорный слуга

Хью Эш

P. S. Город наш находится в столь глухом месте, что ближайшей почты не сыскать и за десять миль, – в противном случае я писал бы Вам куда чаще <…>.

* * *

Сэр,

смею надеяться, что Вы пребываете в добром здравии, мы же все находимся на грани гибели и ждем с минуты на минуту, что окажемся под водой. У нас здесь сильнейший шторм, и шторм этот униматься не собирается. Накануне затонул стоявший в непосредственной близости от нас фрегат «Мэри» с адмиралом Бьюмонтом и с более чем пятьюстами моряками на борту; пошли ко дну и «Нортумберленд» со всей командой, состоящей из пятисот человек, и «Неприступный замок» вместе с пятьюстами душами, и «Реставрация». Корабли эти находились от нас совсем близко, и я был свидетелем: денно и нощно бедняги палили из пушек, прося о помощи, однако шторм свирепствовал с такой силой, что не выжил никто. «Шрюсберри», на котором находились мы, сломал два якоря, прежде чем, благодарение Всевышнему, нам все же удалось, бросив самый большой, становой якорь, удержаться в 60–80 ярдах от берега, на который нас неудержимо несло безжалостным ветром. В эти часы все мы молили Создателя простить нам наши прегрешения и спасти нас или же раскрыть перед нами райские врата. Если бы не становой якорь, все мы давно бы лежали на дне морском, и я смиренно благодарю Господа за Его милосердие, нас спасшее. Серьезные повреждения получили корабль капитана Фэнела, а также три госпитальных корабля: одни раскололись пополам, другие затонули, большинство людей погибло.

Сорвались с якоря и пошли ко дну более 40 торговых судов. Я собственными глазами видел, как на стоявшем рядом с нами фрегате «Мэри» все матросы и офицеры, в том числе и сам адмирал Бьюмонт, сотнями карабкались на грот-мачту в тщетной попытке спасти свою жизнь. Рассказываю лишь то, что видел сам, а именно как тонули вышеназванные военные корабли, а также госпитальные суда; тех же, что удержались на плаву, в дальнейшем раскидало ветром в разные стороны. Наш капитан Кроу полагает, что мы потеряли еще несколько военных кораблей, ибо в пределах нашей видимости находятся в настоящее время лишь несколько из них. Мы же пребываем в огромной тревоге и молим Господа, чтобы подул северо-восточный ветер и мы смогли бы добраться до Портсмута. Пока же мы не знаем, когда вновь начнется шторм, который сорвет нас с якоря и унесет в открытое море. Я уже четвертый день не сомкнул глаз, ни разу не переменил промокшей одежды и умираю от лютого холода. <…>

Преданный Вам

Майлз Норклифф

* * *

<…> Нельзя также не сказать про жителей Дила, коих обвиняют – и, уверен, не без оснований – в чудовищном варварстве, ибо они не пожелали протянуть руку помощи тем несчастным, что, вскарабкавшись на мачты и реи тонущих кораблей или уцепившись в воде за обломки судов, сумели с началом отлива выбраться на отмель в Гудвин-Сэндз.

Печальное зрелище являли собой эти несчастные: бродя по отмели, они в тщетной надежде на помощь в отчаянии махали руками, что не составляло труда рассмотреть с помощью подзорной трубы.

Потерпевшие кораблекрушение получили несколько часов передышки, однако, не имея ни воды, ни пищи, а также никакой надежды на спасение, они были обречены на скорую смерть; с началом прилива все они должны были неизбежно оказаться под водой. Говорят, что несколько лодок подплывали к отмели в надежде поживиться чужим добром и свезти на берег все, что удастся подобрать, – однако спасением жизни несчастных не озаботился никто. <…>

<…> Невозможно забыть и о том, как пострадали суда, стоявшие на Темзе. Жуткое зрелище являли собой корабли, сорванные с якорей и несущиеся в открытое море. Между Верхним Уоппингом и Рэтклифф-Кросс я насчитал, помнится, никак не больше четырех пришвартованных судов, ибо как раз в это время начался отлив, ветер дул с невероятной силой, и ни якоря, ни швартовы, ни цепи, протянувшиеся с одного берега на другой, не смогли удержать стоявшие у причалов корабли.

Суда были брошены на произвол судьбы: на палубе некоторых из них не было ни души, на очень многих – не более одного матроса или юнги, которого оставили на борту присматривать за кораблем.

Тот, кто хорошо знает Темзу, все ее колена и излучины, поймет, что при сильном юго-западном ветре корабли сносило в залив через Рэтклифф-Кросс и Лаймхаус-Хоул; на всем протяжении от Лаймхаус-Хоула до нового дока в Дептфорде река вновь начинает петлять, а затем течет в юго-западном направлении, куда при юго-западном ветре корабли и сносило.

А коль скоро река в этом рукаве не широка, а кораблей на ней собралось великое множество, они сталкивались друг с другом и превращались в месиво – подобного зрелища, уверен, ни одному человеку на свете прежде видеть не доводилось.

Автор этих строк из любопытства побывал на этом месте и стал свидетелем картины, описать которую невозможно. А именно: между Шедуэллом и Лаймхаусом скопилось, по моим подсчетам, никак не меньше семи сотен парусников, в том числе и очень больших. Я не верил глазам своим: один корабль, накренившись, уткнулся носом в опустевшую палубу другого, стоявшего с ним рядом; корпус этого корабля, в свою очередь, навис над полубаком третьего корабля, находившегося с ним по соседству. Бушприты одних кораблей пробили иллюминаторы в каютах других; у некоторых корма задралась так высоко, что вода заливалась в кубрик. Один парусник подмял под себя другой, и тот затонул прежде, чем первый коснулся воды. Число поломанных мачт, бушпритов и рей, искрошенных в щепы резных ростров, приведенных в полную негодность снастей, а также лодок, сплющенных с двух сторон кораблями, не поддавалось счету. Иначе говоря, не оставалось, пожалуй, ни одного парусника, который не получил бы повреждений.

Несколько судов и вовсе пошли ко дну, но коль скоро то были легкие корабли, не несшие груза, потери ограничивались лишь ими самими. Вместе с тем затонули и два тяжело груженных корабля: в Лаймхаусе – вельбот «Расселл», шедший в Дуврский пролив с тюками товара в трюме, а в Блэкуолле – стоявшая на якоре шхуна «Сарра», направлявшаяся в Ливорно. И хотя «Сарру» подняли со дна и втащили на берег, у нее оказался сломан киль, и больше в море шхуна уже не выйдет. Несколько человек, находившихся на этих двух судах, утонули, но сколько всего было погибших, мы едва ли когда-нибудь узнаем.

Несколько кораблей, в том числе пять шедших в Вест-Индию, сели на мель близ Грейвзэнда, пониже Тильбьюри-Форта, но, по счастью, берег там мягкий и илистый, и начавшийся отлив, который явился причиной гибели многих судов в других местах, оказался для этих, несших весьма ценный груз, спасительным; сила ветра была столь велика, что корабли снесло отливом обратно в море, не причинив им особого вреда.

Если же Вы думаете, что я сумею подсчитать потери, в особенности среди речных судов, то рассчитывать на это не приходится – цифры, коими я располагаю, самые приблизительные <…>.

* * *

Сэр,

позвольте прежде поблагодарить Вас за Ваш недавний визит в дом священника; очень сожалею, что ввиду неотложных дел Вы не сумели пробыть у нас дольше, в противном случае Вы бы составили себе более полное представление о том уроне, что нанес нам невиданный по силе ураган. Поскольку я видел, что Вам бы хотелось услышать более подробный рассказ об этом печальном событии, сообщаю все, что знаю сам, и если рассказ мой получился сбивчивым и неполным, то в нем, по крайней мере, вы не найдете ни единого слова неправды. Не стану описывать ту тревогу, в которой в тот вечер пребывали мои домочадцы и которую я, должен признаться, не разделял, ибо полагал, что поднявшийся ветер не будет сильнее, чем бывает обычно в это время года. А потому я отправился на покой в надежде, что опасения наши напрасны. Когда же мы улеглись, я понял, что ошибался, и всю ночь мы пролежали без сна, с содроганием прислушиваясь к свирепым порывам шквального ветра. Так продолжалось до четырех утра, когда, решив, что ураган стихает, мы наконец уснули и проспали примерно до шести часов, после чего жена моя, пробудившись, растолкала одну из наших служанок и велела ей проведать детей. Не прошло, однако, и получаса после того, как служанка встала и поспешила к своей госпоже, как до нас донесся страшный шум – казалось, дом распадается на части. Можете себе представить, в каком волнении все мы пребывали. Не прошло и минуты, как меня с рыданиями окружила вся наша детвора; что же до меня самого, то я был не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой и уж тем более встать с кровати – впрочем, оставаться лежать я не мог тоже. Истошный крик дорогих моих детишек потряс меня до глубины души; иной раз мне мнится, что крик этот и по сей день стоит у меня в ушах, и мне его не забыть вовек. После чего я до самого рассвета, лежа в постели, умолял невинных крошек проявить терпение. Если не считать preces и lachrimae – молитвы и слез, этого допотопного христианского оружия, нам нечем было себя защитить, и мы испытывали столь сильный страх, как бы дом не рухнул нам на голову, что у нас не было сил подняться с постели и сделать хоть что-то для своей безопасности. Когда же мы все-таки поднялись и отправили служанку посмотреть, что происходит, то выяснилось, что, провалившись, труба разрушила значительную часть дома, ту, где находится верхняя спальня, а также комната под ней, служившая мне кабинетом. Труба считалась весьма прочной, ничуть не хуже любой другой, и каменщик (за которым я немедля послал) был изумлен, обнаружив, что она и в самом деле провалилась. Однако более всего меня поразило, каким образом упала труба, ибо упади она как-нибудь иначе, и она бы, скорее всего, убила многих членов моей семьи. Ведь именно в этой части дома лежали в постелях мы с женой и пятеро наших детей, а также двое слуг, служанка и человек, которого я нанял на временную работу (и которого, стало быть, я вправе назвать своим слугою). Кровать, в которой лежали моя старшая дочь и служанка, находилась в непосредственной близости от трубы, да и наша с женой кровать была от нее всего в нескольких ярдах, а потому прав был Давид, сказавший Ионафану, что «один только шаг между мною и смертию»[18]. Нельзя не упомянуть и еще об одной весьма примечательной и странной подробности. Господь распорядился так, что два стропила при падении встали под углом друг другу и удержали ту часть дома, что примыкала к верхней спальне; в противном случае и она, надо полагать, рухнула бы нам на голову. Плотник (за которым мы впоследствии послали) поинтересовался, кто установил эти стропила, решив, что кто-то уже побывал здесь до него. Когда же мы ответили, что два бревна при падении встали таким образом, что подперли верхний этаж, он нам не поверил, заявив, что встали они настолько прочно, что их вряд ли стоит водружать на прежнее место.

Короче говоря, сэр, невозможно описать опасность, которая нам угрожала, да Вы и сами отчасти явились свидетелем того, что́ здесь происходило. Заверяю Вас еще раз, что все рассказанное мной, – чистая правда, от первого до последнего слова, что могут подтвердить все мои домочадцы. Ни один из тех несчастных, кто погиб в результате падения труб, не подвергался большей опасности, чем мы, и, если бы не Божественное Провидение, коему все мы обязаны своей жизнью, никто из нас не уцелел бы. Спасти нас мог лишь Тот, кто бдит всегда, денно и нощно.

Заклинаю всемогущего Господа помочь нам осознать, сколь разрушительное бедствие нас постигло, дабы мы чистосердечно покаялись в грехах своих, которые навлекли на нас гнев Господень и за которые Творец так жестоко нас покарал. Дай нам, Господи, мудрости, дабы вникнуть в происшедшее и не грешить впредь, дабы не обрушилась на нас кара еще более тяжкая!

Пусть же случившееся возымеет благотворное действие на грешных жителей сей земли, на что уповает и возносит Господу каждодневные молитвы свои

Преданный Ваш друг и слуга

Джон Гиппс

Джонатан Свифт
(1667–1745)

В антологию вошли письма Свифта разных лет, в которых читатель найдет и автокомментарий к «Гулливеру», «Письмам суконщика», «Скромному предложению». Среди корреспондентов Свифта такие известные политики, историки и литераторы, как Роберт Гарли граф Оксфорд, Генри Сент-Джон виконт Болингброк, Александр Поуп и др. В переписке сатирика проступает то, чего литературный канон и жесточайшая внутренняя цензура в его прозу и стихи не пропускали: мятущийся, тревожный и ранимый дух человека язвительного, желчного, целеустремленного, до болезненности честолюбивого, прожившего большую часть жизни не в основном потоке исторических событий.

Из писем

Чарльзу Форду[19]

Лондон,

12 ноября 1708 г.

Не верю ни единому слову из того, что Вы о себе говорите, хотя бы потому, что получил от Вас письмо: если б Вы не хандрили, не пребывали в дурном расположении духа, Вы и сейчас пренебрегли бы мной точно так же, как в свое время в Лондоне; впрочем, когда Вы хандрите, это вовсе не значит, что Вы отказываете себе в еде, питье, сне и опере. Когда Вы пускаетесь в добропорядочные рассуждения о миссис Тофтс, леди Маунтермер[20] и обо всех прочих, я припоминаю, что говорил святой Эвремон о поборниках нравственности: когда они, чтобы покаяться в грехах, воскрешают их в своей памяти, то делают это исключительно потому, что им доставляет удовольствие о них вспоминать. Ваши слова о том, как прекрасно Вам здесь жилось, вызывают у меня смех – я ведь помню, как часто Вы говорили, что такой жизни Вы и врагу не пожелаете. Вообще я заметил и по собственному опыту, и по опыту других людей (думаю, это самое тонкое наблюдение, которое я сделал в жизни), что мы глубоко ошибаемся, когда размышляем о прошлом и сравниваем то, что сохранилось в нашей памяти, с тем, что происходит ныне. Ведь когда мы размышляем о том, что было, то поневоле вспоминаем лишь все хорошее; когда же думаем о дне сегодняшнем, то в основном обращаем внимание на негативную сторону происходящего. Так, прежде я всегда завидовал своему собственному детству, с улыбкой вспоминал школьные годы, каникулы, субботние вечера и вкуснейший заварной крем, под воздействием которого отступали все невзгоды. И при этом забывались каждодневные десятичасовые бдения, существительные и глаголы, страх розги, синяки и расквашенные носы. То же и с Вами…

Здесь не так давно вышло в свет эссе об энтузиазме[21], и все мои друзья в один голос утверждают, что его автор – я. «Sed ego non credulus illis»[22], ибо, клянусь Богом, я тут ни при чем. Приписывают мне и еще кое-какие сочинения, и тоже без всяких оснований, ибо с тех пор, как мы расстались, я не издал ни единого слова.

Пожалуйста, возьмите на себя труд передать мои наилучшие пожелания Вашим матери и сестре.

Не утаи Вы от меня, что увлеклись садоводством, и я бы счел, что Вы ступили наконец на путь истинный.

* * *

Чарльзу Форду

Лондон,

8 мар [та] 1709 г.

В последнее время я задолжал нескольким своим корреспондентам, в том числе и Вам, что не чем иным, кроме как бездельем, каковое поглощает все свободное наше время, объяснить нельзя. Думаю, что доставлю Вам удовольствие, сообщив, что лавров я покамест не снискал, да и в ближайшем будущем мне это удастся едва ли, ибо искусства добиваться видного положения в своей партии, к чему стремятся все благоразумные люди, я лишен, а потому не удивляйтесь, если вдруг увидите, как я, по пути в свою «резиденцию»[23], спешиваюсь возле Вашего дома. Весело или нет я провожу здесь время, я расскажу Вам лишь в том случае, если буду знать наверняка, что никогда больше не вернусь в Ирландию. Я должен приучить себя с большей нежностью относиться к этой стране и к этому народу, хотя, скажу по секрету (по большому секрету), сомневаюсь, что по возвращении я буду проводить время иначе, чем раньше, в доказательство чего могу рассказать историю об одном своем знакомом, который, будучи во Франции, без конца ел виноград, однако, вернувшись в Англию, ни разу уже про него не вспомнил. Если ж Вы считаете, что я брюзжу, то попробуйте найти моей хандре оправдание. Впрочем, виновата в этом не Ирландия – хочется, по крайней мере, так думать: последнее время мне стало столь трудно угодить, что каждое новое лицо, которое попадается мне на глаза, действует мне на нервы; малейшие усталость и раздражение приводят к одышке и болям в животе. Из всех развлечений, которые Вы упоминаете, нет ни одного, что пришлось бы мне по душе; принято ли у Вас часами сидеть в одиночестве среди книг? Вы много рассуждаете о морали, что не может меня не настораживать: по моим наблюдениям, благочестивым мыслям люди предаются лишь в том случае, когда живут не так, как им хочется…

* * *

Архиепископу Кингу[24]

Виндзор,

1 октября 1711 г.

Милорд, около месяца назад имел я честь получить Ваше письмо, на которое не смог ответить раньше – отчасти потому, что постоянно переезжал отсюда в Лондон и обратно, а отчасти потому, что за истекшие недели не произошло ничего из того, что бы заслуживало Вашего внимания…

Я искренне благодарен Вашей милости за добрые слова в мой адрес, а также за Ваши столь же доброжелательные советы. Что до богатства, то я никогда никого не смогу убедить в том, насколько я равнодушен к деньгам. Иногда мне доставляет удовольствие способствовать обогащению других, и, боюсь, удовольствие это слишком велико, чтобы быть добродетелью – по крайней мере, для меня… Когда я был в Ирландии последний раз, то большую часть времени провел в глуши на заброшенном клочке земли, который всегда покидал с сожалением. Сейчас же я принят и известен при дворе, как, быть может, никогда не был принят ни один человек моего положения; такое, впрочем, со мной уже бывало. Тогда я покинул двор – покину, может статься, и теперь (когда меня соблаговолят отпустить), и если и огорчусь, то не больше чем на два месяца. В моих правилах предоставить великим мира сего делать то, что они сочтут нужным, и если я не могу выделиться, принося им пользу так, как подобает человеку совести и чести, значит, придется довольствоваться малым. Я никогда не просил за себя и часто – за других.

Касательно второго совета Вашей милости – приносить пользу Церкви и обществу, употребляя способности, коими Вам угодно было меня наделить, то это единственное, ради чего я желал бы иметь землю, где бы я мог всецело распоряжаться своим временем. Я часто думаю о том, в чем мог бы я преуспеть… Но, милорд, не преждевременно ли задавать вопрос человеку, который плывет по бурному морю, чем он займется, когда сойдет на берег? Пусть он сначала доплывет, выйдет на сушу, переведет дух, обсохнет, а уж потом осмотрится. За свою жизнь я был довольно близко знаком с несколькими могущественными людьми; и если они считали, что я могу им пригодиться, то сами должны были найти мне применение; и вместе с тем я ни разу в жизни не встречал ни одного могущественного человека, который, несмотря на искреннее желание исходить из интересов дела, не руководствовался бы, оказывая покровительство, какими-то иными, совершенно посторонними мотивами. На днях я поделился с лордом хранителем печати одним наблюдением, которое показалось ему справедливым. Я сказал, что люди выдающихся способностей добиваются своего вопреки любым препонам; те же, чьи способности невелики, редко чего-то добиваются, и происходит это потому, что мошенники и тупицы, вооружившись бесстыдством, усердием, лестью и рабской угодливостью, встают у них на пути и склоняют общественное мнение на свою сторону. С месяц назад я спросил одного весьма влиятельного государственного мужа, как мог он в комиссию по злоупотреблениям назначить человека, который сам погряз в чудовищных злоупотреблениях и вдобавок ничуть в этом не раскаивался. Государственный муж сказал, что ему это известно, и поинтересовался, чего хочу от него я. Пошлите вашего лакея на улицу, ответил я, и прикажите ему привести первого, кто попадется ему на глаза, ибо человек этот, кем бы он ни был, может оказаться честным; назначенный же в комиссию уже доказал, что бесчестен, и тем не менее его услугами воспользовались.

Обещаю Вашей милости, что это будет моей последней филиппикой при дворе и что я вернусь, как только буду отпущен. Большого удовольствия мне нынешняя моя жизнь, признаться, не доставляет; часто приходится иметь дело с вещами, которые ставят меня в тупик: каждый день мне досаждают просители, которые по недомыслию полагают, что я могу или хочу им помочь, а ведь они не могут не видеть, что я не в состоянии ничего получить даже для самого себя. Впрочем, я, кажется, становлюсь утомителен, а потому кончаю.

С величайшим почтением, милорд, преданнейший и покорнейший

слуга Вашей милости и пр.

* * *

Графу Оксфорду[25]

3 июля 1714 г.

Когда мы были с Вами заодно, то я не раз говорил, что никогда не допущу, чтобы занятость или положение разводили людей. Сейчас же, когда я брошен и забыт, я думаю иначе. Вас окружает тысяча людей, которые могут сделать вид, что любят Вас ничуть не меньше моего, а стало быть, по логике вещей, в ответ я могу получить лишь тысячную долю того, что даю. И развело нас именно Ваше положение. Хуже же всего то, что Вас я всегда любил вопреки Вашему положению. В своей общественной роли Вы часто вызывали у меня лютый гнев, а как частное лицо – ни разу. А потому со своей стороны я мог бы пожелать Вам стать частным лицом хоть завтра. Ибо мне ничего не надо – по крайней мере, от Вас, и если Вы сделаетесь частным лицом, то убедитесь, что я с гораздо большей охотой (будь на то Ваша воля) буду находиться при Вас в Вашем уединении, чем был при Вас в Лондоне или Виндзоре. А потому я никогда не стану без особой нужды писать Вам иначе как частному лицу, а также не позволю себе быть Вам обязанным в любом другом качестве. Ваши доброту и справедливость, проявившиеся однажды во всем своем величии, я буду помнить до смерти. Поскольку без малого четыре года мы прожили с Вами душа в душу, ни публике, ни скрытому врагу ни разу не удалось нас поссорить, хотя злоба и зависть немало потрудились на этом поприще. Если я останусь жить, потомство узнает об этом и еще о многом[26], пусть Вы и некто, кого я называть не стану[27], не слишком, боюсь, в этом заинтересованы. Ничем более я отблагодарить Вас не могу. Позвольте же сказать Вам, что и мне хотелось бы остаться в Вашей памяти тем, кто оказался достоин чести, ему оказанной, хоть он и слишком горд, чтобы этой честью кичиться. Тем, кто никогда не был заносчив, навязчив или надоедлив, кто никогда умышленно не извращал фактов или людских поступков, а также не доверялся чувствам, когда давал рекомендации и советы. Тем, наконец, чья недальновидность была следствием недостатка мысли, но не чувства. В заключение же хотел бы сделать Вам высший комплимент: подобно тому, как я никогда не боялся обидеть Вас, я и теперь не испытываю угрызений совести из-за того тона, в котором Вам пишу. Я сказал довольно, и, склоняясь перед Вами в низком поклоне, как некогда на аудиенции, я делаю шаг назад – и исчезаю в толпе.

* * *

Виконту Болингброку[28]

Дублин, 14 сентября 1714 г.

Надеюсь, что милорд, который, в бытность свою слугой, всегда был так добр ко мне, не забудет меня и в своем величии. Говорю так потому, что действительно убежден: в новом своем качестве отставленного от дел[29], единственном достойном положении, на какое в нынешней ситуации можно было рассчитывать, Вы наверняка в полной мере ощутите свое величие. Не зря говорят, что обстоятельства, коими сопровождается перемена положения, под стать этой перемене, – то же и с Вами: тот факт, что кабинет Ваш был опечатан, да еще без ведома короля, вызывает по отношению к Вам такие чувства у таких людей, что разделить их почел бы за честь любой честный человек.

Должен, однако ж, со всей прямотой предупредить Вашу светлость: новое Ваше положение сохранить будет труднее, чем пост государственного секретаря, ведь теперь у Вас помимо молодости появилось еще одно слабое место: если прежнего поста Вас пытались лишить исключительно проходимцы и дураки, то нынешнее Ваше положение не устраивает всех честных людей Англии…

Обращаясь в памяти к деятельности предыдущего кабинета, не могу не испытывать чувства досады. Богословы часто указывают со своих кафедр, что на спасение души потребно вдвое меньше усилий, чем на вечные муки, – к нам слова эти применимы в полной мере. Не знаю, какие действия намеревается предпринять Ваша светлость, но, если я увижу, что виги на следующих выборах берут верх и что большинство голосов им обеспечивают двор, банк[30], Ост-Индская компания и Компания Южных морей, мне останется лишь пасть ниц и молить Юпитера вытащить телегу из грязи…

С бедной покойной королевой мы поступали в отношении Ирландии, как Пантагрюэль с Люгару. Помните, он взял Люгару за пятки и, действуя им как пращой, убил двадцать великанов, после чего швырнул его через реку в город, где убил двух уток и старую кошку? Я, кажется, давал Вам дельные советы, но Вы ими пренебрегали. Я упрашивал Вас non desperare de republica и говорил, что res nolunt male administrari[31]. Но довольно об этом; смею заверить Вашу светлость: если нас не спасете Вы, то мне не составит большого труда догадаться, каким образом мы будем спасены, – ведь Полибия[32] я, слава Богу, читал…

Я бы тоже отошел от дел, если б мог, но мое сельское пристанище в Ларакоре, где у меня есть клочок земли, пришло в полную негодность. Стена моего дома покосилась, и, чтобы отстроить его, мне нужна глина, а также солома, чтобы залатать крышу. Вдобавок злобный сосед отхватил шесть футов моей земли, отобрал мои деревья и испортил мою рощу. Все это чистая правда, и у меня не хватает присутствия духа поехать и собственными глазами обозреть причиненный мне ущерб.

В отместку я живу деревенской жизнью в городе, никого не вижу, раз в день хожу молиться и надеюсь, что через несколько месяцев поглупею настолько, насколько того требует нынешнее положение вещей.

Что ж, в конце концов, приходские священники, особенно если они находятся у вас в подчинении, не такая уж плохая компания; ни с кем более я не знаюсь.

Да простит Господь всех тех, из-за чьей лености, нерадивости или небрежения меня с Вашей светлостью разделяют двадцать миль соленой воды.

Примите и пр.

* * *

Виконту Болингброку

Май 1719 г.

Я забыл, делился ли я уже с Вами своими наблюдениями по поводу писем Цицерона. В некоторых из них, написанных в ссылке, ощущается что-то вроде задумчивой радости, что необычайно трогательно. Происходит это оттого, что в обстоятельствах, в коих он оказался, больше свободного времени для выражения дружеских чувств, истинно дружеских, без зависти, корысти и тщеславия. Боюсь, однако, что радость эта проявлялась в основном, лишь когда он писал своим товарищам по несчастью или же получал письма от них, ибо общие напасти немало способствуют как дружбе, так и созерцательности. В преуспеянии и горестях слишком мало общего, чтобы преуспевающие и горюющие могли найти общий язык.

Дружба, говорим мы, определяется сходством настроений и склонностей. Согласитесь, несчастья приучили Вас думать и рассуждать совсем иначе, чем прежде; те же, кто исхитрился остаться на родине и сохранить то, что имел, не изменились совершенно; и если порой они и пьют за здоровье отсутствующего друга, то этим их долг перед ним исчерпывается. Последнее время я ношусь с одной мыслью, которая представляется мне справедливой. Более всего с приходом новой власти достается тем, кто в прежние времена действовал ради общей пользы, в ущерб себе. И не потому, что одни скопили меньше других, а потому, мне кажется, что та же осмотрительность, что склоняет человека к наполнению сундуков, научит его, как сохранить их при любых обстоятельствах. Держу пари, что герцог Мальборо во всех своих кампаниях не растерял ни одной принадлежащей ему вещи… Когда я думаю о Вас и сэре Роджере[33], то представляю себе шестнадцатилетнего юношу, что женился по любви на тридцатилетней; она с каждым годом увядает, он же входит в пору расцвета и, прозрев, задается нежданным вопросом: как мог он решиться на столь неравный брак? Или: что сталось с красотой, которую он совсем еще недавно боготворил?.. Не думаю, что беззаботную жизнь и безмятежность ума, каковым обязаны Вы судьбе и собственной своей мудрости, можно лучше употребить, чем на сочинение мемуаров о тех событиях, в которых, насколько мне известно, Вам пришлось сыграть роль самую трудную и весомую… У нас потому так мало воспоминаний, написанных ведущими исполнителями исторического действа, что непосредственные участники величайших событий слишком мало эти события ценят, что, впрочем, не мешает им с превеликим удовольствием читать Тацита и Коммина[34]. А потому прошу Вас о двух вещах: во-первых, не опускайте ни одного пассажа оттого, что считаете его малозначимым, и, во-вторых, помните, что пишете Вы для несведущих, не думайте, что читатель Ваш принадлежит только нашему веку и что живет он не далее десяти миль от Лондона. Более всего в старых историках раздражает меня то, что они обходят стороной некоторые подробности, почему-то полагая, что это известно всем и каждому. Если б не лень, гордыня или несостоятельность великих людей, наглецы из той страны (Франции. – А. Л.), где Вы сейчас находитесь, не докучали бы нам мемуарами, набитыми вздором и небылицами. Стоит французу дважды поговорить с министром – и он уже выпускает том мемуаров; я же, не будучи французом и отчаявшись увидеть то, о чем Вы рассказываете, уже некоторое время собираю материалы для такого сочинения, однако на том лишь основании, что всегда был с Вами заодно и пользовался бо́льшими добротой и доверием, чем это обычно бывает с людьми моей профессии и происхождения. Но я от души рад, что теперь у меня есть повод более на эту тему не думать, хотя я могу поведать миру многое из того, чего Вы себе никогда бы не позволили. Я уже однажды написал Ваш портрет в одном своем сочинении и сделал набросок в другом[35], при этом я прекрасно понимаю, что когда Цезарь сам описывает свое сражение, мы проникаемся его величием в гораздо большей мере, чем читая любого автора, расточающего ему похвалы.

Ваше переложение (Горация. – А. Л.) прочел с огромным удовольствием, и добротность Ваших стихов убеждает меня в правоте Вашей философии. Я согласен: большая часть наших потребностей мнима, однако у разных людей представления о потребностях разные. Король, лишенный своего королевства, ощущает себя нищим, хотя тратит по десять тысяч в год. Подобных примеров найдется немало. Когда я рассуждаю таким же образом в отношении некоторых своих отсутствующих друзей, то на душе у меня становится тяжело. Я считаю недостойным веселиться, чему-то радоваться в то время, как те, кто вершил судьбами страны и удостаивал меня своей любовью, либо забыты, либо, подобно Ганнибалу, находятся при чужеземных дворах[36], «donec Bithyno libeat vigilare tyranno»[37]. Мое здоровье (вещь не первостепенной важности) несколько поправилось; однако и в лучшие часы у меня не работает голова и болит душа. Молю Бога, чтобы Он поскорей возвратил Вас обратно на родину, где бы Вы жили в мире и почестях, дабы я вновь мог увидеть того, cum quo morantem saepe diem fregi[38].

Примите и np.

* * *

Виконту Болингброку

19 декабря 1719 г.

Милорд, я слышал, Вы разбогатели, – поздравляю[39]. Надеюсь, информация нашего общего друга (вероятно, Поупа. – А. Л.) верна. Omne solum diti patria[40]. У Еврипида царица Иокаста спрашивает своего изгнанного сына, чем он питался. Вы же стали коммерсантом, биржевым маклером, кто б мог подумать? А я-то надеялся, что увижу Вас там, где Вы сейчас находитесь, а может, и ближе. Но – diis aliter visum[41]. С родиной – то же, что и с женщиной: если она жестокосердна и сварлива и не желает принимать нас, то мы должны убедить себя, что без нее нам будет только лучше. Ваша же «пассия» лишена вдобавок добродетели, чести и справедливости… Королевский двор и министров я знаю дольше, чем Вы, хотя Вы – в тысячу раз лучше; так вот, если память мне не изменяет, я ни разу не видел ни одного великого человека, который бы долго пробыл у власти. Те же, кто преуспел, были людьми весьма посредственными… Не замечали ли Вы, что посредственность, обладающая благоразумием и педантичностью, нередко возносит людей на самый верх, обеспечивая им самые высокие посты при дворе, в Церкви, в суде? Так, впрочем, и должно быть, ведь Провидение, которое замыслило, чтобы мир управлялся не одной головой, а многими, ставку делало на посредственные умы, каких много, а не на выдающиеся, каких сыщется один на миллион. Приходилось ли Вам когда-нибудь видеть, как клерк Ваш режет бумагу тупым ножом слоновой кости? Было ли хоть раз, чтобы разрез получился неровный? Тогда как воспользуйся клерк бритвой или перочинным ножом – и он почти наверняка искромсал бы весь лист. Я тысячи раз сравнивал тупой нож для разрезания бумаги с умами, что преуспевают при дворе. Вспомните лорда Бэкона, Уильямса, Страффорда, Лода, Кларендона, Шафтсбери, последнего герцога Букингемского, а из моих знакомых – графа Оксфорда и Вас самого; всё это великие люди, каждый в своем роде, и, не будь они столь великими, судьба их сложилась бы более счастливо… В последние годы я еще больше утверждаюсь в этой мысли, ибо ясно вижу, что человеку бездарному, окажись он волею судеб государственным мужем, куда проще вознестись до небес, чем человеку одаренному – подняться с одной ступеньки на другую. Не потому ли мы больше боимся норовистой, а не горячей лошади? Люди посредственные не переносят людей блестящих главным образом оттого, что непрестанно им завидуют. Ведь и осел предпочел бы, если б мог выбирать, чтобы его лягнула не лошадь, а такой же осел, как и он. Если Вы вспомните, что с нашей последней встречи я постарел на шесть лет, а поглупел на все двадцать, то Вас вряд ли удивит, что я предаюсь пустым размышлениям; сейчас мне не хватает даже ста слов, чтобы выразить мысль, на которую раньше уходило не больше десяти. Сейчас я пишу эпиграммы из пятидесяти двустиший, которые можно было бы безболезненно ужать до одного. Все свои истории я пересказываю по три-четыре раза, после чего начинаю сызнова. Я даю понять, какой я был значительной персоной, – и никто мне не верит; я притворяюсь, что искренне жалею своих юных слушателей, – а сам злюсь. Я прозрачно намекаю своим гостям, что мог бы показать им кое-что из мною написанного, – никакого интереса; в результате я исхожу желчью, проклиная нынешние вкусы и сидящих за столом. С местом – то же, что и со временем. Если я хвастаюсь, что в трехстах милях отсюда я был некогда в большой цене, то воспринимается это так же, как если б я принялся расписывать, каким красавцем считался в молодости. Хуже всего то, что врать бесполезно, ибо здешнее общество не поверит и половине чистой правды. Когда же мне удается уговорить кого-нибудь сыграть роль благодарного слушателя, то человек этот немедля становится моим фаворитом: первый бокал вина и лучший кусок – его. В том, как слаб я духом, inopis atque pusille animi[42], я убеждаюсь всякий раз, размышляя над тем, каким пустяшным забавам предаюсь, лишь бы унять боль, которую причиняют мне старые мысли и новые люди. Ах, почему не можете Вы дать мне обрывок Вашей мантии, почему не оставили мне его, когда нас разлучали?! Вот видите, я изъясняюсь, как положено человеку моей профессии, хотя все идет к тому, что скоро ее начнут стыдиться…

Письмо, которое до Вас не дошло, было, полагаю, не менее назидательным, чем это; в нем я поздравлял Вас и благодарил за превосходные стихи, Вами присланные. Мне следовало бы выказать Вам свою досаду оттого, что философ Вы, как выяснилось, куда лучший, чем я, а ведь философом Вы не родились, никто Вас философии не обучал. Но говорят же, что джентльмены часто танцуют лучше, чем те, кто этим искусством зарабатывает себе на жизнь. Благодарите судьбу, что у меня кончилась бумага.

Примите и пр.

* * *

Александру Поупу[43]

Дублин,

10 января 1721 г.

Последние годы тысячи вещей выводили меня из себя, о чем и хочу излить Вам душу. В ситуации, в которой я оказался, обращаться предпочитаю к Вам, а не к лорду главному судье Уитшеду, ибо о том, что значит доброе имя писателя, какой ущерб ему нанесен и как этот ущерб возместить, судить лучше Вам, а не ему. Кроме того, очень сомневаюсь, чтобы доводы, которые я приведу в свою защиту, показались достаточно весомыми джентльменам в длинных мантиях и в мехах, чьим суждениям о слоге или чувствах мне бы очень не хотелось доверить существо своего дела…

Через несколько недель после кончины сей безупречной коронованной особы (королевы Анны. – А. Л.) я перебрался в эти края, где и живу по сей день в уединении и в полнейшем неведении о тех событиях, которые становятся обыкновенно излюбленным предметом светской болтовни. И то сказать, о ныне правящем монархе и о членах августейшей семьи известно мне разве что из молитвенника; я затрудняюсь сказать, кто у нас сейчас лорд-канцлер, кто его секретари, а также с какими странами мы в настоящее время воюем, а с какими заключили мир. И веду я такой образ жизни не потому, что мне он по душе, а чтобы не дать повод для обид, а также из страха вызвать партийную склоку…

Прежде я имел обыкновение совершенно свободно выражать свои мысли вне зависимости от того, просили меня об этом или нет, однако давать советы, к чему я не имел абсолютно никакого призвания, я не стремился никогда. Я слишком хорошо отдавал себе отчет в том, что по своим познаниям значительно уступаю графу Оксфорду, и был слишком хорошим придворным, чтобы не замечать, с каким презрением относится он к тем, кто не знает своего места. Вдобавок, хоть я и знавал великое множество министров, готовых выслушивать советы, мне, пожалуй, не приходилось видеть ни одного, кто бы счел возможным этими советами воспользоваться, что лишь доказывает правильность утверждения, в которое сами они почему-то не верят и согласно которому политика есть наука столь непостижимая, что превзойти ее людям простым и здравомыслящим решительно не под силу…

Хорошо помню, как в те времена министры имели обыкновение шутить, что я никогда не приходил к ним без «вига за пазухой»; пишу об этом вовсе не для того, чтобы воздать себе должное, ибо новые принципы, которыми они руководствуются и которые не имеют ровным счетом ничего общего с принципами их предшественников, мне были чужды, отвратительны и ненавистны всегда – и тогда и теперь. Я свободно беседовал с бо́льшим числом министров, представлявших все партии, чем это обычно удается людям моего круга, и должен сказать, что их расположения стоит добиваться разве что из тщеславия или честолюбия. Первое быстро приедается (да и свойственно лишь людям мелким, ибо человек сильный духом слишком горд, чтобы быть тщеславным); второе же было мне совершенно несвойственно. К тому же, удостоившись за все время лишь одной милости, да и то весьма скромной[44], я не считал себя ни в коей мере обязанным гнуть спину перед властями предержащими и друзей выбирал не по званию, а по заслугам, нисколько не заботясь о том, как согласуются их взгляды с тогдашней политической модой. Когда кабинет возглавлял лорд Оксфорд, я часто беседовал с мистером Аддисоном, да и многими другими (за исключением мистера Стила), и должен сказать, что ко мне мистер Аддисон питал столь же теплые чувства, как и во времена лорда Сомерса или Галифакса[45], возглавлявших прежде противную партию.

Из всего вышесказанного я делаю заключение, что все эти годы я несправедливо терпел от Ваших памфлетов исключительно из-за того расположения, каким я имел честь пользоваться у министров ее величества; а впрочем, в сердце своем я и впрямь участвовал вместе с ними во всех злодеяниях, направленных против протестантских престолонаследников или же против свобод и веры нашей державы, и могу вслед за Цицероном сказать, что горжусь, что был их соучастником tanquam in equo Trojano[46]. Однако, коль скоро я ни разу, ни словом, ни пером, ни делом, не проявил партийной злонамеренности, ни разу не замыслил ничего дурного против тех, кто ныне находится у власти; коль скоро я питал равно дружеские чувства и к тем, кому нравилось, и к тем, кому не нравилось то, что происходило тогда при дворе, а также не чурался достойных людей, находящихся не у дел при тогдашней власти, – я никак не могу взять в толк, отчего не дозволено мне теперь тихо жить среди людей, чьи взгляды, к несчастью, отличаются от тех, что сулят почет и высокое положение…

Каковы мои взгляды сейчас, большого значения ни для мира, ни для меня самого не имеет; да и взглядов-то никаких, по правде сказать, не осталось, а и были бы – я все равно не осмелился бы предать их гласности, ибо какими бы ортодоксальными в данный момент, когда я пишу эти строки, они ни были, уже к середине лета те же самые взгляды могут оказаться крамольными и принести мне немало неприятностей. Вот почему последнее время я часто задумываюсь над тем, что властям не мешало бы четыре раза в год издавать политический катехизис, дабы наставлять нас, как вести себя, о чем говорить и писать на протяжении ближайших трех месяцев. Такого рода наставлений мне, признаться, очень не хватает, о чем знаю по собственному опыту, ибо, желая сделать приятное тем, кто ныне находится у власти, я изложил некие давние вигистские принципы, которые, как оказалось, успели уже устареть, – чем лишь продемонстрировал свою нелояльность. Я прекрасно понимаю, сколь бессмысленно живущему в безвестности отстаивать свою писательскую репутацию во времена, когда дух партийного местничества настолько овладел умами людей, что у них не остается времени ни на что другое. На клевету и обвинения они тратят многие часы – мне же, захоти я сказать несколько слов в свою защиту, они не могут уделить и минуты…

Смысл этого письма единственно в том, чтобы убедить моих друзей, а также всех прочих желающих мне добра, что я вовсе не был ни таким дурным подданным, ни таким глупым сочинителем, каким меня изображают одержимые ненавистью памфлетисты, чьи ядовитые языки приписывают мне политическую крамолу, которую я никогда не разделял, и бесцветные сочинения, написать которые я не способен. Ибо как бы ни был я раздосадован дурным к себе отношением или же туманными общественными перспективами, я слишком осмотрителен, чтобы подвергать себя опасности неосторожными замечаниями, и если даже с возрастом гений мой и душевные силы меня покинули, я сохраняю еще достаточно благоразумия, дабы, ничуть не переоценивая меру своих возможностей, браться лишь за те темы, на какие мне достанет таланта, от которого, быть может, сейчас ничего уже не осталось.

* * *

Александру Поупу

Дублин,

20 сентября 1723 г.

Вернувшись после четырехмесячного путешествия, предпринятого летом, дабы поправить свое здоровье, обнаружил письмо от Вас и приписку длиннее самого письма, – по-видимому, от лорда Б. (Болингброка. – А. Л.). Поистине нет в мире недуга более распространенного, чем нежелание писать письма лучшим друзьям. Объяснить это явление способен лишь философ, да и то не всякий. Ясно только, что в этом и состоит разница между дружбой и любовью, ибо влюбленный (как я слышал) вечно что-то строчит своей возлюбленной… Я расстался с Вами в том возрасте, когда каждый следующий год стоит по своей разрушительности трех в Вашем; добавьте к этому затхлость здешней атмосферы и тупость людей – и сумма получится гигантская. Кроме того, о чем я уже не раз говорил Вам, я всю жизнь, на свою беду, водил дружбу с изменниками родины (так их называли), изгнанниками и государственными преступниками… Ваши претензии на уединенную жизнь большого доверия не внушают; Вы еще не в том возрасте, чтобы вести одинокое существование, да и судьба Вам еще недостаточно сопутствовала или досаждала, чтобы забиться в угол и думать de contemptu mundi et fuga seculi[47], – разве что поэт столь же устает от аплодисментов, сколь министры – от бремени дел. То, что Вам совершенно безразлично, из какой партии выбирать себе фаворитов, – Ваше счастье, которое Вы не вполне заслужили и которое отчасти объясняется Вашим воспитанием, а отчасти – гением, творящим искусство, не имеющее ничего общего с партийными распрями. Ибо, сдается мне, Вергилия и Горация виги и тори любят примерно одинаково, да и к законам Церкви и государства Вы имеете отношение не больше, чем христианин к Константинополю. В результате Вы оказались гораздо мудрее и счастливее прочих – обе партии тем более благосклонно относятся к Вашим стихам, что знают: Вы не принадлежите ни к той, ни к другой. Я же, погрязший в предубеждениях совсем другого воспитания, всякий день уговаривающий себя, что к горлу моему приставлен кинжал, на шее затягивается петля, а на ногах гремят кандалы, никогда не обрету того душевного покоя, коим обладаете Вы. Ваши представления о дружбе новы для меня; по мне, каждый человек рождается со своим quantum[48] и не может одарить дружбой одного, не обделив другого. Я прекрасно знаю, кого бы я назвал своими лучшими друзьями, но их нет рядом, я обречен на жизнь в других краях, а потому отмеряю дружбу по капле тем, кто находится поблизости и кто менее всего мне противен, – не так ли я вел бы себя и со своими сокамерниками, случись мне оказаться в застенке? Сходным образом я не в пример лучше отношусь к мошенникам, чем к дуракам, поскольку, хоть мошенники и вправду опаснее, дураки куда обременительнее. Я всегда стремился установить дружеские отношения между всеми великими людьми своего времени, которых обычно бывает не больше трех-четырех, но которые, объединись они, повели бы за собой мир; во времена Августа, думаю, так оно и было; в дальнейшем, однако, зависть, политические разногласия и гордыня развели нас; сюда я не отношу, разумеется, временщиков, коих среди обширного племени сочинителей всегда было в избытке. Что же до дураков, то Вы, вероятно, имеете в виду тех из них, с кем и впрямь можно иметь дело, когда они держатся скромно, что в бытность мою в свете случалось нечасто. Опишу Вам свой образ жизни, если прозябание в этой стране можно назвать жизнью. Знаюсь я с людьми наименее приметными и наиболее угодливыми, книги читаю самые пустые, и если и пишу, то на темы самые незначительные. Увы, чтение, прогулки и сон длятся не 24, а лишь 18 часов. Я ужасно копаюсь и никак не могу кончить вещи, начатые лет двадцать назад. Вот Вам «Наес est vita solutarum»[49]…Непременно нежно от меня кланяйтесь доктору Арбетноту, мистеру Конгриву и Гею…

Всегда преданный Вам, покорный Ваш слуга

Д. C.

Никогда не ставлю свою подпись – et pour cause[50].

* * *

Найтли Четвуду[51]

27 мая 1725 г.

Сэр, место, где я живу[52], находится в восьми милях от почты, поэтому письмо это уйдет к Вам, может статься, не раньше чем через несколько дней. Слух, по счастью, на некоторое время ко мне вернулся – во всяком случае, настолько, чтобы не обременять тех, с кем я беседую, – впрочем, хвастаться когда-нибудь острым слухом мне придется едва ли. Всякий день до смерти боюсь рецидивов, к чему готовлю себя как могу, и не зря: зрение мое таково, что я не разбираю мелкого шрифта и не могу читать при свечах. Если я вдобавок еще и ослепну, то сделаюсь очень осанистым, мудрым и совершенно никчемным существом. Погода последнее время столь ужасна, что мне ни разу не удалось прокатиться верхом, и все мое развлечение – это наблюдать (и надзирать) за тем, как работают ирландцы. Живу я в лачуге, в совершенно глухом месте. Однако есть в этом даже своя прелесть. Я корчую деревья, таскаю камни, борюсь с неудобствами убогого жилища, отсутствием провизии и воровской сущностью здешнего люда.

Мир я ненавижу оттого, что становлюсь совершенно для него непригоден; я мог бы обрести счастье лишь при условии, что никогда не вернусь в Дублин, не буду ничего знать об этом городе и о том, что в нем происходит. Я вижу, Ваши враги взялись за Вас всерьез, – сочувствую. Я не согласен с философами: после здоровья богатство занимает в жизни человека самое важное место. Ведь жизнь – пустяк, и недостаток репутации с лихвой возмещается наивностью; разорение же делает человека рабом; нищенствовать не в пример хуже, чем потерять жизнь или доверие, ибо мы не заслуживаем ни того ни другого. А потому я более всего сокрушаюсь, что по недомыслию промотал все, что скопил на проклятую стену…[53]

* * *

Александру Поупу

Дублин,

26 ноября 1725 г.

Сэр, я бы ответил раньше, если б лихорадка не свалила меня и не продержала в постели больше двух недель. Теперь я начинаю заранее оправдываться, поскольку, надеюсь, наша встреча вскоре состоится, и я должен не ударить лицом в грязь; кстати, о лице: если при встрече Вы меня не узнаете, Вам достаточно будет взять любое из моих писем и сравнить с моим лицом, – ведь и лицо человека, и его письма – равно двойники души. Боюсь, я неясно выразился, но в любом случае ничего плохого сказать не хотел; вдобавок не переношу кляксы. Перечитываю Ваше письмо и ясно вижу, что и Вы пишете то же самое, только более связно. Передайте, прошу Вас, лорду Болингброку, что я был бы только рад, если б его вновь отправили в ссылку, – тогда он опять, как встарь, писал бы мне философские, человеконенавистнические письма… Мне, черт возьми, мало презирать мир, я бы дразнил его, если б мог делать это, ничем не рискуя. Для человеконенавистников следовало бы открыть специальную лечебницу, чтобы они могли ненавидеть мир, сколько им вздумается. При этом строить большую больницу вовсе не обязательно – главное, чтобы больные ни в чем не нуждались… Вы и все мои друзья должны позаботиться о том, чтобы мою нелюбовь к миру не приписывали возрасту; в моем распоряжении есть надежные свидетели, которые готовы подтвердить: с двадцати до пятидесяти восьми лет чувство это оставалось неизменным. Поймите: я не питаю ненависти к человечеству – это vous autres[54]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Занятия налагают отпечаток на нрав (лат.). Ставшая афоризмом цитата из Овидия («Героиды», XV, 83).

Вернуться

2

Букв.: собиратели тмина; здесь: воплощение педантизма (лат.).

Вернуться

3

Квинт Мевий Корд Суторий Макрон (21 до н. э. – 38) – префект преторианской когорты, получивший эту должность после ареста и казни Луция Элия Сеяна (20 до н. э. – 31), в прошлом всемогущего фаворита Тиберия.

Вернуться

4

Здесь и далее обозначенные цифрами комментарии составителя см. в конце раздела каждого автора.

Вернуться

5

Имеется в виду первая, победоносная, война с Голландией (1652–1654) во времена Кромвеля.

Вернуться

6

В действительности голландский флагман назывался не «Урания», а «Оранский» (или «Оранжевый»). Оранские – принцы, наместники Соединенных провинций (Нидерландов).

Вернуться

7

Тексел – остров у побережья Голландии, где во время третьей англо-голландской войны голландский флот под командованием адмирала М. Ройтера взял реванш и разбил превосходящие силы англо-французского флота.

Вернуться

8

Вербовка в английский флот, наперекор законам, осуществлялась насильно вплоть до наполеоновских войн.

Вернуться

9

Матросам выплачивали жалованье «билетами», причем, как правило, с опозданием. Обычно трактирщики, пользуясь отсутствием у матросов наличных денег, обменивали им «билеты» на деньги с выгодой для себя.

Вернуться

10

В 1655 г. Пипс женился на пятнадцатилетней Элизабет Маршан, урожденной Сен-Мишель (1640–1669), дочери бежавшего в Англию гугенота, по любви, что, впрочем, не мешало ему ей изменять; интрижка Пипса с ее молоденькой компаньонкой Деби Уиллет Элизабет пережила очень тяжело и пригрозила мужу, что примет католичество. Брак их был бездетен, что удручало чадолюбивого Пипса. Супруги нередко ссорились и в 1664 году даже на некоторое время разъехались.

Вернуться

11

Во времена Пипса и до середины XVIII в. Варфоломеевская ярмарка открывалась ежегодно 24 августа в лондонском предместье Смитфилд в День святого Варфоломея и продолжалась две недели.

Вернуться

12

Одли-Энд – особняк, построенный государственным казначеем первым графом Саффолком в царствование Якова I (1603–1625); во времена Пипса считался самым большим частным владением в стране.

Вернуться

13

Имеется в виду Стоунхендж, один из самых больших и известных кромлехов близ Солсбери, графство Уилтшир.

Вернуться

14

своего супруга (исп.).

Вернуться

15

…она… к своему супругу… руки, когда я… из них… с ней (исп.), в лодку… поцелуев (фр.), …она… когда… касаться тебя… упреком… Я не (исп.), и (фр.), ее муж довел… моего дома (исп.).

Вернуться

16

Пипс приятельствовал с английским физиком и химиком, учредителем Лондонского королевского общества Робертом Бойлем (1627–1691).

Вернуться

17

…руку под ее… (лат.)

Вернуться

18

1 Цар 20: 3.

Вернуться

19

Чарльз Форд (1682–1741) – ближайший друг Свифта, владелец поместья Вуд-Парк в графстве Мит на севере Ирландии. В 1712 г. Свифт выхлопотал Форду пост редактора лондонского справочного издания «Гэзетир». Сохранилось 69 писем Свифта к Форду.

Вернуться

20

Кэтрин Тофтс – актриса театра Друри-Лейн. Леди Маунтермер, она же Мэри Черчилль, младшая сестра герцога Мальборо, в 1705 г. вышла замуж за лорда Маунтермера.

Вернуться

21

Имеется в виду «Письмо касательно энтузиазма» (1708) философа и эссеиста Энтони Эшли Купера лорда Шафтсбери (1671–1713).

Вернуться

22

«Но по отношению к ним я недоверчив» (лат.).

Вернуться

23

В Ларакор, где у Свифта был приход в нескольких милях от поместья Фордов.

Вернуться

24

Уильям Кинг (1650–1729) – священник, богослов, политический деятель, придерживался вигистских взглядов; в 1689 г. стал деканом дублинского собора Святого Патрика, с 1702 г. – архиепископ Дублинский. На протяжении многих лет вел со Свифтом активную переписку.

Вернуться

25

Роберт Гарли граф Оксфорд (1661–1724) – политик и общественный деятель; начинал как виг; с 1711 по 1714 г. возглавлял кабинет тори; после смерти королевы Анны (1665–1714) был обвинен в государственной измене и посажен в Тауэр, где провел два года (1715–1717), после чего был оправдан. Возглавляя кабинет министров, использовал в своих интересах крупнейших памфлетистов эпохи – Свифта и Дефо.

Вернуться

26

Эта надежда Свифта основана на том, что одно время он претендовал на звание придворного историографа.

Вернуться

27

Свифт имеет в виду королеву Анну.

Вернуться

28

Генри Сент-Джон виконт Болингброк (1678–1751) – политик, общественный деятель, автор исторических, философских, религиозных произведений; с 1710 г. министр иностранных дел в правительстве тори; после возвращения в Англию из эмиграции посвятил себя литературному труду. Большинство писем Свифта Болингброку приходится на 20–30-е годы.

Вернуться

29

Болингброк был смещен с поста главного государственного секретаря (министра иностранных дел) 31 августа, за две недели до написания этого письма, о чем находящийся в Ирландии Свифт узнал из «Дублинской газеты» от 11 сентября.

Вернуться

30

В «Экзэминере» от 5 апреля 1711 г. Свифт в этой связи писал: «Основополагающий принцип партии вигов, представляющий огромную опасность для конституции, заключается в предпочтении денежных интересов земельным».

Вернуться

31

не отчаиваться насчет государства… дела сами по себе устраиваются к лучшему (лат.).

Вернуться

32

Полибий (204–122 до н. э.) – древнегреческий историк, автор сорокатомной «Истории», охватывающей историю Греции, Македонии, Малой Азии, Рима от 220 до 146 г. до н. э.

Вернуться

33

То есть о здравомыслящем сельском сквайре из журнала «Зритель» Джозефа Аддисона (1672–1719) и Ричарда Стила (1672–1729).

Вернуться

34

Филипп де Коммин (1447–1511) – французский дипломат и историк.

Вернуться

35

Имеются в виду «Исследование поведения последнего кабинета министров королевы» и сохранившееся письмо Свифта Болингброку от 17 марта 1718 г.

Вернуться

36

Намек на то, что Болингброк находился во Франции при дворе Претендента (Карла II).

Вернуться

37

«покуда не почтешь ты за счастье быть при Вифинском тиране» (лат.). Ювенал. Сатиры, 10, 62.

Вернуться

38

с которым часто коротал я долгий день (лат.).

Вернуться

39

Находясь во Франции, Болингброк приобрел акции Миссисипской коммерческой компании Джона Ло, которая в 1719–1720 гг. котировалась очень высоко, однако в мае 1720-го потерпела финансовый крах.

Вернуться

40

Для богатого любая земля будет родиной (лат.).

Вернуться

41

боги рассудили иначе (лат.).

Вернуться

42

нищ и жалок духом (лат.).

Вернуться

43

Александр Поуп (1688–1744) – поэт, переводчик, эссеист, ближайший друг и корреспондент Свифта. Дружба Свифта и Поупа началась в 1713 г. после того, как Свифт высоко отозвался о поэме Поупа «Виндзорский лес» (1713). Вместе с памфлетистом и врачом Джоном Арбетнотом (1667–1735), поэтом и драматургом, постоянным корреспондентом Свифта Джоном Геем (1685–1732) Свифт и Поуп, высмеивая ученый педантизм и схоластику, сотрудничали в «Мемуарах Мартина Писаки» (1741). А в дальнейшем договорились о выпуске совместного собрания сочинений. Вот что говорится про Поупа в свифтовской автоэпитафии, поэме «Стихи на смерть доктора Свифта»:

Поуп – рифмы друг и фальши враг;
Вздохнешь невольно: «Мне бы так!»
Чеканный, звучный Поупа стих
По мысли стоит трех моих.
В порыве зависти слепой
Кричу: «Будь проклят гений твой!»

Вернуться

44

Свифт был назначен деканом собора Святого Патрика.

Вернуться

45

Чарльз Монтегю лорд Галифакс (1661–1715) – политик, финансист, общественный деятель, литератор; при Вильгельме Оранском занимал крупные государственные посты (министр финансов в 1694 г.), при королеве Анне остался не у дел, однако Георгом I (1660–1727) был назначен первым лордом адмиралтейства. Отношение Свифта к Галифаксу варьировалось от дружеского до откровенно презрительного.

Вернуться

46

словно сидел с ними вместе в троянском коне (лат.).

Вернуться

47

о ничтожестве мира и бегстве от него (лат.).

Вернуться

48

Здесь: числом друзей (лат.).

Вернуться

49

«Такова одинокая жизнь» (лат.).

Вернуться

50

и не случайно (фр.).

Вернуться

51

Найтли Четвуд – землевладелец, переселившийся из Англии в Ирландию; друг Свифта; с 1714 по 1732 г. Свифт написал ему 58 писем – больше, чем любому из своих многочисленных корреспондентов.

Вернуться

52

С апреля по октябрь 1725 г. Свифт гостит в Килка-Хаус у Томаса Шеридана (1678–1738) – учителя, проповедника, деда драматурга и политика Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816). В доме Т. Шеридана, одного из самых своих близких ирландских друзей, Свифт писал «Гулливера», задумал «Письма суконщика».

Вернуться

53

Аллюзия на библейскую историю о винограднике Навуфея (3-я Цар., 21; 4-я Цар., 9).

Вернуться

54

вы, все прочие (фр.).

Вернуться