Виктор Красильников
Крылом мелькнувшая

Крылом мелькнувшая

Высок берег Енисея у Игарки. Напоён свежестью прозрачный воздух тех далей. Судов с десяток на якорях. Грузятся с барж сибирскими досками. Иным хватает трёх суток, чтоб осесть по марку. И с прощальным гудком, при откликах стальных собратьев, – на выход… Тайга, изводимая для ходкого товара, пока бескрайняя. Ещё не вляпались в Афган. Для кого-то продолжалась молодость… По вечерам к теплоходам прижимался катер. Желающие встрепенуться отбывали на нём. Все отличимо одеты, на завистливый взгляд. Из них круче, кто в джинсе. У многих лица – будто на праздник пригласили. С деревянного причала начиналось восхождение по лестницам и мосточкам. Одолев крутизну, вступали в тот городок. И понойские, держась своей компании, оказались на главной улице. Путь всех шествующих заканчивался у крыльца ресторана. Одно то, что схож с соломбальским «Якорем», имело притяжение.

По другим причинам – подавно. Даже литовцев, с отнятой у СМП¹ «Цигломени», занесло сюда. Ну дым эскадренный! Играла разгонная музычка. Столик достался в середине зала.

Как-то само собой cлучилось – встретились два взгляда. Чуть задержавшись, разошлись. Но впечатление осталось. Она – броская, приятной полноты блондинка. Прямо в душу могли бы смотреть большие, с влажным блеском глаза. Белая строгая жакетка очень шла ей. Не хватало подле рояля. Тайным трепетом отозвалось его сердце.

Он мог бы поклясться, что вчерашним субботним часом приметил её в интерклубе. Зданьице то стояло на ближнем перехвате гуляк. Теснота. Полки бара уставлены для шика пустыми иностранческими бутылками. Там, к радости разливателя, потом умотавшего в Израиль, в основном напивались…

Что увидела игарчанка в нём? Не тайна. Примерно прочитала, как с листа. Недурён. Этакий недавний мальчишка. По длинным волосам – художническая натура. Модник. Рубашка к лицу. И хорошо, что стеснителен…

Приятели стали рюмки наполнять, по сторонам поглядывать. Перед ними был не выбор, верное слово – блистание! Одинокая женская участь заставляла так скрашивать жизнь. Своих мужчин в Игарке катастрофически не хватало – одна сезонная вербота. Особенно не светило разборчивым девушкам с институтскими дипломами. Такое вот личное, не замечаемое страной горе. Ведь на первом месте стояли миллионы кубов пильняка…

Общество поднагрелось. Авантажные двинули к оркестру шлягеры заказывать, дам приглашать. Конечно, врали с три короба. Сильней, чем надо, партнёрш прижимали. У знакомых с комсоставскими нашивками кольца переместились с правой руки на левую. Значит, начали действовать разведчиками по легенде…

Он почувствовал: сейчас или никогда. С товарищами хватил очередную. Встал, как на суде чести. Фертом к музыкантам причалил:

– «Корабли» Высоцкого исполните?

– Да мы ста-аличные, из Красноярска, обижаешь, моряк.

Не жмотясь, четвертак вручил.

Отпуская с поводка судьбу, берегитесь пророчеств настоящих поэтов (примета автора). К сожалению, чудак такой не знал.

Она ждала взглядом. Когда тот развернулся, ресницы опустила.

– Можно вас пригласить, – сказал просто, с учтивостью кивнув головой.

Пара чудесно поплыла под медленный ритм и пронзающие, чуткие души слова.

…Возвращаются все, кроме лучших друзей, Кроме самых любимых и преданных женщин. Возвращаются все, кроме тех, кто нужней. Я не верю судьбе, а себе ещё меньше…

Нежная ладонь в его руке лежала залогом счастья. До сих пор оно где-то плутало. Привык обходиться без него, смирился. Минутой жизнь переменилась. Милое её лицо выражало то же, что творилось и с моряком. Она с незащищённой открытостью сближалась в танце. Оба чувствовали тогда короткое роковое замыкание.

– А палевое вам также шло.

– Значит, вчера в интерклуб наведывались? Самое пропащее у нас место, но тут говорят: «Репутацию спасают перемены».

Когда провожал её к столику, узнали имена друг друга.

– О, Людмила! Запомню на всю жизнь.

– Взаимно, – отшутилась она.

Экипажники, уже набравшиеся, поступок одобрили. Официантка два стула приставила.

– Роскошно сидите. Уплотним вас аэродромскими девчатами.

Их доставили с острова, где полярные Ил-14 базировались.

(Летающую классику стиля Дугласа сгубят во времена перемен, а отважные бывшие асы сопьются. Кто бы в такое тогда поверил?! И что новую Игарку почти заколотят – это вам как?)

Смешливые предсказательницы всяческой погоды внесли оживление. Парни стали ухаживать, ненатужно развлекать. У него же обидный облом. Людмилу, благодаря танцу, приметили. Теперь, не дожидаясь начала нового, к ней котами устремлялись оценившие. Отказывать там совсем не принято. А он по прекраснодушной глупости всегда держался принципа: «Пусть повезёт другому».

«Показалось, разве впервой», – огорчённо подумал, переключившись на своих. Она искала его взгляда, чтоб примирительно улыбнуться. Только единственно нужный всё не находился.

Какая-то правильная мамаша в зал ворвалась. Отроковицу разыскала и с дурными воплями погнала домой. Такая-сякая закрыла личико ладошками в страшном конфузе. От молодёжи сочувственно выкрикнули:

– Приходи годика через два. В самый раз будет!

Время мчалось в бешеной раскрутке. Усталый оркестрик давал ляпы, хрипящий солист утаивал куплеты. Большинство парило на предельной высоте настроения, потому как повезло в знакомстве. Пролетевшие фанерой – сами виноваты.

Между тем понойские сидели отменно. Та, что звалась Татьяной, ловко отбивала шуточки и всем понравилась. Была комсомолочка ладной, симпатичной шатенкой. Подружка проигрывала ей в привлекательности, да кому что дано. C лета по распределению стали островитянками. Гордость курса, какую-то Тамарку, упекли на Диксон. Страсть, что пишет!

Вскользь, тактично намекнули о кособоком ухаживании. После чего покружили их под лучшие песни. Другие ухажёры тревожить не рискнули.

Предпочтение Тани угадывалось почти явно. Но обжёгшийся теперь дул на воду. Неожиданно девушки стали прощаться. «Лётчицкий» имел своё, отличное от рейдового катера, расписание. Пожелали погодницам счастья, а не как сейчас – женихов богатых. Видно, девушек поморская простота тронула. Танечка в сумочке порылась. Секундным делом чиркнула что-то. Никто и не понял зачем.

Подруги пошли красиво, словно в полёт над искрящимся серебром Севера. Перед дверями обернулись, сделав эффектный жест прощания.

С того момента смысл вечера пропал. Краски жизни потускнели. Как есть неудачники, потянулись к выпивке и заговорили о работе.

Тему развить не удалось. Заведение, накосив двойной рублёвый план, закрывалось. Пары, компании и одиночки тронулись на выход. У раздевалки топтался так называемый развод. Истинные мореманы окончательно определяли свою точку до утра.

В сетях соблазна понойские потеряли электрика. Другого по имени окликнул женский голос. Это была Люда – трогательным изысканным созданием. Ни в чём не виноватая, кроме рождения в скверном городишке.

Объясняться не посчитали нужным. И так всё понятно. Она просто и доверчиво взяла его под руку. Чуть видимая на светло-блёклом небе, звезда Венера незаметно подмигнула им.

Идти рядом оказалось также волнующе приятным, как слиться в танце. Если на расстоянии её обаяние имело власть, то сейчас подавно.

– Что я делаю? Маму уговорила дочку взять, чтоб балансовый отчёт составить. А сама как последняя мерзавка поступила. Хотелось увидеть снова. Сознаюсь, запала на тебя в интерклубе.

Таких лестных слов ему ещё не говорили. А был он очень чутким и благодарным. Тотчас захотелось проявить что-то ответное. Взял согнутую в локотке левую её ручку и поцеловал со словами, какие душа подсказала:

– Людик, маленький, всё будет хорошо, шармон.²

Вошли в обычный для Игарки деревянный дом, сравнительно из новых. На верхний второй этаж поднялись. Квартирка не чета хрущовкам – попросторнее. От стен из сосновых брусьев здоровье исходит. Мечта поэта достала банку с индийским дрянным эрзац-кофиём. За неимением в Союзе лучшего и такое шло на ура. Стали из чашечек горячим его тянуть. Вдруг оба засмущались.

– В самый раз анекдот рассказать, – потребовала дама сердца.

– Есть подходящий. Заходит Петька после Гражданской к Чапаеву: «Бедно живёшь, Василий Иванович. Часов и тех нет. Как время кумекаешь?» – «А вот это на что?» И подводит пытливого к рельсине, подвешенной к потолку. Вдарил по ней станиной от «Максима»: «Колись, контрики!» С двух сторон провопили: «Безобразие! Час ночи!»…

Он глазами ей на часы показал. Стрелки отмерили ровно столько. Больше рассмешила забавность совпадения.

Разруливая недомолвки, сказала простодушно наперёд: муженёк-де возомнил про лафу тем, кто штаны носит. Козлом сельским в центры подался.

Родная матушка юристом в суде. Повезло ей, живёт за настоящим мужиком – пилотом. Но он ей отчим. Запутанность семейная над всей Игаркой витает. Наверно, оттого, что подневольными людьми с поломанными судьбами строилась…³

Постелила ему на диване. Улыбнулась доброй феей, дверь за собой в другую комнату притворила.

Сна ни в одном глазу. Ворочался подожжённый запретным вроде бы чувством. Это походило на пытку. Будь что будет. Рисковым амурным поручиком очутился в опочиваленке. Сумеречный свет от окошка помогал ему. Хозяюшка боярышней лежала на высокой кровати. Оголённые плечи с прекрасной белокурой головкой являли впечатлительную картину. А он – он единственный ревнитель и обладатель!

Глаза, ещё более неотразимые, впрямь заглянули к нему в душу.

– Иди ко мне, не мучайся, это я тебя позвала.

Чувства пошли вразнос от объятий и первых жадных поцелуев.

Когда осмелился погладить обольстительные груди, как у эрмитажной вакханки, она застонала. Эти тихие звуки с прерывистым дыханием захватили его нетерпеливой страстностью. Он испытал вроде озноба. Правая рука заскользила по шёлку комбинации, спускаясь всё ниже, ниже. Там находилась последняя линия условностей стыда. Не по опыту – по наитию оттянул резинку трусиков. Вовсе теряя голову, с мягкой настойчивостью проник пальцами под их край.

Совершенная от природы молодая женщина задрожала воочию, не вынося подобного. Стала теребить, ласкать ручками, медовыми губами, всем трепетным, роскошным своим телом. Бархатная кожа сибирячки пахла молоком и дурманом духов. Сладкая мука раскрепостила её.

– О, победитель! Твоя, тво-я…

В начале седьмого прозвенел будильник. Проснуться было исключительно отрадно. Вновь восхититься Людочкой, целовать её. Окружающие вещи казались какими-то мило домашними. На стуле стопка чистого белья для глажки и та выглядела приятной знакомой. От завтрака отказался. Обменялись адресами с надеждою на милость Божью. Трогательно, чувствуя боль разлуки, прижались друг к другу. И, как не принадлежавшие более себе, помолчали…

На пустынной улице только пришёл в себя. Постарался глазами найти знакомые окошки. К вскипевшей радости, увидел Людика, взмах ручки, приставленную к стеклу ладошку. На том же немом языке ответил.

До чего мягко стелился путь! Первой звонкой струной гитары подтянуто настроение. Он уверился в неслучайности подарка судьбы.

С берега открылась грандиозная панорама. Кому такая по силам, кроме великого Творца?! Всего лишь протока покоила на своей глади столько разнотоннажных «купцов». Далее зеленел остров с крылатыми героическими бортами. За ним державной дорогой стремил чистые воды к Ледовитому океану батюшка-Енисей.

Счастливых романтиков и вовсе не таковых на причале порядком. Разве это могло умалить пережитое? Для него – точно нет. В кармане форсистой куртки «Lee» лежал заветный листочек. Бережно стал извлекать его. Вытащились два. Каков сюрприз! Другой – Татьянин…

«Поной» щетинился стензелями⁴, обрастая палубным караваном. Сбывался верный признак отхода. Снова запечатается надолго всё, чем живёт душа. Да и рейс выпал из самых колодных – к арабам в Александрию.

Только ничего бесследно не обрывалось. За себя он уже решил. Просто ярко сгорел вечер и мелькнула крылом чайки ночь.

Потом окажется, так же мелькнёт и… жизнь.

Где те бичи?!

В эпоху перемен всё заторчало вверх тормашками. Страх отсидок пропал даже у робкого начальства. На передний смысловой ряд выдвинулось предерзостное воровство. И как пОчали-начали, в дотоль немыслимом государственном охвате, красть! Кто вращался на уровне кремлёвских звёзд и около, те – миллионами. Нет, не в рублях, а в модных баксах. Уровнем ниже – сотнями тысяч. «Свои люди» ежедневно пребывали в плюсе. Оттого страна разительно быстро нищала.

Совсем на низкой черте, изобретательно карабчили вещицы, имевшие продажный спрос. Местную историйку такого рода припомнит каждый, переживший то времечко. Вот и я сподобился застать забавную. Конечно, моя баичка-хохма вровень с паркетным полом родного «пентагона»⁵. Иначе давно бы головушку открутили. Раз так мелко спасся, обязан поведать.

С коротенькой завязкою описать бы вскользь пароходских бичей. Взять и объединить их в один характерный пучок. Да сдать всех общим выпуклым портретом. На нём и я, кстати, затеряюсь без нынешнего просвета на макушке. Ибо никто из плавсостава не избегнул, в ожидании направления на судно, поторчать в резерве. Околачивались там и по другим незатейливым причинам.

Платили за почётный титул бича 70 % должностного оклада. Убавленная поддержка джинс, поневоле подталкивала к жёсткому бытию. Что примечательно, перестали своему положению удивляться. Вокруг такое же. При шоковой терапии, поочерёдно творимой Г. и Е., цены прямо-таки взлетели. Но и за копейки надо было отработать полный рабочий день. Куда изволят послать, – будь, бич, любезен. Среди зимы поручали, к примеру, смерзшийся уголёк подолбить ломиками у соломбальской котельной. Посколачивать чего-то там в семи пароходских детсадиках. По весне заняться обустройством пионерлагеря. По осени отряжали на картошку в подшефный колхоз Заостровский. Могли и на Соловки упечь изведать мытарств, каковские потом в снах закошмарят.

Короче, всюду требовались дешёвые (читай – дармовые) бичи. При таком-то спросе, мимо всякой логики, число подсобных возрастало и возрастало с перехлёстом, потому как.… Зачем объяснять витиевато? Сами, поди, догадались. Шёл распил! Суда тупо пропадали без возвращения, продавались с экипажами и без оных. Сдавались за тридевять земель в металлолом. Те детсадики, пионерский и подшефные колхозы вскорости безморочно ликвидировали. Опять-таки с тихушным барышом.

Несчастных моряков-бичей развелось уже с ужасающим перебором. И куда их всех деть?! Стали насильно выбрасывать за ворота пачками, целыми командами, сотнями. Не иначе на горькое пропадание или, барахтаясь, сами чего-нибудь предпримут. На худой конец, спереть по мелочи догадаются…

Были, так сказать, избранники судьбы. Оных закрепляли за службой АХО «пентагона». Взахлёб причин на 12-ти этажах: кое-что передвинуть, перенести, подкрасить, подправить. Посылали, как рассыльных с документами, в здание со множеством служб за базаром. Отправляли с казёнными проездными кого-то разыскать, ибо мобильных телефонов и в тогдашнем Китае голяк.

Во как идиллически продолжали течь дни. Отчасти потому, что страну буквально залили дешёвым забугорным спиртом Рояль. Сдаётся мне, не случайно сотворил Горбачёв антиалкогольную сушь. Чтоб потом народ до источников дорвался и… надолго забылся. У кого с деньгами совсем худенько, тем – палёная водка, травящая наповал. Стало быть, над многими опасно буйными, воткнулись упокоительные кресты.

О ту пору в местной архангельской локации приключилась незабвенная хохма. Именно в «пентагоне», точнее, на «адмиральском» этаже, что славился благостной тишиной и комфортом ни про всяких. Ещё бы! Там сидел сам Генеральный директор! Фасадные окна его огромного кабинетища выходили на обозримую панораму Двины. Для мыслительного процесса красовался массивный стол, будто у премьер-министра. По центру той надменной заводи возвышалось кресло. Резное! Несомненно, стильной дореволюционной работы именитого краснодеревщика.

Длинный ряд стульев попроще – для «копьеносцев» при совещательных должностях, тянулся вдоль правой стенки. На левой капитальной стене кабинета также почти непрерывные окна. В этом сосредоточии воздуха, света и позитива свою важную роль играл барственно-зелёный ковёр. Сия позволительная чину роскошь, ёще как(!) помогала полёту рулящих мыслей. К благому ускорению тех, не шаркать, а гордо ступать по истинно миллионерской диагонали.

Как здорово при этом осознавать, что за тобой не подкатят на казенном воронке. Не засыплют, при яркой лампе в глаза, топительными вопросами. Затем к лучшему припоминанию, не запрут в камере с ужасно голодными клопами. Вот что значит дожить до торжества демократии и рубиться по понятиям! Даже от исчезновения теплоходов, никакого тебе риска. Одна вальяжная приятность, раз выпало докараулить свой пост. Взошла-таки негаданная звезда после добросовестно отсиженных партсобраний, на которых вовсе небрезжилась. Очень хотелось возбудить в себе поэта и срифмовать, как-тось: «небрезжилась» с Брежневым.

«Ну, да работа на первом месте» – оборвал мыслительную лирику Генеральный. «Просмотрю-ка список закупаемых для береговых работничков вещей. За валюту как-никак. Ни хухры. Чего-нибудь да приглянется. Ага, холодильники Бош! Забью две штуки».

Обычнейший звоночек по внутренней связи от секретарши.

– К вам из АХО. Ковёр на чистку забрать.

– Пусть пройдут.

Через двойные двери входят четыре бича, явно оробевшего вида. Естественно, взгляды в пол. Гендиректор продолжает изучение важного документа. Здороваться – излишне. Всё же парни, как глухонемые, одними губами выдавливают «здрасте». И сразу начинают скатывать зелёного. За полминуты он уподобляется дулу царь-пушки. Подхватывают его не без напряга и обратным курсом, минуя двойные и секретарскую, в коридор. Топот, идущих в грузу, гасит замечательная триумфаторская дорожка. Распахивают дверь перед лифтами, ещё без всякой магнитки. Там с ношей уже по лестничным маршам до первого этажа. Далее чёрный ход, прямиком во дворик.

Опять "гену" стало нечем заняться. Давно известный способ: походить по диагонали, не сработал. Податливой мягкости под ногами не ощущалось, соответственно и полёта отрадных мыслей. Досадуя, заказал чая с датским печеньем. Шустренькая симпатичная секретарша Валентина вмиг его спроворила. Новую жестяную коробку вскрыла с теми кукисами в белых розеточках. Внесла на подносе и пропала пулей. Как иначе? Поток мыслительных минут начальствующего лица, бесценен.

Зам. по экономики принять по телефону просился. Отказал вполне резонно: «Нечего скукотень нагонять. Кончилась, по счастью, министерская отчётность. Сами правим!» Окрылённому надменным чувством, не хватает только привычного променада. Меж тем, около полутора часов сиднем. "Совсем разболтались! Пора вздрючить". Клавишу связи холёным пальцем втопил:

– Валентина, позвони в АХО. Кой чёрт они там мудят?!

Следующей минутой удивительный репит-ответ:

– Из АХО докладывают: «Никого к вам не посылали».

Короткая размыслительная пауза и страшный рык:

– Где те бичи?!

Ни вызванная начальница того отдела, ни опрошенный вахтёр малейшей зацепки в криминальное ЧП не воткнули. Та – «Не посылала». Тот – «Мимо не проходили».

Перед Валентиной выстроили до единого, занятых на сегодняшней барщине.

– Вроде, не эти. Точно! – отчеканила вострушка.

Нарисовался, как есть, стыдливый глухарь, не нуждавшийся в огласке. Каково-то почувствовалось Генеральному?!

Живо представил действительного хозяина пароходства, которого боялся, перед кем лебезил. Невероятно, но был ещё больший баловень судьбы – пакистанец Сидики! Когда-то на шару чалившийся в московском институте имени Патриса Лулумбы. Вернутся обратно под родное палящее солнце и сеять там социализм, – ищите дураков. Подался в Голландию, преуспел в мухлеже со старыми убитыми судами. Тут, как на заказ, чета Горбачёвых турниром по Европе. Где миллионные кредиты за развал Державы выпросят, где благосклонно дорогой подарок примут, и тоже чего-то пообещав. Вот и Сидики на приличном русском им отрекомендовался, вручил нечто и стал главным акционером СМП. Подобные, невесть откуда, вурдалаки уже славное БМП схавали, не подавившись. Прикиньте, даже ржавых якорей(!) от его стальных крупнотоннажных красавцев не осталось.

В мельчайших деталях Генеральному и дальнейшее вообразилось: скоро сам «паки» нагрянет. Проверить, так сказать, в натуре тайный финансовый о'кей. К бабке Ванде не ходи, заметит оттопыренный мусульманин пропажу. Стрельнёт, будто ударит презрительно, жуликоватыми южными глазами. Без пардонов, эдакое уничижительное в растяжку прогнусавив:

– Вижу, плохо справляешься, братец. Ковёр под ногами и тот спёрли. Зачем тебя, не более как содержу, со сворой замов в придачу? Кышкнуть бы вас всех – дела бы закрутились намного лучше. Да добрая у вас кантри⁶ и я добрый.

Пнёт, по всегдашней привычке, заднюю ножку любимого кресла, чтоб подразвернулось. Набобом⁷ с бусурманскими перстнями усядется темнее тучи. Стой перед ним, то ли слугою дурковатым, то ли преданным идиотом. И всё это пережить из-за каких-то проклятых лжебичей?!!! Срочно! Срочно(!) заказать подлог стащенному.

… На шестые сутки, ближайшим пришедшим в порт «фантомасом»⁸, похожий ковёр доставили. Уф, впритык. Пронесло под гнев супер-хозяина попасть. Опять зашагалось по мягкой зелёнке бесподобно легко. Рождающиеся в путеводном движении мысли, приятно возвышали душу. Тревожиться, вообще, как «паки» словесит: «шалтай-болтай»⁹.

Какие же всё-таки водевильные, первые новорусские хеппи-энды.

Моментальный радист

По сообразительной части всех других запуливали судовые радисты. Это надо же, налету ловить морзянку, облекая пиканья из наушников в слова. А какую по сложности аппаратуру едва вмещала их рубка?! Все эти приёмники, передатчики и что к ним прилагалось. Пусть в другом полушарии, штормит ни штормит, радистам без разницы. Как бы между всякой текущей ерундой, принимали радиограммы. Чего только в тех ни привходилось. И распоряжение в экий порт следовать. Кто у кого родился. Кому в кадрах готовят замену. Десятки других спецтем и подборок. До наоборот, в радиоцентр СМП прямо с кончика антенны улетала информация капитана, деда. Отдельной стайкой – личные весточки. Мог и помполит своё политдонесение снести отстучать на ключе. Ведь конец семидесятых годов прошлого века. Ничегошеньки в том архидревнего. Связь через компьютеры и спутники даже фантасты не предрекали. На каждом судне их было двое: начальник радиостанции да радиооператор (второй радист). Старшему, по установленной между ними справедливости, доставалось дневное бдение. Младшему – ночное. Те обособленные самики в основном солидной питерской выучки. Значит, когда-то заканчивали престижные ЛВИМУ либо ЛАУ. Являя, и без лупы, отпечаток несомненной интеллигентности при броской раскованности. Столь редкое сочетание, наблюдалось лишь в торговом флоте СССР. Надо будет, пойду о тех временах живым свидетелем. Пока же трагикомической историей лучше займусь.

К исходу долгого рейса в команде царило приподнятое настроение. Ведь шли ни куда-нибудь, а в колбасно-пряничный, полный заманок – Ленинград¹⁰. Вот это и обязывало каждого устроить себе праздник. Продолжая мысль, чуть займу у Гоголя: «Майский день. Именины сердца». Редким питерцам вообще фартово, раз дома очутятся. Всем иным – варианты скромнее, или куда кривая вывезет. Холостые стиляги, конечно же, рассредоточатся по кабакам. Преобязательно кому-то из них повезёт в звёздной ночке с ветреницей, проживающей, допустим, на 13-ой Красноармейской. Женатые вызовут жён и позапираются в каютах. Не все мужи во браке эдак поступят. Найдутся отступники, что на вызове супружниц сэкономят, раз горазды увлечься питерским загулом. По тратам такое равновесно. Зато, по отзывам роман Мопассана вживую.

Караулящий всех нас бес, первым в ребро кольнул начальника радиостанции. Не то, чтоб тот страстно возжелал греха, скорее начал ностальгировать по курсантской молодости. В памяти, продвинутого во всех отношениях радиста, хранились, некими секретными шифрами, номера домашних телефонов.

«Здорово бы позвонить Светику, Таньке, Эльвирке, Томочке и Машуне, – подумывал он, – Вдруг, до сих пор кто-то не замужем. Ну, просто жизнь поломалась. Ведь вполне допустимо. А что, если у двух-трёх так? О! Тогда буду волен поступить шейхом. Назначу каждой встречу через ресторан. Всё по верхней планке: вино, весёлые вспоминалки, томный медляк и страстная, незабываемая ночь. И вот таковское, может сбыться целой салютной обоймой. Для одного лишь прочувствования сладко-угарных минут, всем пожертвовать не жалко. Кончатся деньги – спущу отоварку в закутках Гостиного Двора. Пофиг. Моряк – ни Кащей».

Продолжив фантазировать в том же направлении, маркони¹¹ распалил себя до состояния одержимости. Заранее умно подал жёнушке заградительную радиограмму: «Милая тчк Стоянка очень короткая зпт сам расстроился тчк Увидимся через рейс тчк Целую навечно твой тчк.

Тотчас ответка: «Дорогой тчк Как я опечалилась тчк Мечтаю быть рядом тчк Этого никто не может мне запретить тчк Твой аленький цветочек тчк.

Перечитывая по пятому разу сей сумбур, начальник радиостанции истолковал его нервическим романтизмом. То есть, останется дома мечтать за геранями. До чего возвышенная душа! Повезло ему.

Едва береговой монтёр присоединил телефон с казённым номером, изменщик стал названивать к былым подружкам. За троих ответили их бедные переживающие мамаши. Что вызнал, нуждалось в осмыслении, точнее, в минусовке. Итак, после института, по распределению, Светика, Эльвирку отправили на СеверА. Томочке выпало сгубить лучшие годики в Средней Азии. Стало быть, их коды из памяти долой. Танька же с Машуней оказались на месте. И до сей поры свободные пташки! Даже, как бы поощрительным авансом, ахали от нежданного звоночка.

«Ладно, начну с Таньки, – решил он, – Совсем простецкая, помнится. Обжималка симпотная, непрочь из горлА портвишку, закурить. Могла по-непечатному выразиться, не краснея. Бой-девка». Назначил ей встречу под вечер на Невском у ресторана Московский». Сам прибыл заранее в семафорно-заграничном прикиде. Предупредил швейцара: при любом наплыве публики опознать его. Барским жестом десятку задатком вручил. Осталось по знаменитейшему прошпекту¹² имперской столицы слегка прогуляться, впитывая в себя цивильную яркость жизни. Посрывать завистливых взглядов от гардероба «оттуда». Встрепенуться, что называется. Доверительно поверьте: после долгих рейсов, ещё как требует подзаводки истомившаяся душа.

Когда вновь очутился возле двери с подкупленным швейцаром, увидел весьма похорошевшую Таню. Молодой женский возраст преобразил до изящества её фигурку, кое-что подправил в личике, придал выразительности глазкам. И куда девалась девчоночная нипочёмность, помогая таким, как она, прорываться на танцы в училище «макаров»¹³. Ничуть не преувеличивая, пришлось воскликнуть:

– Ужель та самая Татьяна?!¹⁴

Ход конём исполнил чётче: взял диву под ручку и гордо проследовал за табличку «Свободных мест нет».

После начального бокала Татьяна перестала конфузиться, поверив в сказку встречи. Дошло дело и до томного медляка. Правда, перед этим понадобилось убедительно соврать о своей полной свободе. Предстать неприкаянным альбатросом-скитальцем средь океанских пучин. Сопереживательная близость к другой одинокости, страшной зацепкой вонзилась в Танино сердечко. Она стала заранее поддатлива на всё. Начавший жить по легенде, попросил подарить ему ночь. Хоть будет время счастливо, быть может, замкнуть их судьбы. Ведь завтра отход и что за ним? Туман…

– К себе позвать не могу. Живу с родителями дочечкой примерною, – начала выстраивать мысли доверчивая Татьяна. Разве заехать в домоуправление, в котором работаю. Ключи у меня в сумочке. Похвали: я всегда первой(!) на работу являюсь. Там можно взять ключик от квартиры, недавно умершей заслуженной старушки. На днях в райсовете дадут какой-нибудь семье ордер на заселение. А пока храним, как государственную собственность вместе с мебелью.

– Замечательно! Умница. Пойдёт, – встрепенулся радист, зримо сникший, услышав про примерную дочь.

Эпизоды дальнейшего мчались почти киношно. На тачке волга сгоняли к жилищной конторе. Затем прямо к парадному, где жила та старушка. Поднялись на нужный этаж. Татьяна, заметно дрожа, пытается вставить ключ. Тот ни в какую.

– Ой, что-то мне страшно.

– Дай-ка я – суровый бесчувственный мэн, попробую.

С показательной попытки замок сработал.

Дверь поддалась, выключатель нашёлся. По-человеческому любопытству осмотрелись. Из довольно перемешанной обстановки понравился широкий, c высокой спинкою старинный диван. На противоположной стене большущая багетная рама без картины. Этак, три метра на два.

– Наверняка, соседи сразу вырезали и спёрли, – предположил прагматик по-всяческому.

– Нет. Старушка блокадницей была. Тогда на хлеб и не такое меняли. Видно, потом надеялась выкупить. Или, что осталось, и то утешение.

Каждый из них искренне пожалел владелицу лишь пустой рамы. В новой минуте жизнь взяла своё: радист извлёк прикупленную бутылочку и вальяжно сел на диванище.

– Как-то нехорошо брать без спроса рюмки. Давай-ка по-прежнему.

– И на что я с тобой уже не согласилась? Была не была.

Столь лестно аттестованный, притянул Татьяну к себе на колени. Долгий поцелуй поставил многообещающую запятую в их бурном влечении друг дружке. Они, то прилагались к бутылочке, то к губам. Татьянка просто купалась в осязаемом счастье. Красавец-макаровец, для кого она играла роль шпанистой доступной девчонки, наконец оценил её. Сейчас она восхитилась прежним своим наитием. А напусти-ка паинькин, воспитанный видочик, разве бы эта встреча сбылась?! Да ни единого бы разика и на танцы-то те не попала. Во, навалом всегда желательниц склеить курсантика со шмоточным будущим. И романтичек, к коим причислялась, туда же – целый вагон.

Радист, удивив в себе охотника за впечатлениями, поверил, что это никакая ни интрижка. На самом деле он очень одинок, и сейчас ему улыбнулось вдруг неподдельное, настоящее.

– Разденься, хочу тебя, – попросил с придыханием.

– Только не будем выключать свет, а то буду бояться.

– Кого?

– Бабушки. Потекло сладко-хмельное времечко с дрожью горячих прикосновений. Далее под чувственные стоны Танечки. Хрустальная люстра, ещё помнящая прежних господ, заливала светом просторную комнату. Но они видели только себя. Ничего для этой пары уже не существовало. Так и задремали умаянными от восторгов души и тела.

Первой заполошно пробудилась Татьяна. Проспала!!!

– Милый! Милый! – принялась тормошить радиста.

Весьма по-срочному покинули престранный ночной приют. Расставаясь у парадного, он обещал приехать. Мол, дадут отпуск и всё такое. Поцеловались. Танечка – страстно, закрыв глаза. Актёр проходной роли, с плохо скрытой горечью, не прятал взгляда. На бегу к автобусной остановке, мягкосердечная питерянка обернулась, приветливо помахав ручкой. Портовый роман, лишь вечера и ночи, обрёл последнюю точку.

Ему ж куда спешить? На стоянке в Союзе – радисты вольные белые люди. А сама радиорубка – опечатанный объект с ответственной записью в журнале. Посидеть бы где-нибудь в кафешке. Да они ещё долгонько не откроются. Шагая без цели, увидел красавушку церковь без креста, за глухим складским забором и колючкой. «Вот бы свечку поставить за упокой старушки, хранившей тайну картины. И что это у нас за власть такая – никуда со благим не зайдёшь?! Ладно. Двину на судно», – подумал он, словно наказал сам себя. Сел на нужный номер забитого, явно не бездельниками, Икаруса с резиновой гармошкой и отбыл к порту.

Ближе к Гапсальской купил достаточно пивка, чтоб было чем замочить испортившееся настроение. Новоявленный Казанова отрёкся от замысла насчёт Машуни. Больно со своей жестокой выдумкой оказался совестлив. Ай-яй. Для того не начальником судовой радиостанции, а артистом погорелых театров родиться надо.

Подле проходной порта, затравленным волчарой глянул в даль улицы. Не на её ли асфальт вступил вчера отчётливым «Гулякой Джони»? Пусть и в прокачанном варианте наклейки того вискаря. Нет. Теперь он совершенно другой. Доподлинным образом понявший, что одна Танечка устроила бы его навсегда. Все остальные – мимо сердца. Вот с ней, хоть в разведку с перестрелкой, хоть любви предаться. Умершие – и те одолжения ей делают. А он-то хорош: найти невзначай равную себе единственную женщину и потерять! Круче драмы только в книжках, когда писатели носили пенсне и утончённо левачили во всём.

Доведя себя до крайностей обличения, по трапу поднялся. Снисходительно кивнул вахтенному матросу и к двери надстройки. Тут слышит:

– У вас жена приехала.

Сначала на эдакое, одни бутылки в пакете звякнули. Затем последовал вопрос:

– Когда?

– Вчера под вечер.

По высокому классу профмастерства, радист с «приёма» перешёл на «передачу». Несколько секунд и разъярённым трагиком влетает в каюту. Пакет с содержимым от «Стеньки Разина»¹⁵ уподобляется гранатной связке, брошенной под себя и врагов.

Вопль и выражения вслух без всякой обкатки:

– Дура!!! Я из-за тебя вечер и ночь в аэропорту торчал конченым идиотом. И с одной извилиной можно сообщить, когда прилетаешь. Тупизна ты клиническая, а не цветочек аленький. Вместо бабьей ахинеи, учись понимать, что тебе пишу. Хорошо капитан отход перенёс. Как приехала, так бы и уехала щелью дурдомовской. Видеть(!) тебя после этого не могу.

Ещё таившая свою порцию праведного гнева супружница, вмиг перечувствовалась и назад отыграла:

– Артурчик! Умоляю! Прости, прости меня – глупую, малахольную. По огромной к тебе любви оплошала. Что угодно, но ни гони-и-и-и.

Рёв по-натуральному, пивной запашина, осколки бутылок, дамочка на коленях и вывернувшийся вчистую радист.

Пожалуй, самый раз, будто в театре: опускать занавес.

Свой? Чужой?

Иногда надо сделать трудный выбор: или-или. Даже пяти секунд на раздумья не будет. А вставить: «Где наша ни пропадала?!» Прямо противоположное: «Своё всегда ближе» – получится. Примеров, наверняка, тьма-тьмущая. Сразу выведем за скобки «О доблестях, о подвигах, о славе»¹⁶. Ну, тогда остаются любовные, житейские, служебные. В тему и байки старого торгового флота. Начать по справедливости отбирать, именно эту вначале оцифровали бы. Уж больно то пресловутое: «одно из двух» в полный рост проявилось.

Был в Северном морском пароходстве достоверный, отчётливый капитан. Многие его знали, а судоводители так без исключения. Ещё бы. Раз оный кэп руководил потом Службой по безопасности мореплавания. И что редчайше бывает, соответствовал тому высокому назначению с заметным перебором. Подобно старинной семиструнной гитаре всё в нём настроилось с рожденья гармонично. От маменьки-дворянки лицом взял, от отца поморского корня – моряцкую натуру. Удачно шутки десятками высекал. Не иначе от того, что претерпел подростком войну и даже успел походить в Северных конвоях¹⁷. Интересное, знаете ли, качество замечалось за тем поколением: безрасчётная, весёлая доброта. Я бы ещё добавил способность откликаться, войти в положение других. Вот как-то так. И будь, чего по совести ни миновать.

Когда же приспел охочий жениховский возраст, родная страна всего ничего смогла им предложить. В лучшем случае комнатёнку в коммуналке. Почтут за счастье и в бараке. Мало-мальски кое-как приодеться, также плоховато с бытиём стыковалось. Все нехватки и бедность объясняли недавней великой войною. И народ понимал: так оно и есть по нашим-то понесённым потерям. Но зато вон Победа в календарях, в памяти поголовной и подушевой. С той твёрдой философией стоиков свыклись, притерпелись. К тому же мелкие, частые послабления усатого вождя воспринимались сдвигами к изобильно наобещанному. А там, глядишь… Только вот то самое «глядишь», всё никак не наступало.

При Хрущёве стало вольней, зато куда придурковатей в общем соцхозяйстве. Да заметно убавилось в народе беззаветной веры. Лысый, что усатого сменил, видя это, решился на крайнее средство. Объявил непременное торжество Коммунизма точь-в-точь через двадцать лет. Дошлые сразу смекнули: значит – никогда! Многие верили по чётным дням или как кому заблагорассудится. Простецы продолжили грезить сладкой глупостью. Однако перемены к довольству, едва достаточному, плелись и вовсе сбоили, вплоть до случавшихся очередей за хлебом.

Лишь те, кто имел доступ к загранке могли себе позволить завидный, модный прикид. Преодолеть красивым жестом любую к себе неприязнь: вроде, прибить ковёр над диваном тёщи. Пусть ассамбляж тряпья и тот ковришко куплен в маклацких¹⁸ польских лавках – всё едино интершикарно. Дескать, гляньте, люди добрые! Настоящий-то коммунизм – за бугром. Там почти по принципу: Бери – не хочу. Карла Макс плачет. Что и говорить, впечатляюще срабатывало. Нестойкие умы сносило вместе с кепками.

Почему такой предваряющий разбор автор учинил, надеюсь, уловили. Ведь без выданной словесной картинки, байка забуксует и, зевнув, её не дочитают. А так хоть есть надежда. Заодно почтим старый пароход «Петровский», дохаживающий свои последние годики. Серебряный век пара, увы, кончался. Вначале шестидесятых, капитаном на нём был как раз тот отчётливо достоверный с большими задатками. Его-то и попросил знакомый соломбалец, привезти предел желаний жёнушки. Всеконечно же, ковёр. Челобитничал сам того стесняясь, заранее не веря в исполнение страдательной просьбицы. Мало ли пустой блажи на свете? Ну, пусть хоть пообещает, и то душисто прольётся домашняя отрада. Мол, тогда мы с Верочкой помечтаем, куда привесим? Поугадываем, чего гости по таковскому поводу воскликнут? Всплеснёт ли ручками Маргарита Васильевна? Деревенская родня и та культурностью городцких проникнется. Словом, ковёр – это вам не половик из тряпочек. Круче некуда, да из Гамбурга! Один знакомый капитан привёз. На всю жизнь уважил. Ох, ува-жи-и-л!

– Выпадет случай, от чего ж не купить? – подарил пока надежду Валерий Петрович, – Извиняюсь, сейчас по делам спешу.

Та просьба едва в потоке дней не забылась. Вдруг рейс на Гамбург пароходу «Петровский» выпал. Известное дело: побывать там считалось у моряков козырною удачей. Загрузили, стало быть, старого голландца досками и подались они степенно девяти узловым ходом. Можно, впрочем, на один узелок прибавить, но тогда бы кочегары у топок падали. Уголёк-то – дряной, зековский. Точнее, воркутинский. А так всё хорошо. Паровая машина, почти бесшумно коленвал крутит. Тот в свою очередь валопровод на винт. Стоит дойти туннелем до сальника дейдвудного подшипника, как словишь ухом вращение гребного винта. Эдакий звук: шш-шш-шш. Флотские острословы давным-давно его перевели: «шиллинг, шиллинг, шиллинг»¹⁹.

Наконец-то добрались они, честь по чести. Буксиры помогли пароходу к лесному причалу прижаться. Матросы на караван вышли найтовые²⁰ слабить да убирать. Агент живо ихние марки привёз. Каждый вспомнил о личном, то есть о важности обратить архискромные денежки в моднячий товар. Вот тогда-то не стыдно в Архангельск вернуться. У всякого на этот счёт были свои серьёзные намётки.

Капитан, не капитан, всё равно ходить в город поодиночке нельзя. Порядок советского торгового флота строг. Писан, как вырублен, для всех. Направился положенной тройкой и верхний комсостав. Способ передвижения избрали обычнейший, то есть сугубо пеший. Но это уже по мизеру карманных финансов. Значит, выступил сам кэп Петрович, старпом и стармех. Все они модники, по-принятому тогдашнему мореманскому шику, в габардиновых плащах. А кашне, какие у них выглядывали бланжевые кашне! Двое хулиганской рябью кепок-лондонок неосознанно подчеркнули свою нипочёмную бравость. На молодом капитане форсистый французский берет залихватским креном к правому виску.

Со стороны посмотреть – идут в своё удовольствие бывалые закадычные приятели. Никак хотят весёлые заведения обойти, насколько выдюжит природное здоровье. Возможно и до улицы «красных фонарей» потом доберутся. Видно же – морские волки! Где как не в Гамбурге этаких типажных уважают. Потому даже вывески без всяких там экивоков. Вон, как вам этакая справа «Оушен бойс»?²¹ Иль та, что слева подмигивает огоньками, и как в полёте на ней грудастые фройленс с пивными кружками. Сзади остался пяток тату салонов. Не худо бы, конечно, вечным сувениром оставить на руке якорёк. И вообще, куда ни посмотри, приятнейшие засады. Везде царит соблазн, готовый отблагодарить за пережитые шторма, монашеские койки, прокрутку вахт четыре через восемь. (Кочегарам – через двенадцать). Но на что воля и «Правила поведения (опять же!) советского моряка заграницей». Соответственно мимо прогулочным шагом следуют, ради чего-то загадочного нацелены.

Правда, а вдруг они взыскательные гуляки, которым первый класс, стиль люкс с примой подавай? Есть, есть и такие здесь заведеньица! Только и те им, без интереса. Идут себе и идут. Коим другим бы залюбоваться, да того уже просто нет. Старинный ганзейский Гамбург разутюжен до подвальных кирпичей американскими бомбардировками к 45-му году. Так-то штатники доказали немцам, кто из них в злодействах непревзойдённый. Посему везде унылый, наспех сотворённый новодел. Хотя для жизни удобный, дойч прилизанный и обдуманный: разнесут вновь не жалко.

Наконец прибывают, будто на штурманскую точку. Уличонка так себе, невзрачная. Несколько пивных баров, в коих любые претензии смешны. Столько же лавок убогого вида. После магнитно-притягательных местечек, чьи пороги не удостоили переступить, верхние петровские выглядят странно. Оказывается-таки, именно туда заявились. Все тусующиеся на той штрассе, тоже держатся по трое. Лишь когда из лавок выходят, числом будут поболее. Вон оно что! Тут творят свой гуд-гешефт²² парни и мужики наших пароходств. И к ним ли упрёк, что, вроде, как мелко авосничают. А своя-то разве Держава, ни причём?!

Петровский дед²³, морщась, первую маклацкую дверь толкнул. Наша великолепная тройка вошла в изобилие для радецких²⁴. По началу, чуть осмотрелись. Ёлки шмать! Европкинской завали до потолка, цены нищенские, инвалютным суточным соответствуют. Главное – всё с руками в Союзе оторвётся. По действиям тамошней свойской публики: коврами отовариваются. (Сколько лет нескончаемая мода по ним буксует). Всякая иная мелочёвка приложением уже скатанным в трубки. Несколько бойких поляков и смазливых паночек, неизвестно как огерманенных, при любимом деле просто осатанели. Каждого стараются растрясти до конца, словно видят карманы на просвет. Тянут и тянут одну заискивающую ноту:

– Просиму панове о закуп, о закуп…

Капитанская тройка решает отовариться здесь, не теряя времечко на шастанье по прочим. Что останется от марок, спустить, как подобает завзятым морячинам. Потому берут по законному ковру, определённого вида, улетающего на ура в комиссионке. Затем не скупясь всякой мелкой всячины своим домашним. Паночки ловким шуршанием всё им завернули. Паны денежки пересчитали, но всё равно тянут о закупе. Первым не выдерживает старпом:

– Не худо бы второй ковришко взять. Наверняка заход ещё дадут. В норму и впишимся.

Дед уместно подыгрывает:

– Знают, ведают в конторе. Угля нам хватит. На подхват пошлют попутный груз взять. Жалеть тогда будем. Петровича мучает уклончивое заверение, данное соломбальцу.

«Вот бы порадеть человеку – думает он, – как-никак обещал. Да и жёны у нас училки. Беднее супружниц только уборщицы. Помогу мужикам, а своей удачей поделюсь».

– Ладно. Сыграем в орлянку. Берём ещё по каппёрте²⁵, резюмирует кэп, точно на пропитание семейств подал. А сам при этом, как бы назад за три поколения отступил.

Эдак ровесники первых россiйских пароходов припечатывали предмет купли коверканным англицким словцом.

Весьма удовлетворённый дед, заверяет с улыбочкой:

– Если чего, спрячу. Машина с котельным отделением тунгусская тайга. Сам чёрт ногу сломит, не то, что таможенник.

Вышли, как есть в единоличном грузу. До целофанновых пакетов ещё Европа не додумалась. Свёртками обходились. Вид глупейший. Это вам не на авто с ними покатить, подобно местным герам. И все так. Сразу приметны те, которые по два ковра хапнули. Да как их осуждать? Жалеть надо. Вовсе жизнь нуждёнкой стиснула. Найдут по приходу, – визу в клочки и гон с позором.

Волна отоварщиков не попёрлась разом. Своими тройками стала оседать в барах. Прижимистые – на той же маклацкой. Гордые, и к тому же получающие суточными лишком за рупь (!) инвалютных копеек, перетекли на штрассы по-богаче. Компания Петровича сама по себе, свернула, навроде, пропала. Умно решив потратить силы на отрыв, и в последнем приличном баре бросить яшку²⁶ до кайфового расслабления. Хоть не в тягость будет тогда дотащиться, что ни говори, позоря флот отечественным реализмом.

На следующей улице столкнулись с тройкой четвёртого механика, который предводительствовал двумя кочегарами. Видят: заплутали парни. Без их наставления ужо поколесят до косины каблуков. Что примечательно, один молоденький кочегар Алька, ни чем не отягощён. Как же ему старший комсостав, молча позавидовал! Принялись нужный курс объяснять. Добившись понимания, знавший всех по отчествам, кэп спрашивает:

– Альберт Петрович, от чего же ты не в грузу?

– Да мечтаю в отпуске мотоцикл купить. Загодя к нему бы очки мотоциклетные и куртку-канадку. Оттого зажал марки насмерть.

Новый вопрос уже деду:

– Как он пар на марке держит?

– Нормально. Даже похвально.

– Ну, тогда сейчас все вместе поищем те очки, заодно и обмоем.

Безрасчётливый Алькин альтруизм произвёл понятное настроенческое чувство помочь во благом. Вызнали, какой ему байк приглянулся. Стали на ходу разбирать достоинство отечественного «Иж-56». Сошлись во мнении, что зверь-машина и, конечно, стоит будущих трат на очки и куртку-канадку. Старший Петрович к тому ж веско вспомнил, как сразу после войны возили на «Будённом» из Германии мотоциклы БМВ по репарации. До сих пор Ижи подозрительно напоминают тогдашние. Но и в этом наше право Победой даденное. Катайся, парень, с чистой совестью. Дальше бы обсуждали, да вон он – магазин престижных мотиков от разжиревшей БМВ. Туда и вломились почти на тех же правах победителей. Не только у Альки, у всех дух захватило.

Выбор будьте-нате! Двухколёсные зверюги смотрелись по-иному, манко. Фигли на этом зацикливаться. К отделу аксессуаров, что звучит для русского уха куда, как противно, придвинулись. От волнения точного подбора, довольно простовато поклажу с рук скинули. Лишь на десятом варианте очков с обзорными зелёными стёклами, остановились. Круче тех нет. Цена, однако, взлётная. Всё же шик дороже. Присудили: взять! Сложнее с курткой. Фасонов ни счесть. Кожаные, совсем отпад. Да по маркам не потянуть. Сошлись на коричневой матерчатой с патентом и аккуратным меховым воротничком. Алька был счастлив. Его мечта начинала сбываться.

Теперь этапами: переход, отпуск. В архангельском магазине «Спорттовары» на Поморской, разом спустит прикопленные кочегарские зарплаты, купив зелёного Ижа. Ить ведь – за 600 рублей! Но советскому человеку при казённом прокормлении и жилье в кочегарском кубрике на восемь рыл, та сумма поддастся.

Объединённой компанией, вместе пережившей радость второго Петровича, стартанули обмывать по-русски. Все последующие кружки оплатил лично первый из Петровичей – воистину достоверный, отчётливый капитан.

Паче чаяния, нового захода пароходу не дали. Дед со старпомом несколько дней виновато прятали глаза. Сам Петрович, по виду, уравновешенно спокоен. Очевидный прокол с ковром знакомому соломбальцу, ещё не повод к мандражу. Но что-то ведь стресётся?!

Через десять суток подошли к плавмаяку «Северо-Двинский»²⁷, где заодно тогда брали лоцмана. У всех предвкушение радости встречи с Архангельском. Каждый из команды ощущал себя заморским гостем Садко и знал наперёд, чем будет взвеселён и утешен. Дедок, словно по великой тайне, шепнул:

– Валерий Петрович, давай, как его, этот самый спрячу.

На что получил учтивый ответ:

– О себе, Кузьмич беспокойся, а я уж как-нибудь с экой горки съеду.

Поставили их левым бортом у причала 25-го лесозавода. Лоцман, вообще-то, рекомендовал ставать правым. Дескать, лучше для отходного манёвра. На что кэп парировал:

– Благодарю. Чтоб держаться хорошей морской практики, предпочту иначе.

Едва трап спустили, нагрянула высокая комиссия: погранцы, таможня, портовые власти, вплоть до санитарного контроля. И сразу шмон с пристрастием. (Рейс-то откуда!) Всем на тот момент положено сидеть по каютам. Лишь кто назначен на перекрытия коридоров да вахтит в МКО²⁸ – при делах. Начинали всегда с надстройки. Офицер-пограничник сурово сличает лица с фото на паспорте моряка. Пара таможенников уподобляются ретивым сыскарям. Неким свидетелем за их спинами маячит, проинструктированный матросик.

На пароходах и в ходу была тишина, тем более у стенки причала. Слышно – подымаются с топотом по внутренним полутрапам. Сейчас вежливо постучатся в капитанскую дверь, подождут отклика. На том, единственный бонус уважения ко главному в судовой роли обнулён.

Именно в таковскую секунду кэп определился: «Свой? Чужой?». Стучатся.

– Где наша ни пропадала! – разряжается Петрович. Ковёр сигарообразной торпедой летит на вечное заглубление.

– Да, да. Входи, служивые.

Дальше всё как обычно: сверка личности, осмотр приобретённого и почти явное желание, чего-нибудь обнаружить. Эх, абсолютно не за что зацепиться. Всё же старший в звании интересант делится каверзной мыслью в протокольной обёртке.

– Э-э отчего иллюминатор нараспашку открыт? Под осень ведь.

Самый раз снисходительно пояснить:

– Вы, поди, заметили: на пароходах всегда излишне жарко.

Любопытствующий чин, на глазах умнеет, даже выдавил улыбку. Петрович в полном великолепии капитанской формы являет природное, чуть ироничное, обаятельное благородство. В служивых вселяется чувство неловкости обременения собой такого замечательного человека. Как возможно культурней, подаются к следующим, заранее подозреваемым.

Сколь хорошо ни шмонали, ничего лишнего не нашли. Видно, те, кто рискнули, знали свои заведования и все шхерины²⁹ парохода на пять с плюсом. Через полтора часа комиссия схлынула. Многие петровские до утра оказались свободны. Спеша, разоделись, как пристало морякам-загранщикам, и в песенном настроении, прихватив отоварку, подались к остановке маймаксанского трамвая. Направился с ковром и всем прочим капитан. Перед магазином, затейливо построенным купцом Макаровым, сошёл под восхищённый взгляд кондукторши. Пересёк площадь и окунулся в царство деревянных соломбальских домов и домишек. В одном из них, с угла переулка Шилова, жил мечтатель о недоступном житейском предмете.

Нежданный визитёр смело распахивает калитку. За ней огородик, кусты малины, обязательная рябинка, черёмуха и пёс на цепи. Кудлатый физиономист враз прикинул: «Дядька по облику порядочный. Дорогим одеколоном весь нюх забил. С каких-таких мослов ему красть?» Однако на подобии звонка к хозяевам выдал гав-гав. Оценив осторожную благосклонность пса, подымается гость на крылечко. А уж дверь распахнулась. Тот самый знакомец стенорил голосом, собранным их всех распрекраснейших чувств:

– Батюшки светы! Валерий Петрович! Какими судьбами?!

– Не вы ли, Александр Изосимович ковёр мне заказали? Так вот – пора получить.

Тут же нарисовалась дражайшай половинка мечтателя Вера Савватьевна и мило всплеснула ручками. Счастье состоялось! Заводят Петровича, минуя тёмные сени, в кухню с запахом блинков и супа из чугунка. Близ русской печки – вешалка. И без того нарядный красавец-мужчина преображается в капитана. У Савватьевны отсутствие (!) слов, кроме ахов. Ковер наконец-то свободен от пелены бумаг. При виде развёрнутого чуда, новая волна блаженства обдаёт соломбальскую парочку. Первым приходит в себя Изосимович, и как рапортует:

– Деньги у нас давно ить скоплены. На комоде в глиняной кошке. Сей миг расплатимся. Я за молотком!

– Ни в коем случае! Отставить! – командует и на чужой кухне капитан.

– Пускай киска дальше на комодике красуется. Меня жена, две дочки ждут. Рад был пустяковое, приятное одолжение вам сделать. Примите уверения.

Когда вновь за калиткой очутился, решил пройтись по ещё как родственным улочкам. Много тут мастерового народа, соотносительно с наипервейшей когда-то особой, по сю пору живут. Все эти Плотниковы, Князевы, Царёвы, Государевы, вестимо, Петровские. В общей сумме, благодаря корабельным трудам на верфи царя Петра со свитою. Некоторых награждённых по предкам картинными фамилиями, помнил с детства. Из тех-то, обратно в славную сторонку, война никого не вернула. Шагалось архангельскому вольному мореходу удивительно легохонько. Но не только оттого, что под ногами досчатые мосточки. Душа кэпа радовалась всему там узнаваемому. Память примирительно сличала прежнее с настоящим. Даже то, что долгий рейс прошёл без законного прибытка, ничуть не огорчало. Ведь счастлив же при малом кочегар Алька. Счастливы хозяева кудлатой собаки и глиняной кошки. Скоро с разбега прильнут две дочурки, обнимет жёнушка. Господи! Как просто быть счастливым. на фото – тот самый пароход "Петровский" СМП. 6815 т; 109х34х7 м; 1800л.с.;10 узлов

Робинзоны со спасателя

Так и быть. Воскресим не то что забытую, а тщательно оберегаемую от лишних ушей историю. Со временем, по печальному естеству жизни, сотворивших эдакое не стало. Нет и подавно их грозного начальства. Стало быть, ни подводя никого, поведаю о людях, проявивших силу русского духа в отчаянных обстоятельствах. В ту арктическую навигацию спасатель «Протей», как всегда, нёс свою тревожную вахту. Уточнить на моменте – прохаживался возле Новой Земли. В зависимости от обстановки, менял свои точки на карте чуть южнее, уходя под бок Вайгача. Однако не бывает задач без морочных усложнений. На спасатель ещё навесили присмотр за проливами: Карские Ворота и Югорский Шар. Вот такое не очень-то охватное и сомнительное по предсказуемости пространство Арктики, в нарезке больших распорядительных умов. Как должно спасателю, «Протей» имел полный штат команды, вплоть до водолазов. Говоря технарским языком, целую водолазную станцию! Разумеется, экипированную надёжнейшим снаряжением даже для глубоководных спусков. Оным тогда почитались классические скафандры с медными круглыми шлемами, прозываемые трёхболтовки. И число тех молодцов связывалось с цифрой три. Не однажды мы ещё столкнёмся с тем совершенным счётом.

Ну, а сейчас пора на капитана с/c «Протей» пристальней взглянуть, ибо всё он замутил. Характерный тот мастер³⁰ был живой подменою сударей пиратской удачи. Дерзкие, как помню, светлосиние глаза, хрипловатый голос, дублёные черты лица. Словно под заказ и нос, украшенный волевой горбинкой. Известной вещью, плюющая на здоровье привычка табачничать. Неравнодушен, точно, к водочке, да ни как хвастливый бражник на показ – гораздо проще. Нечто вроде мимоходом изопьёт всем нам нужной, полезной водицы. Буль-буль с растяжечкой стакашик – и дальше за дела. При подобном самоустроении, заделался Галайкин вечным каботажником. Одни арктические севЕра, где он для команды второй после Бога, помогали оставаться капитаном. Ни дня бы не потерпела советская кадровая система запредельного оригинала, будь за ним присмотр помполита. По трезвому размышлению, то была счастливая промашка конторских. Сколько сбереглось полярных волков оттого, что названый деловой катался лишь на судах, ходящих в загранку. Также честно признаем: команда спасателя состояла сплошь из козодёров. "Лучших" кадров СМП лишённых визы. Словом, тот ещё штрафной подборчик, всё с той же вольной харизмой.

Близилась пора подстраховывать последние возвращающиеся из дальней Арктики караваны. А там уж без прелюдий, попрут паковые³¹ льды и запечатают, вкупе с народившимися новыми, бродячие курсы «Протея». Самостийный Галайкин прикинул: «Верняк, меньше двух неделек осталось. С чем в Архангельск к семье пожаловать? Силён вопрос! Они ж не моряки-загранщики, что бычатся от нейлоновой отоварки в срамных антрепкинских³² пакетах. Тьфу! Прости им, Господи.

У спасателей форс куда круче. Буднично этак, чуть ли не в робе с увесистым мешком мечтательской нельмы³³, омуля домой припереться. Да чтоб я сдох, если мы(!) ненастоящие мужики-добытчики». Однако также понималось: спокойно заняться рыбалкой «Морспас» не даст. На кривой объехать надо. По-умному. Кэповские стрелки сошлись на водолазах. Во-первых, ничем не занятые здоровяки без чужих пробоин измаялись. Во-вторых, все остальные включены в обстановку, расписаны по вахтам. Короче. Кашлянул он, чтоб голос металлом фонил, и по судовой трансляции объявляет: «Старшине станции в каюту капитана». И тотчас нужный явился, не роняя достоинство сугубо важного спеца.

За откровенной беседой под водочку, затем за фляжкой спирта для промывки водолазных шлангов, достигли полного понимания. Ведь исполнить срочнейшую задачу во благо команды – святое дело. Посему прочувствованно ударили по рукам. Несбиваемый никакой дозой алкОголя, Галайкин поднялся на мостик менять курс. Старшина Анатолий Коваленко направился посвящать своих в тонкости оговорённого замысла.

На дневной вахте второго штурмана, «Протей» прибыл к рыбному, давно разведанному Галайкиным местечку Югорского Шара. Могучая троица в морфлотовских ватниках, напрочь не сочетавшихся с престижными водолазными фесками, уже на кормовой палубе. Кроме отряжаемых, кэпа, дракона, расторопных матросов ещё массовка. Будто на матке подплава³⁴, сгрузили в рабочую шлюпку рыболовные сетки, снасти, чуть-чуть съестного да анкерок с водою. Особо бережно отнеслись к ценному согревательному – литровой бутылке спирта. Капитанский дробовик, на всякий-де случай, понтовал у старшины наперевес. Именно таковский штрих добавлял задуманному предприятию духоподъёмной авантюрности.

Заключительная сцена проводов легко рисуется словами. Доставленная до берега троица, улыбалась во всю широту водолазных физиономий. «Протей», благодаря двум гребным винтам, разворачивается, как танцор на пяточке. При этом Галайкин не отказывает себе в удовольствии напрячь тифон. Басовитый гудок берёт, словно под купол всю тамошнюю бескрайность. В одномашку картинка начинает меняться. Спасатель на полном ходу резко терял свои размеры. Новоявленная рыболовная артель, подобрав непокладистый скарб, потащилась к обзываемому именем существительным.

Вблизи тот предмет походил на примитивную избушку. Причём, стёкла в оконцах выбиты, двери по частям из печурки давно дымом вышли. Удивляться излишне. Советская власть заботой о ненцах перебирала. А те, самой малостью на собственный лад, трогательное попечение подправляли. Ведь нет жилья лучше чума! Значит, смотрелки со стекляшками к чему? Дверь туда-сюда дёргать, дураков поищите. То ли дело завесить всё оленьими шкурами. Сразу тепло и глазам казисто. Попаслись олешки – опять двинулись на нетоптанный ягель³⁵. Шкуры снятые в нартах поедут. Без всякой блазни и на новом месте ни стеколок, ни дверей. «Лишнего, однако, тундра не любит». Любой малолеток в малице о том вас просветит да ещё курнуть попросит.

Окаменели наши мужики перед сквозной всем ветрам холобудой. Недобрыми выражениями прошлись по кэпу, спроста ли затемнившему, с чем они столкнутся? По ощущениям, тамошний октябрь месяц, не уступал архангельскому декабрю. Поэтому, перво-наперво надо, хоть как-то согреться. В том переживаемом случае – спирт идеален. Вскрыли все три приснопамятные стеклянные банки вкуснейшей тогдашней тушёнки. Чуток огненную жидкость развели и выпили за удачность рыбалки. Такое сразу примирило их со всем на свете. Даже крайне прикольным казалось теперь само их обиталище. Холод смягчился лучшим настроем душ. Решили прикончить бутыль, чтоб завтра не было искушения, заодно и всю закуску. Ну, а с утречка поставят на мелководье сети. Да и ловись царская рыбка, экая по россказням Галайкина прёт нынче косяками из Карского моря. Само собой, отборной горячей ухой забалуются. Там и «Протей» подскочит, будя фактория по приёмке несметного улова. Они же гордо отбудут налегке. В судовой баньке с парком ужо как(!) поблаженствуют на полке, пока уши не начнут заворачиваться. Утешно погревшись воображаемым жаром, заняли себя тёрками на близкие водолазные темы.

Занимательной оказалась история про спасение теплохода «Архангельсклес», пропоротого адской машинкой, подсунутой (по догадке) норгами. Разом на два трюма пробоина, гарантировала каюк за минуты. Это ни какое-то там чтиво, высосанное писакой из пальца. Живым свидетелем и ликвидатором тихушного ЧП – сам рассказчик Анатолий. Главным дядькою, старшиной был Пётр Рогальский, третьим – Иван Вербицкий. И всё на том же самом «Протее». Одной станцией без сна и роздыха, как заранее списанные в расход зэки, помогли судну до порта дотащиться. Подключать в помощь другие станции, да и любую замену тем водолазам, строжайше запретили смотрящие выше некуда.

Очевидно, в Москве семидесятых годов больше всего убоялись обидеть натовскою карлицу Норвегию засветкой её подлянки. Местным простакам втолковали на низовом уровне начальства удобоваримое: «Угольный газ в трюмах рванул. Во!» А то, что крайчики семиметровой пробоины почему-то во внутрь загнуты, необсуждаемый молчок. С какого-такого перепуга не проявилась ни в чём накачка массы Советского Союза?! Не поняли ни те давешние парни, ни редкие, кого поневоле к тайне рваного борта допустили. Неужели так политесно деликатничали изо концессии добывать на шпице³⁶ убыточный дряной уголёк?! Поматерившись в верхний партийный адрес, героические водолазы перешли к фишечкам мелких житейских луж. Развлекли себя анекдотами и, утеснившись друг к другу, заснули в реальном полярном вытрезвителе.

Сыграть побудку пришлось преждевременно. Ни с того ни с сего, завыл ветрище. Касательно их слуха, точно в жуткой аэродинамической трубе. Шторм! Только его не хватало. Вся прекрасно расписанная Галайкиным вылазка на берег, украдена чертями. Кошмарней облома то, что матросам «Протея» не подойти за ними на шлюпке. Так вляпаться! Жратвы вовсе нет. Спасибо, хоть одеты и совсем недавно были сытые, по водолазную мерку хмельные. С практичной смёткой уселись спиной к подветренной стеночке избушки. Теперь та осознавалась ни столь критично и даже тянула на подарок судьбы. Двоим от третьего, захотелось проявления, что ни на есть власти:

– Чего делать, старшина?

– Чего делать, чего делать, – передразнил Анатолий, – Смолить и к стенке ставить. Грубоватая шутливость помогла. И, как вовсе сообразное ночному времечку, старшинское веление:

– Досыпать будем.

Утром, избавленные от завтрака, подались до кромки берега. Одно гуляние волн, украшенных гребешками и пеной, выглядело для них тоскливей любого болота. Уж лучше обратно. Под прикрытием стеночки стали коротать неспешное времечко, занимая себя разговором. Около 12-ти кто-то в подначку напомнил:

– Поди, сейчас в столовой команды поварёшками восьмёрки в супнице выписывают. От подобного каламбура все насупились и долго молчали. Каждый про себя прикинул: «На трое суток, не иначе, погодка разгулялась. Ё-моё!»

Если чудесным образом они могли бы заглянуть в капитанскую каюту «Протея», то увидели бы мрачного Галайкина. Только что он совершил поступок чести: отказался от обеда в кают-компании. Бурлящие чувства кэпа состояли из переживаний об оставленных в проливе. Ему, как никому другому, понималось: мужики голодают. Спиртяга, конечно, по-русски сразу выпита, съестное исчезло закуской. Раньше трёх суток их не вызволить. Совсем некстати радиограмма, указующая сходить до секретной точки на Новой Земле. Ещё и там можно время потерять. Всенепременно, так оно и сложится в одну кучу. Прежний его расчёт уже ничего не стоил. «Эх, да пропади пропадом эта рыба! Что я, подлец, сотворил во благих ретивостях о команде?! Нет мне прощенья! Пока водолазы на борту не очутятся, я с ними наравных. Ни куска в рот не пихну! Разве остатки водочки, вместо компота, себе позволю. Лишь бы самоспасаться в тундру не подались. Не выйти им оттуда».

Ход мыслей старшины станции более чем отличался. При прогулке ещё приметил: ягель в округе, впрямь, не топтанный. Выходит, за здешнее лето ни одного стада не копытилось. Ни «культурного» с пастухами-ненцами, ни дикого. Скоро тут всё под снег уйдёт. Не может быть, чтоб ни какие рогатые напоследок не подбежали. С приобщёнными к цивилии – накормят. В диком варианте выручит ружьишко. Пока же надо занять моих разговорами. Говорят, в тюрьме – первейшее средство от принудительного отдыха. Под знаком разных историй миновали первые полные сутки их робинзонаты.

На вторые сутки почти тоже самое: прогулка до штормящего пролива, байки без вранья, анекдотцы. И уже в строгую меру водицы из дубового анкерка. Эк, чё-то в следующие 24 часа перестали воспринимать весёленькое. Теперь нравились обстоятельные истории, которые разбирали до голой сути. Шторм приметно терял силу, даже запросматривало низковатое солнце. Ещё оно бы грело.

Четвёртая зарубка суток была богата на выплеск нервов, от почти что задвига сбыточности. На быстрых копытцах пожаловала, наконец-то, мимолётность удачи, точнее мясного обеда. В бывшем оконце, с навсегда застывшим видом, вдруг киношно замелькали десятки оленей. Немой вопрос: «Чьи будут?» Прояснился сразу – дикие! Тревога в одно ружьё! Анатолий, не хуже морпеха, выскочил исполнить извечный долг мужчины. Вот только диспозиция не подыгрывала ему. Много раз обижаемое людьми стадо, держалось кучно. Отказав себе в удовольствии щипать ягель, на сопочке замер крупный самец-вожак. Произошла суровая дуэль выдержки. Анатоль машинально пригнулся. Таё совсем выдало умысел двуногого.

Чтоб выстрелить жиганом наверняка, нужно подойти хотя бы на сорок метров. Необъяснимо как, об этом знал учённый человеческой жестокостью олень. Каждый шаг стоил старшине нелишнего месяца жизни. Сердце аритмично колотилось, как у сердечника с диагнозом последней стадии. Нечто подобное по напрягу относилось и к вожаку. До ближайшей по расстоянию матки-оленихи требовалось ещё несколько шагов. И тут раздался атасный рёв-хрип с обзорной сопочки. Стадо моментально рвануло прочь. А гордый выигранным поединком олень, победно трубя, потрясая рогами, подался за своими.

Обломанный этаким нечаемым исходом, Анатоль виновато побрёл восвояси. Встретили его с пониманием. Ажно благодарили. Мол, будь иначе, нажрались бы до заворота кишков. А так, глядишь, ещё поживём. Не показывая печали, разменяли пятые сутки. В основном теперь молчали. Но и в том была своя терапия. Каждый уходил в личное. Мечталось о доме, женщине, детях. Словом, о простом, всем нужном нам счастье.

В полдень безуспешно пробовали наладить рыбалку. Прошедший шторм навредил им уже задним числом. Подход к воде забило «добром», который сбросили за навигацию со всех бортов и полярных зимовок. Будто на адрес невинный отправили: "Доставить к воронке пролива такого-то Шара". Неопределяемая гадость, радужная откачка судовых льял и шламовых цистерн, брёвна, тара, поддоны, пустые бочки под пробкой, – всё вышвырнуло море. Выходило: разновидовой мир природы, как мог, защищался от людей. Хрупкое равновесие жизни планеты пока не понималось их мозгами. Немудрёна к тому причина, если Бог лишь для совсем отсталых. Продвинутым, берущим всё нахрапом силы, флаг в руки и туда: по миражной дороге к «светлому» будущему. Чуть ли не за полвеком, через исторический облом, выйдет безоговорочный пересмотр отношения к матушке-природе. А наша робинзонская история опять вильнёт к пиковому моменту.

– Думаю, на ужин будет курятина, – буднично объявил Анатоль товарищам. Как можно мягче, его поддели:

– Не хочется чего-то. Психбольница уж больно далековата.

– Экие, вы у меня, – буркнул старшина под доброго папашу и подался со стволом на прибрежный променад. Мало бах, бах растянутым дуплетом. Является с двумя убиенными чайками.

– Щиплите кур, бездельники.

В избушке оживление. Как-то умудрились сварить. После наскоро приконченного ужина, благодать так и не снизошла. Из каждого живота – подвывание о добавке. По сиюминутной памяти, само блюдо, варёное в морской воде, отдавало дикой солью, рыбной ворванью. Да чего там. Даже обсуждать не стали. Поинтересовались только: «Как насчёт курятины назавтра?»

– Скоро её жёнам закажите. А у меня заряды спалились, защитился старшина, от восхотевших гурманить в постоянку. Всё равно, как бальзамом души смазал. Тем отправил их, да и себя под архангельские крыши. Сразу поверилось, что на всю топливную отсечку дизелей к ним спешит родной спасатель.

Потому шестые сутки провели в ожидании обещанного. Явно, по какой-то нехилой причине они до сих пор тут, переживают предел-пределов. Пытаться рыбачить – не то, что сил нет, – уже силёнок. Хуже голода доканывал сквозной могильный холод.

Недавних отборных здоровяков, с запавшими, щетинистыми щёками, непохожих на себя, качало от слабости. Пили аккуратно водицу и лежали на полу. Частым коротким сном забывались. Всем снилась, как наяву, красная надстройка «Протея». Из еле-еле заметной, она вырастала на глазах. На крыле мостика стоял Галайкин, вылитым крестным отцом. Суровая пиратская рожа избавителя выражала виновато-радостное: «Ребятушки, как я по вас испереживался! Котлет шеф наделал. Банька включена. И вообще, – в Архангельск (!) идём».

Это и сбылось, на седьмые сутки в конце вечерней старпомовской вахты. Голодный до крайности, злой кэп, сдержавший данное самому себе слово, вдруг стал счастливым. Ещё бы! В рабочей шлюпке, помимо матросов, сидела троица водолазов. Грудь старшины украшал всё также дробовик наперевес. Наведённый бинокль выхватывал их полуулыбки, толи из-за бородатости, толи ослабелости. Сети, даже анкерок, были при них. Отсутствие мечтательских рыбин ничуть не задевало. Ведь главное все, кто значатся в судовой роли, живы. И все они – его команда, а он её капитан. Вот урок, так урок: на всю оставшуюся стальную службу "Протея".

Уже ни при делах, Галайкин был просто обвешан историями, которые и рассказать-то нельзя. Мало ли что… Потому совесть пирата по складу характера, спокойно курила вечную, задумчивую трубочку. Вспоминались передряги, в какие попадал «Протей». Всё обошлось, всех сохранил Господь и отчасти он. Отчётливо помнил каждого из своей, часто меняющейся, штрафной команды. По именам даже, будто в живую окликал. Как дальше судьба с ёрниками определилась, очень интересовало кэпа былого спасателя. Острое то чувство было верным признаком, отчаливших от прежней настоящей жизни, стариковских лет. По неволе к книжкам пристрастился. Болел за вымышленных героев и отчего-то избегал вчитываться в лирику. Видать, помягчеть пуще всего боялся. Три рюмахи за день уж обязательным правилом опрокинет. Бывало скажет, точно, некие ограничители выставит:

– За всех пить, так набраться можно, а за станцию водолазов – в аккурат.

Да любил с душевной игрой воображения слушать песню, что дарила лёгкость ещё раз прокрутить судьбу:

Мы с тобой пройдём по кабакам³⁷.
Команду старую разыщем мы.
А здесь. А здесь мы просто лишние.
Давай командуй, капитан…

Вначале обрадуешься

Из северных портишек, не помнится ничего захудалей Нарьян-Мара. Из одного его конца легко просматривался другой. Однако и там имелось заведение, какое потребно всегда. В простонародной номинации – кабак. Собой, как двухэтажный дровяник с окошками, косивший углом и на трезвый взгляд. Характерная публика туда хаживала. И всё-то почти моряки, лишённые загранлоска в долгих каботажных рейсах. Проще обобщить: в арктическом завозе с лета по глубокую осень. Да кому ещё туда лазутничать, не боясь перепачкать потрясающей местной грязью парадные ботинки? Им да геологам в сапожищах. Не ненцам же. Дети природы вообще гнушались чуждой городеции, якобы для них построенной. Куда вольготнее до сих пор таскать родимые чумы по тундре, кочуя вместе с олешками.

Вроде излишне уточнять: на чьих костях тот Мар стоит. Скорбная память за него подобает ссыльным русским мужичкам. Именно подобным бедолагам, более, чем вполовину, все достижения сталинского миллиметрика кайнозоя³⁸ обязаны. Признать это стыдно и колко, не в гамму смартфоновским пустовкам. Потому не вспоминать, – в самый продвинутый резон. Лишь я по-сермяжному с немногими, обойти вечную подтему никак не сподоблюсь.

Хочу же поведать одну нерафинадную историю из морской жизни. А каковский вывод домыслите – воля ваша. Автор, например, свой закрепил в названии. В таком разе, – навестим-ка прошлое.

Стали мы с товарищем припоминать, что за год-то был?

– Так-так, – потянул он в раздумьях. – Ведь тогда красавца финна «Гусь-Хрустальный» питерцам, по бунту, отдали. А заместо гуся, всучили нам дрянное новьё – фантомас³⁹ «Советский воин». На него я и попал, после «Череповца» – тоже чудища, но уже от братьев румын.

– Ну-ну, сразу горячо, Анатолий, – чуть подбодрил за мыслительное напряжение.

– Да это ж в 75-ом (!) – озарило его.

– Наконец-то. Выдали на-гора!

Дальше я, пожалуй, к повествовательной манере сверну. Будет глаже читателям, да и мне не мучиться прямой речью, уделанной Анатолем крепкими словечками.

В том 1975-ом ему, отменно рослому, по-моремански разбитному, шёл всего двадцать шестой год. Одно то, что был он парнем с Поморской, добавляло авторитетного превосходства над повзрослевшими пацанами прочих улиц. Ещё бы! Ох, как свежа была память о знаменитых подростковых драках соломбальских с кузнечевскими, урицких с городскими. Чью сторону подкрепляли короли центровой, та и держала форс: «Уж сейчас-то мы всех исколотим! За нас – поморские!».

От новостроя упрощёнских хрущёвок, закончилась в Архангельске почти полувековая «войнушка». За считанные годы перемешало многих оторвишников местами, всё обнулилось. Зато, какие характеры у мальчишек последнего поколения, заставших её! Редкий не пошёл в моряки. Кто в школе косячил, на мореходку рассчитывать не мог. Получалось лишь после трёх – четырёхлетней срочки в армии, ВМФ стать мотористом или матросом. Почётнее, толковей, пусть и в ущерб здоровью, очутиться в машинных командах. Но, коли ты молод, всегда бодр после вчерашнего, последний пунктик – смешной ништяк. Классный моторист получился из Анатолия и столь же видовой портовый гуляка.

Обновлять «Советский воин» пентагоновское начальство решило рейсами на Нарьян-Мар. Только-только начались там копошения геологов насчёт нефти и газа. Это означало, чего зараз срочно не понадобилось?! Устанешь перечислять: трубы, буровые вышки в разборе, бессчётную всячину. Гоняли теплоход по кругу: Архангельск – Мар; Мар – Архангельск.

Как-то так совпало, швартуются, в замумукавшем до тоски портишке, и видят: на корпус дальше т/х «Череповец». Груз на нём лесной. Короче, налево⁴⁰ намылился. Сюда же по какой-то причине зашёл. И торчащие восклицательными знаками стензеля⁴¹, намекают: «везение, ребятушки, крайне избирательная штука. Терпите, фантомаснички».

Надо представить состояние Анатоля, который зрел родной для него теплоход, где сплошь кореша. И то, что теперь не с ними, дурной сон, злая шутка и полное бессилие отблагодарить увесистым кулаком. Куда направиться, сойдя с трапа, не возникло никаких сомнений. Несколько минут и он на знакомом до ничтожных подробностей борту. Встречай, «вологодские»!

Настроенческая волна приязни, разогреваемая радостными вскриками, первыми отпущенными шуточками, не прошла даром. Примерный планчик дружеского вечера, весьма предсказуем. Лишь поход в кабак, мог достойно украсить чествование Анатоля – своего среди своих. По разным соображениям, или зову душ, туда же направилась бОльшая часть команд других теплоходов.

Заманка веселости и угодливого радушия не обманула каждого. К тому же девичье – женское наполнение зала преобладало, суля захмелённым молодцам ещё и почваниться. По правде сказать, так проявлялась беда всех арктических портишек. Страна слала и слала примерных комсомолочек с институтскими дипломами на унылую участь. Казённо выразиться: под мудрым руководством КПСС подымать Заполярье. Ну, а касаемо дальнейшего, во цвете лет до плача претерпевающих, уж как получится. Ведь главное очередную пятилетку рекордно забабахать. (Кто-нибудь потом напишет о наших славянках, брошенных в азиатских республиках. Вот где был полный ужас! По «творцам» его калёным словом пройдётся).

Сначала «вологодские» выпили за встречу, за то, сё и просто под спотыкания разговора. Тут накатами волн, как несмолкаемый прибой, вдарили заводные шлягеры. Многие столики опустели, зато на свободном пяточке зала, проникшие симпатиями пары, отдались танцам. Вот это почему-то задевало крепко засидевшихся. Водка тотчас не пошла никому в приятность. Требовался поступок, на который попробуй-ка решись без центрового. Им стал Анатолий. Не зря с Поморской!

Эдаким мэном из заграничных фильмов, незнающим отказов, направился к притягательно изящной шатенке. И как-то влёгкую взял её интересом к себе, без всякого включённого обаяния. Она вдруг заотказывала прочим, дожидаясь его приглашения опять сойтись под музыку. Разве подмеченной верностью пренебрегают? Истым северянам этого, точно, не пришить. На медляках успели познакомиться чуть конкретнее. Выяснил: зовут Еленой. Третий год, как отрабатывает после института. И уже, представьте, ни единому нашему братцу не верит. Какой-то питерский геолог-обманщик тому виною. Впрочем, стесняясь и краснея, созналась:

– С вами, почему-то хочется вернуться к состоянию прежней восторженной дурочки.

– Меня тоже порывает любить открыто и красиво. Ничего плохого в том не вижу, – подкупающе искренне, блеснул широтой души Анатоль.

Так преодолев все условности, они прижались телами и душами. Стали чем-то единым. У каждого обнаружилось сердце. Сладко защемила в его канальчиках молодая кровушка, или радость сбывшейся встречи на седьмом небе.

По законам жанра, именно с этого мига должен следовать роман. По крайней мере, робкий пролог пусть к самому простецкому счастьицу. А может к нежданной беде или как заблагорассудится вдруг подгоненным обстоятельствам. Пока же нашу пару греет, вспыхнувшая отсыревшей спичкою, надежда. Вот бы проложить словесные тропочки дальше. Ни дать провести себя. В чём-то заранее простить. Но, увы, все романтичные истории пишутся набело в неподправляемом времени. Заново жизнь не сочинить.

Мало сказать, что «вологодская» компашка сильно перегрузила себя водкой. И что победы на амурном пяточке, кроме Анатоля, никому не задались. Вскоре приспело время сваливать: кабак закрывался. Единственно успели прикупить по дорогой несколько бутылок у официантки. С тем-то стеклянным достоянием и сошли с зашлифованного тысячами подошв легендарного крыльца. Тормознулись по необходимости окончательно определиться. Кто пролетел фанерой, стали упрашивать пару не отделяться, а идти к ним на «черепуху». Сами знаете: влечение продолжить банкет – это, куда как по-нашему. Благо и портовая запретка была схожа с беспрепятственным проходным двором.

Обретённая подружка во всём положилась на Анатолия. Ей казалось: стоит лишь отцепиться, как потеряет парня своей мечты. Добившись от их согласия, теперь славной компашечкой обрели ход, нипочёмный настрой и дар острить. Под те ха-ха уже белой ночью на борт поднялись. В какой каюте посидеть, тоже определились. При возникшей теснотищи, Леночке пришлось примоститься на коленях Анатолия. Заделаться поневоле манкой звёздочкой для пьяных завистливых взглядов.

Если она отделывалась маленькими глоточками, то все пили до донца. И Анатоль, даже при мощном здоровье, заметно захмелел, без потери всегдашней бравости. Йес – водка кончилась! Почти все торпеднулись, то есть подались вон. Остался хозяин каюты и действительно зачётная пара. Покурили. Девушку всё же замутило. Парни вышли в коридор, чтобы дать ей прийти в себя. Тогда-то слизким гадом, обдуманно подбирая слова, один обратился к другому:

– Будь другом, оставь меня с ней. Я уж сколько терплю. А ты и недели, поди, не проходит. Завтра отваливаем. Когда ещё в совпорт зайдём?! Хочешь, на колени перед тобой встану.

Просящий был жалок, едва не пускал слюну с губы и не капнул слезою. Первой секундой было желание размазать его харю укороткой кулака. Второй секундой Анатоля накрыла испепеляющая брезгливость ко всему и всем, даже к себе. Но сказал на автомате, как подобает воспитанным Поморской:

– Да забирай … Подавись.

И прочь от такого сучьего гостеприимства.

Назавтра «Череповец» ушёл. Анатолий изволил продолжать гневаться молча. Что-то подсказывало о неладности того, как он поступил. Надо, надо было этого потроха размазать по матросскому коридору. Вспоминал доверчивость Леночки, близость душами, которую лишь сейчас уловил до конца. Ещё мучила миражная память ощущения изящного её тела, лёгкого дыхания.

Все те обманные фантики мужской игры в кореша, враз поблекли. «Дурак, какой дурак» – твердил он про себя – «На что купился! Лишь ключевой добивающий вывод не извлёк: «Вольной волею, получается, её предал». С эдаких терзаний сошёл на берег, когда вновь у архангельской Бакарицы очутились.

После посещения залётного, самого дебошного кабака на Урицком, немного полегчало. Каждый новый день затягивал душевную ранку. Опять им грозил рейс на Мар. Словом, всё шло своим чередом. И ведь бывает же такое! Нос к носу на отчей улице столкнулся с выпросившим врасплох его счастье. Бывший кореш нисколько не походил на мастёвого парня. Напротив, заметно спал с лица и даже как-то просел в плечах.

– Опаньки! – воскликнул Анатолий, – Что так скоро до Англии сходили?

– До какой на хрен Англии! Меня в Венспилсе сдали, всего исколотого. Специально для этого Кильским каналом в Балтику шмыгнули.

– Чего-то я не просекаю, Володька, – сказал, как потребовал, крайне удивлённый.

– Да скажи спасибо, что девицу выпросил. С жёсткой венерой она оказалась. Ё…, как в рейсе заломало. Старпом вместо доктора тупо бицилин в жопу колол. А я, не переставая орал от боли, на переборки лез. И так вплоть до берега. Там-то точно название заразы определили. Вкололи какие-то ампулы термоядерные, и до дому отправили тётки понимающие. Во, как пострадал! Самотёком теперь вечный каботажник. До кучи вину за убытки пароходству, за моральный облик по обрисовке помполитской пристегнули.

Аварийный венероход вперился в Анатоля, ища выражения сочувствия, хотя б на копейку. Но вместо этого высмотрел радость, будто тот на комедь Райкина попал. Ничего не оставалось, кроме наскоро попрощаться и двинуть показывать своё сомнительное хозяйство в поликлинику.

У Анатолия моментально стёрлись все приглушённые терзания. Он почувствовал себя крайне удачливым мэном. Этаким распорядителем жизни, в которой не может быть обидных, срамных ошибок. Уж ему-то достанется по-справедливости безупречный, правильный вариант. А та Леночка, нахватавшая букетов с французским насморком от какого-то там прощелыги-геолога, всего лишь дрянь, потаскушка.

Если наперёд знать мне и Анатолю, о тайной закладке в слове: судьба. Убереглись бы, совсем другую жизнь прожили. Награды её, для сознательно держащихся прочь от берега, всегда с подвохом. Испытывать ой, как любит! Замысловатых вариантов заранее напридумывала тысячи. Без тех никак. Пресно ей, не в кайф. Записною чертовкой такую (!) отвратину порой подмешает. Затем без обиняков в архаическую лорнетку непутёвого своего рассмотрит. Дескать, уж я то ведаю, какая мамзель тебе подходит. Да ещё вопрошанием кольнёт. Никак-де брезгуешь? Или: "А чего, ты соколик, колеблешься? Ну, тогды не обессудь. Уж, как старалась приискать! Да кроме кабаков, ваш брат на берегу и носа никуда не кажет. Другой, знать, утешен будет. Вон их мильён непристроенных-то!"

Анатоль дал себя провести, предположим, по 999-ому варианту. Вероятное название: «Вначале обрадуешься… потом пожалеешь». С тем горьким прозрением достался всегдашнему одиночеству.

Меня же засыпала на мягком характере: матери перечить не решился. Пробовал потом переиграть всё заново. Куда там. Счастливый случай дважды у судьбы не катит. Не иначе, это ей заповедано Свыше. Очень даже она обязательная дамочка в вечной запарке.

К тому можно пристегнуть обидную для нашей страны подробность. Нефтегазовые «марские» месторождения достались с 90-ых годов американской компании. Естественно, в русле пьяного ельцинского жеста: «Да берите, сколько хотите». А ведь за всем этим огромные пустые траты казны. Оказавшийся напрасным, подготовительный труд для чужого вражеского дяди. Исковерканных русских жизней вообще никто не считал…

Тихая вода

«Тьма странностей на свете. Кто тайны душ одолеет? Касательно женщин – вообще мрак сознанию». Так, примерно, высказывался мой приятель, которому стоит верить. Достаточно поживши, много испытавший. К тому же в моря когда-то ходил. Понимание жизни обнаружилось у нас полное. Даже путать временами стал: не я ли это? До того сердце знакомо задевало. Всё оставлю на ваше суждение. Сколь хватит скромного мастерства, перескажу.

«Самое заманчивое было – дождаться пухлого отпуска. Месяца на три, не меньше. Настрой души в первый день необыкновенный. Одолеешь этажи, как на взлёте. Обнимешься с заждавшимися предками. Разом у всех лица именинные. Подарочки раздам. Сувенирчики куда-нибудь приткну.

– Забыл, где штопор?

– Да как же! На прежнем месте.

Вот за столом с родными сидишь, маминым закусываешь. Кайфуешь, словом. После шестой рюмки выясняется: радость пошла гулять, не взяв тебя. Оно понятно. Нет, не перебрал. Просто горсть минут, чтоб всё прочувствовать, отпущена.

Бездельные дни потянутся. Обязательно насморк подхватишь. Грипп заломает. Обидно. В плаваниях, хоть бы хны. Из машины в Арктике высунешься – благодать!

А тут манергеймовское пальто на меху не теплее битловки. С батей уже без причин стопочки начисляем. Дальнейшая свобода ещё тускнее. Интересного – шиш. Домашняя каюта начинает раздражать без перемен. Видишь, мать зряшне исхлопоталась. Чтение запнулось на давно знакомом. Свежим, занятным книгам всякие Сусловы появляться не дают. Что ж получается? Родину закрасили в шаровый цвет?! Большинство серость бытия устраивала. Сверху спустили подсказку, как отвечать: «Лишь бы не было войны».

Недель через пять ощущаешь себя конкретным дураком. Когда дойдёшь до мысли: «лучшее оставил в морях», обратно хочется. Только с качающейся палубы даль чистая, неохватная. По заходам в порты и портишки можно географию изучать. С перерывом на рейс широту души показать в нашенском кабаке. Не только сам от зимнего отдыха доканался. Отец приболел. Ему-то простительно: войну изведал. На ней солдатики мёрзли в окопах. В траншеях, заливаемых дождями, свыкались с мокрой кирзой. Наркомовской водкой глушили память о человеческом житье.

На излюбленной генералами разведке боем сносило мозги в прямом и переносном смысле. «Жми-дави» из никчёмных противогазов весь употребили. От примерного курса молодого бойца перестали кланяться свисту пуль. Уразумели: свою не услышишь. С того началась у них война по-настоящему…

Врача участкового через регистратуру вызвал. Тот с прочими лекарствами прописал ему витаминные уколы. На следующий день пожаловала медсестра. Сосредоточенная на своём, быстро укольчик всадила. Ни на кого не поглядела толком. То ли стеснялась, то ли профессиональное. Не один и больной.

В новый приход к ней присмотрелся. Из себя ладненькая. Шатеночка. Над столом втянула содержимое ампулы в шприц. Развернулась, чтоб сделать на секунду больно.

Моё зрение раздвоилось. И было от чего! На стенке зависала репродукция известной картины. Случилось на руанском базаре не разорительно «шедевр» купить. Чем-то тронула из 18-го века милашка с полотенцем.

Ну, так вот. Обе лицами совпали. Разница в поправимом. Та – в приятной оголённости. Живая – в строгом белом халате. Разве от мечты художника претерпеть в тягость? Чего-то сморозил на сей счёт. Она глаза карие на меня вскинула. Вроде и сама удивилась. Как с клавиш аккордеона сорвалось неизбежное: Под нашей старою луной С тобой нам вышло встретиться.

На последнем десятом разике провитаминила батю. Уже как-то очень расположенно стали прощаться. Волнение девушки уловил. Что она больше всего в тот миг желала, то и сказал:

– Вдруг придётся обратиться за милосердием. Как вас, Галя, найти?

Та, в отличии от картинной, зарделась.

– Домашнего телефона нет. А терапевтического кабинета вот. – И протягивает мне заранее написанный номерок. Кроме этого взглядами обменялись. У кого их читать получается, вышло бы: «Буду очень ждать. Позвони обязательно». – «Обещаю не забыть. Вдруг судьба?» – «Мне тоже кажется. Не пропадай».

Человек я не горячий. Снял трубку и накрутил пять цифр лишь перед концом отпуска. По Галиному голоску понял: обрадовалась нежданно. Предложила встретить её вечером у поликлиники. Что и говорить. Меня всё это кольнуло. Некоторую виноватость перед ней почувствовал. Не без причины, конечно. Недавнее прошлое ещё цепляло.

Трудно дался тупиковый романчик с одной питерянкой. Сам, небось, заканчивая ЛВИМУ, обзавёлся подругой. Архангельску, однако, изменить не мог. Потому-то ничего, кроме душевных переживаний, не вышло. А Танечка (тут он жалобно подвыл) была изумительно как хороша! Вспоминалась и вспоминалась…

Оделся так, что маман, не утерпев, аттестовала:

– Форсун питерский.

– Иным не подражаем.

На который-то раз, прохаживаясь вдоль крыльца на виду всей Павлиновки, увидел знакомое миру личико. Медсестричка застыдилась своего обтрёпанного пальтишка, сапожек местной фабрички «Северянка». Против этого сразу пожарные меры принял. Правую руку браво кренделем и выдал комплимент. Не совсем строго на север курс взяли. Разговор повели шутейный. Незаметно перешли на «ты». Жила воплощение деятельного сестричества в начале Обводного канала. За ним – дикое поле да створами торчали трубы ТЭЦ.

При долгом шагании пыталась путаную мою судьбу прояснить. Посчитал: эк, некстати! Серьёзное – совершенно против лирических правил. К тому же робкие звёздочки зажглись. Зачастили двухэтажные запущенные деревяшки.

Под верхними окошками забавно свешивались провиантские авоськи. Благоразумней, одначе, было смотреть под ноги. Вот где почти что предусмотрено вмиг сковырнуться. Край города, как-никак, и власти с её дворниками, ментами, депутатами.

В подъезд подобного дома вошли. Честно исполненное провожание нуждалось только в одном. Я привлёк Галю к себе. Губы наши встретились. Теперь она сама, как истосковавшаяся по ласке, растворилась в чувственном поцелуе.

– О-о, ты целуешься сладкой женщиной.

– А я и есть женщина. Ещё немного и поплыву. Позвонишь?

– Спрашиваешь?! Тебе бы винные склады с расстояния поджигать, чтоб мужики наконец-то вашими сёстрами занялись.

Галя засмеялась, раскрепостившись на глазах. Стала юморной и крайне притягательной. Я почти уже любил её. Опять нас замкнуло. Желанно припали друг к дружке. Оказалось: мы напрасно порознь жили на свете. Слава Богу – нашлись.

Следующий свой вечер сочинили в соавторстве. Сперва проделали тот же путь. Правда, я обдуманно не одолел последние мосточки-досочки. Артистка по вдохновению сыграла маме, что идёт на день рождения к подруге. Из этого вытекало: там и ночевать останется. Когда же к нам пришли, в лицедея обратился я. Организовал кофепитие, достав большую банку заморской развески.

Старики мои гостье обрадовались. Тары-бары. По общей задуренности пустую киношку по телику посмотрели. Альбом, гитарка. Ох, времечко уже двенадцать! У всех троих вырвалось:

– Куда на ночь-то глядя? Останься.

Галочка ресницами внутреннюю борьбу изобразила и… сдалась. В моей комнатке очутились. Перед отплытием в счастье – лёгкое волнение. Выходя из образа, славная медичка показала кулачок.

– Если и обманывать, так только вместе. Порознь – ни сама себе и ни тебе не позволю. Ведь я замужем побывала. Оттуда вынесла: враньё ужасно.

С улыбочкой смягчилась.

– Ты ведь не такой?

– Да я робкий, домашний, ну и малость туповат.

– А я тихая вода. В моём имечке это заложено. Сам увидишь.

Искрила напропалую редкая подарочная ночь. Перед тем, как сном забыться, благодарно коснулся её груди. Почувствовал исходящий от Гали блаженный покой. Будто опустил ладонь в реченьку, где лодочка – надёжный корабль.

Разрядившимся в ноль от счастливой встречи, вновь в машинной яме очутился. Поставили нас и многих на линии снабжать страну зерном. Своего, де, не хватает. Это поносно болтливые горбацёвцы принялись топить державу. Быстрёхонько организовали перебои во всём. С такими – ненавозишься.

Нашей коронкой стала кривая Архангельск – Ипсвич. Там под кишку элеватора становились. За несколько часов улаживали и свои делишки. Благо, портишко не велик. Имелся базар, пяток синих⁴² дверей. По возможностям четвёртого механика купил красивое шоколадное платье. Сам же обошёлся приличным секэнд-хэндом. Неношеный с жилеткой жениховский костюм в точности на меня. Карманные часы под брегет. Отпад!

Как раз на день родного города заявились. Галинка обомлела, взглянув в обновке на зеркала трельяжа. (Распространённейшей штуки из тех лет). По набережной незабвенно прогулялись. На что-то народ там внимание заобращал, сгрудился. И мы примкнули. Картинная подружка оказалась впереди. Меня же учтивость губила. Пришлось ей вмешаться. Взяла мои руки и притянула к себе. Таким нужным я ещё ни для какой не был.

Назавтра выпало мне суточное дежурство. После него с Галей смотались в Пустошь, где стоял их родовой дом. Совсем иной мир. Трогательная русская старина: иконы в красных углах, большая печь, самовар. Само собой чугунки, ухваты, вековой обиход. Во дворе денёк весь залит солнцем. Воздух – будто в букет полевых цветов носом ткнули. И никаких тебе моторов.

– Давай на мою любимую речку сходим?

– Шикарная мысль!

Приветливей мест ещё не видал. На чём бы взгляд ни останавливался, хотелось умилиться. Первопроходцем вбежал на пригорок. Иллюзион на блюде – игрушечная часть Архангельска.

– Как здорово у вас!

– Не тем любуешься. Догоняй!

Звонко рассмеялась, лифчик сбросила и амазонкой вдоль бережка. Быстро-быстро замелькала. Флот позорить не годится. Рванул вдогонку. На призовой стометровке настиг-таки. О, какой поцелуй со сбившимся дыханием был наградой! Не потрогал бы Галину грудь, точно бы сердце выскочило.

– Как речку звать?

– Кавкалянка.

– Пойду, брошусь. Может, остыну.

Слепая наивность! И в новом рейсе недавнее жгло. То выявленную поморку извлечёт, то замечательный июньский день. Любо стало на свете жить. Торопя время, заранее восторженным ждал встречи. Ну что там до Англии туда и обратно со стоянкой в несколько часов?! Валюты без депонента хватило лишь на мелочёвку. Оторвал уценённую блузку с симпатичным мышонком. Набрал диковинных для Союза шоколадок. Ударно выглядевший кошелёк в шотландскую клетку призвал довершить праздник вкуса. Вот и всё, что смог для душечки.

С приходом после обязаловки дежурства смотались в деревеньку. Дождило не слабо. Затопили печь, баню. Потребовалось зелени к столу нарвать.

– Если что, считай поручиком, – и нырнул под небесный душ.

Из распахнутого оконца команды:

– Эту сорви, теперь на другом рядке, теперь…

Когда мокрым вбежал, удостоился трёх наград. Первой – к печке поставила.

– Действительно поручик! – потвердила. Мило смутившись, пообещала:

– В баньку с собой возьму.

Тикали ходики. На перине лежал как на облаке. Неосуждающе с фото смотрел строевой николаевский пехотинец в лихой фуражке. Наследник его, погибший на гидрографическом боте, деликатно приглядывался к дочкиному выбору.

Галюшка с нежной теплотой прижалась в полудрёме. Я понял, что обвёрнут с головы до пяток счастьем. Именно так. Дождик едва слышно шелестел. Подружка тихой водой помогала плыть в сон. Ручку свою забыла на мне иль хотела уберечь от всего…

С московских начавшись, дошло до туместных кочек: всё позволено. Самая масть госимущество расдербанить и деньги спереть.

Так закрутилась карусель избавления от вполне «живых» судов. Нашего «поляка» тоже приговорили. Через промежуточные рейс-задания упекли аж в Бангладеш! Оттуда безлошадными с двумя одесскими экипажами самолётом Дакки – Москва. Странно: летим вместе и не общаемся. Совсем не потому, что им по полной гостиничные выдал жуликоватый земляк – представитель морфлота. Нам же – мелочь из однодолларовых бумажек. Просто хлопцы задурились насчёт объедания Украины москалями.

В аэропорту Внуково остолбенение нашло. Хочешь – сразу в Архангельск. А желаешь – через Питер. Некоторые второй вариант предпочли. Была не была! Проведаю-ка Танечку. Не пуд, так килограмм соли на их кухне съел. Случалось свободное времечко – водил её Наташку в детский садик или вечером забирал. По воскресеньям в парке кормили уточек. Оттуда виднелись нечёткими силуэтами краны и судовые рубки. Не хухры-мухры. Гавань Туруханских островов!

– Видишь корабли морские? Мы там когда-то стояли.

– Как далеко ты бы-ы-л! – восторгалась восседающая на плечах. И тут же неупустительно вставляла:

– Давай, по тайне, две конфеты купим.

Будущая белокурая обворожилочка верила в волка, греющегося по ночам в подъезде. Изумлялась фокусу держания носом карандаша. Подучено декламировала:

Вернись, я всё прощу: Упрёки, подозренья.

Когда госы сдав, с номерной Комсомольской отчаливал, безутешно ревела. А мне каково рвать проверенную дружбу?!

Татьяна сдержанной дворянкой на испечённый пирог с цедрой капнула слезинку. Сущие ножи под сердце…

В Питере уже другое лето наступало. Только-только освежили всё майские ливни с грозами. Парк Победы буйно зеленел островком средь асфальтового штиля. Крохотная часть судьбы, навроде дёрганья за рукав, требовала продолжения. Под компас рассудка, как в приключенческом фильме, кто-то подложил топор. Зато какая накатная музыка жизни!

Осталось пересечь до мелочей знакомый дворик. Ещё минута. Высокая, широкая дверь на втором этаже «сталинки». Жму кнопку звонка. Татьянка открывает. За её спиной мужская особь. Этакий городской нервический хлыщ. Понятно: просто так с газеткою зашёл. Страшно огорчаюсь. Всё ж, не глядя, метко вешаю козырное кепи. С плеча снимаю ремень перегруженной сумки. В ней честно поделённая тушёнка из судовой артелки.

Мой океанский видок по-новому расставил фигуры. Собственно одну, лишней нет. Прохожу на кухню, где плачет бедная Танечка.

– Полно, полно, матушка. Где Наташка?

– В детском пансионате. Тебя всё ждала.

Два коротких денька и ночки промелькнули, как станции метро. В Архангельск грустным заявился. Позвонить Гале не счёл нужным. С ней долгая жизнь впереди. Воз радостей будет. Двух бы питерских голубушек за приют и простоту отблагодарить. Взял да и подался обратно возвращателем сердечных долгов.

Жаль: маленькая подружечка ещё на летнем оздоровлении была. Со звоночком динькающим купил ей велосипедик. Татьянке – обновки из чекового «Альбатроса». В Петродворце погуляли около серебряных струй роскошных фонтанов. Пи-теряночка моя бесспорно перекликалась с ними красотой. По такой, любя, сохнуть положено – и никак не иначе. Надумаем дома посидеть – отрады не меньше. В просторной комнате вышивки хозяюшки, рукоделия отменного её вкуса. На бангладешной новенькой клеёнке кушанья ресторанного класса.

Куда как превосходно, кроме одного. Не мог я без Архангельска, а она без великого города. Простились горько. Ничуть неутешенный, с теми же приумноженными долгами убрался восвояси.

Быстро переключаться с душевных состояний не удавалось никогда. На этот раз и подавно. Сижу небритым, затрапезным, вообще никаким. Кто-то с площадки позвонил. Пошаркал. Ручку тяну. Галя! На личике у неё вспыхивает радость, как от тысячи английских платьев. Портретные глаза одновременно и в слезинках, и смеются.

Вдруг сияние прекрасной чувственницы стирается. Она поняла: долгожданный давно приехал – и… ни звоночка!

Притворной ложью не защитишься. Даже пытаться не попробовал. Разбирающаяся в чести куда строже, разворачивается на каблучках. Дверь подъезда хлопает крахом последнего романа. В треугольниках злодейки судьбы случаются истории похуже. Тем и утешился.

Опять костяшку-год на тайных счётах кто-то за нас отбросил. Очередной отпуск влечётся жалкими днями. Нечем его вспомнить, кроме одного потрясения. Встретил Галину в интересном положении, как в старину говаривали. Должно быть, я глупо обрадовался. С того совсем плохо с юмором и арифметикой вышло.

– Не мой ли, – спрашиваю, – животик? Вам лучше алиментами или сочетаться?

Дорогая потеря находчиво приструнила.

– Лучше завтра прогуляй меня по набережной.

В назначенный час пересеклись у кузнечевского моста. Приуставшая от попажи на стрелку нуждалась более в скамейке. Присели почти сразу. Бережок эффектно высоковат. Чайки черноголовочки с криками носятся. Сначала бы начать! Эх! Со стороны мы, вероятно, смахивали на счастливую парочку. На самом же деле из кривого зеркала донимала нас злая насмешка рока. Разговор не клеился. Шоколадка, которую из куртки извлёк, и та язвила переводным названием: «Кот и кошечка».

– Прими заместо цветиков.

Попыталась ловкими пальчиками вскрыть – не получилось.

– Ой, в иностранщине зарочило⁴³ – рассмеялась прежней, до боли знакомой да осеклась.

Молчанка иль коробящая нервы пауза при конце провальной пьесы. Никто иной – мы, оба бестолковых, её же и написали.

Некой аллегорией катерок влёкся течением Кузнечихи. Должно быть, пакостник, резвясь, отвязал. Его владелец не ведал о том ни сном, ни духом. На заводе, поди, гнал вдохновенно в это время стружку из-под резца.

В самостоятельном плавании сшитого из тонюсеньких дощечек «соломбальца» несло боком. Косо заклиненный руль правил им.

Сравнил невольно:

– Почти нас напоминает.

– Ещё как! – виновато отозвалась Галина, – приди сюда завтра.

– Во-во. «Теперь с другого рядка».

Оба позволили себе примирительно улыбнуться.

По такому же свойству уступчивой натуры младенца из роддома вынес. В крестинах участвовал. Мать с отцом советовали Галю вернуть. Пусть и с чужим ребёнком. Но это уже не по силам души оказалось. Она-то попытаться понять тогда не захотела. Теперь не хотел я…

Главная мечта не сбылась. Хоть исполнима вроде бы. Да замены редким сударушкам нет. Перед тем, как телефонные номера сменились, вечерний звоночек.

– Елки зелёные! Сама Галина Васильевна! Как поживаю, спрашиваешь? Да вот одинёшенек у разбитого корыта. Ни папеньки, ни маменьки – сирота. Заходи на огонёк.

Больше из вежливости предложил, чем в надежде повидаться. Однако пришла.

Ставшие сдержанней, обошлись без чмоканья и обниманий. Просто говорили и говорили, что накопилось сказать за годы. С кофием вообще никакой сонливости. Светлым седьмым часом Галя, в неизменой манере, тихой водой ушла в свою жизнь. О ней-то достаточно мне поведала.

Живёт-де на юге(!) губернии в городке Котласе. Квартиру купили, продав памятный поморский дом. Сын и дочь – подростки. Муж законный. Всем детям – родной. Словом, как бы ничего не упущено. Всё алентово. Глаза почему грустные? Может, встреча подействовала? Или что-то не досказала?

Странная есть почта погасших судеб. Через пятых, десятых людей возьмёт и доставит. Случайности исключены. Ведь окольные дороги – не шараханье впотьмах. Одна из них на меня вывела. Мало ль горького изведал? Так нет же, заполучил ещё! Жестокое известие заставило с киношной скоростью пережить давнишнее. Будто разрывная вспышка высветила затаённое в последней встрече.

На том северном юге что-то стряслось. Сердце Галинки никак не растворяло нестерпимую обиду. Объясниться со скандалом – иной родиться надо. Но и простить голубушка не смогла.

Отвергнут же какой-то Сашка и я, пытавшийся быть благодарным. Новым руслицем свернула вольная прочь. На этот раз терзал её совершенно другой расклад. Достало бы времечка как-нибудь излечиться душе! Спасает Вера, спасает щедрость дней с терпением и привычкой жить. Злая бесовская сила, боясь проиграть им, внушила поторопиться…

Галинка, Галинка, что ты наделала?! На бережку занебесной реки, где мается душенька, знаю, жалеешь нас. Милосердней, похоже, меня, ибо видела наказанного больше всех».

Вон оно что

Над «давным-давно» – нынче пошутят: «О! Это ещё до битлов». Тогда будем от рок-н-ролла считать. С самого захвата им планеты. Даже в наглухо заколоченном Советском Союзе, некоторые зафанатели, то есть ритмично задёргались всеми членами тела.

Большинство же народа, из всего заграничного муз. изюма, знало Ив Монтана. Потому как француз юманитешный⁴⁴, шансонил тихо и к чувствительной радужности непонятно. Но и наших русских песен, пока не чурались. В домашних застольных компаниях имели они полный, неделимый ни с кем успех. И чему тут удивляться? Как-никак неспешно катили пятидесятые годы прошлого века. О ту пору и произошёл занятный случай.

Круче всех по продвинутости, были, конечно, лишь моряки-загранщики. Особенно парни из младшего комсостава. Старшие в званиях держались довоенных представлений: как да что и на кого всегда оглядываться. Тех и других понять, возможно.

Молодым весьма малым развесом досталась беспощадная сталинщина. Быть теперича модником в струе, разве нездорово? А солидный возраст, напротив, выученные уроки собрался помнить досмерти. На происходящие в стране хрущёвские перемены (читай, пертурбации), смотрел с осуждающим прищуром. Ох, мол, заиграетесь, вы. Не стоять долго слабеющему порядку! Вообщем-то, так оно и вышло. Да лучше я вплотную рассказом займусь.

Любил один капитан, с заглазным отчеством Силыч, кого-нибудь распечь. «Ужо тому за дело». Однако увлёкшись словесным бичеванием, употреблял родимый дар до явного перебора. Сам он этого замечать не хотел. Шкурил и шкурил с хорошо просматриваемым удовольствием.

То Силыч четвёртого механика прихватит за подпаривание сальников грузовых лебёдок, более усугубительней – брашпиля. Довеском, кем палуба осолидолена⁴⁵, ему же припишет. То третьему меху достанется за аварийный, по кэповскому мнению, перерасход запаса котельной воды. У второго найдёт всяко-разные корни зла. В их числе неразродный: пошто шлак не с того борта вечно топят?! Деду воздаст за недоданные мили, поскольку не всегда удавалось кочегарам держать пар на марке. На оправдания, что в бункерах дрянной уголёк со шпица⁴⁶, Силыч саркастический похмыкает. На копейку того хуже – воркутинский, давал ему повод взрыкнуть: "Советское хаешь?!"

Заскучав на подтяжке «чумазых и маслопупых», плавно переходил к штурманскому составу. Тогда отдувался юный, во всём-то виноватый трёшник. Немного менее – второй штурман, отвечающий за погрузки, выгрузки. Третировал Пётр Силыч и старпома. Есть, есть грешок: во вверенной ему винной артелке, быстро кончалась водка. Правда, как ей не убывать, если начальник судовой радиостанции, нет-нет и вручит очередному счастливцу отпечатанную весть о рождении сына или дочки. Запросто получалось радовать двойней.

Такое и не обмыть?! За сынка полагалась выдать две бутылки. Ну, а за два сына – прикиньте? Едва ближний круг корешей тостуемого и примкнувшего радиста отпоздравляются, тотчас вручается совершенно противоположная. Уточнённый пол двойни – женский! И та путаница из-за плохого прохождения морзянки в эфире. Рехнуться можно, сколько в нём лишнего писка и треска! Уже чуть потухший папаша, сандалит к старшему помощнику. Так-де, и так. Ошибочка, но, посудите, какая расприятная. С вас – пара поллитровочек и на рюмочку зайти покорнейше прошу.

На следующее утро, без свидетелей, суётся состоявшемуся отцу двойняшек настоящая радиограмма. «Милый … у нас родилась дочь тчк Вес 3 зпт 800 тчк Похожа на тебя и бабу Полю тчк Любим зпт ждём тчк»

Туточки новым разиком не завернёшь. Словом, редкий подбор весельчаков и приколистов, числом эдак с полсотни. ЗнАмо ведь старые пароходы, на которых одних кочегаров, самое меньшее, 16ть(!) душ.

Рядовых членов команды вразумлять не по капитанскому статуту. Вот и Силыч справедливо полагал, что в этом никакой нужды нет. Их в свою очередь школил, ругаемый кэпом, весь номерной комсостав. Подходец тот же: где увидят, хотя бы намёк на нерадение, там и прихватят. Лишь за поведенческие оттенки стропалил один помполит, заходивший со своего партийного угла. Средства воздействия применял, куда угарнее дыма из трубы.

Стоило слегка отметить в характеристике: «В совпортах увлекается женщинами лёгкого поведения и спиртными напитками». Таким Макаром прощай, виза. Ты – вечный каботажник.

С подобным набором «кувалдочек», точно на идеальном киле ежечасно прЯмилась судовая дисциплина. Здесь ли высмотришь потакание, панибратство и веру в лучистость раскаянья?! Истинно, как есть по старо-морскому: грубо, доходчиво, верно. Но нет правил без исключения. Пора познакомить вас с буфетчицей Капиталиной.

Была она женщиной степенной, как прежние северянки светловолосой, с приятными чертами лица. Необделёна матушкой-природой видной статью, бархатным распевным голоском, плавностью округлых движений. Кроме школы семилетки, никакими вздорными знаниями непорчена. Одно плохо – к совсем обездоленному поколению причастна. Ровесники её погибли кадровыми солдатушками. И помоложе – на подмогу им, да на ту же смертную участь. Какие справные остались, при орденах и трофейных аккордеонах, чуть ли не на вокзалах разобраны. Калеченных без рук и ног, спивающихся от увечий, взяли из бабьего сострадания. Так что девчоночке Капе, мечтавшей о любви, никогошеньки не досталось. Эх, только ли ей?! Они-то доподлинно знавали, какая это стерва – война.

Привлекательные молоденькие годики, отпущенные на всё про всё, закончились. Тридцать пять – и одинокая, с очень понятной тогдашней судьбинушкой. Будто по осознанному всей страной умолчанию, чего-то вякать на вечных дев, вообще западло. Тем паче, обязанности свои Капиталина блюла редкостной аккуратисткою. Кают-компания всечасно сияла чистотой. Сменное постельное бельё, качка ни качка, к каждой субботе постирано, отглажено. В каютах комсостава ни соринки. То-то. Настоящая хозяйка казённого пароходного быта.

И надо же энтому злополучному обеду случиться. Силыч, поди, нежданно и для собственных мозгов сорвался с цепи. Какое-то пустяшное замечание Капиталинушке сделал. Не смог удержаться от другого – чуть усугубительней. Отнють не в диковинку: кэпа неуправляемо понесло. Растерянная донельзя буфетчица промолчала. Только вскинутые бровки изобразили удивление. Ужин не внёс успокоительных тонов в язвительные цеплялки, сидящего за капитанским торцем стола. Опять-таки распекание прилюдно относилось к ней. В новых сутках словесная экзекуция продолжилась.

Короче, принятое тогда всеми то самое "умолчание", было нарушено напрочь. Столь возмутительно напоказ! За это уже били лица, вернее, морды. Тут же как поступить?

Комсоставские чины невольными свидетелями понурили головушки над тарелками. Хотя бы возразить в защиту Капиталины, бесстрашных не находилось. Любому о том и помыслить нереально. Огромной сиятельной величиной обрисовывался в те времена капитан. К тому же с напущенной на себя крутизной, як у Пётра Силыча. Немой безответный вопрос всё равно провис: «Чего он так-то? Ведь по-пустому месту скребёт».

Когда бы кэп ведал про уменье женщин защищаться. Не упираясь, враз обменял талант распекателя на стезю безопасного выказывания самости. Поздновато, однакось, дать: «Стоп. Полный назад». Поносимая без всякой вины, незримо вскипела. Театральной декорацией вдруг заделалась та кают-компания. Смиренная, тишайшая Капа уже на звёздном уровне Комиссаржевской, пусть и с северным говорком. Взять да вставить бы прозвучавшее в третий акт какой-нибудь нескучной пьески:

– Ах, так! Как в постели я любушка-голубушка. А тут ругашь?! Ну, тогда знай: Ничего тебе никогда не будет! Зрители за двумя длинными столами, исключая важный торец, наконец-то схватили простую, как выдох суть: «Вон оно что».

Штатским – больше никогда

Говорят, удобнее всего писать от третьего лица. Заранее соглашаясь с именитыми, начну по простоте как-то так. На СМПэшном⁴⁷ пароходе «Николай Бауман» сие произошло. Шли они в нашу Ригу. Весьма важно дату выставить: 7-е ноября 1947 года. В понятиях того времени – величайший праздник для отвоевавшей, полностью собранной нынче державы. Накатила ровная тридцатка Великой Октябрьской социалистической революции. Кто-нибудь из новых поколений заметит, что с месяцами вроде нестыковка. Смущать себя тем не надо. Большевики и до правки календарей добирались. Однако сочли впопад звать свою революцию «октябрьской».

К утренней вахте требовалось поднять флаги расцвечивания. Боцманские и прочие кадры в столовую команды шлёпают, а Валерка Коковин – за делом государственной важности. Кому, как не самому младшему штурману, в чьём заведовании красивые трепыхалки, тем заняться. Попутно хочет парень, пусть и, спеша, на редкостный кофе в кают-компанию залететь. Да минута в минуту прибыть к вахте не абы как – строго при парадной форме третьего помощника капитана.

Что мешает ускориться в затеянном, вовсе не зависит от честных усилий. Противный по курсу ветер, аж присвистывает возле мачты. Подличая сколь возможно, затрудняет крепить те флаги к сигнальному фалу. Всё-таки Валерка присобачил несколько штук. Чуток даже их приподнял. Быстрее работка поддвигалась. Тут, к крайней досаде, наряжаемый фал из рук вырвался. И давай дразнительно по трюмному брезенту путешествовать.

Лучше бы парень остолбенел с почитаемым флотскими словцом на «ё». Одной секунды, пожалуй, ему хватило припомнить: дубовых лючин под брезентом нет. Потому как капитан с помполитом двинули почин: не будем, мол, дорогие часы на открытие трюмов терять. Переход-то короткий. Натянем брезент, подобьём клиньями и ладно. Какое там «ладно»! Валерка, с горячностью молодости, уже прыгнул на воображаемые лючины.

Благодаря горе-починщикам, моментально освоил и хлеб киношного каскадёра. Да в ту разверзнувшуюся бездну под брезентухой, провалился. Рядом пикирует форсистая фуражка с белым верхом. Сесибон, что лишь она изведала всю глубину падения. Валерка же, нахватав синяков, ушибов, чудом словил комингс⁴⁸ твиндека. Кое-как подтянувшись, сумел забросить поочерёдно руки, согнутые в локтях. И уже имея под собой надёжную опору твиндечного настила, заново, почитай, родился.

Стало быть, повезло ему, что пароход был изначально немцем и звался «Charlotte Cords». Ведь чего бы в Германии ни сделали, всё там прилаживалось к будущей войне. Ну и подобные трюма до той же причиной кучи. Вдобавок с огромной, конечно, натяжкой, выказали себя подходящими дать шанс. Нелишне примечание: под подкладкой кителя свалившегося, маленький образок Николая Чудотворца. В тайне зашит мамой – некогда царской гимназисткой. Это вам как?

Фартануло Валерке в другой судовой подробности. Именно под полубаком на прежнем немце кочегарский кубрик. Из него-то появился на палубе здоровяк Кирюта. Момент рокового прыжка и поспешание кочегара на завтрак звёздно совпали. Ускорившись до бега, Кирюта ворвался в столовую команды с оглушающим атасным криком:

– Третий в трюм упал!!! Третий в трюм упал!!!

Все до единого, рванули доставать наверняка бездыханное тело. Разве могло быть иного варианта? Но оказалось: категоричное «нет», гораздо слабее робкого «да». Счастливый случай, куда как возможен! Валерка, хотя и нетвёрдыми шашками, всё же самостоятельно ковылял к трюмному скоб-трапу. Слегка помогли ему в подъёме, сопроводили до каюты.

Отмечание командой праздника пополнилось действительной законной причиной к радости. Смущённо чувствовали себя капитан с помполитом, да и то недолго. Обошлось ведь. Зато почин политотделом зачтётся. А упавшему – отдых до следующих суток и непременно (с подсказки медсправочника) влёжку. Мало ли мозги (!) стряхнулись.

Через то ужасное предположение, на молодого штурмана просыпались знаки более чем почётного внимания. Праздничный обед, включая рюмку, доставили прямо в каюту. Сам кэп спросил о желании чего-либо, словно о последнем, исполненном ещё на этом свете. Когда все приличествующие возможности утешить, подбодрить были соблюдены, Валерия оставили в покое.

Приходил и человек от народа – Вася машинист. Начал он свою чудодейственную терапию спроста и напрямки:

– Ой, Петрович, что же ты такое, понимаешь, натворил?! Когда сказали: ты в трюм упал, подумал я. «Вот тебе, Вася, и праздник! Не праздник – похороны будут. Слава Богу, ты живой. Давай-ка мы выпьем».

Извлёк маленькую с сургучной головкой и под те же обыгранные рассуждения, без закуски, распили. Достоверно видя, как больному легчает, Вася сунул пустой бутылёк в карман широких тогдашних штанов.

– Ну, Петрович, теперя оставайся. Я дальше гостевать двину. … Раз в культурной компании упросили старого капитана рассказать морскую историю под стать «Оптимистической трагедии». Отчего ж по благодушию не уважить.

Значит, степенно задвигает Валерий Петрович личную давнюю до крика кочегара:

«Третий в трюм упал!!! Третий в трюм упал!!!»

Смотрит, как бы со стороны. «Ага, вниманием завладел полностью. Складно пушкинить у меня получается», – думает. Вот почти торжествующий финал. И нежданный обескураживающий вопрос:

– А первыми, кто упали?!

С тех пор, обиженный тупостью штатских, Петрович ничего-то им не рассказывал.

Ахтунг! Ахтунг!

В Кильском канале стряслось из ряда вон ужасное происшествие. Конечно, для кого почём. Мы-то сейчас посмеёмся, а капитан от пережитого долго отходил. Едва лишь подступала приятная послеобеденная дремота, как Силемянкин вздрагивал всем телом. И тут же стрессоустойчивый кэп ощущал спасительную благодать реальности. До чего ж замечательно в морском просторе, где горизонт смыкается с бескрайностью небесного свода! Пусть и возникнет по курсу встречное судно, ноу проблемс. Мигом засекёт его молодчина – локатор «Донец». Представьте, за 30-ть (!) заранее предупреждающих миль. Всё-всё, мнилось Анатолию Николаевичу, находится под личным въедливым, неусыпным контролем. Без всяких ухищрений подобное успокаивало, словно проработка документации по мореплаванию перед вечерним чаем. Разве что машинное отделение теплохода, не вызывало никакого доверия. Вместе со всей нижней командой, чёрт бы её подрал, во главе с явным саботажником дедом. Даже название своего судна Силемянкин воспринимал замаскированным перстом судьбы.

Неким боем из прошлого, который, непонятно как, имел над ними власть. Чем умственней себя нагружал, тем пленяло его вовсе загадочное. Неужто это было потусторонним перепоручением за кого-то досражаться?! Вот как-то так. Ни больше ни меньше. Ну, а то, что он капитан «фантомаса»⁴⁹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

СМП – Северное морское пароходство

Вернуться

2

шармон (искажённое фр.) – шарман.

Вернуться

3

Создание морского порта в Игарке и, соответственно, жилья в ней шифровалось: «Строительство № 503 МВД СССР». В 1949 году заместителем начальника строительства был назначен бывший министр морского флота А.А. Афанасьев, едва избежавший 20-летнего срока за доказанную связь с английской разведкой. (Ист.: Кремлёв С. Зачем убили Сталина? М.: ЯУЗА; ЭКСМО, 2009).

Вернуться

4

стеньзеля – брёвна, поставленные вдоль фальшборта, которые предотвращают смещение каравана, т. е. палубного лесного груза.

Вернуться

5

пентагон – прозвище здания Управления.

Вернуться

6

кантри (анг.) – страна.

Вернуться

7

набоб – изначально, как титул мусульманский князей на территории Британского Раджа.

Вернуться

8

фантомас – прозвище судна неудачной серии.

Вернуться

9

шалтай-болтай (базарный жаргон) – напрасно.

Вернуться

10

Ленинград – наряду с Москвой имел преимущества в снабжении.

Вернуться

11

маркони (морской сленг) – радист.

Вернуться

12

прошпект – так это слово произносилось в старину.

Вернуться

13

училище "макаров" – ЛВИМУ имени адмирала С.О. Макарова.

Вернуться

14

Ужель та самая Татьяна… – строка из поэмы «Евгений Онегин».

Вернуться

15

от «Стеньки Разина» – ленинградского пивзавода.

Вернуться

16

«О доблестях, о подвигах, о славе» – строчка Блока.

Вернуться

17

северных конвоях – доставка военных грузов морским путём (1941–1945 гг.).

Вернуться

18

маклацких (сленг) – дешёвых лавках, где отоваривались советские моряки.

Вернуться

19

шиллинг – английская монета.

Вернуться

20

найтовые – стальные тросы, обтягивающие палубный лесной груз.

Вернуться

21

Оушен бойс (анг.) – океанские мальчики.

Вернуться

22

гуд гешефт (нем.) – прибыльное дельце.

Вернуться

23

дед (сленг) – ст. механик.

Вернуться

24

радецких (польск.) – советских.

Вернуться

25

каппёрта (анг.) – исковерканное слово ковёр.

Вернуться

26

бросить яшку(сленг) – отдать якорь.

Вернуться

27

"Северо – Двинский" – плавучий самоходный маяк. 430 т.; 36х7х4 м; 320л.с.; 5 уз. Построен в 1905 г. Списан в 1964 г.

Вернуться

28

МКО – машинно-котельное отделение.

Вернуться

29

шхерины (сленг) – потайные уголки.

Вернуться

30

мастер (анг.) – синоним слова капитан.

Вернуться

31

паковые – многолетние льды.

Вернуться

32

антрепкинских – правильно антверпенских.

Вернуться

33

нельма, омуль – из семейства лососёвых. Водятся в морях русской Арктики.

Вернуться

34

матка подплава – судно снабжения подлодок.

Вернуться

35

ягель – тундровый мох.

Вернуться

36

на шпице – Шпицбергене.

Вернуться

37

строчки из песни Юрия Аделунга.

Вернуться

38

кайнозой – молодая (нынешняя) геологическая эра Земли, в четвертичном периоде.

Вернуться

39

судно неудачного проекта с ужасным гл. двигателем Шкода.

Вернуться

40

налево – то есть заграницу.

Вернуться

41

стензеля – вертикальные стойки из брёвен для лучшего крепления палубного груза (досок).

Вернуться

42

Синие двери – признак секэнд-хэндовских магазинов в Англии.

Вернуться

43

Зарочило (поморская говОря) – запуталось.

Вернуться

44

юманитешный – то есть сторонник французской компартии.

Вернуться

45

осолидолена – запачкана солидолом (смазкой).

Вернуться

46

со шпица (сленг) – со Шпицбергена.

Вернуться

47

СМПэшном – то есть принадлежащим Северному морскому пароходству.

Вернуться

48

комингс – конструкция, окаймляющая, в данном случае, край твиндека. твиндек – грузовое пространство между палубой и платформой в трюме.

Вернуться

49

«фантомасы» – суда крайне неудачного проекта 1574

Вернуться