Виктор Красильников
В неожиданном рейсе

© Виктор Красильников

В неожиданном рейсе

Когда расстанешься с заполнявшим жизнь до краёв, не говори «амба». Судьба подслушает и пустит тебя по той же стезе. Только, щадя, выберет круг покороче. Наблюдательные люди давно такое подметили. Самые доки припомнят сто дней Наполеона после почётной неволи на острове Эльба. У многих, слава Богу, было проще, и у меня скромнее. На ту пору по причине родительского нездоровья работал на берегу. Новая лямка не нравилась, но что делать – тянул. Однако и этого поприща лишился. В 93-м трясли конторы на предмет сокращения. Занятие это в нашем Отечестве зряшное, бесполезное. Ну рассчитают пять муравьёв, которым платили соответственно весу. Смотришь, обоснуют необходимость нанять особей крупнее с окладом по кирпичу. В любой реформе надстройки такой секрет спрятан. Правда, всех нас, муравьишек, не изведёшь. Быстро обнаруживается, что руководить некем. Тёзка Панов, приятель хороший, на чью должность не покусились, приподняться плаваниями захотел. Он-то и предложил: – Пока визу оформляют, покараулю тебе место. А ты свободный, ступай проветрись месяца так на четыре.

Вот везуха! Папки сдал и вскоре, как маслом обмазанный, вновь в плавсоставе очутился. Сразу открытие сделал. Оказывается, времена сильно раскрутились. Моряки и те стали другими.

Четвёртый механик, которого менял, взялся утром на судно подбросить. Вышел из подьезда ещё в полной прежней наивности. Тут глаза в точку и свело. Белый «Ягуар» картинка, двухтрубным выхлопом урчит. А салон – так вообще! Кожаное сиденье ласково топит, панель приборная из дорогого дерева. Английский, тонкого вкуса, аристократизм обволакивает разом, заставляя думать о себе лучше всегдашнего.

Покатили на бесподобном звере. Хоть всего-то пассажир, а гордо через стёкла запосматривал. Будущий отпускник, видя моё обалдение, во многом подтянул:

– Самая пора сейчас тачки возить. Каждый рейс по одной покупать можно. Начал с простой и битой. Подмандаринил её – ушла за две тыщи баксов. На те деньги купил поприглядней, продал с наваром. Пошла струя. Стал под заказ выискивать. Эта для одного северодвинского мафейника. Пусть жизни порадуется, она у них короткая.

После ликбеза заведование принял. На котёл с системой Крылова посмотрел: – То-то, брат, лишь ты не изменился.

В машине и других раритетов хватало. Всё оттого, что «Советская Якутия» была дамочка особая. Когда-то её с одной целью построили: ради перевозки из Ленинграда колёс гидротурбин для Красноярской ГЭС. Судно получилось удачным, а главное – своим. Запустить в серию интернационализм помешал. Как теперь понимается, государство сидело на наркотике идеи и тащило почти всё из дома чужим. Кончилось халявное давание, и только ленивый его не лягнул. Интересно, что про наше время напишут, когда оно охватится сознанием как пережитое?

Со всё понимающей мамой простился, отца уже не было. Тихое, грустное расставание. Раньше совсем не так случалось. Голубушка моя к соседке на минуту сходила, что-то поделала – и подаёт в старой вазочке горочку морошки. У обоих от предчувствия вечной черты подступили слёзы.

Осенними морями себе в удовольствие на Италию пошли.

Ход замечательно плавный благодаря особым бортовым килям. Истинная колыбель, кого грудничком не докачали. Парни подобрались, к жизни наставленные.

Едва до норвежской банки дотянули, в машине что-то сломалось. Флаг-сигнал об этом подняли. Сами вдоль бортов встали и минут десять дразнили блёснами треску. Тут катер с приватизаторами природы показался. Поломку поторопились устранить. Главные лошадки – два «Русских дизеля» – завелись без напряга. Ох и памятная ушка получилась, кандейская!

Ценя, что опять при настоящем деле, на вахту являлся минут на пятнадцать раньше. Всё по полной программе проверю, досрочно довольного третьего отпущу. В машине (не чета старым «полякам») ЦПУ имелось, и тут же располагался главный распределительный щит. Управление дизелями дистанционное. При всём таком классном – два кресла. Моториста мне дали матёрого, бывшего игрока «Водника». В нём это осталось на всю жизнь: погоняв немного мячик, предаться отдыху. Будто запасной, он откидывался в кресло и смотрел на меня, как на тренера, без которого игра идёт лучше.

Дед был постоянный. Практик редкостный, спокойный здоровяк с фамилией, заставляющей улыбнуться: Борщ Николай Иванович. И выглядел он как почитатель наваристого, щедро заправленного сметаной мирового блюда. В рассуждениях же своих, в образе мыслей очень за державу переживал. Поводов к этому узнавалось тогда с избытком. Все эти огорчения Борщ нёс с утра в ЦПУ.

– Представь, Константинович: в Москве по Верховному Совету из танка стреляли! Войска по всему шевелящемуся вблизи кроют прицельно. Это ж в какую страну мы вернёмся?!

Только в своём хозяйстве Иванович находил успокоение. Машину знал на ощупь и, пожалуй, один в СМП ведал о достоинствах незаслуженно угробленной марки «Русский дизель». Раз надстройка кормовая, то, выйдя обозреть притягательный простор, у флага становился. Вновь взятый на службу петровский триколор заставлял думать о напрасности тупикового пути, по которому прогнали русский народ.

– Эх-хе-хе, – копировал я Борща и отвлекался, глядя на всегда разную стихию вод.

От заморенности береговой жизнью и от морского воздуха аппетит проснулся. Стесняясь, по две тарелки первого уписывал. Питатель наш, молодой, да хваткий, владел смежно секретами кастрюль и разрешённого автобизнеса. Вот таковские в духе времени пришли на флот. А мы целым поколением потерялись в семидесятых гуляками, стилягами, краснеющими от матюжка при девушке.

Наконец-то, вот он – маленький, самый итальянский портишко Марина-ди-Каррара. В городке с двухэтажными пригожими домиками задержалось роскошное лето. Стало быть, с даты 20 октября «всё врут календари». Горы, где с античных времён добывали послуживший искусству мрамор, отжимают улочки к морю. Как полагается, на главной площади собор. Везде засады магазинчиков. Никуда не спешащими вечными курортниками выглядят его жители.

Новое личное потрясение случилось, когда один пошёл в город. Умом-то понимаю: свободой пользуюсь, но в мозгу простое не укладывается. Слишком долго водили нас в связках-тройках, чтобы теперь спокойно рулить самому. Валютных бумажек, прикидываю, в 8 раз в кармане больше, чем тогда бы получил. «Ага», – вспомнил я давний код с лучшим другом, оставшимся во Владивостоке. И как по волшебству – слева бар.

К вечеру по-южному сочно стемнело. Жёлтый фонарный свет преображает уже виденное. Собор в подсветке красив, как застывший аккорд старины Баха. Народу заметно прибавилось. Фланируют, в бокале вина себе не отказывают. Словом, достойно провожают дарованный Богом день. Зашёл в несколько лавочек. Отношение – как к племяннику папы Римского. Улыбаются и смотрят вопросительно – мол, что пожелает синьор? Душа мягкая такого просто не выносит, и ей тоже хочется радовать. Покупаю, не особо вдумываясь: нужно ли мне всё это? С последним тягуче-нежным ариведерче направляюсь на наш ковчег.

По дороге в голову лезут всякие глупости вроде: «Вот бы отмотать годы и начать всё заново. Поди, и богатеньким бы сделался». Не давая слабины, испорченный ум мечтания загасил двумя известными строчками: Времена не выбирают. В них живут и умирают.

Докеры говорливо и не менее быстро опустошали трюма. Наши парни, к моему удивлению, проявили невиданную смекалку. Дошли, сообразительные, до телефонных будок, где непривычно никем не похищаемые лежат толстые жёлтые книги.

Обзвонили по ним автомобильных маклеров, и те ринулись со своим товаром на ходу прямо к борту судна. Каких только марок не пригнали! Самой примечательной была блондинка «Альфа-Ромео». Под заказ, конечно, и дорого один моторист её купил. Каждый охочий под жизненные планы приобретение сделал. Бывший гроза ворот тоже не промазал. Всего за 500 долларов «Фиат» сторговал.

Как это машинное стадо на палубу подняли и раскрепили, страсти на лицах улеглись. Задание пришло: следовать в Грецию под какую-то сыпучку.

В последний вечер на берег сошёл, проститься захотелось. Чуть понимать стал, почему Гоголь Италию любил. Присел где-то: «Прего бьянко мартини».

Наутро тронулись, городок сжался, стал разноцветной ниточкой. В машину дали полный ход – и снова только море.

Отшвартовались в Салониках. Новый заход не занимал никого. Народ уткнулся в свои машины. Инструментом обмениваются, пастой, шпаклёвкой. Любой автосервис заткнут. Нашлись профи и подварить, и по кузовному. Кто отхватил поновей, уже марафетят. Такие труды даром не пропадают. Цена заметно зеленеет и пухнет.

Стармех топливо подбил, заказ на 12 тонн дизельного сделал. (Этот пассаж прошу механиков прочесть внимательно). В Греции много плутов. Плутом с дурковатым лицом был и водитель, подогнавший грузовик с цистерной.

Спешился, листы показывает. Вахтенный матросик нужных вызвал. Дед с третьим пытались заправщику втолковать, дескать, давай вместе по футштоку замерим танк, куда принимать будем. Тот – чуркою: ни «по-англицки», ни по-каковскому и даже пантомимой не понимает. Однако на часы свои озабочено показывает, в бумаги тычет, а там цифра 12. Поминая весь козлиный, ослиный ряд, дают «добро» шланговаться и качать. Тупой быстро выдал.

Третий замерил несколько раз, не сразу поверив мокрой полоске. За машинный телефон схватился. Понятно, деда расстроил. Оба к шофёру: недодал, мол. Тот намного лучше cтал просекать. Опять листы трясёт и впервые осознанно, твёрдо «твелв» заявляет. Доказать уже ничего нельзя. В том-то и трюк. Единственное и слабое утешение – заставили жулика вёдрами остатки из цистерны в машину носить и через мерительную трубку сливать.

О тамошних милых привычках первым Байрон предупредил. У греков-де сто оттенков "да" и "нет" на всякий случай. Ещё бы чего подметил, да помер там бедняга.

Вечерняя киношка осталась в прошлом. Видик чумовой её заменил. Многим поэтому нравилось лучше у трапа постоять. И дышится легко, и душевней как-то. Опёрлись на фальшборт, реплики кидают. Вдруг на причале подле нас пёсик появился. Присел, снизу вверх смотрит, никак общения хочет. Из вежливости молча предлагает первыми заговорить.

– Ну что, барбос, как житуха в Греции?

Наверное, он понял в точности. Мотнул по-бедолажьему башкой и подвыл.

– Хреново, что ли?

В знак согласия понятливо правую лапу поджал. Решив, что достаточно уже представился, по трапу к нам поднялся. Все заулыбались, шеф мосёл притащил. Гость угощение сгрыз и, приязненно виляя хвостом, каждого рассмотрел. С места стронулся и неожиданно ткнулся мордочкой мне в ноги. Такой жест благодаря нашим мосеевским собакам я знал. Беспородный черныш просил жалости и дружбы. Раз так, пошли в каюту.

Там он осмотрелся, диванчик для лежанки оценил. Некоторое время наблюдал за мной, потом вздохнул, как нагоревавшийся человек, и сном забылся. Только по делам, что отложить нельзя, покидал черныш обретённое жилище. Возвращаясь, жалобя и веселя, так же лапу поджимал. Пару раз предлагал ему со мной в город сходить. До портовых ворот проводит, а дальше – ни в какую. Прижмёт уши и вздрагивает, словно не советует в полный обидчиков мир ступать. Всё другое, особенно моё сидение в каюте, он одобрял. Пристроится рядышком, обязательно боком прижмётся, мордочку на лапы положит и сопит от хорошего настроения. В еде стал разборчив, как всякий хозяйский пёс. Чем больше я привыкал к нему, тем горше рисовалась минута расставания. Кончался седьмой день отведённого нам добрым случаем срока. Судно готовилось к отходу. Я на нервах, стараясь выглядеть спокойным, взялся за какую-то книгу. Верный грека был подле.

Все знали о нашей странной дружбе. Ещё утром по долгу службы второй штурман меня предупредил:

– Прогони собаку. Про карантинные правила слыхал?

Ничего я ему не ответил, а время пошло. Слышу, вторую динамку запустили. Это конец. Входит тот же Иван. Борода шкиперская, голос волевой.

– Вижу, так и не смог. Меня мастер послал расстаться помочь.

Черныш головушку поднял, смысл осиливая. Ваня в ту же минуту побагровел и рявкнул:

– Пошёл отсюда!

Умный пёс на меня глаза перевёл с немым вопросом: кто же тут главный?

И понял, что не я. Чудовищно униженный, говорили, понуро стоял у борта. Наверно, он до последнего сомневался в моей предательской слабости. Когда же завирали трап, скуля, ушёл в портовую тьму…

Разгружались тем, что греки сыпанули, в Пасахесе. Есть такое крайнее испанское местечко, дальше – Франция. С понятного плохого настроения надумал прогуляться вечером. (Днём решиться труднее, оттого что стал после пережитой истории себя стесняться).

Добрёл до супермаркета. Слоняюсь по его залам, и ничего-то не глянется. Пошёл изучать наш отдел. В нём поражающая коллекция вин Испаньолы. Только вникать стал, две девчушки предлагают перепробовать французские марки. По виду полных откупоренных бутылок у них обратный аншлаг. Ведь только спятивший испанец польстился бы выпить что-то от нелюбимых соседей. К их счастью, я оказался чужестранцем и на все тесты согласился. После подходит мсье, которого не приметил. Начинает деликатно то ли отзыва, то ли похвалы добиваться. Как мог, ему втолковал, что с презентацией он здорово рискнул. Не побили, и то ладно. А я неместный. Да он и сам догадался.

Шёл на теплоход и снова мучился: зачем француза правдой обидел? На душе-то полегчало. Про оказию не умолчал, и назавтра дегустаторов набралось порядочно. Однако в благородном порыве постиг их полный облом: щедрые нимфы пропали.

Конец ноября. Беспокоят мысли – как там мама? Как вообще там всё? Пришла определённость: далее Бремен – и в Архангельск. Не только я, всей командой воодушевились. Каждый, надо полагать, по своей причине.

В Бискае штивало всерьёз, но «Советская Якутия» была, если не «Бегущая по волнам», то гордо ходившая по ним. Так, словно на одном дыхании, и дошли. Теперь последняя возможность всё потратить. Вот маме что купить – главзадача.

Германию, как мальчишка с 49-го, каюсь, положительно не воспринимаю. Помнится, сопливыми смотрели за 10 копеек фильм «Константин Заслонов». Всякий раз, когда летели под откос их эшелоны, вскакивали, поднимали свист, а у кого не получалось, орали и хлопали сиденьями. Недалеко по годам отошла война. Сколько калеченых фронтовиков напоминало о ней всечасно, лишь выйди на улицу. Ну и бедность, и всё-всё войною объяснялось.

Чтоб не кривиться, набил рот «трофейным» шоколадом – и в поиск. Память из домашних рассказов подсказала: «Купи фарфорового петушка, что в детстве восхищал её на комоде подружки».

Для этого в огромный «Karstadt» нырнул. По пути для придания решительности боцманкой обзавёлся. Удача! Разыскиваемый, гребешок по-боевому поднял, сам на меня смотрит. Трёхзначная цена значения не имеет. Беру. В музыкальном отделе гитару благородных форм присмотрел. Ничего, что шестиструнка, переделаем тебя на русскую.

Вынырнул весьма довольный, но без шоколада никак не могу. У Бременских музыкантов постоял. Наивные туристы осла за хвост дёргают. Примета такая – ещё раз побываешь.

Спросить бы братьев Гримм, почему обеднили сказку, не добавив предводителя – бродягу? Видно, знали, что во времена оные в хвалёной Европе стража на дорогах стояла и «не пришейных» ни к чему вешала. Только при Гендрихе VIII вздёрнуто 72 тыщи бродяг. И та выдуманная компания до Бремена не добралась, осев в отнятом у разбойничков домишке. Выходит, памятничек – виртуозный подлог для незнаек.

Расцепились с Германией – и по реке Везер без выбора навстречу шторму. Водниковец на первой ходовой интересуется:

– Что хорошего отхватил?

Ответствую, как есть. Он головой покачал:

– Петушок, гитарка… Тебе, Виктор, плавать нельзя – глупеешь. Вот мы большие деньги, считай, сделали. Прикинь, заявился бы я с таким набором, имея двух девиц на выданье. Они у меня только с виду лирические киски. Жуть и срам, чего бы благодарное семейство папашке устроило.

И захохотал, отдавшись воображению.

Осталось нам до Архангельска под Регистр котёл приготовить. Там пар и на полчаса не перекроешь – зима! Однако родной пребывал в горячем состоянии, подстраховывая утиль.

Вскрыли топочную горловину, видим – в некоторых местах футеровку придётся восстановить. Внутри – как в парилке. Замесили шамотную глину. Мой гвардеец обычную бравость растерял: деться некуда – он груздь.

– Нет, нет, – говорю ему, – глупый полезет.

Собрался с духом – и там уже. Как можно быстрее работаю. Ещё скорее кожу лица сводит коркою от жаркой сухости.

Когда высунулся, понял: давно радости не испытывал, вот и сподобился нечаянно.

За Швецией под горку карты покатились, и, как достигли знакомой банки, опять что-то хрясь. Удивительно стойкая в тех местах невезуха! "Ремонтировались", чуть дольше прежнего. Снова постепенно режим полного хода набираем. Пан спортсмен ко мне подходит счастливым, словно из очереди прошлого.

– Я на тебя три трещины достал. Завёрнутые и подписанные, в рефкамере лежат.

– За котёл, что ли? – припираю его.

– А за всё, да и старушке на поправку.

При этом улыбается добрейшим человеком, будто никогда не брал супротивников на корпус так, что те конёчки задирали.

Пережили волнительным пустяком каких-то двое суток. С лоцманом сразу под ночной мост на Бакарицу. Там, понятно, погранцы, таможня и… нечто новое. Одновременно все на борт поднялись. Третья служба, не государственная, очень чёткая. Молодые люди в кожанках, с не идущей им вежливостью, бродили по каютам с вопросом:

– Машина на продажу есть? Берём сразу, платим тут же. Без разницы – в долларах желаете или в рублях. Наученно вздыхаю:

– Эх-хе-хе, так-то Родина меняется…

Рассвело. Не только с палубы автомобили исчезли, но и с причала. Лишь гордость автопрома Италии по русскому снегу двигаться не хотела. Известное дело: примачки капризны.

Тот, с кем вахту делил, игрой на выезде доволен. Само собой, в победном расслаблении перестограмился. На один потраченный бакс – шесть (!) заработал. Значит, смело может ехать к домашним. Потрафляя ему, восклицаю:

– «Водник» – чемпион!

В фанатском порыве делаем не совсем приличный, сильный жест – заявку на победы. Сожалея, что больше вместе не вахтить, приязненно расстались.

С несолидной отоваркой, колотящимся сердчишком под вечер и я отбыл. Мамушка руками всплеснула. Обнялись. Как прежде бывало, на всё новыми глазами смотрю. Такая же наведённая умопомрачительная чистота. Подарку, голубушка, рада:

– Вот и у нас курицын начальник будет. Красавец какой! По поверью, болезнь отводит, дом от дурного бережёт. Ой, спасибо.

Затем команда мыть руки и за стол садиться. Достаю бутылочку слабого и сладкого инразлива. Пока штопор искал, услышал новость:

– Дядя Петя умер.

Как же так – я с морей пришёл, а он навсегда отчалил. Из уважения к памяти старого моряка Петра Фёдоровича Вдовина налил себе «Смирновской». Встал:

– Царствия небесного. Там, кажется, нашего брата любят…

Не только меня флотские перемены ошарашили. Самые что ни на есть продвинутые поскользнулись.

Уж так случилось: страна-тройка скакала с пьяным кучером. Криминальный рынок от Москвы до окраин подминал под себя остатки власти.

Пять аттестованных парней вернулись из первого свободного найма. На индийском «Закрывающемся лотосе» полгода отходили. Нравы на нём с непривычки царили странные. При ржавости судна офицеры-индусы смешно важничали. Рядовые филиппинцы на досуге обрядно точили мусульманские ножи.

Восстановили им механики запущенную от незнания и лени технику. Штурмана карты откорректировали. Дошло до того, что капитан со стармехом в присутствии русских начали тушеваться. Зауважали то есть.

Хватило нашим и приключений: шла разборка Ирака с Кувейтом. Американцы Персидский залив перекрыли, сделав из него вроде ситечка. Раз так, любая посудина – чаинка для проверки. С эсминца DD-968 «Radford» обязали остановиться. Вскоре досмотровый спецназ оккупировал проходы между контейнерами. Здоровяки, увешанные оружием, принялись искать военный груз под прикрытием зависшего вертолёта.

На «Лотосах» той контрабанды не могло быть в принципе. Любители сладкоголосого пения и безобидной заточки со страха бы поумирали. Не бравыми оказались и штатовские морпехи. Когда садились в вельбот, акулёнок из любопытства подвсплыл. Что началось! Кучу отпугивающих пакетов в воду швырнули и только тогда отправились восвояси. Лишь на транце кормы, не теряя достоинства, трепетал звёздно-полосатый.

На стоянке в Дубае знакомого номерного увидеть довелось. И их корыто взаимно узнали. Американ бойс, не чинясь, с двумя мешками продуктов припёрлись. Русских вызвали к трапу.

– Давай меняться на спиртное. Всё по-честному. Ол райт?

Странной интеркомпанией посидели, куда как хорошо. Проломили сухой закон аккурат по мидель-шпангоуту. Растрогавшись от приёма и посошка, те свои кепи презентовали с силуэтом «968-го». (Подлинное, бывалый друг автору перезадарил).

Самым приятным на «Лотосе» было ежемесячно в ведомостях расписываться за 1500 баксов.

Ладно. Вернулись. В родном «пентагоне» в три раза меньше отдали, замылив и двойную оплату за шастанья в зоне конфликта. Всё же парней и те непривычно баснословные деньжата распирали.

Встретились не столь везучие в продвинутости кореша. Разве гордость от дальних заработков спрячешь? Открылись по-русски.

– Чего? Чего?…пятьсот?! Да мы такую мелочь за неделю пропиваем.

С годами многие ельцинские загибулины в Отечестве выпрямили. К тачкам, бывшим доходнее всяких хождений под флагами, давно потерян интерес. Поколения на судах меняются, подобно вахтам. У каждого составятся свои истории. Главное, чтоб жили душой, тогда и их душевным не обойдут.

Иди и откажись

Когда-то на Руси запойно читали книжки. Все сословия в том преуспели. Даже полуграмотных забирало в плен печатное слово.

Шло ли на пользу? – теперь знаем: «Отнюдь нет». А пожил бы ещё Пушкин – несомненное отрезное: «Да». (Тут пристало выдержать кислую паузу. Задуматься).

Вот ведь. Пуля Дантеса уложила и русскую словесность. Судите сами. Вечная наша гордость – Александр Сергеевич на последнем своём десятке пробился к пониманию: какой она должна быть? Ясно показал то в «Капитанской дочке».

Всякое лицо повести со своей правдой. Оная у Пугачёва, Гринёва, у следственной комиссии. Все стоят за свою. Только зло есть зло. Поступки чести трудны, непонятны, судимы. Наказание и милость – ненавидящие друг друга сёстры. Но «должен быть один человек, стоящий выше всего, выше даже закона». Это государыня матушка-царица. Государь. В этом весь поздний прозревший Пушкин!

По бесовскому камертону новые властители дум настроились. Вывернуть наизнанку сложные натуры не получалось. Ниже взяли планку. Чтоб скрыть ущербность, подливали плаксивой чувствительности. Хлёсткостью образов увлеклись. Белиберда надоела – перья вовсе перекосило. Принялись народ в страдальца превращать. «Лишних людей» развели с байроновской кальки. Не без таланта поданное, воспринималось картиной всамделишней. Чтиво, годами талдычимое по выводам, впивалось в простодушные умы. Не созидателей – разрушителей то готовило. К тому ж постигла Россию неудачная Крымская война.

Искрами высекла она Герцена и бомбистов. Вообще всяческих разносчиков беспредела. Получалось: эта подлая камарилья заранее освящена литературой. В ролях любимых деток не худо смотрелась. Никого не смутило: на что приспособилась жить? На каком таком острове нашла кров, похвалу, щедрую окейность?

Чистые идеалисты заболевали студенческой горячкой. Подхватил её и наследник действительного статского советника Алёша Шиповальников. Хоть имел папа частную престижную гимназию в Петербурге. Живи! Ни в чём себе не отказывай. Ан нет! «Раз народ бедствует, рассержусь, свобод потребую».

Народовольцы на сто последних ролях прекраснодушных держали. Сами за царём-освободителем Александром II охотились, напоминая конченых маньяков. Добились-таки. Ещё верёвок на шеи. Задуренных Алёш власть пощадила.

Остужали их обжитым Севером. Губернский город Архангельск очень тому соответствовал. На новом месте Алексей к стыду убедился: угнетённых в помине нет. Все, кто не ленится, живут в собственных домах. По праздникам провинциально нарядны, крендельно довольны. Текут себе по деревянным мосточкам в многочисленные церкви. Самым большим событием почитают Маргаритинскую ярмарку. Престранно: никакого интереса к Марксу с его-то цепями и бродячим призраком!

На исправительной стезе поневоле повернёшься к жизни. Поприща захотелось. Приискал. Пусть и подмочена биография. С забытыми порывами корпел скромным чиновником. Что ни день – биение сердца с неким волнением. Опознали виновных? То поморочки-щеголихи: природно румяные, грудастые, с особой статью, дремуче аполитичные. Да столбовой дворянин поторопился и в этом вопросе. Уже привёз с собой гувернантку, жившую при семье. Как случалось, бедную, былого знатного рода. Предположительно, подлинно любившую несостоявшегося Робеспьера.

С тоски ли по петербургской жизни, с другого ли, испорченный книжками вскоре помер. Зато сын Георгий вжился в архангельский уклад. К прельстительным идеям фикс питал отвращение. В петровской Соломбале двухэтажный особняк из лиственницы заказал. Среди поморочек, цепляющих воображение и столичных фатов, выделил со цветочным имечком Мариамну. Прочное гнёздышко вскоре огласилось порослью дворянско-поморских Шиповальниковых.

Миражом кануло тихое житьё и благоденствие. До того, как им повзрослеть, сотрясли Отечество войны. Всего зловредней – козни западных тайных служб.

Заражённые с младых ногтей едкими книжонками, многие предали Государя. Прочие безумцы столкнули русский колосс в бездну. Радовались, цепляли красные банты, млели от Марсельезы. Грубые плясали «Яблочко», пока не уложили на их же жертвы. (Такое закону революций не противоречит). И в племени знаменитых литераторов убавилось. Кому пощада – пайком пристегнули. «Извольте счастьице отрабатывать».

А народ действительно начал страдать. Устроили вожди ему кровавую селекцию. Ещё повезло, что продолжатели «великого учения» за семьдесят лет сами разложились с головы до пят. Оставшись без особого присмотра, сердешный начал карабкаться на свет. Редко удаётся ему надёжно зацепиться. Чаще срывается. Великая русская нация обидно изводит силы впустую. Мы же ниточку того рода из сумрака времён потянем. Присмотримся. Понять попытаемся. Ежели не уразумеем, вовсе выходит другие. И цена нам грош.

Пора знакомить с главным героем. С чего бы начать? Пуститься пересказывать жизнь? Выбрать чёткий момент? Может, просто окликнуть? Пожалуй, вернее…

На выездном VII съезде Географического общества царила учёная скука. Зато, доцентно вытекая в фойе, оживлялись. Было там кого встретить! Одних громких имён с десяток.

– Смотрите, смотрите, Папанин! – восхищались помоложе.

Бывалые, тёртые обрывали:

– Потише, а то матюгнётся.

И точно, до дребезга стёкол раздалось:

– Валера-а! Ты?! Ё..!!!

К кому дерзость относилась, поменял курс. Сам из себя представительный, с запоминающимся лицом. Морской китель с особыми золотыми нашивками. Соображают: «Круче капитана». Поставивший всех на интерес – пухл, низковат. Добирал лишь былой значимостью, развинченными манерами. Обнялись, не пряча радости. Разница в летах, поболе чем за тридцать, некоторых удивила. А тем хоть бы хны.

– Помнишь Копачёво? Сорок второй? Ты шкет заморённый. А я поохотиться от присмотра Хозяина смотался.

– Иван Дмитриевич! Как же. Силёнок сапоги стащить не хватило. Ухитрился на рывок взять. Извиняюсь, вы упали.

– Всё. Бросаем мудиловку. Правим в ресторан!

Точь-в-точь Иван Папанин: неказист, груб, избирательно сердечен. Прятал свою неприкаянную одинокость. Боялся встреч с загубленными на том свете. Почему приблизил паренька, помогавшего в детском лагере? Мог бы Фрейд распутать. Мы проще попытаемся.

Путь к славе дался ему через великий грех. Ведь КрымЧК сварганили не для изюма. Занимались кромешной ликвидацией. Всех до кучи: с золотыми и серебряными погонами черноморцев, паладинов барона Врангеля и просто с господским обличьем, дамочек с детьми. С хорошо выраженными русскими чертами – туда же.

Троцкий (Бронштейн) аж взвизгивал: «… наши юноши в кожаных куртках – сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы – о, как великолепно, как восхитительно умеют они ненавидеть! С каким наслаждением уничтожают русскую интеллигенцию – офицеров, инженеров, учителей, священников, генералов, агрономов, академиков, писателей!»

В пору тогда Ивану сочувствие выразить. Это ж надо к таким юношам прибиться?! В предпочтении было – массово топить. Благо море рядом. Ну, ещё закапывать живьём. Расстреливать не любили. Но не гнать же далёко раненых, оставленных под честное слово в госпиталях…

Что после такого остаётся в душе? Гадать не будем. И про отношения с неистовой красной ведьмой Самуиловной[1], главной распорядительницей крымского ада по-большевистски.

Проверенный партией зашкаливающим изуверством, седлал должности одна другой краше. Наконец, полярный начальник из него получился. Точней сказать, назначили для отмывки рук. На всю страну прогремел с экспедиционной льдины. Война вообще вознесла до уполномоченного ГКО[2] на Севере. Военные и продовольственные грузы от союзников контролировали двое: он да Сталин. Различие в местах. Тот в Архангельске. Великий горец – из Кремля.

При отсутствии судов в порту выезжал Иван Дмитриевич баловаться дорогим ружьишком. (Вестимо, с привязкой к телефонной линии). Раз по деревне идёт, гордясь парой рябчиков. Навстречу подросток на лошадёнке, впряженной в телегу. Почти поравнялись. Хлёсткое, властное:

– Стой! Чей будешь?

Выслушал и скомандовал:

– Чаль клячу. С буржуйскими прикусками чайком забалуемся.

Упомянутое падение с лавки не смутило живую советскую легенду. Напротив, балагурности добавило. За тотчас поданным самоваром потягивают третью чашку. Изо всей арктической героики – про уборные дела в кастрюле. Повелел податься в моряки. Даже привстал, распаляясь.

– Знал бы ты, Валерка, какой в этом шик! Для души и для взоров! Чисто по-одесски впопад. Личико твоё, гляжу, флотско-княжеское. Уж я-то ваших перевидал. По сю пору в глазах стоят. Чувствую – не избавиться. Доконают меня контрики бледные.

Отпуская, взял слово приходить без церемоний. Попенял, что мало скушал угощения. Привычно диалектическую причину извлёк:

– По породе манеришь, не иначе. Поди, и на скрипке пиликаешь?

– Да. Играю немного.

– Эх, не по-нашему-то!

В хрустящей обёртке толстую плитку шоколада протянул.

– Снеси своей мамане, явной дворянихе. Бывай, браток Валера.

Охранник-особист, секущий всякий момент, дёрнул отроку башкой. Сам же Иван Дмитриевич почувствовал ком у горла. Кольнули неподобающие большевику мысли: «Сколько подобных мальчиков из-за меня не родилось? Кто послужит, как сумели бы те? На что купился я, гад?!»

Ничуть человек Сталина не ошибся. Поименованная грубовато, действительно урождённая Серафима Шиповальникова. В замужестве – Коковина. Детсад её на «третьем» лучший в городе. Не раскрадываемое кормление, вышколенность воспитательниц и нянечек. Кабинет опрятен, деловит. В документах, накладных порядок. На стене портрет кого надо. Проверяющим не в догадку сунуть за него нос. Сокрытая икона Божьей Матери больше всего бы их поразила.

Образцовая, впрямь, директорша. Шея точёная. Походка летящая, гордая. Бровки вразлёт. Речь приятной ясности. Могла улыбаться одними глазами. В садик является раненько. Перво-наперво отвесит поклоны истопнику с дворником. Под благословение подойдёт. Потому как те ссыльные священники и сана с себя не складывали. На летнем выезде фактики ещё вопиющей. Рискованно, надо признать. Обычно подошьют «тогды» доносец и… нет человечка.

Воля (домашнее имечко сына) отчитался за опоздание. Шоковый подарок протянул. Вспыхнувшая щёчками Серафима Георгиевна вчиталась в «англизмы». Поднесла к тонкому носику, втягивая приманчивый запах.

– Какао Ван Гутена напоминает. Прелесть.

Хотелось отломить крошечку. Однако пересилила желание.

– Волечка, ступай к младшеньким в группу. Постарайся, чтоб досталось всем.

Старшая сестрица Кира той минутой выводила меню.

1. Суп из кислиц, сныти, крапивы.

2. Пятьдесят грамм чёрного хлеба.

3. Кашка ячменная.

4. Иван-чай. Даже скромным девичьим взглядом не удостоила сладкую невидаль. Таковы они все. Как есть дворянско-поморские…

Покинем то время. Переместимся в другое. На бумаге это запросто.

Былой мальчишка – капитан дальнего плавания. Утверждён с восхитительным опережением: двадцатипятилетним! Подлянок партийных, к чести, не избежал. Визы лишали за… прекрасное знание английского языка. Субординацию рушил: с кочегарами(!) за руку здоровался. С заграничниками в портах на чужом языке свободно общался. Очень сие помполиту подозрительным казалось. И послал тот, куда надо политдонесение. Да яркого человека бесполезно в угол запихивать. Он и оттуда светиться будет.

Чуть смягчился режим, назначили возглавить отдел мореплавания. По справедливости выбор. Более достойного, хоть как-то вровень – «нет». Порешившие трудный вопрос досужно руками развели. Картинкой изобразить: растянули меха порванных гармошек.

На новом поприще заложенное в нём от породы и воспитания резко проявилось. Не заметить, того хуже – нашептать, ни у кого не получалось. Образ – и тот работал на удачу в делах. Я бы сказал: начался вживую интереснейший роман с судьбой.

Как подобных людей выразить? Надо дать им характерно проявиться. Случаи сами на цыпочках подойдут.

Шестидесятые – годы особые. Привитый Отечеству социализм выглядел бодрячком. Имелись даже весомые достижения в космосе. Но то вершили постаревшие гимназисты или выпестованные царской профессурой. Партийные божки надували щёки. Для прошибающего ободрения годились звания «Герой соцтруда». Любые двери с пинка открывали. Особливо на разбор дефицита – главной приманки жёсткой системы. Само собой золотая звёздочка с серпом и молотом улучшала жизнь во всех отношениях.

По московской разнарядке одна такая выделялась СМП. Ох, какой переполох в конторе начался!

Долголетний начальник пароходства Сергей Кузнецов решал всегда самовластно. Непредвзятый, отстало-правильный ёж-мужик. Без обиняков всех делами проверявший. По той единственной, но достаточной линейке, ладно зам. по мореплаванию Коковин подходил. Вот уж который выручательный случай за таковским. Распоследний из той же колоды.

Мурманчане с полученного новенького финского ледокола заупрямились колоть двинской лёд. Мол, то и сё. Прибыли к вам после тяжёлой проводки в Арктике. Главное – гребные лопасти не в порядке. Так что разворачиваемся восвояси. Бывайте.

На календаре весна 1963 года. Своих крушителей льдов ещё нет. Чтоб раскупорить порт, не подтопить окраины, поднялся на чужой мостик Валерий Коковин.

– Раз отказываетесь управлять, сам тем займусь. Всю ответственность беру на себя.

Кэп линейного полярщика о четырёх винтах, почувствовав вызов, бойцовски ухмыльнулся. Куда как матёр(!) был Юрий Константинович Хлебников. Сам из варшавских дворян. Участник Гражданской войны на стороне белых. Чудом не размолот системой под видом законного мщения. Георгиевский кавалер и он же – советский орденоносец за эпопеи в полярных широтах. Отведал сталинских лагерей и на закуску три года ранних хрущёвских.

Встали почти вплотную. Лицо к лицу. Каждый своё «я» молча выразил. С «белоусовцем»[3] вдруг что-то произошло. Будто признал по родовой многогранности правоту дерзкого визави. Впрочем, оба хранили редкую хладнокровность, приличествующую дуэлянтам большой руки.

Сдаются ли те, за которыми строй предков при благородных шпагах?!

Авторитетный «монопольщик» согласился колоть лёд. Не преминул по-офицерски достойно выразить извинение. Неловкость после стычки, только встречаться взглядами мешала.

Проформы ради Кузнецов трудным решением поделился. Прочие замы, сглотнув слюну, поддакнули. Да и как иначе? От шутейного стишка: Какого выпить нам вина? Спросите вы Коковина. И вам ответит Коковин, Что лучше водки нету вин. до серьёзнейших проработок Севморпути, будущего ледового причала Варандея. С сотню всяких расколотых проблем. И за всем рифмуемый с крепкими напитками Валерий Петрович. Не то, что намекнули – заранее его поздравили.

Под вечер несистемный мореплаватель захворавшую мать навестил. К месту добавить, оставалась она узнаваемо прежней. Не позволяла жизни ничуть себя подправить. Суматошной политике и что творилось – безошибочный диагноз ставила: «Не то. Всё не то». Ведала как бы наперёд. Да кто и когда слушал мудрых Кассандр?! Желая её ободрить, наставник капитанов про скорое награждение поведал. Неловкая пауза растеклась ртутью по комнате.

– Ты каких-то спас лично? Или пароход?

– Нет, мам.

– Сколько у тебя людей в подчинении?

– Много, мамочка.

– Значит: труд и заслуги общие. Так?

Серафима Георгиевна отвернула головушку. Похоже, мысленно с кем-то советовалась. Нарочито громко и весьма сердито затикали старинные часы. Успешный сын почувствовал себя прежним Волькою с папанинской шоколадкой.

– Представь себя с этой нелепой звездой. Представил?

– Да, мам.

– Теперь иди и откажись.

Разговор на эту тему не мог иметь продолжения…

До середины нового дня разгневанный начальник СМП расхаживал по кабинету. В уме не вмещалось простое. «Как так?! Эк, уязвил!» И по непечатному, по непечатному, пока не полегчало. Старшего кадровика потребовал.

– Кто первый по алфавиту из капитанов?

– Абакумов.

– Готовьте документы на представление.

… Нисколько не безобразная дамочка-смерть посетила каждого. В недолгих – случайно награждённого счастливца.

Папанин крыл матом, защищаясь от явившихся с ней бледнолицых контриков.

Собиратель СМП кивнул ей холодно, как старой секретарше.

Один лишь поморский дворянин, приподняв ослабевшую руку, улыбнулся. Знаковый, заметим, поступок.

На этом бы точку поставить. Да новая общерусская беда покоя не даёт. Продажными либералами пестуется «сетевой» человек. Размножен уже миллионами по затёртой матрице. Ничего святого за душонкой – мышкой.

Только опаутиненных пока всё ж недостача. Числу в самый раз, предложат вместо Родины мировой супермаркет. Покормят, кратко потешат и сметут, как двуногих тварей. По крайней мере, в некой папке излагается план…

Как в царёвом флоте

Незабвенное событие: первый день корабля. Всюду новодел. Всё отлажено. Технарская начинка тишайше ждёт. Каюты смахивают на пеналы первоклассников. Каждый из команды взвинчен. Особый подъём чувств распирает штурманов. Подымайся-де в рубку и… давай ход.

Гм, оговориться надо. Сдерживая рвение верхоглядов, механики попросят пару часиков. С бухты-барахты в машинной яме не бывает. Извольте задать постоянную готовность.

Так было и 28 марта 1964-го у стенки Балтийского завода. На промозглом невском ветерке трепетали флаги расцвечивания. Забежавший вперёд прогресса газотурбоход приковывал внимание. Не менее значимое – внутри надстройки. По одиночке в кают-компанию потянулся комсостав. Лишне замечать: мужчины строго по форме. Делово настроены.

Чёрные галстуки, мнится, на что-то смахивают. Никак, перевёрнутые восклицательные знаки. Понятно – с волнения.

Расселись, согласно золотым нашивкам на погонах, в удобные кресла. Благостно стало взорам. Есть на чём зацепиться. Края иллюминаторов с барашками желтеют стильной бронзой. Частоколом панели из ценного дерева[4]. Почтенно выдаётся к первому столу пианино. Матовыми лунами струят свет плафоны. Пиковый момент подчёркивает судовая тишина. Даже динамка не тарахтит. Последняя позволительная роскошь – электропитание с берега. Этакая неотстриженная родовая пуповина.

Незадолго до этого торжественный подьём флага состоялся. Пяток, а то и более рюмашек шаяли в головушках. Тянуло к шуткам, раскованности. Одёрнуть иль отдаться настроению, решал капитан. Но и над ним выделывался смешливый бесёнок. Незаметно ткнул под правое ребро. Подсказал мысль:

«Ты – главный. Тебе начинать. Да не будь занудой».

– Ну что, господа офицеры, долой с кочерги. Настаёт эра чистого, умного флота.

Изречённое резануло слух непривычностью. Какие, к чертям, господа? Вон на столешнице свежачок: газета «Правда». Значит, обязательная рожа Хрущёва с сотоварищами. Вечное заклинание в верхнем углу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Кому не лень, додумает: «С каких рыжиков?! Одни на «фордах» и «пежо» рассекают. Другие пупки почти задаром рвут». Всё ж повелись на «господ». «Ишь, кэптэн хват». По-разному заулыбались. Дескать, лестно, в точку. Уловив одобрение, мастер позволил себе наслаждение человека, собравшегося озадачить:

– Нам-то на особинку, что придумать? Это я о выдвижении традиции. Ни у кого такой нет. Лишь у нас будет.

Морские волки окаменели. По вообразительной части силён один из тысяч. Избранник неба чудом сыскался. Насквозь проспиртованный в гостиничном житии дед отмочил:

– Ничего нового тут не родить. Надо за основу взять, какая велась на царёвом флоте. Завести винный графин то есть. Перед обедом, знаете ли, не грех пропустить четвертинку стакашика. Иногда сама душа просит. Моряки мы аль прачки?

Гениально!!! Разом принялись дорабатывать счастливое озарение. Вопросов возникло! Мама рОдная! А что заплещется в графине? Дозволительно ли в столовой команды второй выставить? Ведь там по равенству тоже пианино. Как помпа на этакое скосится? И тому подобное. С ходу не расколешь. Мозговая атака удалась. Детали уточнились. Наперво: раскрепить от качки. Размерами желательно большущий, непросматриваемый. Да и как наливать? К тому ж надобен приглядный. На скорой минуте: «Да, видали в Англии целый галлон[5] виски. Ляпистый, из керамики. Имеет краник. Самое то!» С названием затруднились. «На «ко» кажись.»

– Пойдёт, – авторитетно подпёр дед.

– Хватило бы культнуждовских, – засомневался трёшник.

– Да ладно, чего уж. Скинемся! – возгласы народа.

Для рядовой команды решили также выставить. «Иначе обзавидуются, в партком настучат. Ну, а насчёт помполита, как получится. Завтра змей приезжает. Авось, втянем».

Мастер не ожидал безумно отрывного. «Ни хрена себе: на благом подловили!» Отступить – вроде унизительно. Память к случаю извлекла издёвку: «Оно, конечно, ежели, хотя однако всё-таки». Разряжаясь по чести, мнение утвердил:

– Лады. Но кто переусердствует Бахусом, подведёт всех.

Пеняйте на себя. Свободны.

Конец с венчиком достопамятному совещанию. Планида, что ль, общая? С негаданных ли причин? Только выгорело дело. Нате вам рейс за мечтой на «ко».

Капитан уже познал своё супер-судно. Так обломиться! На отходах, к позорищу, оно нещадно дымило на весь порт. (Это машинёры запускали «сапоги»[6]). Задний ход – рекорд беременой черепахи. Теперь кэп клял французов, подсунувших экскрементную хрень. Доставалось и министерским, страстно любящим заграничные командировки.

Жаль, заточенные существительные пропадали на уровне мостика. Куда как приличными вспоминались старые пароходы. Никакого тебе грохота. Просто санаторная благость. Его величество пар, что ни говори, незаслуженно отвергнут. Короче – доумничались.

С расстройства законно пропустить для смирения. Хороша стармехина доза: четвертинка стакана. Ай да Геннадий Гаврилыч! Удружил.

Всё ж сомнения мучили. «Подумаю-ка на досуге.» Честно до послеобеденного сна напрягался. Будто тупой ножовкой перепиливал бревно. Круг служебных мыслей замкнулся утвердительно. «Будем, будем брать!» Кого надо опасаться, соответственно обработан. По человеческой слабости сам не прочь. Раз «добро» получено – едрит твою налево. Дружно скинулись: кто пару шиллингов, кто побольше. Старпом не осудительно съэкономил на продуктах. В лучшем виде пузатиков доставил шипчандер[7].

Ох! Какое возникло оживление! Принялись невидаль рассматривать. Круглые белые бока её заманчиво кичились британщиной. Вестимо экой: малёваные львы, короны, завитушки. Завирально хвалебный текст. Главное – кранчик. Да-а! Презентация впечатляла.

От рукастых умельцев – немедля закрепление. Рядовых из команды просветительски подтянули. Почему сие? Посколь дозволительно. И те вмиг прониклись оказанным доверием. Разве с понятливым народом пропадёшь? Ни за что! Ни в коем веке! Традиция огромной исторической силы имела место возродиться. Виват!

Погода на море отменный денёк подобрала. Чистый вид с итальянской открытки – красочный штиль. Нежнейше голубел небесный купол. Густо-синий ковёр стлался под ним. Солнце к зениту не жалело лучей. Во всей этой роскоши «Печора» скользила крейсером «Диана». Правда, здорово не дотягивая до 20-ти узлового хода.

На судовых часах 11–30. Обед по уставу. Ожидаемо первым явился кэп. Следом искусительным змеем стармех. Двери кают-компании учащённо зараспахивались. «Приятного аппетита. Прошу разрешения», – проборматывал очередной нарисовавшийся, следуя к креслу. Только супницы не притягивали. Чего-то явно недоставало. Точнее, кого. А-а! Первопроходца с личным примером. Смелый, до острых крайностей бузы, поднялся.

– Господа офицеры, кому угодно – товарищи. Начнём возрождение лучших обеденных минут на русском царёвом флоте. Постигайте упущенное не по нашей вине. Это делалось примерно так.

Знаток Гаврилыч вмиг преобразился до великолепности. В лице обнаружилось породистое достоинство. Манеры отточены. Голос с благородной хрипотцой. Ни дать ни взять: окончивший Морской кадетский корпус. Выпуска этак Петра Дурново, Василия Верещагина, Римского-Корсакова. Школили тех отменно. Не поэтому ли, почитай, все они с местом в истории?

Далее чуть прозаичнее. С чайным стаканом дед двинул к заветной ёмкости. Секунда – и ровно четвертинка. Как бы студёную водицу зрелищно-медленно, не размыкая губ, втянул. Бесспорно, изящно. Просто молодецки.

Каждому восхотелось проделать то никак не хуже. Разумеется, и капитан не преминул. В массовке смекнул нацедить после помполита. Мало ль чего…

Градусный сороковник ещё как ощутился! С принятого на грудь зажгло душевно. Расположило к чёткому настрою. Впрямь: не зря жила с петровских времён особица. С ней, воодушевясь, и в одиночку не слабо выпереть на супостатную эскадру. Да и отрадно было расслабиться, загадать желанное. На «Дианах», «Аскольдах» непременно кто-нибудь музицировал. Печоровцы же трёх палуб и пальцем клавиш не тыкали. Что поделаешь: культурность после 1917-го долго не одобряли. Более того, подозрительно вежливых, по-господски типажных – в расход. За чужие языки – также под белы рученьки.

В послевоенном десятилетии власть смягчилась. Но как разом исправишь кромешные заскоки? Второе обделённое поколение уже представляло страну и флот. Неважно – торговый, военный. Представляло без выбора – и всё!

Впрочем жизненном, по надобности, дало бы нынешнему фору. Не знало, к счастью, пагубы денег, пошлого комфорта, бессмысленной рулёжки. В отпусках постоянное обременение: дрова, вода, помои. Всякое там приколачивание. Латание ветхих крыш, обмазка печек. Садили картошку вдоль мосточков на Новгородском и Костромском. Незатейно семьи питались солёной треской.

Холодильники «ЗИЛ» красовались в киножурналах. Фантазийные проклёвывались в «торгах» и разбирались, кому положено. Против рожна партблатного по силёнкам ли прати?! Обходились испокон проверенным. Самые хозяйственные делали ледник в сарайке. Такая вот здоровая убогость. Потому и неповторимы те, коряги-мореходы.

А что же в столовой команды? Там-то как? Верите – отменно. Проблемица лишь: ту воображаемую четвертинку с кружкой соотнести. Сначала дракон нацедил. К собственному удовольствию прилично ошибся. По строгой иерархии следущим – плотник. Уж не так явно. Затем точила со сварным. Грамм по пятьдесят всего перехватили. Живая очередь струилась, веселея на глазах. Балдёжное самообслуживание – нравы шкодные. Подколочки у рядовых моряков острее. Во внешнем виде образность пиратская. Сухопутные обзавидовались бы глядючи. На ином кряке пред залпом слышалось: «Не разгонись. Не у Хабарки. Смакуй стилягой». Учётную строгость наладили. Меру эмпирический вычислил токарь.

– Парни, надо выпалить «раз-з» – и краник в исходное. А кто на третье «зе» покусится – завтра пролетает. Ни моги плутовать!

Раньше для нижних чинов баталер старался. Проще выразиться – виночерпий. Не проштрафился – подходи к чарке. Опосля принимайся за наваристые щи. Флотский – государев человек. Лих, чуть должно придурковат, сметлив. Знакомит с великой державой в портовых драках. За неимением войны тузит бриттов, французов, голландцев. (О немцах и их марине долго не слыхивали). А известные пусть ищут кабаки для поколоченных. Пока не покинет пирс щеголеватая громадина под андреевским флагом, не расхаживать там петухами. Железное соблюдалось правило. Имперское!

Ревностно, истово служили. Поди, тосковали обсохшими на берегу. Непьющие скряги, накопив по гривеничку, заделывались крутыми в какой-нибудь Ершовке. Но и те не мошной гордились, а тату якоря на кулачище.

Тишь да гладь. «Переделыватели» мира ещё бегают в штопаных пейсах. Повзрослее – мухлюют в лавчонках. Гимназист Ульянов – кудрявый зубрилка. В коварном Лондоне подумывают печатать марксовы идейки кириллицей.

Довольно ознакомительного отступления. Очень мучит любопытство: насколько хватит печорских? Кто подвёл? Могло ли быть по-другому?

Следующий обед прошёл гладко отлаженным. Даже старпом пожаловал, что никогда не случалось. Пофиг сон. То-то! Теперь все в истинном меридиане. Греются настроенческими искорками, на сухую никак не высекаемыми.

Новые сутки. С погодой везёт. Достаивается детская вахта. Начало ожидаемого с минуты на минуту. Однако ж, какова досада! Оказывается, он – мастер – не первый! Розовощёкий медик на опережение припёрся. Всякий бы просёк: док Серафим в поддатии. Глазки его замаслены. Морденция кривится глупой нипочёмностью. Поэтому на кэпа уставился, словно на забавного пациента. И давай фамильярничать.

Неуставной перебор подействовал ушатом из болота. Мастеру ли молча сушиться? Как-никак из нервных военных мальчишек. Вкусил жестянку жизнь со всех сторон. Выражениями пользовался любыми. К примеру, госпитальных калек.

– Ты! Ты! Помощник смерти! Штопаная клизма! Вон, бездельник водниковский.

Разное восприятие помешало обоим определиться окончательно. Хитроватый со студенчества, Серафим не желал отклеивать зад. (Недаром в будущем главврачом поликлиники заделался и дочь Причерта[8] окрутил).

Обязанный безраздельно властвовать, кэп потаённо кипел нутром. Кают-компания полнилась с заметным оживлением. Прежде всего – стаканы под краник. Тусклой охрой проявилась в них братская влага. В силу отечественной привычки командиры изволили чокаться.

– Полагаю, доктору довольно. Разве компотику ему по состоянию. Впредь вести себя серафимово.

Капитанская прилюдная язвительность вынуждала к ответу. Пусть и жалким лепетом во спасение подпорченной чести. Щёки дока окончательно раскрасились. Голоском вместо куда-то подевавшегося настоящего: Сорока-ворона кашу варила. Сорока-ворона деток кормила. Первому дала – он воду носил, Второму дала – он дрова рубил, Ну и так далее. А ты, шестой, у ворот постой.

От защитной считалочки лопнула последняя выдержка.

– Помните, я всех предупреждал. Решение всегда за мной.

Не потерплю разведения пьяни!

Собственный рык побудительно стегнул к действиям, горячему разносу. Мастер сбесившимся барбосом кинулся в столовую команды. «Ё-ё!!!»

Явно закосевшие рожи боцманского кружка подсудобили гневу.

– Что ж вы, братцы, свинячите?! Такой(!) обычай в дерьмо слили! Сейчас же снять бочонок!

Не выкурились на сытое сигареты, а уж злополучные пузанчики под арестом. И в весьма надёжном месте, какова лишь одна каюта капитана.

Никто не ворчал, не бичевал словесно виновных в повторной гибели воскрешённой «чарки». Понимали: с допущенной затравкой бороться невозможно. Всё равно бы прокололись не сегодня, так завтра. Самое большее – к банной субботе.

Старшие смирились с крушением веры в человечество. Может, оно и к лучшему? По крайней мере, в 1 1-20 звякали бокалы. То приязненно чокались кэп, дед и примкнувший к ним помполит. Позволяли себе трёп достойный морских джентльменов. «Ну, пора!»

Мажорная троица спускается палубой ниже. Створ дверей кают-компании. Наиточнейшее появление! Слоёные приветные словечки отзываются восхитительной увертюрой в душе буфетчицы. Усугубительно, по чувствованиям Зины, в неё впрыгивает волнительная дрожь. От любого взгляда эталонных мужиков томно груди.

Жаль бабёночку. Воплощённая мужественность отвергает шуры-муры. Штучные люди – тайный промысел Божий.

Неуклюжую «Печору» часто канали шторма. Гавриловича же – множество отчётов по силовой установке. Закончит очередной, – скривится. Будто возразит председателем комиссии на защите дутого диплома. Хана цифири. Неисправимый романтик поднимается в рубку. Осмотревшись, сказанёт там:

– Клянусь Одессой и деревней Лапоминкой[9], упоительно у вас!

Обозримая разгульная даль подчинит его целиком. Разбудит восторг, подсунет любимую картину:

Низко стелет дым к норд-осту трёхтрубный крейсер. Серебряные верхушки волн дотягиваются до баковых орудий. Презирая восемь баллов, на шкафуте отбивали трёхкратные хмельные склянки…

P.S. К исходу того года под любыми предлогами рванули с «Печоры» мотористы, механики. И было с чего. Глушил их дикий шум «сапогов». В машине потная жарища, вроде как бороздят экватор.

Кому полагалось держать народ, протащили два решения:

1. От такой-то температуры наружного воздуха машинёрам выдавать вино. Ну и шефу, поскольку камбуз аккурат над адом по-французски.

2. Ни в какой каботаж, ни даже в ближнюю Арктику по чистой воде не посылать. А всё налево, налево, налево.

Рвать когти стало глупо. Здоровье? Пусть-ка оно потерпит. Ещё как славно держаться в кильватере лучшей традиции!

Вот так-то Гаврилыч, его нижняя команда слились с военно-морской историей России навечно.

Локатор с подвохом

– Больно помрачительной на удивление кажется история. Однако ж случилась. Сейчас, за зелёным ветеранским чайком, от неё веселеешь. А припомнить себя тогдашнего – кирдык всякому позитиву. Ну да будет томить. Расскажу. Добрый мой приятель Николай Котков уселся поудобней на кухонном стуле. Спеша, по компанейской вежливости, допил поместительную кружку. Бойко стрельнул глазами как пред удачной шуткой и… начал. – На якорной стоянке у Диксона ждали мы ледокола. Известное дело: караван в дальние севера собирается не вдруг. Неопределённость нашего состояния устаканивала ясная, слегка тёплая погодка. Прикинь, редко-таки навещающая пропащие арктические закоулки.

Раз за вахту убеждался по пеленгу: хорошо ль держит якорь? Исполнив пустячное, тут же решал: довольно с меня. Короче, торжествовала благая дрёмно-нудная скука.

С расслаблением боролся лишь начальник радиостанции Комаров. На поле умного заведования не обошёл и причтённый к нему локатор. Надо полагать, не зряшно. Нравилась питерцу работа на самом виду. Там-то лучшими послеобеденными часами жертвенно морщил лоб. С явными мыслями в очах похаживал в располагающей просторности мостика. Про удовольствие от картин обозрения сверху, полных суровых красот, и говорить нечего. Вдоволь насмотревшись вдаль, осознавая свою избранность, разворачивал складные листы техдокументации. Сопел над ними и то по-особому.

Когда жданьё перевалило за девятые сутки, нами распорядились: «Прибыть в такую-то исходную точку сбора каравана».

Выбрав хитрым подходцем всю возможную слабину, Комаров отстал от лампового старинушки «Дона». Последнее, что сотворил великий умелец – перещёлкнул боковой тумблер из положения «по норду» в другое: «по курсу». Мне вот так, дескать, больше нравится. Сами будьте с усами. А я на чай.

Была и более тонкая причина его поспешания. Солидный дядька путался с буфетчицей. От температурящих своих гормонов даже вёдра помойные выносил. Всегда желал опередить её заглядывание в каюту с воркованием: «пожалуйста на-а…» Договорить же получилось: «Не зажимай, охальничек, ты мой».

Помню, в конце моего бдения машина уже в полной готовности. Боцман послан к брашпилю. Опробован тифон. Запущен пожарник на обмывку яшки[10]. На штурманском столе откорректированные карты аж до самого Певека.

Вдруг по чертячьему заказу всё каким-то мигом спряталось в промозглый туман. Бак – и тот стал едва различим. Да ведь на «чё» славный локатор «Дон»?! Только всмотреться в него был уже не полномочен. Ибо ни секундой дольше меняюсь следующим штурманским чином. Не мешкая, берёт тот власть над всем дальнейшим. По весёлому расположению духа попутно угощает бородатым анекдотом.

Величали заступившего на королевскую вахту Валентином Ивановичем. Нечто галантерейное, в манере старых магазинских приказчиков водилось за ним. Эдакий любитель должностного беспокойства, попутного трёпа, значкист-всезнайка старпом Панкратов. Без разницы ему – что по-нашему, что по-аглицки спикать. В Гдыне же под ихнего полячить или экономику в мореходке преподавать. Всё-всё одинаково жареными семечками лущил.

Николай выдержал паузу, после которой на Руси обычно припоминают: «с года три аль четыре приказал долго жить». «Мда-а» – ещё растяжно молвят. Народно так, подкупающе задумчиво.

Новой минутой мой гость интригующе продолжил:

– Стало быть, чуть рисуясь, по громкой связи Иваныч декламирует: «Боцману вира якорь!»

Для порядка, косящим взглядом зыркнул в локатор. Видно, вдохновение и зуд поспешания чесались близ чувствительных точек гоношливой души. Хотелось, наверное, выглядеть чётко, красочно молодецки. Пусть и для единственного матроса своей вахты. «Ух, влёгкую сейчас изящный класс покажет. Даром, что в простокваше тумана. Будьте-нате, пробкою со чпоком, куда надо попадём».

Со стороны на него глянуть – кипеш чайника в натуре. При этом, поди, кумекал: капитан Ястребцев на мостик не поднимется. Потому как не придира. Редкий кадр порядочной морской школы. Меня ли, старпома (!), опекать докучным приглядом! Что ж. Очень верно. Крайне оригинальный человек был наш мастер, с доведённым до абсолюта капитанского дендизма стильным обликом. Даже отпускником хаживал по квартире в белой рубашке с галстуком. А уж на службе?! Будни превращал в праздники и чтоб всё блестело!

Женушку выбрал не где-нибудь с танцулек. Судовую юную радистку с каюткой на ботдеке[11] парохода «Ненец», на котором капитанила знаменитая Щетинина. Те, стало быть, с Владивостока прорвались. Они же гораздо отчаянней, на «Уралмаше» из Архангельска. Рандеву шикарней не придумать. В Лос-Анджелесе, заливаемом ночными огнями, без намёка на маскировку.

Некоторые вольности при сходе на берег от советской власти морякам позволялись. Ещё бы той не притворяться, в её-то обстоятельствах, выглядеть человечной?! (Это потом гайки радостно обожмут и даже зашплинтуют).

Так и встретились: Валечка и козырный второй помощник капитана Сергей, вдоволь накрутивший рулетку судьбы в сверхрискованных конвоях и одиночных плаваниях. Несколькими годами раньше, предположительно, участник секретного вывоза золотого запаса, при крахе коминтерновской Испании. Команду, вне сомнения, заведомо подставили из самого Кремля. ЦэУ типа зашибись: «при обнаружении военными кораблями стран, поддерживающих генерала Франко, судно взорвать». Единственной им защитой служил наспех нанесённый маскировочный окрас с мачт до ватерлинии. Заведомо гибельная решка легла орлом. Дошли. Слава Тебе, Господи!

Всё до копейки потраченное на испанскую авантюру страной Советов уравновешивалось чужим золотишком. Что ж. Немного отрадно для товарища Сталина, горько для нищего победителя Франко и… совсем никак для тех моряков. Не разлетелись в клочки – и ладно…

Теперь шла великая война на морях. Точнее – дикая мочиловка по числу потерь экипажей в стальных гробах с трубой. Счастливую пару нашедших точные свои половинки и их пароходы Бог миловал. До мирных плаваний обходился с ними отечески, продолжал беречь.

Вот в каких передрягах с замахом был тот Ястребцев! Два боевых ордена зря не дадут. Завидная кличка средь товарищей молодости сияла надраенной медалью: Серёжа-понт. Ну, кто бы от впрямь лестной на нашем сленге отказался?

Мимоходом вверну случай, чтоб ты Ястребцева (старшего) почти воочию в деле представлял. Точнее, про его капитанское чутьё.

Раз вышли мы из Игарки, гружённые досками россыпью. По невезению ли, по закону ли подлости шторм налетел. Из нашего каравана разбойный вылепил подлинного «ежа». Сама собой бункеровка в Мурманске отпала. Для серьёзной переукладки досок и прочего дали заход в Архангельск. Справив то и сё, подались на Средиземку. А навстречу нам одни невезухи: шторма за штормами.

В Северном море подлетел к нам вообще премьерно апокалипсический. Можно сказать, нагрянула жуть, если бы заранее не свыклись. Помню, вцепился я на вахте за короткий поручень у лобового иллюминатора и пялюсь на буйство волн. Вдруг Сергей Александрович входит в типажном своём облике, будто на штиль полюбоваться. Ни за что не хватаясь, начинает мерить мостик шагами, покашливать. И даже совсем нереально в той обстановке – к чему-то прислушиваться.

Туда-сюда походил и как рванёт на правое крыло мостика. В демонскую-то ветрину, в захлёсты брызг, под стремительные моменты качки! Я, сполашась, за ним. «Как бы кэпа не смыло!». Сколь возможно, Александрович перегнулся через планширь и возрился вниз. То же и я проделал.

– Где у нас правый трап? – кричит он мне в ухо.

Ответа не находится. Слишком точка осмотра неудачная. Да ещё вдоль низкого борта сплошняком обломы интереса горбатые.

– Разрешите вблизи глянуть? – и прочь бестелесным духом. Палубой ниже, после очередной волны, стальную дверь освобождаю с задраек и выскакиваю бесшабашно в упор посмотреть. А родимого нет! Утопился вместе с площадкой и крепёжными защипами. Ну, оценил запредельное чутьё Александровича?

– Да-а, – только и смог я отозваться.

… Заверну рассказ обратно к снятию с якорной стоянки. Не принято, как архикрамольное, второму помощнику контролировать старшего. Обошёлся обычным: пожелал В.И. удачной вахты. На что галантерейный наш торопливо буркнул:

– Хм, благ рю.

Уловил по тону любезности: «Ты ещё, мать твою, здесь?!» С лёгким сердцем покинул мостик на целых восемь(!) часов. Наведался для освежения причёски в каюту. Руки помыл, будто от забот избавился. Настроение, чувствую, на подъёме. Похожее бывает, когда прескучит тупое ожидание чего-либо. И тут ёк, с неба звездочкой новизна… К тому ж, по милости устава, вечерний чай в кают-компании.

Чтоб продолжить историю, дай-ка в интернете карту Диксона откроем. Отбыли причинно с кухни. Оживил я нотбук.

– Ага, заполучил.

– Значит, предстояло, следи за пальцем, двинуться к югу, обогнуть остров и айда на восток. Предметно видеть начало пути можно было и с нашей стоянки. Но тут же незадача – туман. – Иваныч вперился в экран локатора, показывающий, невдомёк ему, красиво сложенную фигу. Да такую, что картинка в нём вовсе не совпадала с картой. И как той наложиться, ежели тумблерочек перещёлкнут?! Настоящее ведьмино зеркальце в конец одурачило старпома.

Эх, ма! Попёр он, без царя в головушке, средним ходом на север. Рядом ни единого маломальского посвященного. Приобретённое на показ достоинство добавляет Панкратову гордой самости и уверенности: на юг, де, правит. Не сам, конечно, матрос на руле, что попутно переминался в старых загнутых кирзачах. Припоминаешь кусочек классики советского торгфлота? Мрачно-белесый кокон тумана не навевает им ничего. Только чуткие души, видно, беспокоит предпокойницкая жуть – жесть?!

Подсказка «Дона»: «Смотри, узкость какая-то!» не смущает упёртого. Напротив. Воспарил в душе океанским альбатросом. Попробуй-ка, сбей на лету. Реет и реет в том подстроенном замесе – разъебаем с Покровки. Сколько из-за таких вот «господ положения» перетонуло кораблей?!

«Эге, – подумал я, – хоть стара история, а как товарища заводит. И мимики в лице подпустил. Заново давнишним днём живёт».

Николай меж тем начал, не остывая, к развязке клонить.

– Только взялся за подстаканник, невообразимая стальная трясучка: бум! бум! бум!

Все вальяжные чаепитчики ошпаренно повскакали с кресел. Шасть к иллюминаторным стёклам. А за ними невиданный чумной апофеоз полосатой жизни! Светопредставление!!!

Откуда-то взявшийся средь моря деревянный причал прошивался могучим форштевнем нашего «поляка». Влево, вправо сновали в первобытном ужасе люди. Резвей их газовали прочь только машины. В вертикально падающем стрекаче неслись метеоритами крановщики. Рубщицы товара, дурдомовски вопя, летели балеринами, неправдоподобно отталкиваясь от воздусей. Осыпались, как карточные, груды мешков, труб, ящиков, кирпичей.

Ничем не пуганые добровольные аборигены, понаехавшие за длинной деньгой, паниковали натуральней голливудских съёмок о Кинг-Конге. Поселковое достояние Диксона в секунды заимело вид вселенской катастрофы. Но при всём том советская Арктика, определённо, обрела очередного героя на волне трудового вдохновения. Потрясным финишным аккордом незадачливый Панкратов выдал в машину «стоп».

Тогда-то Ястребцев на мостик ворвался. На проклятия ли тратить время?! «Белозерск» ли памятником за частоколом руин бесславно бросать?! Да пусть хоть чертячье царство поперёк и по сторонам.

Ручку машинного телеграфа рванул на себя. «Полный задний!» Главный двигатель, чуть помедлив, среверсировался. Послушным морским зверем напрягся тяжелогружёный теплоход от неколебимой воли. Предельные обороты винта погнали яростную дрожь с кормы до надстройки. По чуточке, волосочечку, затем, пересилив, родной как батя, стал уверенно сползать на глубину.

Кажись, не слыхали скрежета корпуса. Вон оно, капитанское везенье! Замерили балласты, льяла трюмов. Цело днище! Спустили вельбот и с него осмотрели всё, как следует. Так и есть. Не пропоролись! И даже ледокольного профиля форштевень, крушивший колуном сваи, настил причала, что ни попадя, тоже сохранён! Вон сколько чудес! Рядом везде здоровенные каменья. Мы же, словно по заговорённым створам, песок сыскали.

– А ругался кэп?

– Э, нет. Слишком интеллигентный, уравновешенный. Чисто аптекарские часы. Благодаря его признанному всеми гранд авторитету разборка в «пентагоне» была мягкой.

Сотворившему, якобы, предпосылку к ЧП начальнику радиостанции влепили строгий выговор.

За влечение к ложным курсам, бестолкового в действительно насущном эрудита-старпома, равным воздаянием хрясть по заточенному самолюбию.

Стороннику доверительного благородства, капитану Ястребцеву, заранее извиняясь, наскребли стыдливое лёгкое замечаньице.

Огромнейший счёт за новый пирс Диксона, ни судясь, ни рядясь, СМП оплатил. Монстр(!) как никак. Это вам не нынешний частный Буратино московского папы Карло.

Сходил бы в архив. Взял судовой журнал. Много чего к теме мог присобачить. Хотя бы привязку по времени, датам.

– Что ты! Что ты! – замахал я в простоте руками – не дадут.

– Как не дадут?

– Да скандалили недавно. Есть такие Павлов и Сомкин – молодцы мужики. Пишут у нас про ветеранов. Дык и им не позволяют в архив заявляться. Ша, мол, закрытая информация.

Зря, что ль содержат службу безопасности? Шеф её на полном серьёзе, когда что-то понадобится, лично шествует в ту пряталку жухлых бумаг. Архивные напуганные девчата подшустрят, нароют. Снова подрезает он базар-стрит Выучейского. Ещё раздутей от важности выдаёт доставленное под расписку. Во как! Старая чекистская метода. Играются в какую-то там секретность. А тем паче журналы. Да ни за что! Залупятся купчишками в борделе.

– Ну, нет так нет, – просветился в весьма странном Николай. – Ты обязательно про девушку напиши. В прошлый раз о которой рассказывал.

Мы оба немедля прыснули от смеха. Настроение перемагнитилось.

– Сейчас пост. Первого мая закончится. Тогда можно и оголёнку подпустить.

– Ладно. Давай прощаться.

Довольные содержательной посиделкой, жмём друг другу руки. Замечательно, когда есть друзья по былому ремеслу и по жизни!

Не капитанское дело

По приходу в порт – изволь команде деньжата. Никого не интересует, как это сделается. Вынь да положи. Третий помощник скропал ведомость загодя. В похвалу сказать: ещё до Моржовца. Не с холодной рассудительностью вершил рукописный труд. Напротив – был зол. Нервно тыкал в чернильницу ручку, чертыхался. Подставившие его находились в недосягаемых министерских сферах. Cпрос бы учинить: «Зачем скостили на судах бухгалтеров?! Не уж-то соцу не взбухнуть без смешного мизера?» Наконец все тридцать девять фамилий по ранжиру выстроил. Присовокупил судовую роль, отчёт по суточным в валюте. Чётко с завитушками на бумагах выделялось: т/х «Волга». Невольно тем гордость выдал за родимый теплоход. Чтите, мол, конторские крысы.

На подпись капитану палубой выше поднялся. Всё в лёгкую управив, тотчас расслабился. Встречай, Архангельск! К бирже Молотова, что потом именовалась 16–17, поимели честь встать. Доски россыпью – стоянка долгая. Каждый из «волжан» озабоченно осведомился:

– Умотал трёшник за деньгами?

На что слышали друг от друга:

– Кой хрен ему ещё делать?

Меж тем парень на двух трамваях одолел немалый путь. Несколько минут потратил на ходьбу до нужной службы пароходства. Этикетно постучался в дверь рассчётки. После сякого удача проткнулась первомайским шариком. Словно поднесли к её бочку растопыренную скрепку и… «пук».

– Вы, голубчик, что понаписали?! Ответственный финансовый документ неряшлив, чуть ли не соплив. Сколько недочётов! По претензиям насчитала пунктов шесть. Возвращайтесь и переработайте.

Облом исходил от суровой, довольно молодой тётки. Взгляд сургучных глаз прожигал резкостью, дырявившей насквозь. Да и сама она воспринималась линованным жёстким бланком. Вдобавок мегера принялась объяснять, как выглядит образцовая отчётность.

Молодец тупо кивал головой с отросшим чубчиком. Почему-то единовременно скреблась мыслишка: «Хлебнуть пивка. Самое то».

Покидая нищим набережную, осмотрел вкуснейший ассамбляж мороженицы. Копья едва хватало на трамваи. И это моряк-загранщик?! У остановки «Кузницы» оценил другой ларёк. Несколько явных слесарей церемонно сдували с кружек пену. Затем тянули начальный смачный глоток. Плохо отмытые рожи неподдельно выражали счастье.

«Ладно, погожу до завтра». К тому же знал: вельветовая курточка с патентами, бостоновые брючата впечатляют в улёт. Унывать излишне.

Про то, что посланный вернулся пустым, не сразу поверили. Планы на привальную под вечерок провисли трюмным брезентом. Лучше бы трёшнику запоносить аль под собачью свадьбу угодить. Да выпал, по всем вероятиям, худший вариант. Чего, бедняга, только не услышал?!

Экипажники ровно рашпилем прошлись по его умственным способностям. Вспоминали, не в пример, сокращённую Таську. Зело бабёночка шустра. Бессчётно по разам наличку доставляла. Какие искристые выдавала словеса! «Капитаном я не буду, а подкапитаншей-то всегда».

Давший повод этак выражаться, вызвал следующего по цифре. Изобразив гнев, задачу поставил:

– Убогого штурманца выспроси, в чём проколы? Завтра, к концу обеда, быть с деньгами на борту. Уразумел? – вопросил, как хуг правой примеривая.

Палубами ниже уже ругали не своего недоделанного, а кремлёвского: «Ну Хрущ! И до флота добрался. Затейник долбаный». Схожее с общим мнением капитан Курбатов не озвучил. Однако до благого исхода нахмурился по-штормовому.

Тот дошлый второй помощник солился в авторитете. Был въедлив с погрузочными коносаментами. Находчив даже спросонья. В лице не стирал ответственную упёртость. Давно искал повод подать себя с козырным перебором. Обрыдло-таки тащиться до старпома. Теперь-то он себя покажет!

Короче. Назавтра выбритым до синевы с переделанными листами отправился надменно отвоёвывать получку. Как из картинной рамы сошёл с подножки первого вагона на булыжный перекрёсток Энгельса. Фатоватой зрилась его победная походка к крепости белой управленческой двухэтажки с башенками по углам фронтона.

Ага! Уже сфокусировал зрение на филёнке денежной двери. За ней, вымучивая улыбку, говорит, точно расшаркивается.

– Первый блин комом, извиняемся. Взгляните на безупречные. Команда очень-очень с получкой меня ждёт.

Та же особа просмотром поданных бумаг занялась. Ходатель примерил заискивающее выражение лица, любимое всяческим начальством:

– Это лучше. Да. Да. Пройти лишь не сможет. Битый час вчера втолковывала вашему. Как он по картам ходит? Проще простого в толк не взял.

Не сразу нашёлся огорошенный секонд:

– Знаете ли, после нашей Таисии… Чего там, научимся! Желали бы денежки сегодня.

– У меня таких – четыре желальщика. Даже при всех учтённых замечаниях не сможем выдать.

На том моменте из радио полилась распевная новинка: Едут новосёлы по земле целинной, Песня молодая далеко зве-ни-ит.

– Страна, догадываетесь, в каком сейчас напряжении? Вся наличка в Казахстане. Карандашиком вам пометила, где исправить надо. Предупреждаю: на неделе появляться бесполезно.

Оставался последний шанс: взять на презент. В кармане широких по моде штанин лежали западные пустячки. Запустив туда руку, внутренне похолодел. Объект охмурения въяве зачат не для извинительных слабостей. Не женщина – стальная балка форштевня. … Скоро ли я увижу Тебя любимая в степном кра-ю-ю?

– напоследок долетело уже в коридоре. Настолько обескураженным волчара с парохода себя не припоминал. Развернуться на новую попытку – глупо и осложнительно. Проваленное поручение требовало срочной промочки горла.

Старый «Полярный» идеально подходил для огорчительной швартовки. За пустым столиком побарабанил пальцами по синей корочке меню. Подплывшей уточкой официантке, изложил желаемое удовольствие:

– Значь так. Графинчик холодной водочки. Окрошку со сметаной. Зелени побольше. Пару бутылочек жигулёвского, э-э, сёмужки солёной. Плачу «паутинками».

Вострушка в белом передничке округлила глаза. Несомненный штучный Садко предлагал заграничную невидаль. Не будучи дурой, наперёд благосклонно кивнула. Неупустительно вопросик задала:

– Носить-то их как?

– Чтоб причёски-барбетки не портить, на ночь натягивать надо. Полдюжины тебе с наваром. В Питере по двадцать рэ идут.

Бархатная ручка то самое неразглядное смахнула в кармашек для блокнота. Уже не уточкой – дамочкой-усладой, покачивая бёдрами, двинула к кухне.

Солидный дневной клиент положил нога на ногу. Время тормознулось. Только и забористый «ёрш» не притупил ощущение провала. Подымаясь по трапу, вовсе себя стеснялся. Отвергая публичность, шасть в каюту мастера. Так, мол, и так.

– Двадцать два несчастья! А на шуры-муры пробовал взять? Они там все девы.

– Видели бы вы её. Арифметика засушенная.

– Эх, ты, обалдуй стоеросовый! Сгинь с глаз.

Дальше мысли про себя: «Послать на амбразуру очередного? Провалит одним видом. Морденция – стёртый пятак. Лыс, пузат, до чертиков прокурен. Вернее – самому попытаться».

Ещё со школы будущий кэп уверился: мужского превосходства нет. Он ли не старался первенствовать в классе? Ни шиша не выходило. Скромная девчонка Кира собирала пятёрки, как клюкву за посёлком третьего лесозавода. От того наградной бюстик Сталина достался по праву ей. (Вождь и Золотую медаль до поры подменял). Далее жизнь обернулась к одноклассницам не по-честному.

Выпало им расцвести под поколение мальчишек, которых выкосило в жертвенной кадровой армии. 1920-й, 21-й, 22-й, 23-й года рождения отмечены общим: пасть за други своя и не всякому любезное коммуняцкое Отечество. Если и вернулся кто, так калекой. Фронтовые наркомовские заменила ларёчная водка – догубительница. Ажно увечных, спившихся разобрали по жалости и нужде бабьей. Сдохшая война мстила за Победу расподлейшим, гнусным образом.

Запомнивши прошлое соперничество, справлялся о Кирочке Коковиной. Но кроме того, что учится в институте, ничего не выведал. Сам же он за голодное лихолетье отъедался в мореходке. Никто бы не признал в ладно сбитом курсаче «третизаводского» заморыша.

Покатила, покатила бильярдным шаром капризница удача. От личных качеств оттолкнувшаяся, потому всем понятная, вызывала к Михаилу везение во всякий день недели. Верно и другое: мужички значились тогда в страшном предпочтении.

А у Кирочки стряслась беда. При всех-то ярких задатках. Удостоенная красного диплома инфака, напоролась на «лестную» пошлятину эмгэбистов. Красота-де вкупе с английским для нашего ведомства подходят. По разным легендам контактируйте с иностранцами. Именно с теми, на кого укажем. В интересах разработки иногда придётся, извините, лечь. Чего вы покраснели? Агентурная работа вне системы открывает блестящие возможности. Всё по высшему классу, особое! И квартира отдельная будет. Соглашайтесь.

С отсталым сознанием прикинулась переучившейся и – прочь из Архангельска. В огромном городе Ленинграде приютили её дальние родственники. Хоть сами уплотнённые, выделили коечку за занавеской. (Долго с блаженной радостью от малого так и жила).

Работу решила искать по отзвуку сердца. Ходила и читала с бронзовых досок на зданиях. Сокровенный камертон души всё молчал. И вдруг как нечто свыше: «Центральный музей военно-морского флота». На стрелке Васильевского острова смотревшийся пантеоном и её погибшему поколению.

Затрепетало сердечко, как перед спасительным прыжком через бездну. Пустым сочла осведомиться: каковы музейные получки? Неповторимыми и замечательными представлялись ей, отдавшие жизнь за Родину. Пальчики Кирочки дрожали над пожелтевшими листиками коротких судеб. Прикасались к холодной стали кортиков, прицелов, кожаной гладкости планшеток. Координаты гибельных разверзнувшихся хлябей доводили до слёз. Вечно молодые, пригожие парни, жениховски улыбались ей с чёрно-белых фоток.

Оставалось любить их всех. На святых небесах, где бравые пребывали, ничего про нас ни тайна. По благодати данной воинству жаловали они душевной крепостью свою берегиню. И «аллюр три креста» по ангельской почте. С тем «щитом», оскорблённая за оксфордский инглиш, закончила библиотечное отделение института Культуры. Теплее как-то к музейному делу.

Исподволь обволокло Кирочку захватывающим с ним романом. Оболганная флотская история под андреевскими стягами требовала сатисфакции. «Все гордые и смелые» ждали мягкой поры. Первой решилась слабая женщина. Всего-то – старший библиограф.

Названия кораблей, списочные составы команд, вооружение – вобрала удивительная память. Сколь власть ни кривилась, герои с запретных страниц стали оживать. Происходило и забавное: некоторых примечала Кира воочию. Вот на станции «Гостиный двор» сошёл чем не князь Димочка Голицын с «Ретвизана»! А сейчас – почти Виктор Денисов 2-й с «Пересвета» вира по эскалатору. Без никаких – командир плутонга!

Метельными питерскими ночами в странных снах кавалеры орденов, жалованных государями, просили поминальных молитв. И непременно в Никольском морском соборе. Вздыхали, что в великом городе не стало знавших их чистых душ. (Красный террор по-пещерному безумствовал). Необыкновенно трогательно, изысканно прощались: «Лишь Вы нас помните, мадмуазель Кириена. Мерси». После таких сновидений, как от прекрасных грустных стихов, обмирало её сердечко.

Все выпуски Морского кадетского корпуса могли бы раскланиваться с Кирочкой на Невском. Ради ответной приязни стоило выкраивать на обновки. Впрочем, обаяние северяночек в ухищрениях не нуждается.

Носовые фигуры красавцев клиперов, построенных в Архангельске, напоминали о малой родине. Под ними и лечилась от часто накатывающей волнами печали.

Причинную связь давно умница раскрыла: невозможна и малюсенькая долечка женского счастья. Напрасно роптать на непосильную ношу. Миллионы нас с похожими судьбами. Получалось, «рождены на страдания, чтобы, как искры сгорая, устремиться вверх». Всё иное заказано им напрочь. Но для неё, утешалась, мечтая, будет неправдоподобное исключение.

Когда-нибудь, завидев знакомую возносящуюся душу, былые эскадры отсалютуют главным калибром. Красавцы офицеры флота Его Величества с улыбками возьмут под козырёк.

О, как восхитительно на пылающем броненосце «Ретвизане» взвился флажный: «Микаса»! Иду на таран!» Хотелось и ей набрать: «Наперекор. Всё равно. Счастливая! Счастливая!»

На жизненном пути Мишка Курбатов замечался в непростом понимании. Рискуя быть окрученным, дарил ночи страдающим печальницам. Частенько какая-то залетала счастливой мамочкой. Виновный в том не снимал с себя долга и впредь пополнять русский народ. Один, по сути, за целую полёгшую роту справлялся.

Девичью игарскую безнадёжность не по-всегдашнему выдержал. Честь по чести поступил: с печатью в паспорте. Только меняться после сибирского деяния почёл за трусливую благость. Сродни подвигам, свершались сами собой: не пошло, без ненужной игры в чувства. Артистично, словом. Друзей-приятелей имел по той же характерности. В их сознании жалкий негодяй крутил руль, обходя русскую трагедию вымирания.

Чего-чего, а усатые её постановщики с 17-го года не меняли афишу. За подобным упоением от кровищи народа 41-го дождались.

Лишь партийные фантики с оптимизмом куды-то там коммуниздячно смотрели.

Спасительным оказалось одно: преступить заповеданное. Не греха же ради! В труднейших невзгодах есть Божеские послабления. Нечто ответа на фарисейский тупизм: «Не позволительно исцелять в субботу». В том утвердился уже не Мишка. Хват капитан осознанно продолжал однажды начатое.

На сей раз случай особый. Дрейфить ли с того? Как кричал генерал Милорадович под ядрами: «Ребята! Вам не первую деревню брать!»

Герой деликатного фронта ступил на берег достаточно подготовленным. Очертания цели сложились из россыпи слышанного.

Звать – Лидия. С восемнадцатого. В войну носила погончики лейтенанта интендантской службы. Вела ведомости зарплат. В том числе капитанские и жён моряков. Часто ходила заплаканной – гибли её подопечные суда. Поревевши над очередным скоросшивателем чуть ли не с родными фамилиями, несла его в архивную комнатушку. Руки папку к груди прижимают. Из каждого кулачка торчит мокрый платочек.

Обычным состоянием – не по званию голодна. Офицерский паёк не имел веса, поделенный на всю коммуналку. Подписчица на сталинские займы, эскадрильи, танковые колонны довольствовалась остатками получек.

От слабости мечталось до головокружения. «Вот окончится проклятущая. С кем-то непременно познакомится. Мужчина, тот, конечно, будет обстоятельный. Заранее расспросит: честно ли себя вела? Ему поведают, как есть. Она же доверится. Сердце подскажет. И сейчас говорит: суженный живой, сражается».

Война по сути – злобная колдовка. К горьким, ещё несложенным стихам и её причастной сделала: Ещё до встречи вышла нам разлука, Но в этом, милый, нет твоей вины…

Намеренно или случайно кэптэн попал под обед. В кабинете с несколькими столами – узнаваемая Агафонова. Остальных сдуло до близкого базара меж Театральным и Банковским. Уже больше мышей и суеверий боялась Лида мыслей о несчастности. Поэтому старалась себя занять. Всегдашняя уловка выходила взаправду деловой. Крутанёт ручку арифмометра «Феликс», погрузится в цифири, что-то запишет. На костяшках счётов механических перепроверит. После двух обработанных ведомостей обязательно курнёт в затяжку. Табачную горесть запьёт холодным чайком.

Вошедший воспринялся досадной помехой.

– У нас обеденный перерыв.

– Что вы говорите?! – наиграл нахал, неожиданно провернув ключ в дверях.

Лида вскинула испепеляющие глаза. Да все хлёсткие свои словечки растеряла. Незнакомый мужчина-капитан воспитанно приблизился к ней. Чуткий носик уловил приятный запах трубочного заморского табака, здорового сильного тела. Вблизи визитёр – само мужественное обаяние, против которого не существует женского отторжения. Начал он с обезоруживающего:

– Лидочка, я к тебе.

Голос – проникновенней некуда. Зачарованной русалочкой плыть бы и плыть на его волнах.

Нисколько не смутясь, взял за руку, гипнотически заставив оторваться от стула. Теперь оба стояли почти прижавшись. Сие обернулось для бывшего лейтенанта невыносимым обморочным состоянием.

– Голубушка, ягодка моя, – прозвучало со страстным дыханием, сравнимым с вытянутой взахлёб большой рюмкой ликёра. Голова почему-то запрокинулась, не восприняв твёрдость столешницы. Закоротило складками юбку. Телом овладела сладкая ответная истома. Балетные ножки Лиды оказались неподобающе подняты. Стало вдруг хорошо по нарастающей. Не стыдно. Нет. Чем она хуже? Чем виновата?

Возвращение в себя обдало благодарной нежностью, понятной мученицам военных судьбинушек. Настоящий мужчина уважительно подал отсутствующий на ней предмет. Взглянул на редкие золотые часы «Победа».

– Без десять тринадцать. Пора на судно.

– А вы, собственно, зачем? – нелепо прозвучал вопрос из-за шкафа.

– Да насчёт денег команде хотел поинтересоваться.

Похорошевшая проступившей мягкостью черт Лидия выпорхнула в обычном облике.

– Позвольте представиться: капитан Курбатов с парохода «Волга». Приятно, кстати, накоротко познакомились.

Не ожидая от себя, путая железную очерёдность с лёгкой учтивостью, будто на день рождения, подарила:

– Если ведомость при вас, давайте подпишу и, пожалуйста, в кассу.

– Весьма тронут, Лидуся. Ты вся из милых достоинств.

Прежде чем выйти, кивнул с незабываемым взглядом. Так бы и выбежала опрометью следом.

Таксомоторных услуг просто не существовало. Крутой оригинал в шикарности капитанской формы отбыл в полудеревянном вагончике. Вдоль окошка потянулся ещё более деревянный город. При исполненном, в ладах с совестью всегда и везде недурственно…

Помрачительно осознать сотворённое потом со страною. Многое при поспешном её сломе, не без предательств, изменилось. И несть числа в стрессах и безденежье до срока отошедших в иной мир. Среди дождавшегося сестрицу военно-морского братства – Кирочка Коковина. С благородными поручителями, которые лично известны Господу за мученические венцы, не страшен и Страшный Суд.

Пусть в атеистическом понимании земная жизнь её не удалась. А строго по чести? То-то!

Прожившие дольше характеры ещё более закалили. Девяностопятилетняя Лида, зля болезни, сплясала на своём юбилее в «Меридиане». Надеялась: за горькую одинокость будет понята милосердным Отцом Небесным. Она ли не претерпела с отзывчивой, нежной душенькой?!

Весь растраченный Михаил Курбатов испытывал сплошную полосу везения. До опрокидона системы возглавлял «Инфлот». В Лондоне был представителем ММФ. В министерстве чем-то руководил.

Да(!), ещё на открытие стеллы «Архангельск – город воинской славы» приезжал. Три денька прочувствованно сиживал в «Пур-Наволоке» за коньячком-с. Панорамой Двины любовался. Изменившиеся улицы, лишённые памятных прекрасных домов, его огорчали. Лишь старость, оказывается, способна на честные сравнения…

Пусть и запоздало, хочется искренне воскликнуть:

– Какие люди!!!

Вписать бы в вечные помянники их имена и заповедовать гордиться.

Послужившее поводом к этой бывальщине на поверку вышло боком. Деньги, тупо вбуханные в целинные земли Казахстана, пропали без отдачи. Распаханная степь запылила чёрными бурями.

Главный тимерязевец Никита Хрущёв сделал непричёмный вид. На возрождение своего русского Нечерноземья стало поспособней плевать. Поскольку вся скопленная Сталиным на то дело финансовая заначка тем лысым профукалась. Посевные площади России обречённо скукожились в два раза. Вот когда начали вымирать наши деревни! Но это ничуть не заботило первого пустобрёха и раздербанщика великой страны.

Правда, под дикую неразбериху незаметно для американцев построили космодром. Увы, теперь и он не наш. Унизительная его аренда, умыкнутые заодно по пьяному ельцинскому разделу несколько русских областей[12] – скорбный всем урок.

Нипочёмный док

Для старых моряков, обретающихся на покое или затянутых в дачную воронку, есть несколько заветных, ключевых словечек. Произнеси их – кивнут седыми головушками, попробуют приосаниться. Не мешкая, выразят полную приязнь к вам, на какую способны отзывчивые люди.

Одно из таких, по сути, пароль: Игарка. Вот и у меня замирает от его памятного звучания благодарное сердце. Разом вспомнится, что когда-то был молод. Палубы и плиты машинных отделений снова станут привычней асфальта улиц.

Полноводный, чистейший Енисей, как и тогда, потрясёт воображение. Вся красота земли вберётся в его заповедную дорогу к океану вечных льдов. Вновь проводит борта лесовоза островерхая, на разные оттенки сине-зелёная тайга при державной реке. Рыбацкие становища будто пахнут по ветерку царской ушицей. Уколют жалостью проплешины брошенных деревень. Эти немые свидетели русских непрочитанных трагедий.

Из-под среза берега нежданно высунется древний скальный пласт. Мол, мамонтов помню, братец ты мой. Знашь, куды они все стырились?

А восход солнца во всей роскоши намытых небес без заводских и всяческих труб?! То ли ещё коренилось там с рождения мира!

Однако ж нужно внести некую особую поправочку. Любой человек в каждом возрасте живёт по меняющемуся своему разумению. Прилепляется душа-невольница к сиюминутному, кажущемуся обманчиво важным. Не до того ей и не до этого. Но пройдёт золотое, крендельное времечко, канет в никуда. «Ай-яй», выяснится. Настоящее-то вот где было! Нечем проплывшего когда-то за бортами теплохода равноценно заменить. Обманулся, никак.

Кроме того, что нас отвлекало, пусть-ка скудность прошедших времён засветится. В коммунистической серятине непозволительно жалким выглядел со стороны почти каждый. Лишь допущенные в разной степени к западному миру могли модничать, кой-чё эдакое иметь. Та прелесть вроде нынешнего китайского, турецкого шмотья, смешно сказать, вызывала местечковый фурор. Помимо подконтрольных таможне забугорных отоварок спесивился в портах бахерностью магазин «Альбатрос». Стольные грады Москва, Ленинград выпендривались крейзово подававшей себя «Берёзкой».

В первые захаживали моряки, их подруги, тёмные личности, перекупившие отрывные чеки Внешторгбанка. Вторые, с гораздо люксовым выбором на полках, продавали уже за валюту. Все к той данности системы притёрлись. Чесняги розово грезили недоступное однажды заработать. Склонные преступить закон смекали, как бы в одночасье разжиться тем же самым.

Уточним: шёл конец восьмидесятых. Кое в чём послабления наметились. Только не от вдруг обуявшего верхи прекраснодушия. Вовсе нет. Начали цэкушники скрытно свою же систему рушить за более шкурное, чем от неё имели. Народ же морочили загадочным социализмом с человеческим лицом. Раз так, то и за дополнительные работы: штивку зерна, зачистку трюмов, крепление каравана стали платить. Опаньки-и(!) – чеками!

На столкновении старых и новых подходов к людям приключилась потрясная история. Да ещё какая!

Под конец октября запарил Енисей, как бы решив на зиму помыться. Впрочем, вальяжная банька накрылась медным тазом. Без особых церемоний приспел к тем местам пробный двадцатипятиградусный мороз. Чуток бы ему задержаться. Несколько остатных судов в игарской протоке добирали караван. Об увольнении на берег нечего и мечтать. Лёд прямо-таки на глазах за какие-то сутки охватил своими тисками теплоходы. Только кромки его слипания с бортами, как следует, не окрепли. В целом картина напоминала строевой смотр на плацу из-за своебытной тамошней швартовки: кормой к острову, носом к Игарке.

Смотрящим воителем прибыл ледокол «Капитан Мелехов» завидно мощных классных форм. Некогда нёсший тяготы линейного на трассах Севморпути, за свой тридцатник в Арктике ничуть ни убился. И теперь, по крайней мере для вызволитель-ной проводки ещё как соответствовал. Чисто адмиральски, работая всей квадригой винтов, прошёлся он вдоль строя. Нерукотворный каток обрёл канал, от которого разбежались трещины. Да признанием неоспоримого превосходства арктического богатыря выдавило воду из-под каждого в строю.

Дерзать по крушительной части дальнейшее было явно рановато. Пришлось всем корпусом задумчиво ткнуться в лёд, подобно колуну застрявшему в суковатом сыром полене. Семь десятков душ с терпением бывалых полярников принялись ждать, когда эти немощные купчишки окончательно подпояшутся.

На иных судах уже обтягивали караван найтовыми тросами. Чтоб дело спорилось и чтоб всем разжиться чеками, джентельменски поделили труды. Старпомовской братии досталась носовая часть палубного груза, машинёрам – кормовая. Одинаково и на «Парголово» поступили. Разумеется, в деле не могла участвовать камбузная прослойка из женского сорочьего рода. Не слыл прокачанным в таковском и водниковский доктор. Но он же мужчина! Мэн! Добытчик, как-никак. Хотя, гмы, последнее – ох, спорно.

По секрету сказать, поддался док общему гулятельному настрою. Растратил за сериал сидений в центровом игарском кабаке все подкопленные рублишки. Одуматься бы вовремя. Э-э, да куда там…

Подражая бывалым мореманам, стал толкать в загуле новые вещицы. Под восхищённые женские взгляды неужели стоп дашь? За две химические кофтёнки вдоль и поперёк известного ему размера вообще удовольствовался а ля натурелью. В конце стоянки спустил и писк моды из лавок антверпенских барыг: джинсовое платье «монтана». Тут-то пичок его молодечества обречённо завалился при совершенно опустошённой полке рундука.

Всё сокрытое на самом деле с очень длинными ушками. Даже на деликатный взгляд и то просматривалась измена с утешающим чеховским оттенком. Не Родине же изменил. Стало быть, сторонне порадуйтесь.

Месяц оставалось ему пробыть на теплоходе. А там изволь, в водниковской переполненной больнице эскулапничать за пустые денежки.

Вот в корабляцкой жизни всё не так: каждый здоров; какая-никакая валютная мелочишка; кормят дефицитами; развлекают киношками. При всём том платят среднесоветскую зарплату! Романтики хоть отбавляй. И подаётся она шикарно: в реальных красках, звуках, углах стремительного крена. Мокрой простынёй вместо скатерти. Чужие города подливают в тот «ёрш» католическую старину, буржуйское довольство, миражную доступность любой фигни.

Ну и приключенческие разрядки по торчковому влечению в совпортах. Моряки, на штатское удивление, оказались в несравненно пижонском фаворе. Где береговым с ними тягаться… Лучше сразу согласиться, не позорясь шурами-мурами с медсестричками.

В ту великолепную свою командировку док возненавидел белый халат и день, когда придётся снова его напялить. Заранее представлял вечера с артистичными вздохами жены о каких-то финских сапожках из «Альбатроса». «Всего-то за 15(!) рублей чеками, Федя». Догадывался, как попадёт за облом ожидания монтановского платья, кое разлучной ночью супружнице обещал.

Разве поверил бы он в радужном начале плавания обозванному медиками «для поддержки штанов», что финиширует в тех же неприлично изношенных. К тому же по диалекту какой-нибудь деревни Ершовка и дарить будет «неча». От яркого моряченья ни репутации, ни прибытка. Одна холодная война между ним и близким кругом, где тёща задолбает сочиненным ей же кухонным правом.

В самую лупцовку самобичевания надо же – выручательный фарт! Подкованный моментом удачи, напрочь поменяв настроение, док выглядел счастливым ежом с яблоком на колючках. В заимствованном матросском рванье, бесконечно расчувствовавшийся, он неуклюже залез на верхний ряд досок. Что будет делать затем, представлял куда как смутно. Вначале подражая невесть кому, притоптывал ногами, похлопывал рабочими рукавицами. Дескать, ух, я дело подтолкну. Вскоре пришлось убедиться, что никто на него не рассчитывает. Все толково заняты, все заранее знают, что да как.

От огорчения грузный, рослый Фёдор сместился к стензелям. Пусть-ка усекут его рискованное брождение по краю каравана. Может, отметят про себя, что он тоже лих и достаточно уже преуспел путным видом в массовке. Но и тогда дока не окликнули. Понятно: палубные профи врубились по макушки в свои конкретные труды.

Характер помешал нашему герою отойти от опасного места. «Раз этак, ладно». И он принялся исследовать, где изначально крепятся стальные обтягивающие тросы. Пытливый док ладонью правой руки в брезентовой рукавице опёрся на перпендикуляр окорённого бревна (стензеля). Опустил голову к низу. Всё ж таки интересующего вопроса не просёк. Логичный ум напакость подсказал: «надо склониться круче». При вроде ненапряжном движении ладошка, благодаря отполированности брезентухи, соскользнула с опоры.

Поздно удивляться своей невезучести. Фёдор без всякого вскрика изобразил вертикалку вперёд ногами. Встречая стоптанные кирзачи с живым центнером за ними, окантовка льда поддалась сахарной глазурью. Благозрачный эффект шикарных брызг и каскадёр поневоле заполучил экстрим не для хлюпиков. Аж дух с даром речи от перемены мест захватило и, похоже, противилось отпускать.

Тем временем матросы короткими ломиками с накинутыми на них обрезками труб прогоняли резьбу талрепов на затяг. Ставшие лишними штурмана, дракон с плотником, позволили себе созерцать общую панораму. Одновременно каждый внял воплям на соседнем судне, отстоящем от них меньше сотни метров. Слова не разбирались, но по вытянутым рукам понималось: что-то стряслось рядом.

Борзый третий помощник быстрей всех рванул до оценочной точки.

– Ё… док за бортом!!!

Следующей секундой началась операция по спасению, никогда ни сыгранная на предмет оказий с Федями. Кто-то метнулся за длинной узкой сходней. Кто-то за манильским концом. Дракон ткнул пальцем в самого щупленького, назначая точно на подвиг.

И пока это происходило, док окончательно вымок и заколел, как цуцик. Только утонуть он гарантированно не мог. Спина его через ватник упиралась в бортовую сталь, грудь – в кромку прочного льда. Руки двумя бессильными слегами лежали на искристом его панцире.

Сам же доктор, в эдаких-то обстоятельствах, поставил страшный диагноз. «Если за парочку минут не вытащат, сердечный клапан от холодрыги захлопнется. Летальный исход прост, как сочетание «овсянка, сэр».

Случалось ему в приговорах другим ошибаться. Зато по блату к себе пудовый аминь. Попробовал пятым разом вытянуть тело на руках. Куда там! При слетевших рукавицах их окончательно свело. Ни для чего они теперь не годились. Почему-то стало жалко зря потраченного времени на институт. На расхлёбку скоропалительной студенческой женитьбы. Мало ли ещё за ним по глупости сотворённого… Сейчас вот поставится дурацкая точка без продолжения.

Неким позитивом совсем рядом брякнулась сходня. Следом пауком на манильском кончике спустился матросик, встав на надёжно сколоченную опору. Второй конец свесился следом.

– За вами я. Запроцедурились тут.

Попробовал ответить беспечным чудаком, но и этого не смог. Синие губы затвердели, словно под скотчем. Всё остальное исполнилось чудесным образом. Поспешая, вывалили стрелу грузового крана второго номера за борт. С командой «вира помалу», стянутый надёжным узлом, док был воспринят из купели. Тут же заново обвязан с нелишним перехватом под мошонку. Потому, не потеряв достоинства, Фёдор уподобился памятнику, подымаемому куда должно.

– Давай, здоровье восстанавливай, – накинулся старпом.

– Спиртика, спиртика рвани! – наставили знатоки увеселительного подходца к жизни. Дока подстраховывали до палубы надстройки, даже распахнули дверь.

Спасённый чихать хотел на советы, однако прожёгся горячим душем, сделал троечку поместительных глотков медицинского ректификата. Вместо закуски проглотил столько же таблеток аспирина. Скорбя о бездарной трате огненной воды, всё ж растёр ей грудь. Поднаторевшим знатоком в тонкостях дозировок, выдохнул и снова ёмко приложился. Блаженное тепло ласковой волнишкой разлилось по телу. Неизвестный трубач в поплывших мозгах сыграл отбой с бай-баем. Фёдор было покосился на койку с якобы на треть верблюжьим одеялом и тут же отверг раслабуху. «Нет!» – повелел ему внутренний голос.

Так запротестовал в нём не спятивший от тюленьего времяпровождения доктор, а закаленный пофигистически моряк. Тот самый, которому и море и всё на свете по колено. Сугубо лишь стыдно перед… Он ни с чего запнулся. Как назвать тех, кого оставил на караване? Верное слово пришло само. Да, да – взабыльскими товарищами, каких попробуй, сыщи на берегу. Пускай свалит воспаление лёгких. Он должен быть средь них! Всенепременно! Ап чи!

Фёдор начал одеваться в единственно сухой гулятельный прикид. Его пыл немного смутила паршивая мыслишка: «Вдруг все подумают, что он за чеки так рубится?» Но в этом же не вся(!) правда. Любое кумеканье про другого – грех презренный. Неужто не поймут?

Убеждаясь в правоте будущего поступка, глянул в каютное зеркало. Чтоб поточнее к тому действию примолвить? Наверное, то, что док на волшебном стекле увидел. Отражённый двойник был горд заново бросить вызов штафиркиной судьбе. Мягкие, плоховато очерченные черты лица закаменели суровостью биться до пуха и праха. Ва-аще незнакомый моряк-оторвист, которому за честь подражать. На моменте он и Фёдор сдвинули кепки набекрень. «Покамест хорош. Айда на караван!»

Там уже шабашили при завидном взлёте духа. Причина-то какая радостная: человека спасли! Внезапное явление доктора потрясло и проняло всех до немоты. Первым восстановился старпом:

– Э-э-эй, ну ты, нет, вы зачем?!

– Продолжить на серьёзе помогать.

Из прозвучавших глаголов, ручающийся тут за всё скроил дивную фразу:

– Ага, продолжить психов из нас лепить, да ещё мы помогать тебе в том обязаны?! Канай(!) живо в тепло, не копенгаген![13]

Подавленный старпомовским красноречием, Фёдор понуро развернулся в сторону надстройки. Его гонитель на пределе бешенства, неотделимого от настоящего восхищения, театрально орал:

– Держите меня, держите! Психа только что им сотворённого! Прячьте ломики! Как же Фёдора с того дня зауважали! Всякий мыслимо примерил случай на себя. Никто, к общей догадке, на второй выход не тянул. А ведь это что ни на есть завзятые коряги-мореманы.

Когда закончился рейс приходом в Архангельск, героический док сдавал новому водниковцу тоже самое количество шприцов, бинтов, таблеток. Предъявлять почти весь уничтоженный спирт не имело никакого смысла. Взяли да допили. Самое время кое в чём новенького просветить.

– Главное, – внушал, – если что, не теряйся. Все, все помогут. Костьми лягут, но выручат. На твоё счастье Игарка отпала до лета. Короче, успешней меня прибарахлишься».

Коллега Фёдора не поспевал воображением за изумительностями судовой жизни. И был бы совсем ими доканан, если б тема не закруглилась.

– Двинем сейчас к другу-старпому. Акт передачи подписывать. В каюте у него и продолжим. Пора вискаря(!) тебе попробовать.

Боже ж ты мой! Как великолепно выглядел эскулап, прощаясь. Ничего наивно-гуманитарного не улавливалось в нём. Характерное отныне выражение лица, наконец, приобрело остойчивость к разным бедам и напастям. Это был действительно свой среди своих.

Книжечка чеков торчала из нагрудного карманчика его старомодного лапсердака гораздо лепше фраерского платочка. Кое-что наспех купленное составляло подарки, умещавшиеся в броском полупристойном пакетике.

Лишь вовсе ни блазни, что выучился не на того, портили Фёдору заслуженное счастье возвращения.

Покаяние во хмелю

После десятой четвертинки стакана все становятся честными. Сдадут себя без всякой пытки. Известный ключик: водка, двухместный номер да закуска на газетке. Прожитая жизнь и каков собутыльник – тоже имеет значение.

В питерской ведомственной гостинице на Гапсальской назревало неизбежное.

– Ну, будь здрав! – И вам не хворать!

Задвинувший тост держался важно. Как-никак начальник мутного отдела Мурманского пароходства. Яснее обозначая, номерного – первого. Должность лишь для архипроверенного партийца. Не биография чтоб, а сталь звенящая.

Откликнувшийся – моложе, из старших механиков, подкован в разном. Архангелогородец. Застрял надолго. Потому как мыкался на приёмке газохода с экспериментальной начинкой машинного отделения. Естественно, изнервничался, поиздержался. Только худа без добра не бывает. Не проходило недели, как менялся сосед. И всё по кругу: бутылочка за знакомство, за перипетии всякого дня, отвальная. Не то, что обрёл – обточил навык доверительного общения. В безвозбранных тихих пирушках стал он всем в доску свой.

Чуть-чуть поморщились. Зело! По колбасному кружочку. Требовалась минута осмысления. На какую ещё тему выйти?

– Вспомнил забавное про Щетинину, – начал судовой дед, – как пароход в подарок получала. Штатники спикают: там-то стоит ваш стимшип. Такси заказано. Принимайте и донт мэншэн ит[14].

Вот суровая Аннушка подъезжает к трапу. Кроме часового, зачем-то с ярким кульчищем, никого. Повезло, думает, речь произносить не надо. Да и не мастачка она на это была. Напоминала собой знаменитую Марию Бочкарёву – командира женского «Батальона Смерти».

Ответственный товарищ сравнения не одобрил.

– Эк, куда тебя занесло. В империалистическую(!) войну.

Проще выражайся.

– Ладно. Берёт капитанша сунутый ей кулёк с надеждой на ликёр и сладкое. Приоткрывает. Как неинтересно! Сплошь ключи с бирками от кают и прочего. Караульщик тотчас слинял. Она в полном обалдении и руки заняты. Свою команду ждёт. За спиной огромный либертос без прилагающихся полсотни душ. Уязвлённо вслух рубит: «До чего примитивные. Сброд мировой. Души в кейсах. Шелупонь. И, вообще, ниже гальюнных комингсов ихние мужики».

Законно с вывертами она ругалась. Уцелела за редкостью в гибельном таллинском переходе в 41-м. Бой-баба!

Постарше нахмурился, в стаканы плеснул. Уже без тоста выпили. Черёд «выступать» ему. Всегдашняя привычка к чему-нибудь цепляться пригодилась.

– Что примитивные и сброд – согласен. Но, так сказать, где поправка еврея Брадиса? Поскольку мы пьяны и больше не увидимся – удивлю куда хлеще. Моё условие: сейчас полный шарахнешь. Так покойней будет. Забыл-де Гаврилыч по пьяной лавочке всё напрочь.

– Извольте, мне и полный не заржавеет!

– Люблю машинёров за лихость. С конвоев оценил. Хотя списываю вашего брата не жалеючи. Готов вздрогнуть?

– Начисляй!

Это вам не морсик в жару. На самом деле – жуть. Ретро-сталинский, о 16-ти гранях, ровно 250-миллилитровый осиль-ка! Сосредоточились, как за шахматами. Одному, по условию, двигать стеклянной фигурой. Степенно поднесённая ко рту, та, кренясь, обсохла. Мурманчанин в неслабака вперился. «Чё никак не съезжает в отключку? Не лопухнулся ли? Дай-ка походить направлю».

– Дует что-то, Геннадий Гаврилович, прихлопни форточку.

Испытуемый двинулся. Походка вроде строевой. «Надо же! Тренированный алкоголик попался. Дать обратный ход – поздно». Тайное полезло через рот само. «И на этот раз сдержаться – кончится психушкой. Стыдно-то как!» Кашлянул, приободряясь, была ни была!

– В конце сорок третьего то случилось. Я молодой, ретивый до борзости, настропалённый в органах помполит. Застращал на судне всех: от капитана до уборщика. Короче – власть!

Отдельный шифр. Наградной тэтэшник. Собственный сейф. М-да. Загрузились на внешних причалах Бостона. Во всех твиндеках[15] взлёт по первому классу. Начинка для бомб и снарядов! Ждём дальнейшее.

Сознаюсь: под ложечкой заныло. И у всех так. Посуди, опять жирной целью становимся. Вида лишь никто не подаёт. Моряки – не чета нынешним. Наперёд у мамок заказаны. М-да. Вызывают капитана на портовую стрит. Я с ним, как нитка за иголкой. Попробовал бы не взять. Сам понимаешь.

Тут словесный удар! Трюк – не задание. «Спуститься южнее и встать в бухточке близ Сант-Яго де Куба. Более знать не полагается». Этак капитан мне перевёл. Исполнили. Карибы – тёплая ванна с синькой. Харч плотный, американский. Ананасами у всех углы губ проело. От бананов уже воротит. Некоторые с непривычки обдристались. М-да.

Как не шаяло в мозгах Гаврилыча, значение присловья истолковал: «Не иначе ограничители ставит, чтоб малым отделаться». И вновь в теме. Ловит повествующий голос соседа на недельку.

За причалом халупки с тростниковыми крышами. Разболтанность тамошнего народца видна полнейшая. А у нас всё по военке: политзанятия и вращение зенитных скорострелок. Штатники к нам – ни ногой. Ясный выкрутас – темнят. Заполучи поправку Брадиса! Скудоумные в секретность не играются. Скорее, сэмы по-змеиному коварны. Да и что тогда было им подарить пароход?! Тьфу! Каждая их верфь за неделю по либертосу спускала. С русской командой тем более не жалко. М-да.

Слушатель смекнул, чем помочь. Подпёр ладошкой подбородок и комично осовел. Подмеченное его состояние прибавило рассказчику образности.

Мало подкатывает на «Додже» подозрительный блондин в чёрных очках. Просит провести в каюту мастера. Я было туда сунулся. А этот в чёрных:

– Конфиденшен. Тет э тет.

Не привыкший к наглости и чужим наречьям, расчухал: про мой «тэтэ», что ль? Показать для порядка просит. Выпаливаю:

– Ес, – и кинулся к себе.

Возвращаюсь. Тот уже к трапу подался. Про какой-то лак на ходу буркнул. Ёшкин кот! Едва впросак не попал. Сердито потопал к капитану. Единственно всё понимающий, кто я на самом деле такой, навытяжку мне докладывает:

– Велено завтра прибыть по адресу, – и тычет в план города.

Остывая, поглаживаю стальную рукоять моей гордости. Нарочно в карман не досунул. Кэп с такого жеста правильно определился:

– Без вас ни за что не пойду. Просят: никаких кителей и фуражек. Э-э… пистолетик ваш грозный захватите. А с этим-то как? – И предъявляет задаренную парочку шотландских вискарей.

– Сами-то не знаете?! За Родину! За Сталина! Под чёртовы ананасы.

Воодушевившись близостью к тайнам, всё досуха выпили. По молодости я только пропотел. Утром свежим огурцом захожу к шикарно угостившему. С ним не так. Рожа отекла, морщинит, будто старые сапоги. В движениях разлад. Пришлось взбодрить, благодаря практике в НКВД с прицепом учёбы и питейному. М-да.

Цивильно оделись без выбора. Белые рубашки, чёрные брючата. На мне ещё одолженная у капитана костюмная жилетка. Идём уже дорогою. Темечко печёт, как увеличительным стеклом прожигает. Но это для нас, партейных, пока чушь собачья. За что вчера пили, осознаём на полном серьёзе.

Я всё прокручиваю: какие могут возникнуть опасности? Вроде, неоткуда им взяться. Нет-нет да ощупаю заткнутый за пояс родимый. Ни хухры-мухры. В 38-м наркомом(!) жалованный. Стыжусь лишь старобуржуйской нелепицы, одетой для маскировки тэтэшника.

Удача! В драный пригородный автобус влезли. Ни крыши у него, ни стёкол. Обдувает, как на крыльях мостика. Попутчики негры и разбавленные по цвету мулаты. Вот они, угнетённые, смекаю, классово нам близкие. Приятно. Успокоился. М-да…

Подкатили куда надобно. Опять, значит, инструктаж. На тот раз меня в холле отсекли. Наконец, капитан вышел и шепнул:

– Судам велено собраться. Точка рандеву на выданной карте нанесена. Ордера и другие бумаги со мной.

И всё это засунуто в странную сумку. Потом вызнал: для гольфа мудёж. Что мы не тянем на сумасшедших миллионеров, не трудно догадаться. В сером доме таких бы субчиков, не доведя до подвала, раскололи бы. Лишь настоящие сэры подходяще с теми торбами смотрелись. М-да.

На солнцепёке северянам хреново. Однако про таксомотор не помыслили. Лучше доллар сохраним Фонду обороны. Куда глаза ни скоси – барчики. За открытыми дверьми спасительный сумрак. Замано сигарным табаком, кофиём тянет. Мне то по фиг. Прём. Капитан вчистую не выдержал:

– Э-э, того, присядем в крайнем. Ситра пропустим с ромчиком.

– Ни моги, галошник, даже мечтать. Запрещаю!

К остановке притопали. Пот градом. К близкой пальме прислонились. Кэп лысину обтирает платком. Я правым рукавом рубахи сушусь. В кулаке левой – ремень сумки с сугубыми военными тайнами.

– Что вы так-то, – глаголет змей, – платок непременно у вас в левом жилетном карманчике.

– Нет бы раньше надоумил, энтелигент паршивый.

Ладонь вызволил. Точно! Сопливчик! Теперь мы на равных. Я даже посолидней, раз в безрукавном огрызке. Кроме нас подкопились местные. Своей группкой стоят. Неужто почитают за подлых эксплуататоров? Знать бы язык, врезал ликбез в стиле Маркса. Мол, отвоюем и вами займёмся. Не потерпим угнетения нигде. Ждите Зарю Освобождения. Осталось не долго. М-да.

Тут тот же драный из-за поворота. Эх-ма, битком! Кубинцы попятились. Сначала, стало быть, белые. Все остальные плотненько за нами.

Как-то меж двух шоколадок очутился. Ничего из себя бабёнки. Формами пышные. Драндулет в лёгкой раскачке. Их на меня по счёту вальса наваливает. Которая спереди аж прибалдела. Чувствует: во что-то упирается. Сообразила по ихнему женскому: дон со стальным стволом и вторым – деликатным. Глаза мучачи замаслились. Пухлые губки разлепились. Как есть, готовая. А по мокрой моей спине елозят буфера задней. Я же был заводной, горячий. Ещё пяток минут – и конфуз. Едва-едва сдержался. М-да-а.

Вылезли, где ближе до судна. Капитан с перегретости ноги волочит. Сам я от балдежа отходил. И как обухом: «Почему руки свободны?!» Вместо крика «Сумка, сумка» – хриплю. Рванули обратно. Я тэтэшником на бегу размахиваю. Сзади кэп воздух по-рыбьи глотает.

«Отстанет, сука, того хуже, повернёт – пристрелю. Не он ли, потрох, о платке в левой пряталке надоумил?! Помог врагу меня (!) эНКэВэДиста(!) объегорить. Те ****ищи – шпионская подстава. Поди, карту и бумаги сейчас засланный фриц фотографирует».

Со всех сторон мы в дерме. Может, удастся сумку отбить? По сякому раскладу – мочу капитана. Своих ли не знать? Станут на допросах мурыжить – расколется. Сам-то вывернусь. Все другие варианты – стенка. Жить осталось до Мурманска иль Архангельска. В разнюханных координатах ещё короче.

Честнее – его и себя грохнуть. Американцы наново тогда всё переиграют. Добегу – разберусь».

На последней стометровке узрел злополучную. По простецки покоится к пальме прислонённая. Вокруг ни души. Плююсь кровью с хрипом из сорванных лёгких. С десяток метров к ней уже полз. Кэп вообще живой мертвец.

Когда смог слова выталкивать, шиплю:

– Не ползал ли кто в сумку? Подмечай, как карта свёрнута?

Он ещё хуже изъясняется:

– Вро-о-де ни-и-кто.

Взгляд похожий – подвальный. Каким о пощаде там молили. Ствол ему в переносицу.

– Вроде?! Точняк?!

Молчит. Двинул ему в сердцах. Сам прокручиваю: «Для шпиона обратная уложка, что чихнуть. И нас натаскивали. Но откуда тут лишнему белому взяться? Охоту за нами тонко провести? Глупо рассчитывать на подобное раздолбайство.

Если так, помирать погожу. По другому раскладу: кто нас провёл, гад бывалый. Доподлинно знает: редки у нас автобусы. Каждый ломится к подножке диким кабаном. Таксей нет. А здесь их за презренное буржуйство почтём. Пособник ему – нещадное пекло. Отвлекаловка – две лахудры. Что ж получается? Пятьдесят на пятьдесят?! Впервые, как есть, я испугался. Сразу жить шкурно захотелось. Любой мразью, но жить! Привожу в чувство капиташу. Изумляясь себе, толкую:

– Дознание провёл. Наверняка никто нос не сунул. Теперь нам решать: стреляться?… забыть?

Понятно, чего жалкий кэп выбрал. Под маты ремень сумки ему на шею. Ткнул тэтэшником в бочину.

– Упаси тебя вновь барством блеснуть. Замочу падлу!

В том рейсе оба поседели. Несколько раз по дурному предчувствию на мостик врывался. Караван чинно в две косынки дымит. Конвойные фрегаты пасут овчарками. Тишина. Волнишки попутные. А меня всего внутренне трясёт. Расплаты ждал. Аукнется, решил, застрелюсь красиво. Первую тупую пулю слабодушному индюку. Большую часть мести ему почему-то отгрёб. Не совсем, понятно, справедливо. Этак всю Атлантику на срыве мозговых катушек. М-да.

Хорошо, подводные радары «асдики»[16] изобрели. Штатовцы тут же принялись ими выбивать океан, как пыльное одеяло. Дальние их бомберы – чисто демоны против бородатых мальчиков Деница. Прячущейся лодке от точно сброшенных глубинных бомб пи… Три кляксы масляных на курсе попалось. Не иначе, посмертный росчерк вражьей стаи. М-да.

Близ норвежских берегов обязательные юнкерсы. Так фрицы со всеми «здоровались». Правда, уже в четверть силы. Сдулась до скелета их «26-я львиная эскадра». Хенкелей-торпедников с боевым счётом на хвосте под свастикой вообще не стало. Всё равно арифметику потерь немцы выправили. Тройку новых пароходов в минус. Лихо прорыв у «штук»[17] получался. Чрез завесу огня в пике с воем. Чаще же разлетались сами дюралевыми щепками. Ну как со всех стволов разом и караван и охранение! Тра-та-та-та! Никто на пощаду не рассчитывал. Лишь мы, засранцы, тайно искусились…

Кающийся замолк. То ли собирал мысли, то ли ждал вопроса. На проблесках сознания удался деду оборот:

– Поди, прессовало на душе-то? Могло ведь прокладки выжать.

– Что-то ты разговорчив. Дай-ка ещё пропустим.

Кое-как налили, не сразу попадая горлышком в края стаканов. Скорым признаком вырубона пропала горечь. Закуски больше не требовалось. Под ту благодатную минуту рождался эпилог.

… Свою подлянку раздельно хранили пуще некуда. Нисколько не сблизились. Тяжела, гадка до чего ноша! Просто из нутра пригибает. Капитанишка ого-го(!) сиял каким заслуженным. Но это на людях. Во снах из прошлого мочился к тоске буфетчиц. Даже Сталина едва пережил по хлипкости. М-да.

И я в честь попал. Чин не малый. Наградами обсыпан. Доселе в почёте. Только жизнь волочу, как муку-мученическую. Ведь чем рискнули?! Нет нам прощения. Даже бы враги презирали. Всё оказалось рисовкой: и беганья с тэтэшником, и сидение в важных кабинетах. Сопли-то на горелом масле! Сколько раз себя приговаривал. Характер не позволил. Небось, поносный. На этом патетическом моменте потерялся контакт.

– Да ты что? Отрубился? Га-ври-лыч! Га-ври-лыч! Хрен с тобой. Дрыхни.

Сейчас главное поведаю: кранты будут советской власти. Страна перестала плодить дураков по вдохновению. За блага ещё наймутся. Да циникам грош цена. Ну, и верхнее начальство почти одними поганцами пополняется. Сдадут они Советский Союз с потрохами. С Кубой тоже зря напрягаемся. Тащим непосильным сундуком. Всё едино – кинем к позору. Вот увидишь. М-да.

Неоценённый красный Гамлет высек последние искры словес:

– Водка помешала вякнуть тебе: «Почему энта случится?» Я же давно, к несчастью, просветлел. Уразумей-ка в отключке: идея Марксова потонула в подвальной кровище. И всякой, всякой! Заметь, лучшего русского народа. Кого устрашать призвали – сами забоялись. С липкого страха перевелись фанатики и идеалисты. Без них любая система рассыпается.

Кроме того, мы целой страной у штатников в серьёзной разработке. Миллиарды на наш подрыв изнутри отпущены. Это я по закрытым каналам КГБ знаю. Да что толку, если о том же самом верхи слышать не хотят. Залипли мухами на заграничных визитах. Твари! Твари!

Ну, как тебе моё покаяние? Темна вода во облацех? Молчишь, Гаврилыч? Пить надо куда меньше.

Однако, чувствую, полегчало. Сподобился. М-да.

Значительный командировочный походил на битого. Властные, колючие глаза взбухли слезами. Локти разъезжались в пролитой водке. Неподдельно храпел его визави, откинувшись на спинку стула, будто на совещании комсостава. За стенкой нудил галдёж под пивко дожидавшихся прихода своего судна.

Невидимый из другого номера распаковывал чемодан. Первыми извлеклись банка и лезвие «Балтика» с припаянным шнуром. Ага, узкий умелец. Точнее – электромэн. Разжился водичкой из крана умывальника. Вилку в розетку. Минута – и клокотало сумасшедшее вскипание. Заварив скверного грузинского чаишка, тихушник оценил вид из окна.

Сумерки поглощали то, что обзывалось тогда Ленинградом. Близкий завод «Степана Разина» дымил старым клёпанным углярой. На сегодняшнее бы удивление, весьма просторно по Гапсальской неслись «Волги» и «Москвичи» шестидесятых годов прошлого века.

Полковник, самбо и макаров

Кому, кому, а Витьке всегда доставалось с лихвой по первое число. Отнюдь не потому, что скромён и нещадными наперёд запуган. По бойкости своей нёс пацан чувствительные потери. Начиная от шкодилок первоклашки, всё усугубительней вменялась ему дерзость проступков.

Надо ль говорить: здорово тем самым утяжелил пионерскую жизнь. Ведь главное качество в ней быть примерным болванчиком. Схоже с сообщающимися сосудами, подпортил так стервец бытие ближним.

В свою очередь и те не затягивали расчётец ремнёвой и прочей благодарностью.

Подростковые загибулины Витькиных непрух как могли исправляли училки. На показ сердитыми, пропалывали Марьи Ивановны разные чертополохи, вылезшие подурить за компанию.

Пустяки какие – коленца переходного возраста. Если не Пушкиным, значит Павкой Корчагиным все к седьмому классу выправятся. На то она и советская(!) школа.

Сами, ни чем не балованные педагогини, утешались лишь родненькими цветочками по весне. В деревянном Архангельске золотисто-нахальные головки мать-и-мачехи приветно торчали из свободной землицы и в половинку детского тапка. Будто просят (теперь уж в памяти заставших) простоте своей улыбнуться.

Многочисленные раскидистые тополя, берёзки, жёлтые акации выбирали местечки куда просторней. В тихих двориках лучшие пяточки у сараек и вдоль заборчиков – для них, любимых. Посаженные по плану, тянулись в длину некоторых улиц дрёмными провинциальными аллеями. Городской воздух одинаково свеж – что на набережную, что на Костромской выйди. Попутно, что ль, хотел заманифестить: «Вон он я! Жив покамест!»

Редкие машины воспринимались важными механическими особями. Пусть катившиеся кой-как по булыжным, деревянным и вовсе затруднительным к обозванию дорогам. Развлечением зевак являлись внезапные остановки. Подкинет тогда баба-шофер крошечных поленцев в хитрую генераторную печку и дальше трогает ручного монстра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Розалия Самуиловна Залкинд (Землячка).

Вернуться

2

ГКО – Государственный Комитет Обороны.

Вернуться

3

белоусовцем – то есть из команды л/к "Капитан Белоусов"

Вернуться

4

панели из ценного дерева – были сняты с недостроенных крейсеров проекта 68-бис.

Вернуться

5

Галлон – равен почти 4 литрам.

Вернуться

6

«Сапоги» – поршневые генераторы выхлопного газа, поступающего на турбину.

Вернуться

7

Шипчандер – агент, оказывающий услуги по доставке продуктов, снабжения, валюты и пр.

Вернуться

8

Причерт – начальник архангельского порта в шестидесятые годы 20-го века.

Вернуться

9

Лапоминка – прибрежная деревня со стороны моря перед Архангельском.

Вернуться

10

Яшка (морской сленг) – якорь.

Вернуться

11

На ботдеке – имеется в виду каюта на шлюпочной палубе.

Вернуться

12

Павлодарская с гл. городом Павлодар; Семипалатенская с гл. городом Семипалатинск; Акмолинская с гл. городом Акмолинск; Петропавловская с гл. городом Петропавловск (не путать его с камчатским).

Территории Семиреченского Казачьего войска с городом Верный (Алма-Ата).

Большая часть территории Уральского Казачьего войска с городом Уральск.

Каждый русский топоним, естественно, теперь заменен.

Вернуться

13

Не копенгаген (сленг.) – здесь обыгрывается английское прилагательное – некомпетентный.

Вернуться

14

Don't mention it (англ.) – не стоит благодарности.

Вернуться

15

Твиндек – разделённое грузовыми палубами пространство трюма.

Вернуться

16

АСДИК – название первых американских гидроакустических станций.

Вернуться

17

«Штука» – немецкое прозвище пикирующего бомбардировщика.

Вернуться