Ежегодник по психотерапии и психоанализу. 2013
Выпуск 8

Ответственный редактор

К. В. Ягнюк

Редактор серии

К. В. Ягнюк

Редакционный комитет

И. В. Бирюкова

М. В. Головкина

В. А. Зимин

В. К. Калиненко

М. Н. Слуцкая

Е. А. Спиркина

И. Ю. Хамитова

К. В. Ягнюк (ответственный редактор)

© Когито-Центр, 2013

© Институт практической психологии и психоанализа, 2013

Теория и практика

О способности видеть сны в психотерапии и психоанализе. Влияние сновидений на развитие символического мышления и переноса
Т. В. Грачёва

Как известно, не все пациенты, начинающие психоаналитическую психотерапию и психоанализ, приносят сны на сессии.

В процессе изучения теоретического материала, работы с пациентами и личного анализа тема сновидений начинает мне видеться бездонной, углубляется понимание, добавляются вопросы. В работе с пациентами обращают на себя внимание те моменты, когда, казалось бы, внезапно пациент, который не приносил сны, вдруг начал их приносить, или когда пациентка часто рассказывала о снах, в которых она видела некий совокупляющийся конгломерат, комбинированную родительскую фигуру, после проживания инсайтов на сессии приносит сон с развернутым сюжетом и ассоциации к нему.

В статье (1993) «Психология сновидений и развитие психоаналитического метода» Масуд Хан, ссылаясь на Фрейда, описывает взаимосвязь между психологией сновидений и психоаналитическим методом. В моей практике, как и в практике других психоаналитиков и психотерапевтов, появляющаяся способность пациента видеть сны отражает улучшение взаимодействия с пациентом в анализе и динамику аналитической работы в целом. В статье я в основном привожу примеры аналитических случаев, но думаю, что эти размышления верны и для пациентов, находящихся в психоаналитической психотерапии.

Как пишет Хан, Фрейд с его гениальной способностью к абстракции «воссоздал все существенные элементы ситуации сновидца в условиях психоанализа». Левин, которого цитирует Хан, пишет: «Исключение… сна (в смысле гипнотического) из практики психоанализа открыло другой путь – метод свободных ассоциаций… Пациент ложится на кушетку не для того, чтобы заснуть, а для того, чтобы ассоциировать» (цит. по: Khan, 1993).

Понятно, что здесь автор пишет о формировании психоаналитического метода, но всегда ли пациенты ложатся на кушетку для того, чтобы ассоциировать? Часто в психоаналитической практике бывают случаи, когда пациенты на кушетке не могут свободно ассоциировать, и то, что они говорят, не является свободными ассоциациями. Масуд Хан пишет об этом: «Когда эффективность „работы сновидения“ пациента сильно нарушена расстройствами Эго, примитивными защитными механизмами или психотическими тревогами, мы неизменно обнаруживаем, что он не подчиняется фундаментальному правилу и не может продуцировать свободные ассоциации» (Khan, 1993). Часто такие пациенты в начале психоаналитической работы производят впечатление спящих, потому что их психическая реальность спит и они функционируют на уровне конкретного мышления. И дальше: «Когда Фрейд стал учитывать сопротивление пациента вместо того, чтобы убирать его чудодейственным образом с пути при помощи гипнотического сна (а часто наши пациенты и не хотят „просыпаться“ и как раз и хотят „чудодейственным образом“ избавится от своих проблем), он положил начало новому процессу в развитии человеческого сознания: процессу, устраняющему разрыв между сознанием и бессознательным» (Khan, 1993). И это устранение разрыва между сознательным и бессознательным пытается осуществить каждый аналитик и психоаналитический психотерапевт в своей практике.

Автор также отмечает, что сновидению присуща функция пробуждения. «В психоаналитической практике психоаналитик берет на себя одну из функций сновидения – функцию пробуждения. Именно он поддерживает пациента в бодрствующем состоянии, направляет обратное течение его аффективных процессов и придает им форму и значение с помощью своих толкований» (Khan, 1993). При этом мне кажется важным, чтобы эти толкования не стали бы очень уж «своими», т. е. имели отношение к бессознательному материалу пациента, а не являлись бы только продукцией аналитика. При работе со сновидением пациента важно иметь в виду существование риска вкладывания в его голову своего содержания, хотя хорошо известен трансферентный аспект интерпретаций сновидений в психоанализе. В статье «Сны пограничных пациентов» Питер Фонаги (Fonagy, 2003) пишет: «Сновидения не продуцируются в изоляции. В ментальном пространстве присутствует аналитик».

Томас Огден считает, что в чистом виде «своего» содержания, оторванного от содержания лежащего на кушетке пациента, не бывает; и не только то, от чего мы отвлекаемся во время сессии, но и то, на что мы отвлекаемся, имеет отношение к текущему материалу пациента и к тому, что происходит между ним и аналитиком/психотерапевтом на сессии (Огден, 2001). Во время рассказа пациентки на сессии о том, что они с мужем смотрели телевизор, как два посторонних человека, Огден заметил, что думает «о промышленном пылесосе, издающем оглушающий звук» (Огден, 2001), появившемся у пары владельцев автостоянки около его офиса. Пациентка вызывала у аналитика различные интенсивные чувства. Постепенно Огден заинтересовался параллелью между парой на автостоянке и родителями пациентки. У него возникла гипотеза, что идея пугающего, оглушающего шума пылесоса (на который аналитик отвлекся) могла быть связана с фантазией о шуме, исходящем из спальни родителей пациентки, мешающем шуме полового акта, который был и пустым (вакуум от vacuum cleaner), и поглощающим (засасывающий мир внутренних объектов пациентки). Мечтание Огдена о «мойке машин», которое, на первый взгляд, казалось, не было связано с переживаниями в переносе-контрпереносе, оказало на аналитика сильное воздействие и заставило быть особенно внимательным к тому, что он переживал с пациенткой. Фактически ту же мысль, но уже по поводу сновидений автор продолжает в главе «Ассоциации к сновидениям». Отдавая должное важности роли аналитика как предоставляющего «пациенту возможность свободно ассоциировать по поводу своего сна», он в то же время пишет о том, что сновидение пациента не является только «его» сновидением, потому что оно «порождается в контексте анализа (с его собственной историей), включающем взаимодействие аналитика, анализируемого и аналитического третьего. Мысль Огдена, что «сновидение, которое снится в ходе анализа, может пониматься как «совместная конструкция», возникающая из взаимодействия бессознательного аналитика и бессознательного анализируемого» (Огден, 2001), позволяет внимательнее и уважительнее относиться к своим ассоциациям по поводу сна пациента, пришедшим в голову не только на сеансе, но и вне его. Ассоциации аналитика, по мнению Огдена, – «не менее важный источник аналитического смысла, касающегося сновидений, чем ассоциации пациента» (Огден, 2001). Он пишет об уникальном ощущении жизни в аналитическом переживании, имея в виду «возникающее движение между сном и мечтанием, между мечтанием и интерпретацией, между интерпретацией и переживанием» (Огден, 2001). Однако при работе с пациентами с конкретным мышлением и трудностями в формировании символа мы особенно должны быть внимательными к тому, чтобы «оставлять пациентам время для реакции на сон, иначе может возникнуть такая форма «переносно-контрпереносного отыгрывания, при которой пациент будет „поставлять“ сны аналитику, а тот будет их поглощать, переваривать и возвращать пациенту свои нарциссические изобретения в форме интерпретаций» (Огден, 2001).

И возвращаясь к пробуждающей функции аналитика, остановлюсь, вслед за Ханом (1993) на значении «бодрствования и активности Эго аналитика, выражающегося в его физической бодрости (я бы добавила: в его „ментальной бодрости“ и проработанности) и его толкованиях», которые «стабилизируют состояние пациента и останавливают необратимую капитуляцию перед действием первичного процесса». Автор здесь имеет в виду больных с тяжелыми нарушениями во время острых регрессивных состояний, но мне кажется это применимо и к пограничным пациентам с конкретным мышлением, которые в различные периоды психоанализа и психотерапии могут переживать состояния глубокой регрессии. И следующая мысль Хана, мне кажется, абсолютно верна относительно пациентов, которых я имею в виду: «Часто обнаруживается, что эти пациенты, демонстрирующие в своем явном поведении маниакальную гиперактивность или крайние формы инертности и апатии (у меня была в анализе пациентка, которая на ранних этапах анализа все время спала и могла проспать половину рабочего дня; для нее аналитические сессии имели пробуждающее значение не только в символическом, но и в конкретном значении этого слова, назову ее здесь «спящая красавица»), только тогда такие пациенты обретают возможность засыпать без чувства тревоги, когда полагаются на присутствие бодрствующего аналитика. Только тогда они могут проснуться в таком эмоциональном состоянии, которое не запускает примитивные раскалывающие механизмы Эго» (Khan, 1993). Джойс Макдугал писала о соблазнении пациентов жизнью, я считаю возможным говорить о соблазнении пациентов бодрствованием посредством психоанализа и психотерапии. Похоже, мне удалось соблазнить эту пациентку бодрствованием: «спящая красавица» наконец «проснулась» и обнаружила, как же долго она спала. Она проснулась настолько, что открыла собственный бизнес, стала в нем процветать и вскоре ей стало ясно, что в ее жизни больше нет места и времени для аналитических сессий. Они ведь уже сделали свое дело, разбудили ее для жизни, для работы, и теперь их можно «убить», убить отношения с аналитиком не только в символическом, но и в самом прямом смысле этого слова. Анализ не успел разбудить данную пациентку для любви, что ж, и такое бывает.

Хан показывает, как «психоаналитическая практика, утвердившись, дала возможность наблюдать те самые процессы, которые положили ей начало, а именно: желание заснуть, желание проснуться и способность видеть сны» (Khan, 1993).

Повторюсь, что способность видеть так называемые «хорошие сновидения», формирующаяся в процессе психоанализа и психотерапии, безусловно, связана с формирующейся способностью к символическому мышлению, с развитием переноса и с прогрессом пациента в анализе. Можно думать о том, что пробуждающаяся функция аналитика означает и появляющуюся способность пациентов к сим-волообразованию, если до анализа данная способность была затруднена.

Ханна Сигал (1999) в статье «Функция сновидений» пишет о пациентах, которые «воспринимали сновидения как конкретные события… Эти конкретизировавшиеся сновидения часто служили целям исключения, что особенно ясно было видно в отношении пациента-мужчины, имевшего обыкновение подробно записывать свои сновидения in extenso (целиком) в небольшую записную книжку. Он использовал сновидение для того, чтобы избавляться от той части психики, которая приносила боль».

Пример пациентки, которая не могла различать символ и символизируемое в начальный период аналитической работы – это пример разведенной сорокатрехлетней женщины, Антонины, находящейся в анализе около трех лет (4 раза в неделю). Долгое время Антонина рассказывала о повторяющихся снах, где она находится в доме, который постепенно заполняется водой. Эти «потопы» скорее приносили пациентке облегчение, и сейчас я могу думать об этих снах как о снах, избавляющих Антонину от переживаний, недоступных осознанию и переработке, как об «отбрасывающих» сновидениях, которые, по мнению Сигал, «действительно успешно удаляют что-то из внутреннего восприятия пациента». Что «смывали» сновидения Антонины? Хорошие воспоминания о бабушке, дом которой стоял у реки в городе, где прошло ее детство? Сеть драматических событий, последовавших в этом доме после смерти бабушки? То, что с бабушкой не удалось проститься (от пациентки скрыли факт ее смерти, и Антонина не была на похоронах)? Это ассоциации с конкретными событиями, происходившими в жизни Антонины, а если думать о чувствах пациентки, что она не желает осознавать и что она хочет «смыть»? Свою зависть к матери и в переносе ко мне? Желание оставаться любимой женщиной отца и отчаяние, что это не так?

Может быть, на эти вопросы частично поможет ответить сновидение Антонины, приснившееся ей на третьем году анализа: «Я с мамой откуда-то наблюдаю за мной с папой. Я иду с папой в единственном моем выходном платье. Я чересчур нарядная, он сажает меня в машину. Я чувствовала себя той девушкой, которая его украшает. И мы с мамой на него смотрим. Я говорю, мам, ну что же он меня так нарядил в будний день, надо бы меня переодеть» (Сигал, 1999).

В первую очередь, обращает на себя внимание конфликт, выражающийся в манифестном содержании сна: с одной стороны, пациентка – та, которая уезжает на машине с отцом, а с другой – та, которая остается с матерью и критикует себя за свои желания – желания уехать с отцом. В этой связи сошлемся на статью Д. Спаньярд (1999) «Значение явного содержания сновидения для его интерпретации». Спаньярд цитирует ряд авторов, обсуждающих возможности оценивать активность Эго по явному содержанию сна. Безусловно, Эго пациентки в данном сновидении удерживает конфликт: с одной стороны, мы видим инцестуозные желания, а с другой – возможность им противостоять. Эти содержания уже возможно не удалять, не «смывать» из психики, а удерживать одновременно в виде конфликта. Если говорить о латентном содержании сновидения, или «мысли сновидения», то можно сослаться на Фрейда (Freud, 1933), который в «Новых лекциях по введению в психоанализ» писал: «Ассоциация часто останавливается как раз перед истинным смыслом сна: она лишь подходит и намекает на него. В этот момент вмешиваемся мы сами: определяем значение намеков, делаем заключения и точно выражаем то, чего пациент коснулся в своих ассоциациях. Это выглядит как свободная, изобретательная игра с материалом», т. е. работа символического мышления аналитика или психоаналитического терапевта. Чего коснулась моя пациентка в своих ассоциациях к сновидению? Что она себя чувствует куклой, которую наряжают. Пациентка, ассоциируя на тему сна, говорит: «Я могу это воспринять так: папа как мой мужчина меня делает куклой. Со мной могут только выходить, мной могут только гордиться. Первый раз я эти ощущения получила с папой. Я, может быть, сейчас никого не украшу, но хоть статус придать. На этом моя женская функция заканчивается. Я не хочу понимать, что я – такая же дочка для своего отца, как моя дочка для отца своего. Я – не мама (в смысле: не своя мама), а во сне я – как мама. Я это поняла, но не хочу в это верить. С папой можно остаться женщиной-ребенком: папа захотел нарядить в такое платье и нарядил. В жизни мне уже не надо, чтобы меня наряжали, а во сне это так. Хотя у меня в жизни обида, что мне приходится себя наряжать, все делать, быть взрослой. Такое желание остаться женщиной – папиной дочкой, несмотря на 43 года и искать мужчину, который будет относиться ко мне, как к дочке. С другой стороны, я представляю, как я во всем красивом отхожу от папы и от его машины, я уже по-другому смотрюсь. Я уже такая жалкая без папы, а у папы есть мама. Он совершенно не жалкий, у него все благополучно. Все парами, у всех все благополучно, кроме меня. Мне сейчас столько лет, сколько было папе, когда я уехала (из своего родного города в Москву). И мужчины моего возраста – не мужчины для меня, а папы. Самое большое, что с ними может быть, – я могу ходить с ними рядом и их украшать». Если следовать за Фрейдом, перед чем пациентка остановилась в своих ассоциациях? Она остановилась перед тем, например, что во сне она сама себя наряжает для отца. Во сне она как бы объединяет себя с мамой (с аналитиком в переносе), смотрит вместе с аналитиком на свои инфантильные желания. С одной стороны, Антонине чрезвычайно важно прийти на сессию с этим сном, показать часть ее, которая объединяет ее со мной, как с матерью, а с другой стороны, такое ощущение, что это объединение с мамой (с аналитиком в переносе) ее злит. В ощущении себя куклой тоже две стороны: с одной стороны, чувствуя себя куклой, пациентка ощущает себя в безопасности: «Я – всего лишь кукла, не имеющая никаких желаний и страстей». А с другой стороны, кукла – это, то, что отторгается, выбрасывается по воле других тогда, когда она наскучила, в том числе и мне. Чувствуя себя то одной, то другой куклой, Антонина сама как бы играет то одной, то другой куклой в своем анализе. И будние дни во сне – это дни, когда она приходит на аналитические сессии и когда она должна сбрасывать прекрасные покровы невинного для маленькой девочки инцеста.

Как способность пациента видеть сны связана с состоянием контрпереноса аналитика? Виктор Седлак (Sedlak, 2003) в работе «Пространство сновидения и контрперенос» показывает на клинических примерах связь способности или неспособности пациента продуцировать сновидения о своем актуальном эмоциональном состоянии со способностью аналитика прорабатывать это эмоциональное состояние в своем контрпереносе. Автор показывает, как пациент может бессознательно помещать в аналитика то, о чем он не может увидеть сон, функция аналитика – контейнировать эти чувства и трансформировать их в более переносимые так, чтобы пациент приобрел способность думать о них и видеть о них сны. В одном из клинических примеров Седлак описывает пациента-мужчину, пришедшего в анализ с желанием преодолеть длительную депрессию, которая возвращала его в его эмоционально холодное детство с параноидной матерью и дистанцированным и контролирующим отцом. Длительное время пациент крайне осторожно относился к тому, что можно говорить в анализе; сессии сводились к перечислению того, что пациент делал в предыдущий день, и аналитик скучал, ощущал нетерпение и терял концентрацию. Способность пациента говорить еще более ухудшалась в связи с приближением перерывов. На сессии после выходных и перед предстоящими трехнедельными пасхальными каникулами пациент говорил, что он был занят, делая очень много дел, пока у него не заболела голова. Аналитик сделал комментарий по поводу тревоги пациента в связи с большим количеством времени и ощущением одиночества в пустом пространстве. Пациент ответил, что он ощущает предстоящий перерыв на пасхальные каникулы как пребывание в камере смертников. Это позволило аналитику сказать, что пациент воспринимает Пасху как наказание за преступление, которое он совершил. В этот момент пациент вспомнил сон, приснившийся ему предыдущей ночью. Во сне он шел вдоль железнодорожной линии, которая проходила по насыпи. Глядя вниз, он увидел, как один человек ворует что-то у другого. Вор замечает пациента, сновидец соскальзывает с насыпи и оказывается перед вором, направляя на него пистолет и собираясь застрелить его. В этот момент пациент просыпается, крайне встревоженный. У пациента была одна ассоциация ко сну: когда он был подростком, он был страстным любителем поездов. Однажды он и его друг шли по железнодорожным путям, которые были электрифицированы, в связи с чем они должны были проявлять предельную осторожность. Переступая через пути, его друг споткнулся и чуть не упал на этой «живой» железной дороге. Аналитик интерпретировал, что пациент должен быть предельно осторожным в том, что он рассказывает ему на сессиях, особенно в том, чтобы не затронуть ничего живого. Живая эмоция пациента – это гнев на то, что аналитик обворовывает его посредством предстоящего перерыва в анализе, но пациент боится проявить этот гнев, потому что он чувствует, что это может привести к смертоносному взаимодействию. Через несколько месяцев аналитик смог увидеть, что пациент помещает его в ту же позицию, в которой он, пациент, был в своем сне. Аналитик чувствовал себя обворованным в том, что он считал по праву своим – обворованным пациентом, не дающим ему свободных ассоциаций. Понимание этого поставило аналитика перед дилеммой: в очередной раз, когда пациент перечислял события предыдущего дня, а аналитик почувствовал себя на сессии скучающим и невнимательным, он мог проигнорировать эти чувства и заставить себя сконцентрироваться, но тогда его интерпретации будут стерильными и лишенными жизни. Если бы аналитик попытался показать пациенту, как тот исключил его из своего мыслительного процесса, пациент ощутил бы себя в смертоносном взаимодействии, обвиняемым и критикуемым. Думая об этой дилемме, аналитик увидел сон о пациенте. В этом сне аналитик открывал пациенту дверь, пока он это делал, пациент бросился мимо аналитика в основную часть его дома. Аналитик был шокирован и не смог остановить пациента. Из этого сна аналитик понял, что пациент, бросаясь мимо аналитика, проходит мимо кабинета аналитика и следует в его частное пространство. Этот сон позволил аналитику понять его трудности с пациентом. Интрузивные проекции пациента регулярно переходили ту грань в ментальном пространстве Виктора Седлака, внутри которой он мог функционировать как аналитик, т. е. использовать свой так называемый ментальный кабинет, в котором он мог осмысливать свой опыт. Пациент внедрялся во внутреннее пространство аналитика, аналитик закрывал на это глаза, чтобы не реагировать агрессивно. Отыгрывания аналитиком его трудностей с пациентом были неизбежными. Аналитик был крайне осторожным, чтобы не делать этого, но потом обнаружил, что это было не просто правильный попыткой сохранить профессиональную позицию, но и манифестацией проекции пациента, нашедшей свое место в личном пространстве аналитика. Это было то время в анализе, когда интерпретации аналитика избегали живой железной дороги или только опасливо касались ее. Позже интерпретации Седлака могли быть нападающими, а иногда и ехидными. Аналитик продолжал думать о своих чувствах в контрпереносе и смог найти способ, чтобы говорить с пациентом о положении, в которое он поставил аналитика, идентичном его собственному. Пациент взаимодействовал с аналитиком, испытывая одновременно и чувство обворованности, и трудность иметь с этим чувством дело. Благодаря такой интерпретации аналитика пациент приобретал способность выражать это словами. Этот период работы помог пациенту стать более коммуникативным, спонтанным и способным приносить сны о своем эмоциональном состоянии в анализ. Прогресс в анализе, достигнутый за это время, позволил пациенту видеть связь своего чувства обворованности в анализе со своим чувством в детстве, в котором у него был украден опыт нормального взаимодействия с нормальными родителями.

Виктором Седлак показывает на клиническом материале важность проработки контрпереноса для формирования способности пациента символизировать и видеть сны. В терминах Биона пациенты, не видящие сны, не способны применить альфа-функцию к бета-элементам. Эти элементы могут быть использованы только для эвакуации в виде отыгрывания, соматизации или проекции. Аналитик также получает это в виде бета-элементов. Виталий Зимин в 2012 г. на январской конференции МПО делал доклад «Видеть чужие сны». Он опирался на концепцию Биона (Bion, 1962) об ожидании ребенка, что мать будет способна принимать его проекции, перерабатывать поток сырых впечатлений, бета-элементов, и с помощью альфа-функции перерабатывать их в альфа-элементы, т. е. в каком-то смысле мать должна «приснить» для своего младенца те сны, которые не снятся ему, и передать ему как части его собственного Я. Седлаку приснился пациент, врывающийся и ворующий его личное пространство и избегающий пространство анализа. Проработка контрпереноса аналитика может облегчить достижение цели пациента в анализе «развивать в себе способности думать, чувствовать и видеть сны» (Sedlak, 2003).

Безусловно, когда после многолетней череды конкретизирующих, выбрасывающих, использующихся как испражнения снов пациенты начинают приносить так называемые «хорошие сновидения», являющиеся частью психической работы по разрешению конфликтов, это не может не приносить удовлетворения, но работа по формированию символического мышления пациента и работа по анализу переноса – контрпереноса с появлением таких снов только начинается. Психоанализ и психоаналитическая терапия никогда не бывают процессом линейным, и появившаяся способность пациента к символическому мышлению и способность видеть сны может утрачиваться в разные моменты аналитической работы. Мне же было важно поразмышлять на тему, как способность пациента видеть сны влияет на формирование символического мышления и переноса и как формирование символического мышления и переноса влияет на способность пациента видеть сны.

Литература

Огден Т. Мечты и интерпретации. М.: Класс, 2001.

Сигал Х. Функция сновидений. Психология сновидений и развитие психоаналитического метода // Современная теория сновидений / Ред. С. Фландерс. М.: АСТ, 1999.

Спаньярд Д. Значение явного содержания сновидения для его интерпретации. Психология сновидений и развитие психоаналитического метода // Современная теория сновидений / Ред. С. Фландерс. М.: АСТ, 1999.

Bion W. R. Learning from Experience. London: Heinemann. 1962.

Fonagy P. Dreams of Borderline Patients. In Dreaming and Thinking / Ed. by R. J. Perelberg. Karnac, 2003.

Freud S. New Introductory Lectures on Psychoanalysis. N. Y., 1933.

Khan M. Dream Psychology and evolution of the psychoanalytic situation // The Dream Discourse Today / Ed. by S. Flanders. London: Routledge, 1993.

Sedlak V. The Dream Space and Counter-transference // Dreaming and Thinking / Ed. by R. J. Perelberg. Karnac, 2003.

О некоторых способах производства «застоя» (психоаналитический взгляд на кризис среднего возраста)[1]
В. А. Зимин

Большинство пациентов, обращающихся за помощью к психоаналитику, – люди среднего возраста, иногда они сами формулируют свою проблему как кризис среднего возраста. Но, к сожалению, психоаналитической литературы об этом мало. Когда я заинтересовался этой темой и заглянул в PEP[2]-архив, в котором содержится 59000 статей, то, к большому удивлению, я обнаружил всего лишь 10 статей, в названии которых упоминалось словосочетание «кризис среднего возраста», хотя во многих статьях, посвященных клиническим вопросам психоанализа, описаны случаи пациентов, находящихся именно в среднем возрасте. Возможно, такое недостаточное внимание к этой проблеме связано с тем, что большинство аналитиков переживает этот период своей жизни, будучи кандидатами, проходя собственный тренинг-анализ.

В каком-то смысле психоанализ – это творческий продукт кризиса среднего возраста З. Фрейда. Из его переписки с Флиссом хорошо известно, что, приближаясь к своему сорокалетию, Фрейд переживал серьезный личностный кризис. Переписка с Флиссом пронизана, как лейтмотивом, глубоким чувством одиночества, выражением глубоких сомнений в собственной продуктивности, сильным страхом смерти. К этому времени он уже успел стать отцом шестерых детей, утвердиться в профессии (он уже был соавтором «Исследований истерии»), и даже достичь некоторого социального положения в обществе. В этот период, страдая от довольно серьезной депрессии, которая началась на фоне горевания по отцу, Фрейд начинает реализовывать свой творческий проект и в период с 1896 по 1905 гг. совершает свои самые выдающиеся открытия: бессознательное, теория сновидений, роль инфантильной сексуальности и эдипова комплекса в этиологии неврозов.

Движение глубинных пластов психики можно сравнить с движением тектонических плит земной коры. Они происходят постоянно и большую часть времени могут быть незаметны для неискушенного наблюдателя. В течение одного дня или даже психоаналитического сеанса мы можем наблюдать относительно небольшие колебания глубинных психических структур: параноидно-шизоидной и депрессивной позиции (я использую здесь модель циклов психического развития и регрессии, предложенную Р. Бриттоном в 1998 г.). Однако мы знаем, что существуют особые периоды в жизни любого человека, когда эти движения глубинных структур приводят к трансгрессивным динамическим всплескам, которые влекут за собой существенные и часто необратимые изменения, радикально меняющие психический ландшафт личности. Одним из таких периодов является середина жизни, которая сопровождается переживанием глубокого личностного кризиса – кризиса среднего возраста.

На мой взгляд, для адекватной оценки структуры кризиса среднего возраста необходимо учитывать два взаимодополняющих взгляда. Во-первых, насколько решены задачи эпигенетического жизненного цикла, описанного Э. Эриксоном (2000), во-вторых, каковы уже сложившиеся бессознательные способы защиты и проработки параноидной и депрессивной тревог, позволяющие преодолевать циклические колебания глубинных психических структур.

Эпигенетическая концепция развития базируется на представлении о том, что каждая стадия жизненного цикла наступает в определенное для нее время – в сенситивный период, а также, что полноценно функционирующая личность формируется только путем прохождения в своем развитии последовательно всех стадий. Переход с одной стадии на другую сопровождается кризисом – поворотным моментом в жизни индивида, который возникает как следствие достижения определенного уровня психологической зрелости и социальных требований. Каждая из восьми стадий жизненного цикла характеризуется специфичной именно для этой стадии эволюционной задачей. Напомню эти задачи: доверие-недоверие, автономия-стыд, инициатива-вина, трудолюбие-скука, идентичность-смешение ролей, близость-изоляция, генеративность-стагнация, целостность-отчаянье.

Сензитивный период – чрезвычайно важен. Его можно представить в качестве особого портала для максимальной реализации преконцепции, которая в зачаточной форме была сформирована на предшествующих стадиях развития в процессе реализации других жизненных задач. Конечно, каждая из задач жизненного эпигенетического цикла реализуется в свой сензитивный период лишь отчасти. В трудные периоды эти задачи могут вновь становиться чрезвычайно актуальными.

С точки зрения кляйнианской теории, развитие представляет собой прогрессивное колебательное движение от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции в каждой новой ситуации. Первой идет инфантильная параноидно-шизоидная позиция, которая в свое время эволюционирует в инфантильную депрессивную позицию. В наиболее здоровом варианте развития на смену нормальной депрессивной позиции приходит нормальная пост-депрессивная параноидно-шизоидная позиция, которая представляет собой некоторый развитийный период перемен. Это состояние нормальной дезинтеграции, за которой следует реинтеграция жизненного опыта, необходимого для решения и проработки текущих эволюционных задач. Регрессия же представляет собой уход в психическое убежище защитной патологической организации – «попытка остаться на месте в мире-потоке».

Как я уже отметил, при оценке каждого конкретного случая полезно использовать две взаимодополняющие модели развития: схему реализации жизненных задач эпигенетического цикла, описанную Эриксоном, и кляйнианскую теорию познания. С этой бинокулярной точки зрения, реализация каждой жизненной задачи эпигенетического цикла зависит от способности выдерживать параноидную и депрессивную тревогу и, в конечном счете, от фазы и степени проработки депрессивной позиции. С другой стороны, степень реализации жизненных задач позволяет перевести качество проработки этих ранних тревог на более глубокий уровень. Таким образом, кризис мы можем рассматривать как тектонический сдвиг, усиливающий амплитуду колебаний между параноидно-шизоидной и депрессивной позицией. Он будет начинаться с переживания неопределенности и развиваться к постепенному осознанию необратимости изменений, которые на бессознательном уровне будут либо ассоциироваться с угрозой преследования, либо переживаться как потеря. В зависимости от этой бессознательной интерпретации будут задействованы свойственные данному индивиду способы защиты и проработки.

Попробуем в самых общих чертах рассмотреть с этой бинокулярной точки зрения развитие личности во взрослом возрасте. Хотя Эриксон в большей степени описывает внешнюю и, скорее, социальную сторону объектных отношений, мы можем предположить, что эта внешняя сторона отражает их внутреннюю динамику.

Главной задачей подросткового периода Эриксон считал формирование идентичности. В этот период ребенок, обретя взрослое тело, стремится найти свое новое взрослое Я. Наихудший исход подросткового периода – это провал в интеграции идентичности, по Эриксону – смешение ролей. Это смешение ролей является следствием проективной идентификации, главная характеристика которой – стремление нивелировать отдельность Я и объекта.

Элиот Жак в своей классической работе «Смерть и кризис среднего возраста» (Jaques, 1965), сравнивая подростковый кризис и кризис среднего возраста, предположил, что в подростковом возрасте задача заключается в том, чтобы вновь проработать тревоги параноидно-шизоидной позиции. В самых драматичных случаях, как мы хорошо знаем, срыв в интеграции идентичности ведет к психозу. Это наиболее разрушительный исход подросткового кризиса. В период же прохождения кризиса среднего возраста с новой силой оживают депрессивные тревоги. И главным риском неудачного разрешения кризиса среднего возраста Элиот Жак считает депрессивный срыв, с его наиболее опасными вариациями: суицид, усиление аддикций и соматизация.

Вернемся к подростковому возрасту. Даже при самом благополучном развитии задача интеграции идентичности выполнима лишь частично. Можно предположить, что какая-то часть Я (наиболее архаичные идентификации с частичными объектами) не может быть интегрирована в зрелую версию себя. Судьба этих неинтегрированных частей – уход в «подполье» (изоляцию). Эти неинтегрированные части Я и объектов остаются в спутанном состоянии. Главным способом коммуникации внутри этой отторгнутой зоны – некоторого закрытого пространства, клауструма, в терминологии Д. Мельтцера (Meltzer, 2008) – остается проективная идентификация.

Задача следующей фазы развития: близость против изоляции. При благоприятных условиях молодой взрослый с достаточно хорошо интегрированной идентичностью может установить близость с объектом. Близость обязательно предполагает репрезентацию границ, которые непрерывно формируются как в процессе отношений с реальным объектом, так и во внутрипсихическом плане. Другая важная характеристика близости – разделяемая интимность: сохраняющаяся способность к слиянию без сильного страха утраты идентичности. Эта способность устанавливать глубокий контакт с объектом обеспечивает некоторый канал для дальнейшей постепенной проработки отторгнутых, изолированных частей Я, которые не смогли стать интегрированными в пубертате. В отношениях с внешним объектом таким каналом является, в первую очередь, сексуальная жизнь. В отношениях с внутренним объектом – пространство сновидений. Можно предположить, что, если на предыдущей фазе человеку не удалось сформировать относительно устойчивую и интегрированную версию взрослого Я, то отторгнутые части Я, которые остаются в спутанном состоянии, могут интрузивно проецироваться во внешний объект, вызывая либо клаустрофобическую, либо агарофобическую реакции.

Эта ситуация будет сильно осложняться страхом перед зачатием и рождением новой жизни. Страхом перед тем, как писал Эриксон, что «интимность выйдет наружу» и родится ребенок-монстр, который может разрушить сексуальную родительскую пару. Тогда плод и забота о нем будут репрезентировать ужасную внутреннюю ситуацию, в которой отторгнутые части себя и обломки плохих объектов пребывают в спутанном хаосе проективной идентификации.

В том случае, если отношения с объектом (внешним и внутренним) в целом удовлетворяющие, они, как правило, приносят свои плоды. И тогда перед индивидом встает новая задача: генеративности, которая тесным образом связана с проблемой продуктивности и креативности. С точки зрения Эриксона, главная эволюционная задача этой фазы – это забота о следующем (возможно, и об уходящем) поколении. В более широком смысле – это забота не только о детях и стареющих родителях, но и способность взращивать плоды своей любви и творческого труда во всех смыслах. Эриксон писал о том, что «способность потерять себя во встрече тел и сознаний ведет к последовательной экспансии «эго-интересов» и к либидному вкладу в то, что нарождается.

Там, где такого обогащения не происходит, его место занимает регресс к навязчивой потребности в псевдоинтимности, часто пропитанной чувством стагнации и скукой. Индивиды начинают потворствовать себе, как если бы они были своими собственными чадами или детьми друг друга». Можно предположить, что в этих случаях речь идет о защитной (маниакальной) идентификации с комбинированной родительской парой, пребывающей в вечном коитусе-наслаждении и избавляющейся от порождаемых ею детей, как от экскрементов. В таких случаях продукты своего творчества невозможно взращивать и кому-либо передавать. Они (дети, бизнес, произведения искусства), и т. д. создаются не для того, чтобы оплодотворить и обогатить объект, а для поддержания собственного грандиозного Я. В этих случаях даже очень одаренные люди не могут продуктивно и интересно работать из-за сильного страха пред опустошением. Они боятся, что их гениальные продукты будут немедленно атакованы завистливыми и ревнивыми внутренними сиблингами. Поэтому все должно достаться только мне самому, потому что единственный истинный ценитель собственного (как правило, сильно преувеличенного) таланта – это я сам.

Другой вариант такого рода торможения в творчестве может быть связан с идентификацией с поврежденной (дегенерировавшей) родительской парой, уже разрушенной завистью, собственнической ревностью и ненавистью. Реализация генеративности связана с проработкой более продвинутой стадии депрессивной позиции, связанной уже не только с признанием собственной отдельности от объекта любви, но и с признанием его связи с другими. По сути, речь идет о разрешении раннего эдипова комплекса, который в этой фазе жизненного цикла приобретает очертания комплекса Лая. Станут ли дети любимыми детьми или превратятся в злобных сиблингов-конкурентов, зависит от глубины интеграции бисексуальности и интроекции креативных и продуктивных функций комбинированной родительской пары. Провал в реализации генеративности приводит к отчаянию и безысходности. И следующую стадию Эриксон называет «целостность против отчаяния».

Я думаю, что в наиболее тяжелых случаях мы в нашей работе сталкиваемся с пациентами, которые обнаруживают себя пойманными в ловушку «негативного жизненного цикла», в котором отчаянье является первой и последней точкой этого патологического сценария. О. Кернберг в статье «Разрушение времени в патологическом нарциссизме» (Kernberg, 2008) пишет, что такие пациенты как будто неожиданно пробуждаются ото сна в 40, 50, или даже в 60 лет с безысходным чувством потерянных лет. Их патологическое грандиозное Я все это время переживалось в изоляции. «Отказ развивать важные объектные связи приводит к хронически пустому внутреннему миру и разрушению чувства времени, как будто ничего памятного не происходило в прошлом, за исключением постоянных усилий по поддержанию самоуважения и подтверждения собственной грандиозности». Когда они начинают осознавать, что поезд может уйти навсегда и они могут оказаться в вечной тюрьме своего высокомерия и злобы, они пытаются вырваться на свободу. Однако эти попытки далеко не всегда бывают успешны. Часто этот рывок на свободу осуществляется при помощи уже испытанных, но все хуже и хуже работающих средств: соблазнения, сексуализации, использования наркотических средств. Эти средства, направленные на то, чтобы сохранить контроль над объектом, приводят к еще большему проникновению в объект и смешению с ним, что усиливает тенденцию к изоляции, стагнации и отчаянию. Эта динамика негативного жизненного цикла (отчаянье-смешение-изоляция-стагнация-отчаянье) по своим свойствам очень похожа на описание патологической организации Дж. Стайнера (Steiner, 1993)

Думаю, что так называемый кризис среднего возраста чаще всего застигает человека в период, когда встает задача реализации генеративности. Это классический вариант кризиса среднего возраста. Но в нашей клинической практике мы часто сталкиваемся также с пациентами, которые, достигнув зрелого возраста, пропустили свой «сензитивный период», так и не сумев достигнуть оптимальной степени интеграции идентичности для того, чтобы достичь близости в отношениях с объектом. Д. Мельтцер в работе «Выход из подросткового возраста» (Meltzer, 2008) писал о пациентах, которым уже давно перевалило за тридцать, «но они так и не смогли попасть на борт спасительного ковчега, так и не найдя себе пару». В этом случае кризис среднего возраста более похож на отсроченный пубертатный криз. «Они утратили объектный голод и должны полагаться на негативную мотивацию: отвращение к одиночеству, депривации и остракизм. Не тяга к объекту, а борьба с негативными мотивами становится главным стимулом к развитию. Они движимы рабским подражанием, а не мечтой об идеальном объекте» (Meltzer, 2008), – полагает Мельтцер. Здесь можно задаваться вопросом о том, насколько возможно разблокировать объектный голод путем психоанализа.

Однако независимо от степени реализованности жизненных задач, достигнув биологической и социальной взрослости, человек сталкивается с неизбежным осознанием собственной смерти. Детская фантазия о времени как о бесконечно повторяемом обороте стрелок вокруг циферблата часов, с одной стороны, и идея роста как увеличения силы (физической и психологической), с другой стороны, терпит поражение. Вот что пишет Элиот Жак об этом крушении: «Простой факт этой ситуации – достижение срединной точки жизни. Это просто лишь с точки зрения хронологии, однако в психологическом смысле это совсем не просто. Человек перестал взрослеть и начал стареть. Он вынужден столкнуться с новым набором внешних обстоятельств. Первая фаза взрослой жизни прожита. Упрочены семья и профессиональная деятельность (или должны были быть упрочены, если процесс приспособления человека не испытал серьезных отклонений); состарились родители, а дети на пороге взрослости. Юность и детство в прошлом, миновали и требуют горевания. Достижение зрелой и независимой взрослости представляется главной психологической задачей. Жизнь вступает в фазу расцвета, начинается стадия самореализации, однако парадокс в том, что эти расцвет и самореализация исчислены. Впереди маячит смерть. Как человек отреагирует на встречу с реальностью собственной неизбежной смерти в середине жизни – сможет ли он выдержать эту реальность или будет ее отрицать, в значительной степени определяется его инфантильным бессознательным отношением к смерти, а это отношение зависит от стадии и характера проработки инфантильной депрессивной позиции» (Jaques, 1965).

Элиот Жак задается очень важным вопросом: есть ли в бессознательном представление о смерти? Он пишет: «Может показаться, что мнения Мелани Кляйн и Фрейда по этому вопросу расходятся. Кляйн полагает, что существует бессознательное представление о смерти. Фрейд полагает, что бессознательное отвергает любое подобное представление[3] Вряд ли можно доказать справедливость какого-либо из этих мнений в чистом виде. Бессознательное не знает смерти как таковой. Но есть бессознательные переживания, подобные тем, что позднее появятся в сознании как представления о смерти» (Jaques, 1965).

Смерть, с точки зрения бессознательной фантазии, – это всегда какая-то версия жизни (у Достоевского Свидригайлов говорит о том, что, может быть, вечность – это лишь «банька с пауками»). Для нашего бессознательного умереть – значит уснуть, и нас, как и Гамлета, волнует вопрос о том, какие сны мы будем видеть в вечном сне? Не окажется ли этот сон кошмаром без пробуждения? Кошмаром, репрезентирующим потусторонний мир без Бога, заполненный злыми сущностями. Или же мы можем надеяться на встречу со спасительной любовью, которая дарует нам вечное наслаждение? И та, и другая версия бессмертия укоренены в наших младенческих способах обращения с реальностью.

Представление об отсутствии труднее всего поддается проработке. С точки зрения психической реальности, для Эго отсутствие хорошего объекта означает присутствие плохого объекта: либо злого, либо мертвого (неживого). Смерть, как правило, ассоциируется с детской беспомощностью и пассивностью. Э. Жак приводит сон пациентки, который, с его точки зрения, отражает наиболее типичные, бессознательные репрезентации страха смерти. «Ей снилось, что она находится в гробу. Она была разрезана на мелкие кусочки и была мертва. Но через каждый кусочек проходил тонкий, как паутинка, нерв, соединявший их с ее мозгом. В результате она могла ощущать все. Она знала, что мертва. Она не могла двигаться, не могла произнести ни звука. Она могла только лежать в клаустрофобической темноте и тишине гроба» (Jaques, 1965).

Однако, достигнув зрелого возраста, каждый человек начинает понимать, что смерть – это не только фантазия, но и реальность. Редко кому к этому возрасту удается избежать опыта потерь близких людей (если не родителей, то бабушек и дедушек). Биологические, телесные изменения к сорока годам, как правило, становятся очевидными. Человек хуже переносит физические нагрузки, появляются морщины, ухудшается зрение и портятся зубы, снижается сексуальная активность и т. д. Все это вызывает нарастающее беспокойство. Элиот Жак исследовал случайную выборку из 310 художников, писателей и других творческих личностей. Он писал: «То, что поражает, так это всплеск уровня смертности в среднем возрасте. Уровень смертности демонстрирует внезапный скачок между 35 и 39 годами. В этом промежутке он значительно превышает нормальный. У меня возникло впечатление, что 37 лет – довольно заметно выраженный возраст смерти у людей этой категории». Я думаю, что, хотя, возможно, творческие люди наиболее уязвимы к угрозе ранней смерти, но эта статистика отражает и общую тенденцию.

Отчасти мы можем объяснить всплеск уровня смертности в среднем возрасте филогенетическим наследием прошлого. Увеличение длительности жизни – недавнее достижение человечества, и в течение сотен тысяч лет возраст 35–37 был не серединой жизни, а ее концом.

Другой факт, который, возможно, оказывает существенное влияние на всплеск уровня смертности в середине жизни – снижение уровня либидо. Возможно, этот факт также увеличивает риск депрессивного срыва, который в некоторых случаях оборачивается и соматическим срывом.

Можно выделить две типичные патологические реакции в ответ на столкновение с депрессивной тревогой кризиса среднего возраста.

Первая – маниакальное решение с использованием уже имеющегося репертуара поведенческих паттернов подросткового периода. Чаще всего это отреагирование направлено на поиск нового объекта. Старый объект не смог удовлетворить все желания. Он является источником всех бед и ограничений. Этот внутренний объект проецируется на партнера, супруга, профессию, страну и т. д. В него помещаются самые ненавистные, наименее развитые части Я. От него нужно избавиться и искать новый объект, который должен вернуть уходящую молодость, красоту, вдохновение, либидо. Главная функция этого «нового объекта» – стимуляция. Такого рода развернутое отреагирование может рационализироваться внутренней псевдо-прогрессистской, реформаторской идеологией бесконечных перемен и отказом от прошлого. В этом случае формируется структура псевдовзрослого Я со стремлением к гипернезависимости. В этом случае мы можем говорить о маниакальном способе реагирования на обострение депрессивной тревоги, связанной с прохождением кризиса среднего возраста, с частичной регрессией к патологической параноидно-шизоидной позиции.

Вторую реакцию можно охарактеризовать как меланхолическое решение с регрессией к латентному периоду, главной характеристикой которого является опора на ригидное расщепление и торможение сексуальной активности. Это своего рода квазирелигиозная морально-мазохистическая система. Объект, как правило, найден, и он очень стабилен (есть супруг, семья, сложившийся уклад жизни), но отношения с объектом (в первую очередь, сексуальные отношения) крайне ограничены и заторможены, а в некоторых тяжелых случаях подверглись серьезной деформации и деградации. При этом степень зависимости от объекта крайне велика, а главной характеристикой хорошести этого объекта является его стабильность. В наиболее тяжелых случаях смена объекта так и не произошла, и таким стабильным объектом остается инцестуозный объект. В этом случае мы можем видеть, как застревание в патологической депрессивной позиции защищает от перехода в нормальную постдепресивную параноидно-шизоидную позицию. Жизнь таких людей может выглядеть на поверхности очень уютной, но на самом деле быть очень бедной и скучной, с затяжной меланхолической реакцией. В этом случае формируется структура псевдовзрослого Я со стремлением к поддержанию стабильности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эта статья впервые была прочитана как доклад на заседании Московского психоаналитического общества («Большом Вторнике МПО») 26.01.2011.

Вернуться

2

Psychoanalytic Electronic Publishing.

Вернуться

3

С точки зрения Фрейда, страх смерти – это одна из версий страха кастрации.

Вернуться