Татьяна Емельянова
Конструирование социальных представлений в условиях трансформации российского общества

Российская академия наук Институт психологии

Рецензенты

доктор психологических наук, профессор, академик РАО Г. М. Андреева доктор психологических наук А. В. Юревич

© Институт психологии Российской академии наук, 2006

Предисловие

Радикальная трансформация всех сфер общественной жизни современной России породила целый ряд социально-психологических проблем, вставших перед различными группами населения. Изменение государственного и политического устройства страны, распад СССР, внедрение системы рыночных отношений в экономике, изменение роли нашей страны в системе международных отношений и другие глобальные инновации вызвали необходимость их понимания, интерпретации, а также преодоления возникших трудностей. Все это придает особую актуальность разрабатываемому Т.П. Емельяновой новому научному направлению исследований, ориентированному на социально-психологическое осмысление отмеченных процессов.

В работе Т.П. Емельяновой теоретический анализ конструкционистской парадигмы (которая, будучи парадигмой нового поколения в социальной психологии, дает возможность анализировать процессы социальных изменений на новом уровне) органично сочетается с глубокой эмпирической разработкой проблемы конструирования социальных представлений в условиях современной России. В работе такого масштаба впервые особое внимание уделяется анализу теории социальных представлений, ее истокам, становлению и современному состоянию, а также тем методологическим возможностям, которые эта теория предоставляет для понимания и объяснения процессов, происходящих в трансформирующихся обществах. Современная общественно-политическая и экономическая ситуация в России подвергается подробному изучению с позиции социальной психологии. Обобщаются результаты отечественных исследований, с различных точек зрения разрабатывающих социально-психологические феномены трансформационных процессов в условиях российского общества. В представляемой книге отражается конкретное историческое время и тем самым ее содержание вносит определенный вклад не только в социальную, но и в историческую психологию.

Эмпирическим основанием работы Т.П. Емельяновой послужили результаты многочисленных конкретных исследований, проведенных ею или под ее руководством на протяжении последних пятнадцати лет. Эти исследования сами по себе представляют большую ценность. Они явились плодом долговременного сотрудничества лаборатории социальной и экономической психологии ИП РАН и кафедры социальной психологии Тверского государственного университета. Результаты исследований Т.П. Емельяновой обсуждались на международном семинаре по проблемам социальных представлений, организованном А.В. Брушлинским в ИП РАН (1995 г.) с участием С. Московичи, У. Дуаза, Р. Фарра, И. Марковой и др., на всероссийской конференции «Современные проблемы психологии управления», организованной ИП РАН совместно с факультетом психологии ТвГУ (2002 г.), на заседаниях лаборатории социальной и экономической психологии ИП РАН, а также на международных конференциях в Великобритании, Франции, Канаде и Словакии.

Выводы, сформулированные автором по итогам многолетней работы, позволили не просто доказать целесообразность использования понятия социального представления при изучении трансформирующегося общества, но и внести существенный вклад в развитии самой теории социальных представлений. Если в западной традиции изучения социальных представлений в условиях стабильных обществ акцент делается на исследование репрезентаций в относительно однородных по социально-психологическим признакам больших социальных группах, то Т.П. Емельянова показывает, что в условиях резких социальных трансформаций проявляется эффект диверсификации социальных представлений в больших группах. С опорой на субъектный подход, разработанный в отечественной психологии С.Л. Рубинштейном, А.В. Брушлинским, К.А. Абульхановой и др., Т.П. Емельяновой было эмпирически и теоретически доказано, что существуют определенные социально-психологические факторы или, в терминологии автора, внутренние условия жизнедеятельности коллективного субъекта, которые значимо связаны с характеристиками их социальных представлений.

Явным «приращением» в рамках теории социальных представлений является и то, что автор находит специфические черты в структуре социальных представлений россиян о политике и экономике, конструируемых в современных российских условиях, по сравнению с соответствующими представлениями жителей Западной и Центральной Европы. В частности, обнаружен надежный факт акцентирования морально-нравственных составляющих социальной жизни в социальных представлениях россиян в отличие от тенденции рационализации общественных явлений, выявленной западноевропейскими исследователями. Кроме того, автором доказывается существование выраженной дезинтеграции социальных групп российского общества на уровне конструирования социальных представлений, проявляющейся в диверсификации трактовки таких основополагающих нравственных категорий как, например, справедливость и т. д. В результате проведенных исследований теория социальных представлений обогащается как концептуально, так и методологически, благодаря чему ее объяснительные возможности расширяются.

Теоретические и эмпирические результаты, полученные Т.П. Емельяновой, позволяют говорить об успешной разработке ею нового научного направления в социальной психологии, основными чертами которого являются теоретический вклад в понимание и развитие парадигмальных характеристик самой теории социальных представлений как конструкционистской, доказательство принципиального значения внутренних условий жизнедеятельности больших групп в спецификации конструирования ими социальных представлений, а также осуществление комплексного анализа и выявление закономерностей процесса конструирования социальных представлений в трансформирующемся российском обществе.

Содержание данной книги отражает авторский поиск объяснительных механизмов закономерного изменения социально-психологических явлений на уровне больших групп и общества в целом, и поиск этот выполнен Т.П. Емельяновой профессионально и добросовестно.

Член-корреспондент РАО, доктор психологических наук,

профессор АЛ. Журавлев

Предисловие автора

С конца 80-х годов XX века перестройка всей политико-экономической системы нашей страны породила у различных групп населения острую потребность в осознании произошедших трансформаций и, порой, драматичных изменений в их жизни. Конструируя свое представление о социальных изменениях, люди создают собственное видение существующих проблем, которое подчиняется определенным социально-психологическим закономерностям. Анализ этих закономерностей, с одной стороны, позволяет воссоздать картину событий политической и экономической жизни, сконструированную различными социальными группами, а с другой стороны – приблизиться к пониманию тех социально-психологических механизмов, которые действуют в социальном познании людей в период трансформационных изменений в общественном укладе. Работа была задумана как комплексное теоретико-эмпирическое исследование конструирования социальных представлений об экономике, политике и национальных отношениях различными группами современного российского общества.

Монография содержит три раздела. Первый раздел посвящен теоретическому анализу парадигмы нового поколения в социальной психологии, а именно, конструкционизму, а также тем направлениям, которые возникли в его русле. Во втором разделе рассматривается теория социальных представлений, ее истоки, зарождение и современное состояние, особое внимание уделяется тем методологическим возможностям, которые предоставляет эта теория для анализа трансформирующихся обществ. Третий раздел содержит анализ современной общественно-политической ситуации в России, выделяются важнейшие проблемные моменты, обсуждаются итоги эмпирических работ, посвященных конструированию социальных представлений.

Автор опирается на результаты исследований, проведенных ею или под ее руководством в лаборатории социальной психологии Высшей школы социальных наук (l'EHESS, Франция), в Стажерском международном центре (CIES, Франция), в Центре психологических исследований университета Западной Бретани (CRPSY, Франция), на базе университета Эрлангера (ФРГ), а также на кафедре социальной психологии Тверского государственного университета.

Автор пользуется случаем выразить свою глубокую признательность Г.М. Андреевой, А.В. Брушлинскому, А.Л. Журавлеву, С. Московичи, А.В. Юревичу, сотрудникам лаборатории социальной и экономической психологии ИП РАН за ценные консультации в процессе подготовки этой книги, а также преподавателям, аспирантам и студентам кафедры социальной психологии Тверского государственного университета за помощь в организации эмпирических исследований.

Т. П. Емельянова

Раздел 1
Социальный конструкционизм: черты новой парадигмы в социальной психологии

Глава 1
Зарождение новой парадигмы

Первые признаки парадигмального сдвига в социальной психологии не без основания соотносят к началу 70-х годов, ознаменованных выходом в Европе в 1972 г. работы «Контекст в социальной психологии» и книги Р. Харре и П. Секорда «Объяснение социального поведения» (Harre, Secord, 1972), а в США в 1973 г. – статьи К. Гергена «Социальная психология как история» (Gergen, 1973). Эти пионерские работы отличает выраженный критический потенциал, уже неоднократно анализировавшийся в отечественной и зарубежной литературе. Между тем представляется интересным подробнее остановиться на тех тенденциях и приоритетах, которые обнаруживаются в работах авторов, предложивших инновационные подходы в социальной психологии.

1.1. Предшественники конструкционизма в социологии знания и психологии

Социальный конструкционизм как движение в социальной психологии принято связывать с постмодернистской критикой позитивистско-эмпирической науки и ее представлений об объективном и универсальном характере знания. Декларирование любого знания как социально конструируемого через исторически определенные социально-культурные факторы, начиная с работ Московичи, Харре, Гергена, осуществляется не только представителями дискурсивной психологии, теоретиками концепции социальных представлений в ее «сильной версии», по В. Вагнеру (Wagner, 1998), но и приверженцами «психологии социального» (The psychology of the social, 1998), «общественной психологии» (Societal Psychology, 1990) и других новейших направлений европейской социальной психологии. Между тем, по-видимому, именно К. Герген, сделавший акцент на исторической, культурной и политической специфике социально-психологических теорий в противовес модернистской точке зрения на познание как отражение реальности, применил к социально-психологическому знанию разработки, предпринятые в социологии знания к 70-м годам XX века. Речь идет, прежде всего, о работах М. Шелера, А. Шюца и особенно П. Бергера и Т. Лукмана (Бергер, Лукман, 1995). Под влиянием Гергена в социальную психологию проникает идея конструирования людьми социальной реальности, вводимая им под именем конструкционизма. В наиболее часто цитируемых статьях Гергена (Gergen, 1973; Gergen, 1985) мы находим своего рода адаптацию методологии Бергера и Лукмана к развитию социально-психологического знания. Идея относительности знания, историчности человеческого мышления, его зависимости от идеологии и политики, почерпнутая, по словам этих авторов, из трех направлений германской мысли XIX столетия – марксизма, ницшеанства и историцизма, воплощается у Гергена в идею «социальной психологии как истории» (Gergen, 1973). Не апеллируя непосредственно к социологии знания, он ратует за кооперацию социальной психологии с другими гуманитарными науками и за создание единой социально-исторической науки. Впрочем, как показало время, социальными психологами был услышан скорее другой его тезис – о необходимости поиска индикаторов социально-психологических изменений, призыв «мыслить в терминах континуума исторических длительностей» вместо изучения закономерностей стабильного социального поведения. Действительно, развитие социальной психологии в последние двадцать лет во многом совпадает с предсказаниями, сделанными Гергеном. Расцвет кросскультурной психологии, возникновение исторической психологии, бурное развитие в рамках социальной психологии таких направлений, как исследования коллективной и социальной памяти, являются подтверждением этому.

Между тем, идея о плодотворности взаимодействия гуманитарных наук в сфере социологии знания, порожденная эпохой постмодерна, была успешно реализована именно в самой социологии знания. Как Шюц, так и, вслед за ним, Бергер и Лукман основываются на феноменологии Гуссерля, философии Ницше, на американской социальной психологии в варианте символического интеракционизма, на идеях Джемса и на социологии Вебера. Это вполне закономерно, поскольку сам предмет – знание – в гуманитарных науках является междисциплинарным по своей природе.

Думается, естественным являлся бы и аналогичный ход в развитии социальной психологии знания, а именно: обращение к социологии знания в поисках истоков методологии. Между тем в работах как американских, начиная с Гергена, так и европейских социальных психологов, начиная с Московичи, трудно встретить ссылки на представителей социологии знания, хотя методологическое родство их позиций указанными авторами не отрицается (Gergen, 1994).

Разумеется, в соответствии со стандартом научного подхода социально-психологические закономерности конструирования знания о мире традиционно эмпирически выявляются в соответствующих исследованиях, но, с другой стороны, учитывая современные интегративные тенденции, результаты этих исследований должны интерпретироваться в более широком гуманитарном контексте, который предоставляет, в частности, социология знания. Феноменологическая социология, вполне оформившаяся как новая парадигма к моменту появления работ Московичи, Гергена, Фарра, Тэжфела и Харре, пафосом своей борьбы с позитивизмом не могла не вдохновить социальных психологов на размышления о необходимости перестройки здания социальной психологии.

Помимо социологии знания, конструкционистское направление в социальной психологии было инспирировано как собственно психологическими разработками, так и достижениями других гуманитарных наук. Постмодернистские направления в литературоведении и языкознании, а также в науковедении настраивали умы на идеи относительности значений, превалирующей роли контекста в понимании, историчности знания и отрицания «прогресса» в науке. Среди психологических концепций в качестве основных «вдохновителей» конструкционизма обычно рассматривают конструктивизм Ж. Пиаже и теорию конструктов как инструментов интерпретации в процессе личностного познания Дж. Келли. Однако нельзя не признать, что именно социология знания своими основными положениями о привязке индивидуального знания к социальному процессу, о материализации процесса познания в языке и относительности знания заложила основу революционной перестройки в социальной психологии.

Как известно, европейские авторы обратили острие критики против традиционной американской модели социальной психологии, справедливо упрекая ее в жестком сциентизме и отрыве от социального контекста. В качестве альтернативы были предложены концепция социальных представлений, теория социальной категоризации и подход Харре.

Из этих известных европейских концепций, видимо, именно подход Харре в наибольшей степени заимствовал не только пафос, но также частную методологию и даже методы социологии знания, практикующей анализ естественных взаимодействий, для выявления принципов интерпретации явлений повседневной жизни. Если и можно говорить о зарождении феноменологической социальной психологии, то в наибольшей степени эта квалификация соответствовала бы подходу Харре и дискурсивных социальных психологов.

Между тем, Герген, почти одновременно с европейскими критиками (как известно, его «манифест» [Gergen, 1973] опубликован в США год спустя после европейского «Контекста в социальной психологии»), предложил свой радикальный вариант критики традиционной социальной психологии, основные пункты которого повторяют критические аргументы социологов-феноменологов в адрес позитивистской социологии. Основной тезис этой работы – об исторической и идеологической ограниченности результатов социально-психологических исследований, об их тенденциозности – развивает идею феноменологов о том, что традиционная социология, неоправданно применяющая естественнонаучный метод к анализу общества, собственно сама является разновидностью «народной науки» и может служить материалом для исследования наряду с прочими конструктами обыденного мышления своего времени.

Те шаги, которые в 1973 г. предлагал предпринять Герген для изменения характера социально-психологических исследований, едва ли можно назвать глобальным проектом перестройки социальной психологии, как это было в случае упомянутых европейских авторов. Ратование за интеграционные процессы в самой социальной психологии и за ее взаимодействие с другими гуманитарными науками, призывы к большей социальной восприимчивости науки и к акценту на исторической изменчивости при изучении социально-психологических фактов едва ли прозвучали как программа действий. Эта работа обратила на себя внимание скорее эффектным приложением идеологии постмодерна и методологических принципов социологии знания к современной социальной психологии.

Собственно говоря, проект преобразования социальной психологии, заявленный как движение социального конструкционизма, был выдвинут Гергеном более чем через десять лет после его пафосного выступления в 1973 г., т. е. к тому времени, когда западноевропейские концепции Московичи, Тэжфела, Харре уже получили мировую известность, а идея социального конструирования перекочевала из феноменологической социологии в социальную психологию, прежде всего, благодаря работам Московичи. Тем не менее, именно в статье Гергена впервые прозвучал термин «конструкционизм» в контексте социально-психологической теории и обозначились контуры новой методологии.

Демарш, предпринятый Гергеном, был инновационным (с оговорками, учитывающими западноевропейские разработки), но вторичным относительно феноменологической социологии и социологии знания. В поисках корней конструкционизма Герген апеллирует к классикам психологии: Левину, Фестингеру, Шехтеру, использовавшим понятие социальной реальности. Герген признает, что «социальные психологи конструкционистского направления пересекаются в сфере своих интересов с этнометодологами (исследуя, как люди привносят смысл в окружающий мир)» (Gergen, 1994, р. 64). Между тем, более тщательный анализ параллелей, обнаруживаемых между этими направлениями, помог бы не только лучше понять методологические корни социально-психологического конструкционизма, но и продвинуться на пути его дальнейшего освоения.

Хотя конструкционистские идеи Гергена получили широкий резонанс среди социальных психологов, прослыв революционными и радикальными, сам Герген признавал, что конструкционизм в разработанном им варианте не содержит в себе ясного и четкого основания для науки, альтернативной традиционной социальной психологии (ibid.). Действительно, его положения скорее выглядят как манифесты, призывы к постмодернистской перестройке здания социальной психологии. Основным пафосом этих призывов стало утверждение не разрушительной, а трансформирующей силы конструкционизма, а также его принципиальной терпимости к иным точкам зрения в рамках науки – утверждение, порой приходящее в противоречие с наступательной риторикой текстов Гергена.

Несмотря на признание Гергеном слабости собственно позитивной и созидательной части своей концепции, в его работах, несомненно, просматриваются контуры того, что можно назвать конструкционистским подходом в социальной психологии. Прежде всего, новая социальная психология является психологией социального познания, поскольку основным содержанием социально-психологических процессов объявляется конструирование знания социальными агентами. Вслед за Пиаже, теоретический акцент в ней делается именно на построении человеком реальности, так как, согласно Пиаже, реальность ассимилируется в существующую систему понятий ребенка, а благодаря дополнительному процессу аккомодации его когнитивная система приспосабливается к структуре мира.

Еще одной опорой для формирования конструкционистского подхода к знанию становится конструктивный альтернативизм Дж. Келли и его последователей, поскольку он «возводит основной источник человеческих действий к процессам, с помощью которых индивид истолковывает, познает или объясняет мир для себя» (Gergen, 1994, р. 67).

При этом за основу принимается положение Глассерфельда о том, что знание активно выстраивается познающим субъектом (ibid.). Для Гергена эта идея принципиальна, поскольку он акцентирует внимание на том, что все знание социально оспаривается и отстаивается в обществе. Для понимания этих процессов важнейшим является микросоциальный анализ, т. е. анализ взаимодействий, отношений и ценностей. При этом мысль о роли социальных взаимодействий в понимании процессов познания, несомненно, позаимствована им из концепции социального конструирования реальности Бергера и Лукмана (Бергер, Лукман, 1995). Между тем, по-видимому, стоит признать, что конструкционистский подход в версии Гергена действительно содержит в себе не только критический (как часто считается), но и позитивный, созидательный потенциал.

1.2. Этогеника и социальный конструкционизм

В литературе высказывалось мнение о том, что основания новой парадигмы были заложены Гергеном, а «Харре вместе с Гергеном стоял у истоков “альтернативной” социальной психологии» (Якимова, 1999, с. 52). Однако, если сравнить даты появления их трудов, имевших принципиальное значение для дальнейшего развития социальной психологии, то нельзя не заметить, что Харре, будучи одним из авторов работы «Контекст социальной психологии», уже в 1972 г. заявило своем подходе, состоящем в анализе эпизодов, а в 1977 г. он опубликовал статью «Этогенический подход: теория и практика» (Наггё, 1977), обосновав новое направление – этогеническую психологию.

Приоритет Харре состоит не только в том, что эта работа появилась раньше статьи Гергена «Движение социального конструкционизма в современной психологии», вышедшей в 1985 г. В отличие от Гергена, который предлагает дать новому движению в социальной психологии название «конструкционизм» и рисует лишь общие контуры будущей методологии, Харре заявляет методологические основания новой социально-психологической дисциплины, которые впоследствии станут базой как его собственных исследований, так и работ по дискурсивной психологии. В литературе подходы Харре и Гергена чаще всего рассматриваются независимо один от другого (Шихирев, 1999; Якимова, 1999) как существующие параллельно друг другу. Причины этого вполне понятны – данные подходы появились в разных странах, соответственно в Великобритании и в США; их авторы практически не ссылаются друг на друга, не указывая читателю на какие-либо точки пересечения или размежевания своих взглядов. Между тем, такие пересечения обнаруживаются, причем в принципиальных моментах. Хотя первый пункт сходства очевиден – это критика бихевиоризма и социального когнитивизма – его стоит упомянуть, поскольку, именно отталкиваясь от него, оба автора выстраивают свою позитивную программу. Они в разное время заявляют о наступлении революции в психологической науке, которую Харре в 1992 г. (Натте, 1992) называет второй когнитивной революцией (русский перевод этой статьи вышел в 1996 г.), а Герген в 1994 г. – второй революцией в психологической науке. Существо революции, согласно обоим авторам, оказывается сходным. Харре имеет в виду, прежде всего, отказ от понимания психики как «машинообразной обработки информации» и от проверки гипотез о законах этой обработки, Герген – отказ от картезианской идеи внутреннего производства знания и метафоры человека как машины.

Думается, более знаменательны пункты сходства в позитивных программах этих авторов. Без сомнения, в центре интереса обоих подходов оказывается феномен межличностного взаимодействия. У Харре – это действия, совершаемые людьми в соответствии с правилами и планами при активном использовании символических систем «в общественном и индивидуальном контексте для совместного решения различных задач» (Харре, 1996, с. 5). Символические знаковые системы, например, речь, используются активными индивидами для исполнения структурированных последовательностей актов, представляющих собой дискурсивный процесс. Таким образом, речь становится основным техническим средством этогенического анализа. В свою очередь, Герген, выдвигая тезис «Communicamus ergo sum», делает основным объектом исследования группы собеседников, участвующих в разговоре. В связи с этим «ни разуму, ни миру не придается онтологический статус. Для конструкциониста термины и для разума, и для мира – это компоненты дискурсивных практик» (Gergen, 1994, р. 68). Т. е., по словам Гергена, «для конструкциониста во главе угла стоит микросоциальный процесс» (ibid., р. 69). Именно здесь, а не в головах людей конструируется знание, и утверждение о том, что имеет место «общественное конструирование значения, а также непрерывное и бессистемное присвоение прошлых значений для выработки современного понимания» (ibid., р. 67) становится доминирующей посылкой. Эти примеры, на наш взгляд, являются вполне убедительным доказательством близкого методологического родства двух рассматриваемых подходов в социальной психологии, вместе составляющих направление, которое можно назвать интеракционным.

Впрочем, это родство вполне закономерно, если учесть, что, в частности, Герген, перечисляя своих идейных предшественников, указывает Д. Мида и Л.С. Выготского. Харре, критикуя когнитивизм, также говорит о близости своей позиции теории Выготского, который, по его словам, первым сумел четко сформулировать тезис о том, что «организация так называемого “ментального" – это результат приватизации социальных,

межличностных процессов» (Харре, 1995, с. 77). Разумеется, это влияние не было непосредственным: опосредствующим звеном для обеих концепций явилась феноменологическая социология А. Шюца. Герген, анализируя корни социального конструкционизма, признает, что именно теоретики направления «социального конструктивизма» «отдают первенство социальным процессам в формировании того, что понимается как знание на уровне индивидуального разума. Преимущественное положение социального над личным – отличительная черта социальной феноменологии, символического интеракционизма и работ Выготского с коллегами. По сути, существование индивидуального знания в итоге возводится в этих подходах к социальному процессу – это позиция, которая в высшей степени сходна с конструкционизмом» (Gergen, 1994, р. 68). Однако вместе с тем Герген настойчиво стремится размежеваться с этими близкими для него направлениями. Пункт расхождений он видит в ментальных процессах, «которым отводится первостепенное положение в этих теориях» (ibid., р. 69).

С этим утверждением Гергена о концепциях Выготского и Мида можно согласиться. Действительно, именно исследование высших психических функций, сознания является основным предметом исследовательского интереса обоих мыслителей. Замечание Гергена в их отношении выглядит закономерным: «В действительности, эти теоретики изобразили специфически ментальный мир. Напротив, для конструкциониста во главе утла стоит микросоциальный процесс. Конструкционист отвергает дуалистические предпосылки, порождающие “проблему ментального функционирования”. Объяснение действий переходит в сферу отношений» (ibid., р. 69). Другими словами, именно принятие или непринятие онтологического статуса индивидуальных ментальных процессов в философском плане отделяет, с точки зрения Гергена, позицию социального конструкционизма от позиций Мида и Выготского. В рамках этой же логики Герген размежевывает конструкционизм и понимающую социологию Шюца, отмечая, что Шюц оперирует понятиями «когнитивное окружение», «субъективность» и т. п.

Однако, думается, для Шюца как представителя феноменологической традиции в социологии социум всегда имел онтологический приоритет над индивидом. Процесс конструирования социального мира описывался им как построение повседневных типов «конструктов первого порядка», над которыми надстраиваются «конструкты второго порядка», или объективные научные понятия: «Для людей, живущих, мыслящих и действующих в этом мире, он имеет свое особое значение и структуру релевантностей… люди определенным образом расчленили и осмыслили этот мир при помощи набора обыденных конструктов» (Schutz, 1962, р. 5–6). Если обратиться к одной из программных работ этого автора (Шюц, 1988), то можно видеть, что приоритетным вопросом, на который стремится ответить Шюц, является вопрос о механизмах преодоления различий в индивидуальных точках зрения через формирование «интерсубъективных конструктов объектов мышления» (там же, с. 131). Социальный мир мыслится Шюцем как продукт человеческой деятельности, который интерсубъективно конституирован людьми. Если природный мир не зависит от факта его признания или непризнания людьми, то социальный мир, лишаясь человеческого признания, прекращает свое существование.

Таким образом, можно видеть прямые аналогии между «знанием как продуктом совместной деятельности людей» у Гергена (Gergen, 1994, р. 63) и «интерсубъективным знанием» у Шюца. Онтологическая неопределенность понимающей социологии при этом вполне соотносится с позицией конструкционизма, который, по словам Гергена, «ничего не говорит об онтологии» (Gergen, 1994, р. 72). «Как только мы попытаемся сформулировать, “что есть”. мы всегда вступаем в мир дискурса. С этого момента начинается процесс конструирования, и эта попытка неразрывно вплетена в процессы социального обмена, а также в историю и культуру» (ibid.). Если обратиться к концепции Харре, то в ней указания на дискурсивные процессы и дискурсивные акты практически определяют онтологические воззрения, в которых царит «конверсационная онтология» (Харре, 1995). Термин «конверсация», используемый Харре в широком смысле слова, включает в себя разнообразные интеракции, конвенциональные по природе, и подразумевает процесс создания и поддержания связей между людьми и, следовательно, «поддержания самой структуры при наличии инвариантов в данных связях» (там же, с. 76). Онтологически Харре предполагает существование двух аспектов человеческой реальности: с одной стороны, индивид имеет чисто «биологическую природу», ас другой, выступая «как коллективное существо, он приобретает свои атрибуты только

благодаря своим связям с другими индивидами, причем не в одном каком-то коллективе, а во множестве коллективов» (там же, с. 75). Харре признает дуализм этой позиции (там же, с. 82) и считает, что именно психология должна искать в этой второй, конверсационной реальности «некий класс лингвистических сущностей, которые смогут играть роль элементарных частиц» (там же). Задачей науки, по Харре, является раскрытие структуры и основ этой реальности. В этом пункте обнаруживается любопытное пересечение его подхода и теории Московичи, которое могло бы иметь продуктивные методологические и исследовательские последствия. Именно в поисках структуры и основ конверсационной реальности Харре обращается к идее социальных представлений: «Конверсационные нормы или императивы, обеспечивающие ее упорядоченность, сами продуцируются как составляющие конверсации. В социальном мире нормы очень часто реально существуют в виде социальных представлений. Значительную часть социально-психологической работы можно было бы посвятить установлению принципов существования таких представлений» (там же, с. 91). Онтологизация человеческих взаимодействий, тем самым, оказывается важнейшим объединительным принципом концепций нового поколения.

Важнейшей для сопоставления «интеракционных» концепций Харре и Гергена, с одной стороны, и понимающей социологии Шюца, с другой, является также идея множественности социальных реальностей – миров. Шюц использует понятие «миры опыта» для квалификации таких «конечных областей значения», как, например, научное знание. Миров опыта много – это, к примеру, мир религиозной веры, мир художественной фантазии и т. д., каждому из них атрибутируется свойство реальности. В свою очередь, идея многообразия миров опыта заимствована Шуцем из прагматизма Джемса, с представлениями которого, также как и с идеями его последователя Мида, в концепции Шуца можно увидеть много общего. В конце XX в. идею множественности миров опыта актуализируют «интеракционные» социальные психологи. Идея Харре о создаваемых дискурсом «версиях реальности» воплотилась в понятии «локальных миров», широко используемом в дискурсивной психологии. Что касается Гергена, в его подходе идея относительности знания принимает форму принципиального релятивизма конструкционистской позиции, поскольку «для конструкциониста не существует вырванной из контекста модели… В более общем смысле можно сказать, что участники каждого сообщества вырабатывают собственные практику, ритуалы или модели отношений» (Gergen, 1994, р. 74).

Он настойчиво объясняет смысл и целесообразность рассмотрения максимально большего количества разнообразных точек зрения на предметы и явления, а также их описаний: «Будет ли какое-либо из описаний объективно более точным, чем другое? Если да, то, на каком основании?.. Адекватность каждого слова и каждой конструкции из слов состоит в том, что они схватывают реальность такой, какая она есть – это вопрос локальной условности» (ibid., р. 73). В качестве примера Герген приводит описание взрыва, которое могли бы сделать художник (через цвета, меняющиеся оттенки и интенсивность), поэт (рассказ о взлетающих всполохах), химик (анализ разогретых молекул) и шаман (магические силы). В этом перечислении можно увидеть не только знакомую из понимающей социологии идею относительности и условности любого знания, но и тот же набор миров, что и в системе Шюца: художественный, научный и религиозный.

Впрочем, близость позиций, заявленных в этогенике и в социальном конструкционизме, не исчерпывается исследовательским интересом к интеракции и к общественно вырабатываемым значениям в противовес традиционным картезианским представлениям. Критика картезианского дуализма в социальной психологии влечет за собой и особый интерес к речи. В концепции Харре дискурсивные акты, состоящие в использовании знаковых систем, создают «версии реальности». Конверсации, разговоры и создаваемый ими контекст являются основными предметами исследования, а главным техническим средством этогенического анализа становится анализ речи. С позиций конструкционизма Гергена язык кодирует события способом, принятым в определенной системе отношений. Он подчеркивает, что «термины – это не картинки событий, а своего рода локальные способы говорить, используемые для координирования отношений между людьми внутри определенного сообщества» (ibid., р. 74). Так же как и в концепции Харре, язык и речь являются здесь средствами для изучения реальности взаимодействия, но им, по-видимому, приписывается более расширительная функция, чем в этогенике и дискурсивной психологии.

Думается, что позиция Гергена ближе к представлениям феноменологов, поскольку язык в ней понимается как локальный «языковой пейзаж». Герген пользуется понятием «лингвистические образы»: их часто можно встретить, например, в газетах и журналах. Заявляя конструкционистскую концепцию знания (знание не как ментальное представление, а как продукт совместной деятельности людей), Герген определяет и соответствующую феноменологию знания: «Феномен лингвистического образа можно рассматривать как аналог феномена знания в контексте человеческих отношений» (Gergen, 1994, р. 63). Ориентация позиции этого автора на «социальную эпистемологию» в противовес как экзогенной (знание – это копия мира), так и эндогенной трактовке знания (знание обусловлено процессами, которые изначально присущи самому субъекту познания), повлекла за собой понимание знания «не как ментального представления, а как продукта совместной деятельности людей» (ibid.). Знание и его феномены, – лингвистические образы, – по Гергену, должны изучаться путем сопоставительного анализа, а именно в историческом и кросскультурном планах. Следовательно, у него язык становится предметом макросоциального исследования в противовес микросоциальному анализу дискурса у Харре. Это станет понятным, если обратиться к непосредственным идейным предшественникам рассматриваемых авторов. Как будет показано в дальнейшем, Харре скорее опирался на этнометодологию Гарфинкеля и Гоффмана, тогда как Герген – на социологию знания Бергера и Лукмана.

Близость позиций подходов Харре и Гергена по важнейшим составляющим теории и методологии позволяет не только причислить их к разряду интеракционных направлений, но и с уверенностью определить обе концепции как конструкционистские. Термин «конструкционизм» является исторически более ранним, чем термин «дискурсивный» и, кроме того, характеризует эти направления в рамках эпистемологических воззрений, что важно при смене социально-психологической парадигмы. Сам Харре, правда, не причисляет свою этогенику к конструкционизму, определяя ее метатеоретическую суть в основном через противостояние с когнитивизмом. Однако современные британские представители дискурсивной психологии вполне определенно и уверенно идентифицируют этот подход с конструкционизмом (Potter, 1998, р. 235). Д. Поттер в своих публикациях в последние годы уделяет обсуждению теоретико-методологической принадлежности дискурсивной психологии большое внимание, и его вывод кажется нам весьма обоснованным (Potter, 2003).

Возвращаясь к двум первоначальным направлениям в конструкционизме, ввиду значительной близости их оснований можно говорить лишь о небольших тенденциях, отличающих эти подходы. Так, расхождение наблюдается в трактовке возможностей социально-психологического научного анализа. В текстах Харре можно встретить упоминания поисков «скрытого социального знания» через интерпретацию взаимодействия его участниками. Герген, определяя позицию Харре, называет ее трансцендентальным реализмом и расходится с ним в вопросе о научной рациональности: «трансцендентальные реалисты активно продолжают искать альтернативные основы для научной рациональности. В этом отношении позиция трансцендентальных реалистов противоположна конструкционизму» (Gergen, 1994, р. 75), которому свойственны серьезные сомнения в «способности научной теории дать точные представления о реальности» (ibid.). Релятивизм, свойственный конструкционизму Гергена, в полный мере присущ и современной дискурсивной психологии, о чем определенно заявляет, например, Поттер: дискурсивная социальная психология, пишет он, «больше ассоциируется с релятивистской, чем с реалистической, позитивистской мета-теорией» (Potter, 1998, р. 235). Впрочем, Поттер оговаривается, что не все согласны с квалификацией дискурсивной психологии как релятивистской в методологическом смысле, к числу несогласных относится и сам Харре.

Кроме того, рассматриваемые позиции, по-видимому, расходятся и в вопросе о месте и роли индивидуального субъекта в социальной психологии посткогнитивизма. В концепции Харре вполне определенно оговаривается центральная роль активных субъектов в совместном решении задач с использованием символических систем. В своем понимании индивидуальной психики Харре прямо солидаризируется с Выготским и Мидом: «Источником всех умственных процессов являются межличностные символические взаимодействия» (Харре, 1996, с. ’ 4). В критических же текстах Гергена индивидуальный субъект ассоциируется либо с неприемлемой для этого автора эндогенной традицией в трактовке познания, которую он связывает с гештальтпсихологией и феноменологией (Gergen, 1994, р. 60), либо с эмпиризмом, свойственным когнитивизму. По словам Гергена, «конструкционизм бросает вызов “культу” индивидуальности, свойственному западной традиции» (ibid., р. 69), поскольку в этой концепции «индивидуальный разум теряет не только свое онтологическое основание, но и все свои традиционные составляющие – эмоции, рациональное мышление, мотивы, личностные черты, намерения, память и т. п. Все эти составные части Я становятся исторически условными конструкциями культуры» (ibid., р. 70). Так, обретая сильную «культурную» составляющую, социальная психология в версии радикального конструкционизма теряет индивидуально-психологическую составляющую и, думается, есть основания заключить, что конструкционизм Гергена является «бессубъектным».

Тем не менее, обозначенные расхождения в концепциях Гергена и Харре не отменяют принципиальной близости позиций обоих зачинателей конструкционистского направления. Можно даже сказать, что вместе эти концепции образуют одну из двух основных ветвей современного конструкционизма. Существование же второй ветви конструкционизма для многих критиков не бесспорно: речь идет о концепции социальных представлений Московичи, методологические позиции которой будут рассмотрены в следующей главе.

Глава 2
Социальные представления как процесс социального конструирования

2.1. Истоки методологии изучения социальных представлений

Сегодня можно смело утверждать, что исследования социальных представлений успешно развиваются как интенсивно, так и экстенсивно, причем для объединения и коммуникации их исследователей созданы адекватные институциональные рамки. Начиная с 1992 г. каждые два года в разных странах с большим размахом проводятся международные конференции по социальным представлениям, учреждена Ассоциация по их изучению, действует Международная информационная сеть исследователей, причем география исследований постоянно расширяется. Внешние причины привлекательности концепции социальных представлений достаточно очевидны: это использование научного языка, общего для различных социально-психологических школ, социальная актуальность и злободневность эмпирических исследований, плюрализм в операционализации самого понятия, возможность установления связей с другими социальными науками. Между тем кажущаяся «понятность» и «определенность» этого подхода, «легкость» следования ему на поверку оказываются только видимостью, в то время как на практике возникают разночтения методологического характера.

Бурные дебаты по поводу методологического статуса концепции социальных представлений, начавшиеся в 80-х годах XX в. после первых публикаций работ Московичи и его коллег на английском языке, не утихали до конца 90-х. Но стоит заметить, что полного взаимопонимания по этому вопросу так и не было достигнуто. Сформировался лагерь апологетов и сторонников концепции, в их числе такие видные социальные психологи вне Франции, как У. Флик, В. Вагнер, И. Маркова, А.-М. Де Роза, М. Огустинос, Р. Харре и Р. Фарр, который одним из первых поддержал идеи Московичи в Великобритании, и другие ученые. Полемика началась с выяснения статуса феномена и понятия социального представления в научном пространстве традиционной социальной психологии: шла работа по соотнесению и сопоставлению социального представления с аттитюдами, стереотипами, схемами, предрассудками и другими социально-когнитивными феноменами. Вердиктом критиков, настроенных на обновление социальной психологии, был вывод о промежуточном статусе концепции социальных представлений в континууме когнитивизм-конструкционизм (см., напр.: Augoustinos, Walker, 1995). Параллельно с конца 1980-х годов завязалась полемика сторонников концепции социальных представлений с разработчиками британской и американской версий конструкционизма на предмет принадлежности теории Московичи к этому направлению. При этом если Харре считал теорию социальных представлений плодотворной и новаторской, то разработчики дискурсивной психологии Дж. Поттер и И. Литтон (Potter, Litton, 1985) поначалу заняли позицию отрицания ее принадлежности к конструкционистской парадигме, рассматривая феномен социального представления как рядоположенный с аттитюдами, схемами и т. п. (подробно об этой дискуссии в параграфе 3.2,). Герген, со своей стороны, также критиковал «репрезентационизм» как версию социально-когнитивистского направления.

Такая противоречивость в оценках со стороны признанных во всем мире специалистов заставляет задуматься о причинах неоднозначности рассматриваемой концепции. Можно предположить, что различные критики ориентируются на разные течения в рамках огромного массива исследований социальных представлений (см. об этом: Емельянова, 2001). Следует учитывать, что за более чем сорок лет существования концепции произошла ее значительная экспансия в смысле географии исследований, а также наметились заметные расхождения в трактовке положений, высказанных Московичи в 1961 г. Это, в свою очередь, стимулировало появление нескольких влиятельных направлений развития методологии исследования социальных представлений.

Если вернуться к актуальному ныне континууму когнитивизм-конструкционизм, можно сказать, что сотни работ, которые выносятся на международные конференции по социальным представлениям (а к нынешнему моменту их состоялось уже семь), ориентированы на исследование содержания и структуры представления исходя из идей Ж.-К. Абрика о ядре и периферии представления. Такая удобная для анализа операционализация понятия привлекает исследователей своей прозрачностью и практичностью, но делает концепцию вполне когнитивистской. Это и понятно: ведь еще в конце 1960-х годов Абрик, один из первых последователей Московичи, а также сам Московичи с соавторами проводили экспериментальные исследования представлений о партнере, задаче и конфликте в ситуации игры (Abric, 1967). Именно в рамках этой методологии, диктовавшей подход к представлению как к феномену, во-первых, индивидуально-психологическому, и, во-вторых, рождающемуся в ситуации непосредственного взаимодействия, зародилась идея о ядре и периферии представления. Уже в начале 70-х годов работы Абрика были изданы на английском языке и, таким образом, еще до появления англоязычных версий работ Московичи и Жодле в научном сообществе сложилось определенное мнение о подходе в целом. Как феномен индивидуально-психологический, репрезентирующий конкретную ситуацию в сознании участника игры, социальное представление действительно соотносимо по эпистемологическому статусу со схемами и аттитюдами. Опубликованная в начале 80-х годов на английском языке статья Московичи «О социальных представлениях» в книге, изданной под редакцией Дж. Форгаса (Moscovici, 1981), статья «Грядущая эра социальных представлений» (Moscovici, 1982), и особенно коллективная монография «Социальные представления», изданная в Великобритании, в которую вошли статьи Московичи, Фарра, Милгрема, Абрика, Жодле и др. (Social representations, 1984), вернули понятию социального представления то содержание, которое первоначально вкладывалось в него в программном исследовании Московичи «Психоанализ, его образ и публика» (см. об этом подробнее: Емельянова, 1985; Донцов, Емельянова, 1987).

Но существование разных течений в рамках концепции социальных представлений – не единственная причина неоднозначности ее восприятия психологическим сообществом. Сам понятийный аппарат теории вызывает критику, прежде всего, со стороны дискурсивных психологов: начиная с самых первых критических выступлений, они отмечали в нем «черты когнитивизма» (Potter, Litton, 1985), которые обнаруживаются в понятиях иконической матрицы и фигуративного ядра. В последующих полемических рассуждениях Поттер в соавторстве с М. Биллигом обращают внимание на процессы якорения и объективации[1], которые находятся «в прямом противоречии с утверждением Московичи о том, что представления развиваются в “непрерывном журчании” повседневного разговора. Если якорение и объективацию рассматривать как фундаментальные когнитивные механизмы, тогда теория социальных представлений будет дрейфовать к когнитивному редукционизму» (Potter, Billig, 1992, р. 15). Критики, правда, допускали, что объективация социального представления может интерпретироваться «социологически», а не когнитивно, поскольку в противном случае «возможен риск, что внимание будет направлено скорее на интрапсихические когнитивные события, чем на характеристики спора и конфликта, имеющего место в рамках разговора либо текстов других символических медиа, распространяемых посредством различных социальных практик» (ibid.).

Именно инициированные этими публикациями дискуссии, длившиеся не менее двадцати лет, на наш взгляд, инспирировали возникновение новых идей в рамках рассматриваемой концепции (см. об этом в параграфе 3.2). Во второй половине 90-х годов начинает заявлять о себе направление, разрабатываемое австрийским сторонником теории социальных представлений В. Вагнером, который делает акцент на конструкционистской составляющей этой теории. В условиях поляризации мнений относительно парадигмальной принадлежности концепции социальных представлений мы будем придерживаться позиции Вагнера и Флика, считающих, что конструкционистский потенциал этой концепции очень высок. Идея о социальном конструировании знания, имеющего историческую обусловленность, с самого начала существования концепции занимала центральное место в текстах Московичи. Другое дело, что рассматриваемая концепция представляет собой особое направление социального конструкционизма, по многим методологическим позициям отличаясь как от подхода Харре, так и от подхода Гергена.

Первое и главное отличие между этими подходами, определяющее все другие различия, состоит в понимании механизма выработки нового знания: знание вырабатывается в контексте широко понимаемого общественного взаимодействия людей, содержание которого фиксируется в текстах СМИ, политическом и других видах дискурса. Субъектом, носителем этого знания являются не отдельные индивиды, а большие социальные группы. Основной исследуемый феномен общественного знания – социальное представление – вырабатывается группами в ситуациях дефицита информации и разного рода угроз, тем самым выполняя важные социальные функции. Таким образом, теория Московичи в конструкционистском лагере стоит особняком как в плане понимания взаимодействия и его субъектов, так и феноменов знания, которые здесь исследуются большей частью в макросоциальном контексте, в отличие от подходов Харре и Гергена, ориентированных на микросоциальный процесс взаимодействия.

Тем не менее, в концепции Московичи с самого начала (и значительно раньше, чем в теориях Харре и Гергена) была решена задача обновления бихевиористской и когнитивистской социальной психологии, поставлена и разрешена проблема активности социального познания в выстраивании версий реальности (которыми и являются социальные представления), а также проблема относительности и исторической изменчивости знания. Небезынтересен, на наш взгляд, и вопрос о том, на какой теоретической базе осуществлялась постановка всех этих проблем, в целом аналогичных тем, которые решались в рамках британского и американского конструкционизма. Как утверждает Московичи, такой базой послужила для него французская социологическая школа. На первый взгляд, это выглядит вполне логичным и закономерным: французская социологическая традиция порождает во Франции современную социально-психологическую концепцию.

Но, думается, идея о непосредственном выведении методологии концепции социальных представлений из дюркгеймовского «социологизма» не вполне соответствует истине. Безусловно, влияние французской социологической школы на концепцию Московичи ощущается не только в заимствовании им центрального понятия «коллективные представления». Дюркгейм, как верный продолжатель традиции Конта, выступал, прежде всего, против психологизации социальных наук, последовательно проводя принцип «социального реализма»: общество – это реальность, существующая независимо от составляющих его индивидов. Для Дюркгейма психологизация, т. е. декларирование примата индивидуального сознания над коллективными представлениями, – недопустимая редукция высшего к низшему. У Московичи эта мысль выражена достаточно определенно: «Невозможно объяснить социальные факты исходя из психологии индивидов» (Moscovici, 1999, р. 84). При этом Московичи солидаризируется с Моссом, который противопоставляет эту точку зрения представлениям, доминирующим в Англии и Германии (ibid.). По Московичи, реальность социальных представлений – это не индивидуально-психологическая, а социальная реальность, которая конструируется в микро- и макросоциальном взаимодействиях. Как атрибут социальной группы, социальные представления и служат этой группе, участвуя в социальных процессах. Впрочем, здесь уже начинаются различия между взглядами Дюркгейма и Московичи на феномен представления. В социологии Дюркгейма коллективные представления рассматриваются как элемент «коллективного сознания». Корни этого подхода уходят в философию истории Дж. Вико с его противопоставлением общего разума индивидуальному, а также в идеи П.Ж. Прудона о противоречиях между требованиями индивидуального и общего разума как движущей силе истории. Думается, не без влияния этих авторов родоначальник французской социологической школы выдвигал идеи общественной солидарности, социальной интеграции, а также коллективного сознания.

Концепция Московичи существования какого-либо коллективного сознания не предполагает, а социальные представления рассматриваются в ней как ментальные феномены, «разделяемые» членами социальной группы, что придает им статус групповых социально-психологических феноменов. Анализ философских основ социологии Дюркгейма (Емельянова, 1985) позволяет нам заключить, что идеей социального реализма, выразившейся в утверждении примата социального над индивидуальным, и общим центральным понятием «представление» теоретическое сходство концепций Дюркгейма и Московичи практически заканчивается. Действительно, Дюркгейм обычно рассматривается как представитель структурно-функционального подхода в социологии, характерные черты которого во многом могут быть противопоставлены метатеории, заложенной в концепции Московичи.

Дело в том, что структурно-функциональный подход к социальным явлениям, классическим примером которого является ролевая теория Т. Парсонса, предполагал, что участники социального взаимодействия разделяют общую систему символов и значений, относящихся к социокультурной системе ценностей, которая обладает принудительной силой (Абельс, 1999, с. 45). Такой же принудительной силой обладают коллективные представления Дюркгейма. По Дюркгейму и Парсонсу, «социальные факты» заставляют индивидов соответствовать сложившейся в обществе системе норм, статусов и ролей, которые вместе составляют устойчивую структуру. В структурно-функциональном подходе несоответствие индивида требованиям общества признается сбоем адаптации и нарушением социального порядка (там же, с. 42). Теорию Московичи, нацеленную на поиск механизмов изменения социального мышления, скорее можно противопоставить строго нормативному структурно-функциональному подходу.

Этот вывод заставляет нас идти дальше в поисках корней французской социально-психологической концепции. Развитие национальных традиций социологии, заложенных в работах Дюркгейма, Мосса, Леви-Брюля, Хальбвакса утверждается Московичи как характерная черта его подхода (Moscovici, 1999). Между тем, нам кажется, что концепция социальных представлений аккумулировала гораздо более широкий спектр идей, чем тот, что заимствован ею из французской социологической школы. Так, хотя Московичи нигде прямо не говорит о методологическом родстве своей концепции с феноменологией, нам это представляется бесспорным.

Анализируя рассуждения Московичи, в которых он говорит о сути процесса социальной репрезентации научного знания и делает вывод о том, что «индивидуальные или социальные представления делают мир таким, каким, по нашему мнению, он является или должен быть» (Moscovici, 1976, р. 57), стоит обратить внимание на цитату, которую он приводит в подтверждение своей мысли. Это развернутая цитата из работы В. Келера «Психологические ремарки по поводу некоторых вопросов антропологии», где Келер рассуждает о бытовании научных идей и, в частности, утверждает, что «мало-помалу они стали аспектами такого мира, каким мы его воспринимаем» (ibid.). Известно, что методологической базой гештальтпсихологии была феноменология. Рассуждения Московичи о реконструировании объектов в процессе их репрезентации, при котором «создается впечатление “реализма”. материализации абстракций» (ibid., р. 56), весьма близки, в частности, к идеям социологии знания.

Но это не единственная точка соприкосновения феноменологии и подхода Московичи. В одном из важнейших для концепции Московичи пунктов – при обсуждении путей проникновения психоанализа в общество – он обращается к коммуникации посредством разговора, к коммуникации «неспецифической, лукавой, утонченной и часто определяющей формирование точки зрения, направление поведения» (Moscovici, 1976, р. 97). Для подтверждения мысли о важности этого пути распространения информации Московичи обращается к работе Бергера и Лукмана «Социальное конструирование реальности» (русский перевод см.: Бергер, Лукман, 1995) и приводит из нее следующее высказывание: «Важнейшим средством поддержания реальности является разговорное общение. Можно рассматривать повседневную жизнь индивида в терминах непрерывной работы аппарата разговорного общения, который постоянно поддерживает, видоизменяет и реконструирует его субъективную реальность» (Moscovici, 1976, р. 97). Эта цитата наводит на мысль о том, что Московичи разделяет и общий контекст рассуждений Бергера и Лукмана, состоящий в утверждении первостепенного значения разговора для формирования и поддержания основных элементов социальной реальности (Бергер, Лукман, 1995, с. 247–251). Подобная специфически интеракционистская идея очень созвучна тому, как Московичи рисует логику проникновения научных психоаналитических идей в обыденное сознание. По этому вопросу Московичи гораздо ближе к Миду и Блумеру, чем к Дюркгейму и Парсонсу. Согласно первым, общественная жизнь представляет собой непрерывный процесс взаимного согласования действий членов этого общества (Абельс, 1999, с. 53). По Миду, действующий субъект создает свой социальный мир в процессе коммуникации с другими людьми, а социальный порядок при этом есть не что иное, как имманентный процесс изменений, и в его формировании люди участвуют как свободные творцы (там же, с. 42–43).

Интерпретируя методологию концепции социальных представлений, Маркова (Markova, 2000) подробно рассматривает истоки диалогической эпистемологии, к которой она относит и традицию исследования социального представления. По ее мнению, предшественниками Московичи являлись Мид, Бахтин и неокантианские религиозные философы (ibid., р. 424). Близость методологии концепции социальных представлений к интеракционизму и феноменологической традиции подтверждается не только ссылками теоретиков концепции, но и мнением независимого американского аналитика, одного из тех, кто еще в 1970-х годах проявил интерес к новой французской концепции. Это И. Дойчер, видный американский социолог и социальный психолог, написавший предисловие к первому англоязычному изданию коллективной монографии по социальным представлениям (Deutscher, 1984). В своей статье, также вошедшей в это издание, он проводит тщательный анализ теоретико-методологических оснований как дюркгеймовской социологии, так и неодюркгеймианской (как он ее называет) социальной психологии Московичи именно на предмет сопоставления их позиций, и находит в последней больше общих черт с символическим интеракционизмом, чем со структурно-функциональным подходом Дюркгейма. Первое, на что Дойчер обращает внимание, – это именно трактовка Блумером реальности: «“мир реальности” существует только в человеческом опыте и он появляется только в той форме, в которой человеческие существа “видят” мир» (ibid., р. 94). Эта позиция, унаследованная феноменологической социологией, близка, как мы видели, и Московичи.

Дойчер также отмечает «неортодоксальную методологическую позицию Московичи, которая сходна с позицией интеракционистов. Он разводит верификацию и открытие в науке, предпочитая открытие. Интеракционисты склонны избегать верификаций теории и стремятся к тому, что Глазер и Страус называли “заземленной теорией” (Glaser, Strauss, 1967). Такая теория основана на прямом эмпирическом наблюдении социального феномена. Она опирается преимущественно индуктивную логику, а не на дедуктивную, предполагающую проверку теории» (ibid., р. 97). Это наблюдение представляется нам очень важным,

тем более, что именно здесь прослеживается общность концепции социальных представлений не только с символическим интеракционизмом, но и с современной дискурсивной психологией, также ориентированной на «индуктивную логику» в своей методологии (Potter, 1998, р. 240), и с социальным конструкционизмом Гергена, который выдвигает особую теорию, специфическую для социальных наук – генеративную теорию (generative theory), «бросающую вызов общепринятым взглядам и утверждающую новые направления действия» (Gergen, 1982, р. 11). Касательно же заимствования Московичи понятия «социальное представление», думается, смело можно согласиться с высказыванием Дойчера: «Заимствовать единичное понятие, в изоляции от его контекста, не значит использовать его согласно традиции» (Deutscher, р. 98).

Можно сказать, что тенденция к релятивизму, отсутствие определенных онтологических ориентиров, идеи построения социальной реальности в процессе взаимодействия, с одной стороны, и, с другой стороны, критическое отношение к гипотетико-дедуктивной методологии, сближающие интеракционистские направления и концепцию социальных представлений, наводят на мысль об их принадлежности к одной и той же парадигме.

2.2. Между социальным когнитивизмом и социальным конструкционизмом

Теорию социальных представлений в известном смысле можно противопоставить традициям североамериканской науки, заложенным Олпортом (Андреева, 2005; Шихирев, 1999). В противовес индивидуалистическому крену в социальном когнитивизме за океаном, где социальным остается только предмет познания, здесь «социальное представление выступает как фактор, конструирующий реальность не только для отдельного индивида, но и для целой группы» (Андреева, 2005, с. 217). В отличие от магистрального социально-когнитивистского подхода с его метафорой «обработки информации», подход через социальные представления выглядит более адекватным с социально-психологической точки зрения, так как он учитывает социальный контекст и ориентирован на коллективного субъекта (Augoustinos, Walker, 1995).

Между тем, часто декларируемое близкое родство концепции социальных представлений и социального когнитивизма (см., напр., Michael, 1991) не вполне очевидно. С одной стороны, социальные представления, или «теории здравого смысла», являются элементами социального знания. Но, с другой стороны, онтологически они не «представляют» объект, а сами являются объектами, сконструированными социальной группой. Для традиции социального когнитивизма характерно обсуждать вопросы освоения социальным субъектом социальной информации через аттитюды, ее переработки с помощью схем и атрибутивных механизмов, а также решать проблемы «правильности» отражения информации и другие типично когнитивистские вопросы. Между тем, в логике изучения социальных представлений ставятся задачи анализа социальной реальности через коммуникацию и практику социальных групп. «Будем же помнить о том, – говорит Московичи, – что наши представления основаны не на тех вещах и ситуациях, которые они воспроизводят – они основаны на коммуникации, касающейся этих вещей и ситуаций. В этом смысле они социально разделяются до того, как усваиваются людьми. Это окончательно проясняет, почему процесс коммуникации оформляет и трансформирует наши разделяемые представления» (Moscovici, 1993, р. 167). Социальное представление – это не представление об объекте, существующем независимо от социальных субъектов, это и есть объект, который не может существовать независимо от действующих социальных субъектов (Moscovici, 1990, р. 338). Эти положения действительно с трудом вписываются в традиционный социальный когнитивизм.

Впрочем, как уже обсуждалось выше, в самих своих истоках теория социальных представлений была конструкционистским подходом, заявившим о себе раньше, чем оформилось собственно конструкционистское направление (Gergen, 1973;Gergen, 1985) в социальной психологии. «Под социальным представлением, – пишет Московичи, – мы подразумеваем набор понятий, убеждений и объяснений, возникающих в повседневной жизни по ходу межличностных коммуникаций. В нашем обществе они являются эквивалентом мифов и систем верований традиционных обществ; их даже можно назвать современной версией здравого смысла. Наш подход фокусируется на том, как люди мыслят и создают свою разделяемую реальность, а также на содержании их мышления» (Moscovici, 1981, р. 181). Здесь, как и в других фрагментах, Московичи настойчиво подчеркивает не только факт сконструированности социального представления, но и превалирующую роль дискурса, разговора, межличностной коммуникации в их создании. При этом он указывает, что социальные представления всегда возникают в результате напряженности между людьми и коллективами. Вне такой напряженности, неопределенности речь может идти о предмете когнитивной психологии или социологии знания, а не социальной репрезентации (Moscovici, 1990, р. 386).

Что касается методологической квалификации подхода Московичи, еще в 1990 г. он указывает на нее совершенно однозначно: «Англо-говорящие авторы, – пишет он, – редко уделяют достаточно внимания теории социальных представлений. Возникает вопрос, почему, ведь эта теория, можно сказать, лежит в основании эпистемологии дискурса и социального конструирования» (Moscovici, 1990, р. 383). К этому можно добавить, что если данной теории и уделяется внимание, то зачастую в форме полемики и критики: концепции социальных представлений приписывается превалирование индивидуальных механизмов в заякоревании представлений, преобладание индивидуальной мотивации в превращении незнакомого в знакомое. Типичными мишенями критиков 80-х годов были центрированность данной теории на описании содержания социальных представлений, недостаточное внимание к процессам их возникновения, распространения и изменения. Эти пробелы в значительной степени было восполнены работами 90-х годов. Тем не менее, полемика вокруг методологических основ концепции приобретает в 90-е годы существенный размах (Шихирев, 1999; Якимова, 1996), который, с одной стороны, может быть воспринят как свидетельство известности и прочности ее позиций, а с другой, наводит на размышления о непонятости и превратном толковании ее теоретических основ.

Пытаясь разобраться в этом вопросе, вспомним, что постмодернизм ассоциируется, прежде всего, с критическими тенденциями в оценке научного знания, с акцентированием его социально-исторической и политической природы, с подрывом основ позитивистской науки, с оспариванием самого понятия действительности (Gergen, 1973). Вот уже три десятилетия психология находится на перепутье между модернизмом и постмодернизмом (Martin, 2000). Социально-конструкционистское движение (Gergen, 1985) явилось в психологии подходом, пытавшимся дискредитировать позитивистскую когнитивную психологию путем вскрытия ее культурных и политических оснований. Парадоксально, но мишенью критики становится и концепция социальных представлений, в частности за сильный контраст между «овеществленным универсумом» науки и «консенсусным универсумом» здравого смысла. В соответствии с той же постмодернистской логикой эта концепция обвиняется, скажем, в том, что метафора носителя современного здравого смысла как ученого-любителя имеет отношение только к представителям среднего класса, не имея универсального значения для всех слоев современного развитого общества. Московичи удается отвести это обвинение (Moscovici, 1990), однако оно интересно своей типичностью. Таким образом, концепция социальных представлений воспринимается некоторыми авторами из конструктивистского лагеря как типичная социально-когнитивная схема, а когнитивистами – как методологически вторичный когнитивный подход. И дело здесь, думается, не в неоднозначности теоретических текстов, которые, как, например, приведенные выше фрагменты, практически не допускают разночтений. По-видимому, недоразумения коренятся в обширной практике эмпирических исследований, авторы которых демонстрируют, по словам В. Вагнера, «недостаточный интерес к той роли, которую играют дискурс, практика и объективация в конструировании социально представленного мира» (Wagner, 1996b, р. 95). В работах, упоминаемых Вагнером, социальное представление выступает не более чем макросоциальное дополнение к социально-когнитивистскому подходу.

В этой связи вызывают интерес попытки дружественно настроенных критиков концепции социального представления соотнести ее возможности с теорией аттитюдов. К. Фрэйзер (Fraser, 1994, р. 15), в частности, полагает, что понятие социального представления очень близко к понятию аттитюдов, но не в их современном виде, а в том категориальном наполнении, которое им изначально придавали Томас и Знанецкий, трактуя их как точки зрения на мир, разделяемые социальными группами. Однако уже в 30-х годах в работах Олпорта понятие аттитюда утрачивает свой первоначальный смысл и «индивидуализируется», превращаясь в инструмент измерения межличностных различий (ibid., р. 15).

Таким образом, теперь изучение социального представления восполняет пробел в исследованиях крупномасштабных социальных процессов. При этом, например, Фрэйзер полагает, что перспективным было бы исследование социальных представлений как структурированных систем аттитюдов, т. е. изучение того, как люди понимают уже широко распространенные и принимаемые социальные представления (ibid., р. 17). Это предложение может служить примером ситуации, когда за концепцией социального представления не признают ее специфичности, видя в ней всего лишь подход, изучающий распространенные и консенсусные убеждения, наряду с подходами, исследующими их через идеологию или общественное мнение.

Полемика о сомнительности родства концепции социального представления с когнитивизмом продолжалась. В 1996 г. выходит специальный выпуск «Журнала по теории социального поведения». Здесь ведущие исследователи социальных представлений – В. Вагнер, И. Маркова, М.-Л. Рукетт и другие – приводят все новые аргументы, призванные как уточнить отношения между социальным представлением и социальным познанием, так и защитить теорию от постмодернистского релятивизма, «который иногда переходит всякие границы и сближается с “оккультизмом”» (Wagner, 1996а, р. 93). В этом обсуждении преобладают аргументы в пользу того, что между концепцией социальных представлений и традиционным когнитивизмом существуют коренные отличия. Эти аргументы можно объединить в несколько групп по темам: социальное представление и социальное окружение, социальное представление и проблема объекта, вопросы истинности социального представления и преднамеренности социального конструирования.

По мнению Вагнера, утверждение о связи социального представления с локальным миром группы резко отличает этот подход от социального когнитивизма и роднит его с социальным конструкционизмом. «Представление, – пишет он, – это концептуальный пирожок, сделанный из мира-теста силами дискурса, консенсуса и социального поведения» (Wagner, 1996b, р. 109). Групповая природа социального представления, его разделяемость членами группы, его выработка в процессе социального взаимодействия постоянно подчеркивались Московичи. Тем не менее, согласно традиции когнитивизма, североамериканские авторы привычно видели в социальном представлении «фотографию», «изображение», существующее в индивидуальном сознании, что, возможно, обусловлено буквальным значением слова «representation» в английском языке (Wagner, 1996а, р. 93). Между тем, в логике концепции термин «представление» изначально означал динамический социальный процесс группового конструирования социального объекта.

Понятие объекта является у Вагнера ключевым и составляет особую тему методологических рассуждений. Вагнер заостряет этот вопрос таким образом: «Представляет ли социальное представление объект?», – и отвечает на него отрицательно. Понимание представления как представления о чем-то является движением в сторону индивидуализма и свойственно традиционному социальному когнитивизму. Конструкционистская логика представлений, заложенная Московичи, предполагает, что объекта, независимого от людей и имеющего социальное значение, просто не существует. Объект предлагается рассматривать как некую сущность, формирующуюся во внутреннем плане (Wagner, 1996b, р. 115). Сконструированное таким образом социальное окружение существует для людей как должное, как привычный умственный ландшафт, как онтологическая реальность. Основной задачей исследователей социальных представлений как раз и является изучение того, как люди и группы конструируют стабильный и предсказуемый мир из набора различных феноменов, какой тип логики они используют (Markova, 1996, р. 180).

На вопрос: «Может ли социальное представление быть истинным или ложным?» Вагнер также отвечает отрицательно. Ведь с позиций теории социальных представлений истина имеет консенсусную природу. Московичи использовал понятие «доверительной истины», которая вырабатывается за счет доверия, которое мы испытываем по отношению к информации и суждениям, разделяемым нами с другими людьми. Обобщая традицию рассуждений об истинности социального представления в рамках данной теории, Вагнер заключает: «Не существует никакого другого социально релевантного критерия истинности для любых групповых представлений, кроме собственного свидетельства группы, которое определяется дискурсивно» (Wagner, 1996b, р. 105).

Для уточнения методологических позиций концепции Вагнер поднимает еще один вопрос: «Является ли социальное конструирование преднамеренным действием?» Вагнер даже предлагает, говоря о социальном конструировании, употреблять вместо терминов «действие» или «поступок» термин «событие». Конструирование социально значимого объекта – это то, что группа или ее члены делают вне зависимости от того, было ли у них соответствующее намерение – конструирование происходит, это событие. «Конструктивное событие – это такое событие, в ходе которого в мире нечто называется, снабжается атрибутами и ценностями, интегрируется в социально значимый мир. Это нечто становится социальным объектом только в групповой системе здравого смысла по ходу взаимодействий, в которых принимают участие действующие лица, относящиеся к группе и разделяющие одно представление в соответствии с тем, что является релевантным в данном контексте» (ibid., р. 110). Таким образом, конструирование социального представления не является преднамеренным действием, оно является событием, происходящим помимо какого-то специального намерения людей. Этот вопрос тесно смыкается с проблемой осознаваемости социального представления, которую поднимает Маркова: «социальное окружение существует для людей как их онтологическая реальность, т. е. нечто, что ставится под сомнение только при особых обстоятельствах. Могущество таким предполагаемым онтологическим реалиям придается именно недостаточной осознанностью людьми их существования» (Markova, 1996, р. 180). Итак, и процесс, и продукт социального конструирования признаются нерефлексируемыми, по крайней мере, при обычном положении вещей. Подобная квалификация социального представления заставляет задуматься о том, насколько эта теория вписывается в традиционную социально-когнитивистскую методологию.

2.3. Дальнейшие шаги в развитии методологии

В своем выступлении на Пятой Международной конференции по социальным представлениям в Монреале ее президенту. Дуаз отметил своеобразную ситуацию, сложившуюся внутри концепции, а именно, образование нескольких относительно самостоятельных течений в русле единого концептуального подхода. Впрочем, как считает Дуаз, такое положение вещей объясняется принципиальным и изначальным плюрализмом концепции.

Аналогичное наблюдение делает и В. Вагнер (Wagner, 1996с), отмечая появление многочисленных частных направлений исследования социальных представлений. На этом основании он делает заключение о существовании скорее парадигмы социального представления, чем единой теории в строгом смысле этого слова (ibid., р. 247).

Действительно, парадигмальный характер созданной Московичи концепции пробуждает у ее последователей новые идеи, касающиеся структурных аспектов самого феномена, методологические аллюзии и попытки соотнести ее с другими подходами, а также потребность доказать и подтвердить самобытность самой идеи социального представления. Между тем при анализе панорамы современных исследований, несмотря на многочисленность возникших в рамках концепции направлений и их разноплановость, а как следствие, также на некоторые диспропорции в развитии базовой методологии и практики эмпирических исследований, все же сохраняется ощущение единой внутренней логики. Может быть, дело в том, что отдельные направления стремятся по-своему уточнить и развить изначальные положения Московичи (допускающие, по-видимому, различные интерпретации), не отступая от них. Здесь мы остановимся только на наиболее заметных из таких частных направлений.

Центральное ядро и периферия социального представления

Это направление, заявленное Жан-Клодом Абриком и его сотрудниками еще в 80-х годах (Moliner, 1988) и активно развивавшееся в 90-х (Abricc, 1993), по праву можно считать не только достаточно разработанным, но и породившим большое количество эмпирических работ. Исследователей привлекает прозрачность операционализации понятия социального представления, предложенной Абриком. В социальном представлении, согласно Абрику, существует центральное ядро, которое связано с коллективной памятью и историей группы, оно определяет гомогенность группы через консенсус, оно стабильно, связно и устойчиво, не слишком чувствительно к наличному контексту, выполняет функцию порождения значения социального представления и определяет его организацию. В свою очередь, периферическая система обеспечивает интеграцию индивидуального опыта и истории каждого члена группы, поддерживает гетерогенность группы, она подвижна, несет в себе противоречия, чувствительна к наличному контексту, выполняет функцию адаптации социального представления к конкретной реальности, допускает дифференциацию его содержания, предохраняет его центральное ядро (ibid., р. 76).

Эмпирические исследования ядра и периферии социального представления в течение последних пяти лет следовали непрерывным потоком. Во многом благодаря им удалось развить саму теорию: структура представления зависит от изменения аттитюда, но меняется при этом только периферическая система, а ядро остается стабильным. В рамках данного направления были выделены некоторые закономерности функционирования ядра: так, элементы ядра могут активизироваться в разной степени в зависимости от контекста, на факт активации влияют степень критичности ситуации, а также уровень практического освоения объекта группой. Большое влияние на активацию ядра оказывают также контекст высказывания и характеристики нормативной модели (Abric, 2000).

Исследователи, работающие в рамках теории ядра и периферии, сталкиваются с определенными методическими затруднениями, которые, по-видимому, связаны с некоторой методологической неопределенностью. Самые заметные из таких затруднений – это способы разграничения ядерных и периферических элементов или, другими словами, «контроль центральности». Теоретики этого направления открыто возражают против контроля центральности через, скажем, показатели частотности элементов. В качестве альтернативы Абрик предлагает контролировать центральность какого-либо элемента путем вычисления его общей и частной валентностей, а также таких специальных индексов, как индекс позитивных оценок и др. (ibid.). Несмотря на видимые успехи и популярность теории ядра и периферии, нужно заметить, что отношение к ней в стане теоретиков концепции неоднозначно. Так, Дуаз считает, что подобный путь изучения содержания социального представления создает иллюзию их автономного, внеконтекстного существования (Doise, 1992, р. 189), а Вагнер замечает, что такого рода крен в изучении структуры социального представления как отход от анализа процессов репрезентации скорее сближает эту теорию с социально-когнитивной традицией, чем развивает заложенный в ней конструкционистский дух (Wagner, 1996с).

Организующие принципы метасистемы

Это направление его автор У. Дуаз, представил в развернутом виде в 1992 г. (Doise, 1992; Doise, Clemence, 1992), а затем, в течение последующих лет, подвергал его эмпирической проверке и верификации; обобщающая статья «Права человека, изучаемые как социальные представления в кросснациональном контексте» опубликована в 1999 г. (Doise, Spini, 1999). Дуаз затрагивает один из самых «узких» моментов в концепции Московичи: как индивидуальная когнитивная деятельность индивидов связана с феноменами коллективного сознания? Действительно, наличие у членов социальных групп индивидуального сознания никем из идеологов концепции как будто не оспаривается, однако вопрос о том, как сосуществуют два типа сознания – индивидуальное и коллективное – в достаточной степени проработан не был.

Дуаз отталкивается от идеи Московичи о том, что существуют две взаимодействующие когнитивные системы: одна – операциональная, функционирующая на основе ассоциаций, поиска различий и т. п., а другая – нормативная, которая контролирует, верифицирует, отбирает материал на основе каких-то правил. Т. е. во втором случае речь идет о некоей «метасистеме», которая перерабатывает материал, производимый первой системой. «Объяснить социальное представление, – говорит Московичи, – также значит объяснить, почему некоторые когнитивные убеждения, подвергающиеся обсуждению и обдумыванию, изменяют свою природу и становятся нормативными или экстраординарными, как это случилось с правами человека около двадцати лет назад» (Moscovici, 1993, р. 166). Развивая эту мысль Московичи, Дуаз и Клемане вводят понятие «организующих принципов метасистемы» (Doise, Clemence, 1992, р. 13). Эти принципы могут обусловливать различные требования к организации материала: например, в случае научной деятельности это требование применения строгих логических правил, а в ситуации конфликта одной группы с другой – направленность на защиту ее единства. Дуаз концептуально связывает понятие организующих принципов с понятием социальных представлений: «Важной проблемой в изучении социальных представлений является то, что их материя – это собрание человеческих мнений, аттитюдов или предрассудков, из которых нужно реконструировать общие для человеческих групп организующие принципы» (ibid., р. 15). В этой связи Дуаз возлагает большие надежды на статистический анализ данных, в рамках которого организующие принципы проявляются как принципы общности, которые можно обнаружить в индивидуальных различиях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оба термина употребляются здесь в том значении, которое изначально вкладывал в них С. Московичи – «ancrage» и «objectivation» (Moscovici, 1976, р, 107).

Вернуться