Олег Борисович Громов
Байки без утайки

© О.Б. Громов, 2022

Предисловие

«Беня говорит мало, но он говорит смачно. Он говорит мало, но хочется, чтобы он сказал ещё что-нибудь», – именно эти слова из «Одесских рассказов» Бабеля как нельзя более подходят к книге воспоминаний моего друга и коллеги Олега Борисовича Громова «Байки без утайки».

Вообще, мемуарная литература (а именно к ней относятся «Байки») это жанр исключительный, он далеко не каждому доступен и дозволен. Ведь было бы неимоверной скукотищей читать воспоминания человека о том, какой он сварил суп или как он пытался (скорее всего безуспешно) найти в ящике пару носков одного цвета.

Но бывают и автобиографические произведения совершенно другого толка – эксцентричные и чудаковатые, подчас смешные, но чаще задумчивые и всегда мудрые, и прозорливые. Для этого нужно всего-то малость, чтобы автор сам был глубоким и нетривиальным человеком. Классическим примером такой книги стала «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». И хотя Олег Громов пока не стал нобелевским лауреатом, байки его читаются легко, захватывают читателя и вдохновляют его задуматься о роли науки в современном обществе, силе человеческого разума и его бессилии перед чиновниками.

Есть время собирать камни и время разбрасывать камни, время обнимать и время уклоняться от объятий. Автор баек родился во время самого бурного расцвета Советской науки, причем именно в семье человека, внесшего выдающийся вклад в осуществление атомного проекта СССР. Становление ведущего химического института атомной отрасли, его расцвет и закат происходили на глазах Олега Борисовича Громова, более того, при его непосредственном участии.

В книге содержатся десятки литературных портретов самых разнообразных людей. В основном коллег автора, его друзей по науке, учителей, однокурсников. Но не только. Не только друзей и не только портреты. Про это собранье лиц можно сказать: «Но те, которым в дружной встрече Я строфы первые читал… Иных уж нет, а те далече».

И далее – тоже по Пушкину: перед нами собрание пестрых глав,

Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод его забав,
Бессонниц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.

Книга написана «кровью сердца» автора. И уже за одно это заслуживает прочтения. Каждый найдет в ней кусочек интересного, а повествование найдет струнку в каждой душе, которая отзовется болью личных переживаний, воспоминаний и впечатлений, особенно для тех, кто не чужд науке.

Для тех же, у кого соприкосновение с научной деятельностью произойдет впервые, появляется уникальная возможность познакомиться с нашим специфическим иногда грубоватым юмором, иногда даже с черными оттенками. Окунуться в полный интриг и переживаний мир стеклянных колб и стальных трубок, инженерных расчетов и промышленных установок, узнать лабораторный сленг, и позавидовать тем, для кого все это было повседневной жизнью.

С.О. Травин

«Десятка» – о тех, кого помню и люблю

ВНИИХТ – первопроходец!?

К сожалению, наш институт – ВНИИХТ, «Десятка», – в последнее время практически не упоминается как основоположник технологий получения и переработки соединений урана, редких металлов и т. п. в докладах, статьях и прочих открытых публикациях различных авторов и организаций. Я с таким фактом столкнулся на конференциях «Радиохимия-2009» и «Химия фтора» и с удивлением «узнал»: что основы экстракционных и ионообменных процессов урана якобы были разработаны не во ВНИИХТ под руководством академика Б.Н. Ласкорина, а в другом институте; что разработки технологий производства фторидов и оксидов урана производились исключительно силами заводчан в СХК, УЭХК, АЭХК и др. предприятий Топливной компании Росатома под «мудрым» руководством спецов АО «ТВЭЛ», при этом напрочь игнорируя несомненные заслуги профессора Н.П. Галкина и его школы, а также, к слову сказать, и Менделеевской школы фторидчиков под руководством профессора Б.В. Громова и его последователей.

Более того, некоторые довольно высокопоставленные деятели современных дочек государственных корпораций, вышедших из знаменитого Средмаша, договорились до того, что вообще отрицают роль института в становлении химии и химической технологии урана и фтора, и именно руководствуясь этим, взятым с потолка тезисом, попросту игнорируют институт. Финансирование института ТВЭЛом практически нулевое, но, когда у них что-то идёт не так, про институт тут же вспоминают – предъявляются претензии об отсутствии должного научного сопровождения. При этом сознательно «забывают», что институт потому и не участвовал в той или иной разработке, ибо его предложения как необходимо делать, чтобы получилось, спецами ТВЭЛа отбрасывались.

На одном из совещаний даже была выведена формула: «Если в ТВЭЛе неудача, виноват ВНИИХТ!» И это теперь принимают за аксиому, даже когда институт к данной работе не имеет абсолютно никакого отношения. К слову, и сейчас, после административного делегирования функций из фторидного отдела ВНИИХТ в ВНИИНМ, раздаются голоса из предприятий, что и ВНИИНМ не оказывает им необходимую научно-техническую поддержку.

Пардон! а вы хотите получить это за просто «спасибо»!? «Где деньги, Зин!?»

Здесь невольно вспоминается известный указ Петра Первого: «Подчинённый пред взором начальника должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство…»

Конечно, институт часто поступал с точностью до «наоборот», пытаясь достучаться до разумения начальства, которое полагалось на собственных «экспертов» (а кто в ТВЭЛе эти «эксперты» – люди, занимавшие до попадания в ТВЭЛ должности начальников цехов и их замы, мастеров участков. При этом подавляющее их большинство к науке не имело никакого отношения, и то, что они, как правило, не имеют учёных степеней, даже не стоит упоминать). Мне думается, что причина именно в этом. (Кстати, и во ВНИИНМе часто наблюдается подобная ситуация).

ВНИИХТ со дня своего основания в 1951 году являлся реально ведущим предприятием по разработке химических технологий ядерного топливного цикла, отданного в настоящем на откуп Топливной компании Росатома АО «ТВЭЛ», по многим направлениям имел (и имеет до сих пор!) собственное мнение, зачастую отличающееся от воззрений вышестоящих деятелей.

Зубры лаборатории Д-1

Слева-направо: А.В. Быков, Е.Е. Картинкина, Н.Г. Орлова, Т.Н. Чичугова, Н.И. Кузьмичёва, В.И. Щербаков, В.Д. Вдовиченко, Г.С. Сергеев, А.А. Михаличенко, В.А. Евсеев, В.Ф. Харин, М.П. Ларин, Н.Ф. Беляев

А в современных условиях, когда АО «ТВЭЛ» во главу своей деятельности поставил задачу извлечения максимальной прибыли (пресловутая экономическая эффективность!) на существующих производственных площадях, фактически игнорируя поступательное развитие по спирали (вспомним Г. Гегеля и высказывание В.И. Ленина: «Электрон также неисчерпаем, как и атом!») отечественной и мировой науки (она – наука, – ему не нужна: «По урану все исследования уже провели…»), институт стал костью в горле.

К слову сказать, какое химическое вещество на планете Земля исследовано в максимальной степени? Ответ – вода. Обыкновенная вода! Однако изучение воды не прекращается, и в последнее время получены уникальные, ранее науке неизвестные, данные о свойствах воды. А ведь воду изучали тысячелетиями, в сравнении с чем исследования свойств урана, наверное, находятся в зачаточном состоянии. Осознание такой философии нашим топ-менеджерам а-ля-ТВЭЛ явно не по силам.

Однако кое-что всё-таки необходимо было прояснить. Но, вот загвоздка, ВНИИХТ не в контуре ТВЭЛа. И поэтому – ему не дам, но понадкусываю! Руководство ТВЭЛа издаёт указ об организации специализированной лаборатории по химико-технологическому сопровождению разделительно-сублиматного комплекса, и поручает это дело НИИ-9 (ВНИИНМ им. А.А. Бочвара), который никогда в своей жизни не занимался такими вопросами. Хотя давно и всем известно, что в далёкие 50-е гг. отдел «Ядерные материалы» ВНИИХТ был создан именно для решения этих проблем, когда стало понятно, что Девятому институту не по силам охватить все потребности становящейся на ноги атомной отрасли (да и собственно «Десятка» фактически дочка «Девятки», когда руководители советского атомного проекта поняли, что матери не справиться со всей химией). В «Девятке» оставили конструкционные материалы, металлургию, обращение с облученным топливом, получение топливных таблеток, фабрикацию твэлов. А «Десятому институту» поручили разрабатывать всю химию урана и фтора от переработки руд до получения порошков оксидов урана, дополнительно добавив геологоразведку месторождений урана, флюорита и золота. В отделе «Ядерные материалы» был штат высококвалифицированных сотрудников, экспериментальная и аналитическая базы, обширные фонды и, главное, идеи видения развития этих процессов, технологий и необходимых аппаратов (увы! уже лишь было… Отдел ликвидирован, его сотрудники поголовно уволены).

Результат такого решения ТВЭЛа плачевный – лаборатория в «Девятке» создана в 2013 г., штат по указу 12 человек, почти три года в лаборатории работал один (!) сотрудник, он же начальник (несомненный прогресс! – с начала 17-го года стало уже двое, сейчас трое), экспериментальной базы нет, аналитический парк по специфике фторидов отсутствует, большинство предлагаемых интереснейших работ отвергается тем же ТВЭЛом (мол, быстрой прибыли нет), финансирование куцее. Чем думало руководство ТВЭЛа? Наверное, ему потребовался флажок для отчётности наверх, но флажок оказался без древка… – вроде, как есть, а размахивать трудно!

Не исключено, что вторая причина кроется в незначительном количестве открытых публикаций, трудностях, связанных с рассекречиванием закрытых работ. Немаловажен моральный фактор, который заключается в том, что многих авторов этих разработок уже нет в живых, а те, которые живы, часто не считают, что старые работы достойны открытой публикации. Последнее обосновывается тем, что многие работы выполнены на кондовом оборудовании и с применением устаревших аналитических методов.

Однако, согласно высказыванию Нобелевского лауреата Жореса Алфёрова, главное в работе – не современное оборудование и высокоточная аналитическая база, а мозги в голове исследователя.

То, что изложено выше – это положение дел до середины 2015 года. А вот далее совсем грустно…

В институт был назначен очередной директор, который опять именовался директором «НиИ» – управляющей организации ВНИИХТ, то есть директора института как не было, так и не появился. Этот «директор института» окончил Керосинку и ранее занимался продажей труб для нефтяной промышленности, правда, имеет степень доктора экономических наук. Главное направление своей деятельности, как определилось позднее, он поставил неукоснительное выполнение указивок из управляющей компании: надо дать повышенную выработку на человека – дам, сокращу ещё человек сорок; надо пристроить сокращённого чела из вышестоящей конторы – пристрою, создам под него новый отдел, а науку ещё подсокращу на пару-тройку челов и т. п. И этот директор практически всё своё рабочее время посвящает различным совещаниям, не покидая Москвы, преимущественно в своей кормушке …

Потом появился очередной «директор», который и стал реальным могильщиком института…

Обидно… Такую контору угробить!..

Как я пробивался во ВНИИХТ

Моя мама неоднократно рассказывала о работе в институте, конечно, в пределах своей осведомлённости. Она работала техником-аналитиком в лаборатории Д-1 отдела, которым руководил профессор Н.П. Галкин. Отдел занимался проблемами химии и технологии соединений урана и фтора. В те годы большинство работ были закрытыми, в институте соблюдался строжайший режим секретности. Конечно, мама не была допущена к секретным сведениям и рассказывала нам, своим детям, только то, чем она сама занималась. А она анализировала вещества на содержание различных химических элементов – углерод, азот, фосфор, уран, фтор и др. И немного подробнее она рассказала о своей работе тогда, когда мне и моему брату Володе было задано написать сочинение на тему «Кем работают мои родители». К отцу из-за его большой занятости мы обратиться не решились.

Лично меня всегда терзал вопрос: «Почему другие мои одноклассники запросто могут прийти к родителям на работу – в магазин, прачечную, школу, гараж, мастерскую, – а мне пройти к маме на работу нельзя?» Вспоминается, как однажды, когда мне было лет десять, не зная о порядках на проходной, я, было, смело пошёл через турникет, но меня остановил, очень вовремя вышедший навстречу, полноватый человек в очках с очень добрым взглядом. Много лет спустя, выяснилось, что это был мамин начальник Валерий Иванович Щербаков, спешивший на важную встречу. Он мне сказал: «Олег, тебе туда сейчас нельзя. Вырастай, выучись, и тогда – милости прошу!» Меня поразило, что совершенно незнакомый мне человек назвал меня по имени. Наверняка, Валерий Иванович видел меня на фотографиях, которые показывали мои родители.

Позднее, поступив в Менделеевский институт, я стал думать о том, что после его окончания смогу, наконец, проникнуть на вожделенную с детства территорию. А мама невольно подогревала мой интерес, наверное, считая, что её сын тогда будет работать под присмотром. Кроме того, она говорила, что сотрудники отдела работают с государственными секретами и выезд из страны им запрещён. А тех людей, которые были за границей, на работу в институт не принимают.

По этим причинам я отказался от выполнения дипломной работы в Институте химии Болгарской АН, наивно полагая, что если поеду за границу, то не смогу после этого попасть во ВНИИХТ. Ехать в Болгарию меня убеждали практически все преподаватели Менделеевки, начиная от отца (а он тогда был невыездной, что укрепляло меня в убеждении правильности моего поведения) и кончая тогдашним ректором Г.А. Ягодиным. Но я остался непреклонен, на что Геннадий Алексеевич, в конце концов, сказал: «Ну, не хочет, пусть не едет! Направьте Олега на дипломную работу в его любимый ВНИИХТ». Вместо меня в Болгарию поехала Наташа Корейшо, дочь директора Навоийского комбината. И каково же было моё удивление и досада на самого себя, когда года через полтора после выпуска из Менделеевки я встретил Наталью во ВНИИХТе.

Дипломную работу я сделал под руководством замечательного человека Иосифа Борисовича Бравермана в лаборатории Д-2, начальником которой был доктор наук А.А. Майоров, Правда, после защиты дипломной работы мне не нашлось места инженера в этой лаборатории, и я был принят в лабораторию Д-5, руководимую М.Б. Серёгиным (о нём в других рассказах), в группу, ставшего впоследствии, самым дорогим мне и почти родным, очень добропорядочного и отзывчивого, человека – Евгения Фёдоровича Леднева.

Всё-таки считаю необходимым отметить, что в дипломной работе мною было найдено и неплохо исследовано явление образования полиураната аммония в строго определённой области pH раствора. Позже я узнал, что на основе моего диплома в лаборатории Д-2 был выпущен отчёт о НИР, высоко оценённый заводчанами, получено авторское свидетельство на изобретение, внедрённое в производство с приличным экономическим эффектом. Однако во всех этих работах и документах моё имя не значилось, а дипломная работа была уничтожена. Хорошо ли это или не очень, судить читателю.

Ю.Б. Торгунаков

Какой человечище!

Юра Торгунаков, который работал на Заводе разделения изотопов Сибирского химического комбината, приехал по аспирантским делам в наш институт. Его научный руководитель Е.Ф. Леднев предложил познакомиться с начальником отдела «Чистые соединения», доктором технических наук и профессором Николаем Петровичем Галкиным.

Далее рассказывает Юра: «Входим в кабинет, поздоровались, Евгений Фёдорович меня представил. Я изложил вкратце суть своей работы, получил несколько дельных советов и, вроде, пора уходить. Начали досвиданькаться, отмахивается: «Незачем!» и тут Евгений Фёдорович легонько толкает Николая Петровича: «Откройте, пожалуйста, сейф». Галкин Евгений Фёдорович настаивает: «Надо, Николай Петрович! Откройте сейф». Уговорил!

Н.П. Галкин (1918–1986)

Галкин подходит к своему сейфу, открывает его и подзывает меня – орденская планка, а на ней три медали лауреата Государственной и медаль лауреата Ленинской премии. Я аж вздрогнул. Вот это да! Вот это Человечище! Понял, что за институт ВНИИХТ, какие великие люди в нём работают и как мне повезло, что мною занимаются именно в этой организации и моя работа выйдет из столь солидного учреждения. А потом Николай Петрович попросил меня присесть и сказал очень важные слова: «Юра, главное в науке – это порядочность! Как бы ни было тебе трудно под напором вышестоящих бонз, требующих порой переступить чрез некоторые нормы и правила в угоду правильной отчётности, не позволяй, по крайней мере, себе, подобных действий».

Слова Н.П. Галкина[1] я запомнил на всю жизнь и всегда следую этому мудрому напутствию».

Небольшая ремарка. По-видимому, именно из-за своей принципиальности и характера правдолюба, Н.П. Галкин не был избран ни членом-корреспондентом, ни академиком АН СССР, хотя институт при поддержке Средмаша выдвигал его несколько раз. Как рассказывали, «доброжелатели» говорили конкурсной комиссии: «Хотите иметь в Академии наук скандалиста – избирайте Галкина».

Начальник от Бога!
(Несколько штрихов к портрету Валерия Ивановича Щербакова)

Еще, будучи школьником, я слышал от своей мамы, которая работала техником-аналитиком в лаборатории Щербакова, что Валерий Иванович неизвестно чем занимается:

«Сидит, как сыч, в своём кабинете, а на его столе только чистый лист бумаги, ручка и телефон».

Но лаборатория Д-1 в отделе «Чистые соединения», которой и руководил В.И. Щербаков, в то время гремела по всему Союзу – редко можно было найти химическое предприятие Минсредмаша, на котором не проводили бы исследования и практические разработки сотрудники лаборатории. Численность лаборатории достигала 120 человек, имелась собственная аналитическая служба, механическая мастерская, разнообразные установки и исследовательские стенды.

Много лет спустя, после окончания Менделеевки, я, в конце концов, попал в лабораторию к В.И. Щербакову. Число сотрудников едва достигало 20 человек – это лихие 90-е годы. А на столе Валерия Ивановича – неизменный почти пустой лист бумаги и ручка. Но удивительное дело, как и раньше, – Валерий Иванович всегда знал какой его сотрудник, где и чем в настоящее время конкретно занят, каждый из них в любой момент мог получить у него исчерпывающую информацию по любому рабочему вопросу. Самое главное, что Валерий Иванович всегда был очень доброжелателен, терпелив и, даже порою, сердечен при решении, как рабочих, так и личных проблем своих подчинённых. Я ни разу не слышал, чтобы он повысил голос, даже высказывая претензии нерадивому, не припомню, чтобы он кого-то, вольно или невольно, подставил или оскорбил. Весь его облик был напитан какой-то теплотою и добром, глаза всегда смотрели в лицо собеседника и лучились участием ко всему твоему существу и твоим проблемам.

И вот что характерно. Иногда, а в последние годы его жизни, когда он уже не был начальником в лаборатории, случалось довольно часто, что Валерий Иванович входил в комнату в грустном настроении, садился за свой рабочий стол и … молчал. Зная его характер, мы догадывались, что он получил только что очередную взбучку (и, наверняка, в очередной раз совершенно незаслуженную) от начальства, и, скорее всего, за кого-то из своих сотрудников. Только спустя достаточно продолжительное время он тихим, спокойным и добрым голосом говорил, в чём дело, не указывая напрямую на виновника своей беды. Ни крика, ни разноса, ни обвинений в нерадивости или некомпетентности от него не слышали. Валерий Иванович не считал полезным и необходимым устраивать сослуживцам разнос, прекрасно понимая, что криком дело не сделаешь. Незачем людям портить настроение и мотать нервы.

И такая манера общения с сотрудниками заставляла последних мобилизовать все свои возможности и способности к быстрейшему и качественному выполнению обязанностей – хотелось, чтобы Валерий Иванович улыбнулся. А его улыбка – открытая, добрая, чуть ироничная, – обладала живительным свойством поднятия любого настроения.

Валерий Иванович Щербаков относился к редчайшему в настоящее время типу начальника, который не срывает злобу на своих подчинённых, даже если они явились причиной его плохого настроения и заслуживали хорошей трёпки.

Валерий Иванович ушёл из жизни очень неожиданно. Буквально накануне многие видели его в институте весьма жизнерадостным; с некоторыми из нас он обсуждал животрепещущие вопросы о необходимости проведения тех или иных исследований на установке «Минимодуль», делился планами на будущие научные изыскания.

А уже на следующее утро мы получили ужасную весть!

В.А. Середенко

Учитель

Впервые я увидел Бориса Вениаминовича в начале 1961 года. В деканате физико-химического факультета МХТИ им. Д.И. Менделеева нам, студентам 4 курса, объявили, что лекции по технологии урана будет читать новый заведующий кафедрой, доктор наук[2], Герой Социалистического труда и очень «секретный» директор завода. Это и был Б.В. Громов.

Первая лекция. В аудиторию вошёл импозантный мужчина в очках. Поприветствовал нас, и без предисловий стал рассказывать о месторождениях урановых руд в мире. Я навсегда запомнил: «Африка, Конго, Катанга – месторождение Шинколобве, – крупнейшее в мире месторождение». Дальше мы весь лекционный час, затаив дыхание, слушали совершенно новые для нас сведения об основах технологии урана.

И я понял, что правильно выбрал будущую профессию, о чём до сих пор и не жалею. Борис Вениаминович общался с нами, студентами, как со своими будущими коллегами.

Так получилось, что и во время учёбы он привлекал лучших студентов для участия в научной работе, а мне и после окончания в совместных работах института посчастливилось участвовать института, куда я был распределён, и кафедрой Б.В. Громова.

Борис Вениаминович (студенты между собой называли его «БэВэ») рекомендовал меня в аспирантуру, но я отказался, потому что хотел, как можно, быстрее начать работать в столь интересной для меня области.

В первый момент он рассердился и велел мне подумать. Через несколько дней я пришёл к нему и сказал: «Ведь Вы тоже вначале занимались разработкой совершенно новых технологий урана, но это не помешало Вам стать таким крупным учёным». Он засмеялся и простил меня (Б.В. был очень добрым меня для выполнения человеком). Было решено направить дипломной работы в п/я 912, который в узких кругах был известен как НИИ-10 (сейчас АО «ВНИИХТ»).

Б.В. Громов (1909–1984)

После защиты дипломной работы, через месяц работы инженером, я был командирован в Томск-7 (сейчас Северск) на завод по производству гексафторида урана. И только здесь я узнал, что наш любимый заведующий кафедрой работал в Томске-7 директором этого сублиматного завода. Борис Вениаминович никогда не терял связей со своим заводом, так что я продолжал работать как бы совместно с его кафедрой. Мне удалось оправдать доверие Громова и уже через пять лет защитить кандидатскую диссертацию по тематике, связанной с фтористыми соединениями урана.

Я часто бывал на кафедре и в последующие годы, советовался с профессорами Б.В. Громовым и Б.Н. Судариковым по разным аспектам химии и технологии фтора, фтороводорода и фторидов урана. Во время одной из наших встреч Борис Вениаминович сказал: «Вот Вы занимаетесь фторидами, а знаете ли Вы проблемы технологии исходного фтористого сырья – флюорита? Поезжайте на Ленинабадский ГОК, ознакомьтесь с производством и у Вас появится уйма идей, как усовершенствовать процессы и попробовать использовать химические процессы при обогащении руд».

В.А. Середенко в день вручения знака отличия «Академик И.В. Курчатов»

Я поехал в командировку. Затем, в течение нескольких лет, совместно с заводчанами и сотрудниками кафедры, в первую очередь Э.Г. Раковым, во ВНИИХТе была разработана и успешно внедрена в производство на одном из предприятий Средмаша технология получения высокочистых флюоритовых концентратов из «бедных» флюоритовых руд. Таким образом, была обеспечена потребность промышленных предприятий Средмаша в отличном сырье для получения безводного фтороводорода и элементного фтора.

Встреча с этим большим учёным и настоящим человеком сыграла большую роль в моей судьбе, как специалиста в области технологии урана и его фторидов. И теперь, когда я бываю на сублиматном заводе Сибирского химического комбината и вижу памятную доску с барельефом Бориса Вениаминовича Громова, я с теплотой вспоминаю встречи с ним и мысленно говорю ему: «Спасибо!»

Кандидат наук – кто он?

У нас в стране принята двустадийная система завоевания учёной степени доктора наук – высшей квалификационной степени учёного. И такая система, на мой субъективный взгляд, обоснована и, как показывает практика, жизнеспособна и правильна. Сравнительно недавно в недрах умов некоторых «мудрецов» из Минобрнауки стала зреть мысль, что надо бы перейти на западный лад, на одностадийную систему, ликвидировав степень кандидата наук. А действительно! Какой научно-бюрократический рывок получит матушка-Россия, когда мгновенно все имеющиеся кандидаты превратятся в «уважаемых» докторов!

Да вот только российская наука-то проиграет по всем статьям, ибо учёную степень кандидата наук, как правило, получают молодые граждане, закончившие трёхлетнее обучение в аспирантуре под руководством старшего товарища и представившие на защиту свою работу в весьма узкой области знаний (для защиты диссера надо опубликовать одну статью и пару докладов). Практически каждый свой шаг они согласовывают с научным руководителем, фактически ориентируясь на его видение изучаемого вопроса. И не дай им Бог, хоть на чуть-чуть отступить от ценных указаний своего гуру – научного руководителя (см. также рассказ «Сволочь»).

Таким образом, современные кандидаты наук (за редким исключением) – это фактически молодые учёные, которые сделали только первый шаг с поводырём в изучении определённого объекта, и для завоевания высшей учёной степени доктора наук им необходимо пройти ещё большой путь самостоятельного глубокого осмысления и всеобъемлющего анализа выбранного направления познания объективной реальности.

Учёное звание

Табель о рангах института достаточно определённо разделяет работников научных подразделений на две категории – научная и инженерная (речь идёт только о сотрудниках с высшим образованием). С инженерной категорией всё более-менее ясно – выполнение порученной работы с элементами слабой инициативности, практически без ответственности за результаты, совместно с лаборантами, аппаратчиками и рабочими, а также участие в качестве исполнителя в отчётах. Ведущие инженеры иногда являются ответственными исполнителями, когда ведут отдельные этапы НИР.

Гораздо сложнее обстоят дела в категории научных сотрудников. Правда «нс»ы (научный сотрудник) и «мнс»ы (младший научный сотрудник – вспоминается старый советский фильм «Мой папа – майонез!») фактически занимаются теми же делами, что и инженеры, но они уже должны пробовать свои силы в совместном со старшими наставниками написанием отчётов, докладов на конференции и статей в научно-технические журналы. Как правило, должности «мнс» и «нс» занимают молодые сотрудники, большинство из которых претендуют на защиту кандидатской диссертации.

Теперь задумаемся – что означают учёные звания «старший научный сотрудник» и «ведущий научный сотрудник»?

Итак, старший научный сотрудник – самый опытный, квалифицированный, обладающий гораздо более обширными знаниями и умениями, чем прочие инженерно-технические и научные работники. В словаре Ожегова слово «старший» интерпретируется как «стоящий выше других по должности, служебному положению; высший по степени, значению»; однокоренное слово «старшина» – «выборное лицо, руководящее делами какого-нибудь профессионального объединения». По своему статусу снс должен быть наставником и примером ответственного отношения к делу перед другими, более молодыми работниками. Он просто обязан вести самостоятельную исследовательскую работу, распределять этапы НИР, направлять и руководить работой подчинённых, оформлять результаты в виде отчётов, статей, докладов, патентов и другой документации. Старший научный сотрудник по идее должен являться научным руководителем НИР или НИОКР, и практически всегда ответственным исполнителем работ.

До конца 90-х гг. учёное звание «старший научный сотрудник» присуждалось на НТС института исключительно людям, защитившим кандидатскую или докторскую диссертации; им вручался ВАКовский диплом. Работнику, не имеющему учёной степени кандидата наук, прыгнуть выше «нс» было невозможно. Например, Андрей Андреевич Михаличенко, занимавший должность ведущего научного сотрудника лаб. Д-4, всегда напоминает, чтобы в отчётах с его участием указывали не должность, им занимаемую, а присуждённое ему учёное звание старшего научного сотрудника, которое заслуженно является его гордостью.

Эталоном «снс» для меня навсегда останется мой учитель и наставник Евгений Фёдорович Леднев (1934–1997).

Более высокое учёное звание – ведущий научный сотрудник. Он должен обладать всеми качествами старшего научного сотрудника и в некоторых категориях его превосходить. «Ведущий» – идущий впереди, головной, возглавляющий, руководящий (по Ожегову) и «вèдение» или «вèдство» – знание, познание, разумение, понимание, опытность, бывалость (по Далю).

Но в последнее время у нас в институте учёные звания «снс» и «внс» были выхолощены. Они превратились из званий в должности и стали раздаваться направо и налево работникам предпенсионного и пенсионного возраста, которые не удосужились защитить диссертации. И ответственность таких «внс» стала стремительно падать. Я не говорю о сотрудниках – кандидатах наук, – которые действительно заслужено стали «внс» ами – Сергеев Г.С., Парфёнов А.В., Лазаренко В.В. и др. А те, первые, как правило, не являются не только руководителями НИР, но даже отдельных этапов; только иногда пишут доклады и статьи (как правило, из-под палки!).

Обидно, что некоторые «заслуженные» пенсионеры за счёт повышения дутого должностного статуса, не имея на то никаких оснований, фактически повышали свой оклад. Хотя в современных условиях и с нашими зарплатами их можно понять, но не оправдать…

К выверенной советской системе табели о рангах в науке просто необходимо вернуться, ибо она реально и объективно стимулирует учёный люд в продвижении на научном поприще.

О.Б. Громов по рассказу Е.Ф. Леднева

20 кг обогащёнки

В начале 60-х годов заводы по разделению изотопов урана функционировали без какого-либо участия химиков. Считалось, что разделительный завод – это чисто физический объект и химикам на нём делать нечего… Тем не менее некоторые проблемы у физиков существовали, в частности, по потерям урана, в том числе обогащённого. А потери обогащённого урана – это прямое снижение обороноспособности страны. Не знаю, каким образом и с чьей подачи, но Евгения Фёдоровича Леднева временно допустили на ЗРИ СХК, и в группе ФХИ, руководимой Анатолием Федосеевичем Беловым, он нашёл единомышленников.

При тепловой обработке элементным фтором блоков диффузионных машин для съёма урановых отложений образуется газовая смесь, содержащая остаточный фтор, гексафторид урана и фтороводород. Из этих газов, конечно, извлекали методами сжатия и вымораживания какое-то количество гексафторида урана, а остатки смеси обезвреживали на ГПУУ. Остаточное содержание урана в обезвреживаемых газах достигало 0,3–0,5 об. % и в этих газах находилось весомое количество гексафторида урана, весьма вероятно, обогащённого по изотопу ²³⁵U (стоимость урана, особенно высокообогащённого, многократно превышала стоимость золота, платины и других драгоценных материалов).

80-летний юбилей Анатолия Федосеевича Белова (в центре)

Леднев предложил пропустить эту смесь через сорбент фторид натрия, конечно, не весь объём, а скажем, десятую часть. Спроектировали и сделали сорбционную установку на экспериментальном участке группы ФХИ и стали потихоньку пропускать через неё газы после тепловой обработки блоков.

Е.Ф. Леднев вместе со своими сотрудниками В.А. Евсеевым, В.М. Лебедевым, А.А. Михаличенко и др. практически безвылазно в течение нескольких месяцев находились на заводе. После проведения операции десорбции сорбента UF6 конденсировали в 6литровые ёмкости, в каждую из которых из соображений ядерной безопасности помещали не более двух килограммов гексача. Через три месяца работы на участке стояли 10 ёмкостей с общей массой гексафторида в них около 20 кг. Анализ показал, что в этих ёмкостях содержится практически чистый продукт с обогащением от 5 до 25 % по изотопу ²³⁵U.

Доклад с результатами руководство завода приняло первоначально с недоверием, но потом, поняв, что сделали Леднев и Белов, фактически дали зелёную улицу на разработку и применение химических технологий на «чисто» физическом объекте – заводе разделения изотопов урана.

Леднев и Белов были отмечены премией в размере оклада. Но главной премией был полновесный допуск к работам на ЗРИ.

Е.Ф. Леднев сломал предубеждение физиков о том, что химикам в их епархиях делать нечего.

Вздрогнешь, как вспомнишь…

Было время, когда наукой занимались люди, влюблённые в своё дело и которые порою сознательно шли на нарушение различных правил только ради получения необходимого результата изысканий.

Я расскажу об одной авантюрной операции, за которую, с одной стороны, могли нас отлучить от института с весьма вероятной отсидкой в одиночке, а с другой стороны, был получен блестящий результат, определивший на последующие годы направление очень перспективной разработки.

Группа Е.Ф. Леднева изучала процессы сорбции гексафторида урана на различных фторидных сорбентах – фториды натрия, лития, железа и др. В своей работе мы использовали обеднённый до 0,3 % по изотопу ²³⁵U гексафторид урана.

И однажды Леднев задался вопросом: «Не происходит ли разделение изотопов при сорбции-десорбции гексафторида на фториде натрия?» Сказано – сделано. Погоняли гексач на сорбент и обратно, получили четыре пробы (плюс исходный продукт). Пробы-то есть, а изотопный анализ произвести негде (в этот период в аналитическом отделе института нужная установка не функционировала). Что делать? Вспомнили, что на ЗРИ в Северске такой анализ делают ежедневно. Но если направить наши пробы в СХК с соблюдением всех необходимых норм и правил, то это займёт не менее полугода, тем более что по данной тематике у нас не было с ними никакого договора. А результат хочется получить побыстрее. Проблема!..

Правда, с ЗРИ в это же время был договор об испытаниях различных химических поглотителей по улавливанию фторсодержащих газов. И как раз подоспел момент, когда в Северск необходимо было срочно переправить из Москвы образцы поглотителей для испытаний. У кого-то из группы возникла мысль: «А что, если пробы гексафторида доставить вместе с поглотителями?» Пять металлических пробников, в каждом из которых было по 5–6 г UF6, поместили в центры пяти мешков с поглотителями весом по 10–12 кг каждый. Упаковали, загерметизировали в полиэтилен, обвязали, поставили печати. О том, что внутри мешков есть посторонние предметы, знали только в группе.

И я поехал в Северск. Вместе с мешками. Сейчас, вспоминая, волосы дыбом встают – а если бы непредвиденная ситуация!? Прилетел, меня встретили, мешки доставили в заводскую лабораторию ЗРИ.

Продолжение истории с этими пробами, наверное, не менее интересно. На следующий день в присутствии начальника лаборатории, ныне покойного, Б.М. Зимина, я вытащил пробники на свет божий, чем привёл его в крайнее изумление: «Ну, вы, ребята, даёте!» Рассказал Борису Михайловичу что и почему, получил добро. Однако нужно было гексафторид загидролизовать. Вместе с лаборантом группы ФХИ Володей Мелентьевым пошли в цех на установку М-1281, где было помещение с оборудованием для проведения гидролиза. Из четырёх пробников успешно получили гидролизат, а при работе с пятым неожиданно произошёл выброс газа, содержащего UF6, в помещение (около 0,2 г).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Галкин Николай Петрович родом из Тамбовской губернии. На свои премии построил в родном селе Верхнее Грязное школу и до конца своих дней оказывал ей всестороннюю поддержку.

Вернуться

2

Здесь автор ошибается, Б.В. Громов защитил докторскую диссертацию лишь в 1962 г., если не считать, что по независящим от него причинам его первая докторская диссертация, блестяще защищённая в 1946 г. в УПИ, не была утверждена ВАК, т. к. он не смог приехать по вызову из-за чрезвычайной секретности работы по атомному проекту.

Вернуться