Елена Владеева
Властию Его, мне данною…

"И аз, недостойный иерей, властию Его мне данною,

прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во

имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь."

(из молитвы священника перед исповедью)

Глава 1

Это лишь в первый момент взгляд показался укоризненно-требовательным. Нет, он прожигает ее насквозь неумолимым осуждением, не допуская даже мысли о прощении, как ни скули, ни жалься… "Зачем ты пришла, грешница? И еще смеешь просить о помощи?" Пронизывающий взгляд черных глаз, невыносимый для Нелиных светло-серых, лишенных доспехов из туши и контурного карандаша, сегодня вечером заранее готовых к слезам. Без ропота сдающихся на милость… Тщетная попытка уловить, при чуть колеблющихся огоньках свечей, в этом непроницаемом взоре позволение на слабую надежду. В руках Спасителя книга и непонятная надпись. Если б умела прочитать, возможно, прояснилась бы разверзшаяся вдруг пропасть неприятия, а сейчас…

Она повержена перед Ним, распластана во прахе, а испепеление души только начинается… Неужели есть люди, на которых глаза Спасителя смотрят благосклонно? Много ли найдется тех, кто подходит к этой иконе без страха, с одной доверчивой и преданной любовью? Сама она, как ни стыдно и горько признаться, не из их числа. Но как жить дальше, чувствуя себя никому не нужной на земле и неизбывно грешной? Где найти силы для самоуважения, расползавшегося по швам… И для чего ее уничижение всемогущему Богу, какой прок?

И тут же опомнилась – с ума я что ль сошла? Возомнила себе… Кто тебя вообще замечал, если б не притащилась сюда со своими причитаниями и слезами-соплями. А помощь сейчас, ой, как нужна! Последней каплей стал тот парень при входе в метро, который весело крикнул ей, взбегая по лестнице: "У вас все будет хорошо!" Это какое же у нее было тогда лицо, если совершенно чужой человек?.. Дожила! Нелепый, жалкий Пьеро в юбке. Хотя все ее извечные бабские страдания – курам на смех… Неужели о них можно говорить в церкви, в окружении икон? И с посторонним мужчиной, пусть даже одетым в рясу? Да что он поймет? В лучшем случае, наверно, прочтет мораль о воздержании. В худшем – поставит на горох и велит бить земные поклоны. Шутка. От нее здесь требуется горькое раскаяние, а не просьба.

Так зачем пришла? Лучше уйти, пока не поздно. Но ведь рискнуть еще раз она не отважится. Да к тому же придется рассказать о своем позорном бегство Анне Кузьминичне, которая с искренней заботой подвела ее к решительному шагу, терпеливо все объясняя. "Ни разу в жизни не исповедовалась и не причащалась? Да разве можно! Сразу легче на душе станет, как с батюшкой поговоришь, посоветуешься. А причастие силы дает, это уж точно. Сходишь со мной в церковь на службу, отведу тебя к отцу Николаю. Ты не представляешь, какой он мудрый! Все его очень уважают! В пятницу будет предпразднество Введения, а нас всегда пораньше с работы отпускают, мы почти успеем." Так и закрутилось…

* * *

К Анне Кузьминичне в их бухгалтерии всерьез не относятся. Простая женщина, явно в первом поколении из деревни, и как села в давней молодости на "материалку": учет бумаги, ручек, клея, лампочек и прочей ерунды – так и досидела до пенсии, но с работы пока уходить не собирается. Живет одиноко, вроде бы муж давно умер, а детей не было. Анну Кузьминичну не видно и не слышно за последним столом у стены, настолько незаметна ее вечно мышиная одежда и полуседая голова с тощей дулькой волос, для которой шпильки велики и торчат концами наружу. Кто-то из старожилов рассказывал, с какими причитаниями она осваивала счетную машинку, до последнего лихо щелкая костяшками доисторических канцелярских счетов, благо суммы у нее небольшие, а главбухша тоже была старорежимная и не настаивала. Только когда инфляция из рублево-копеечных превратила их в сотенно-тысячные, Кузьминична, испуганно охая, сдалась на волю техники, потешая всех своими мытарствами.

За два с лишним года на этой работе у Нели ни разу не было случая с ней поговорить, что не удивительно в огромной зале их бухгалтерии. Именно – зале или парадной столовой, без всяких перегородок, с высоченными потолками и не нынешней величины окнами, с тремя рядами свободно расставленных столов, поскольку организация располагается в старинном двухэтажном особняке. Но недавно Неля случайно встретилась с Анной Кузьминичной в вагоне метро, вынужденно поговорила, и оказалось, что они живут на соседних станциях. А потом заболела подружка, вместе с которой они всегда уходят с работы и едут до пересадки, и тут снова возникла Кузьминична со своими разговорами. Понятно, что дома ей одной скучно, не с кем словом перекинуться и она рада любой живой душе. Неля краем уха слушала про какую-то возмутительную телепередачу, вежливо кивала, а мысленно проклинала себя, что так опрометчиво задержалась, собирая сумку.

Когда поезд вынырнул из туннеля на открытый участок, Анна Кузьминична, притормозив свою болтовню, неожиданно перекрестилась на белую церквушку, мимо которой они проезжали. Ничуть не смутившись Нели и не обращая ни малейшего внимания на окружающих, будто привычно поздоровалась со старым, добрым знакомым. И говорить дальше не стала, а с улыбкой глядя на дурацкую неловкость попутчицы, спросила: "А ты в церковь, видно, не ходишь? Крещеная хоть? Ну, слава Богу!" Это после Нелиного утвердительного кивка.

* * *

Крестилась Неля уже взрослой, в девятнадцать лет. В год отмечалось 1000-летие крещения Руси, на эту тему много говорили и писали в газетах. Первой про ее крещение заговорила мама, в смысле жизненной поддержки и все такое, а Неля еще долго сомневалась и раздумывала. Вообще у нее было смутное подозрение, что кто-то мог тайно окрестить ее в раннем детстве и сильно тогда напугать, хоть она ничего об этом не помнит. То ли своенравная, с вечными подвохами бабушка с отцовой стороны, то ли кратковременная старуха-нянька, которой Нелю подкинули после ясельной пневмонии. Иначе трудно объяснить неизменный трепетный страх перед церковью, который она до сих пор не сумела преодолеть.

И вообще, современный человек, не приученный к церкви с малолетства, чувствует себя там дурак дураком. Не знает, где встать, как передать и куда поставить свечку. Сначала перекреститься, а затем приложиться к иконе или наоборот? Да и чмокать стекло вслед за многими людьми – сплошная антисанитария, несмотря на святость места. Короче, решила пока не торопиться.

Наконец, год спустя решилась, но и там не обошлось без казуса. Крестилась в Елоховском соборе – полным погружением с головой в большую купель, углубленную в центре крестильни. Их было семь или восемь человек, стоящих полукругом – от сорокалетнего на вид мужчины до совсем крошечной девочки, "рабы Божьей Марии", хнычущей на руках у крестной.

Когда обряд уже начался, и добродушный пожилой священник читал молитву, за спиной у Нели что-то тихонько звякнуло о каменный пол. Не оборачиваясь, она почему-то сразу поняла, что это упал с крючка на стене ее крестик, накинутый поверх крестильной – собственноручно сшитой! – рубашки. Осторожно покосилась влево – и точно, именно ее крестик лежал на полу. К чему бы это? Потом внезапно погасла свечка, которую каждый держал в руке – до того неудачно Неля на нее выдохнула. Случайные мелкие совпадения и глупое суеверие? Или знак, что церковь неохотно ее принимает? Но если она действительна была крещена в детстве, тогда все понятно. Знать бы еще, сильно ли она нагрешила "вторым" крещением? Может, на исповеди получится спросить.

Но тогда, несмотря на странные знаки, Неля чувствовала себя паряще-легкой, просветленной и почти счастливой. Был жаркий июньский день, они с мамой сидели на скамье около флигеля крестильни, и Неля сушила на солнце "химические" кудри до плеч, наверно похожая на библейскую деву с картин эпохи Ренессанса. В пасмурные дни ее русые волосы ничем не примечательны, но стоит прикоснуться к ним солнечному лучу, как они радостно откликаются шелковистым золотом и медом. Теперь ее имя в крещении – Анна.

* * *

А неугомонная Анна Кузьминична взялась за нее всерьез. На другой же день после работы затащила Нелю к себе в гости, накормила сосисками с вермишелью, напоила чаем с вареньем и уболтала почти до головной боли. Квартирка у нее бедная, неустроенная, старая ванна местами до чугуна протерта, выключатель на липочке держится. Неужели здесь когда-то существовал муж? Если только очень давно или был никчемным, беспробудным алкашом. Но полы везде чисто вымыты, льняная скатерть накрахмалена, на окне фиалки и цветок "невеста".

У Нели даже в глазах защипало, так это напомнило ей бабушкину комнату. Старый двустворчатый шкаф с зеркалом, в котором без труда помещалось все житейское хозяйство – от половинки батона до перелицованного пальто, скрипучее подобие венских стульев… И диво-дивное, в углу стояла этажерка с вязаной ажурной салфеточкой – как только сохранилась до наших времен! Не было только железной кровати с высокими трубчатыми спинками и горкой подушек, накрытых тюлем. Вместо нее приютилась низкая тахта, застеленная потертым цветастым покрывалом, на котором лежала плюшевая собака с розовым бантом и облезлой макушкой.

Вот тогда, размякнув и рассиропившись душой от горячего чая после промозглой вечерней улицы, от грустных воспоминаний и неизбывной вины перед бабушкой, от жалости к Кузьминичне, судьбу которой невольно примерила и отшатнулась, как от зеркала – Неля неожиданно для себя и выложила ей свои беды. Не все, но в общих чертах, не называя имени… И почему-то была уверена, что та не проговорится на работе. Не может ведь человек, живущий среди родных "бабушкиных" вещей, по легкомыслию или подлости ее предать. И Анна Кузьминична все нормально поняла, губ осуждающе не поджимала, а сразу захлопотала, принялась уговаривать Нелю сходить на исповедь и обязательно причаститься! А уж потом смиренно просить, чтобы Господь все "управил".

* * *

Вскоре, первый раз в жизни Неля отстояла от начала до конца всю вечерню. Даже плечо замозжило, а ноги так замерзли и онемели, хоть она и переминалась, что пальцы неприятно покалывало. Неужели другим это долгое стояние не в тягость? В церкви были почти одни женщины и полусогнутые старушки с палочками, а из мужчин – двое пожилых и странный парень в черном, косящий под монаха, он поминутно неистово крестился и лез на глаза священнику.

Службу вел тот самый отец Николай, которому Неля должна сегодня исповедаться. Лет пятидесяти с небольшим, высокий, осанистый. Строгие темные глаза, черные волнистые волосы, аккуратно подстриженная борода с проседью. Очень внушительного вида, запросто к такому не подойдешь. Но верилось, что именно он, назидательно глядящий с высоты их тайного знания, скажет те заветные слова, по которым истомилась душа, и разомкнет заржавевшие тиски, в которых стиснута ее воля, вернет покой и уверенность.

В самом конце службы – потому что перед праздником, совершалось елеепомазание. Склонившись над столиком с иконой, Неля неловко ткнулась в нее носом, не достав губами. И очень трогательно было ощущать крестообразное прикосновение ко лбу тонкой кисточки с душистым маслом. Так и шла из церкви, неся на лбу елейную благодать, только у входа в метро с сожалением промокнула сложенным носовым платком. А еще непривычно, что пришлось при этом поцеловать руку священника. Сразу вспомнился разговор с Никитой и его возмущенное: "Да что б я стал руку мужику целовать?!" Но уж если назвалась груздем… Вдруг окажется права хлопотунья Кузьминична? Что-то ведь поддерживает ее в жизни, может быть, именно церковь? Вроде не совсем одна на свете, приглядывают за ней с Небес…

Глава 2.

Собственно, из-за Никиты она в церкви и оказалась. Хотя ему, конечно, ни словом не обмолвилась. У него-то все хорошо, он совершенно доволен жизнью, а главное – собой, расчудесным. Программисты везде нарасхват, и приглашенные в разные конторы, свысока поглядывают на убогих канцелярских теток, не способных понять эту немыслимую компьютерную грамоту, что похлеще китайской. Вот такими заезжими принцами, осчастливившими их бухгалтерию установкой новой программы, и был Никита с напарником Денисом, который сходу начал бурно изображать руководителя. Он тут же оккупировал кабинет главбуха и лишь временами совершал набеги в общую залу, внося нервозность и раздражение дам. Можно было с закрытыми глазами определить, что он здесь, по недовольному пчелиному гудению то в одной, то в другой стороне – кому же приятно чувствовать себя непонятливой дурой? Когда за Денисом закрывалась дверь, пролетал тихий вздох облегчения.

Зато Никите все бухгалтерские дамы очень симпатизировали. Не эффектный красавец, но и не простецкой внешности сероглазый блондин, не говорун, а наоборот – интригующе молчаливый, он сразу понравился тактичностью и уважительным терпением к не всегда сообразительным подопечным. В конце концов, даже при развале страны и дефиците хорошее воспитание никто не отменял. А рядом с их троицей из расчетной части Никита просидел гораздо дольше, чем с остальными. Хоть зарплата – не теория относительности, но все же дело заковыристое, со многими нюансами каждой конкретной конторы.

И слово за слово, на другой день он уже шутил, недвусмысленно перехватывая Нелин смущенный взгляд… И конечно, их пальцы случайно встретились на клавиатуре, и между ними пробежала та самая, многократно описанная судьбоносная искра – а как же иначе? На третий день Никита попросил у нее номер телефона, и в ближайшее воскресенье они встретились, погуляли, поговорили о том, о сем…

Нашлось даже что-то общее. Его отец преподавал в Тимирязевке, мама тоже связана с биологией, но в душе – поклонница искусства. С детства брала его с собой на экскурсии по музеям-усадьбам, водила по художественным выставкам, и в этом их мамы оказались похожи. Но уже тогда, в первую встречу, сквозь все очевидные достоинства в нем промелькнуло заметное тщеславие и ребяческая самонадеянность, будто мир крутится для него, избранного. А еще царапнула ласковая снисходительность баловня судьбы к не вполне удачливой Неле.

* * *

Конечно, она тоже могла бы обзавестись высшим образованием, в школе всегда училась на "четыре" и "пять". Но посоветовавшись сама с собой, а мама предоставила ей полную свободу выбора, решила, что филология или искусствоведение – слишком туманная лирика. Нельзя пять лет института жить на мамину зарплату и копеечную стипендию, папашины скуповатые алименты скоро закончатся, значит нужно без сантиментов деньги зарабатывать. Учиться на вечернем отделении слишком тяжело, здоровье не железное. А экономический техникум для нее, неожиданного патологического гуманитария в роду технарей, будет не худшим вариантом. Бухгалтерия – она и Африке бухгалтерия.

Мама сказала: "Что ж, мало ли, кто о чем мечтал… Я, например, думала быть метеорологом. Хотелось романтики – метеостанции за Полярным кругом или где-нибудь на Памире, но получилось по-другому." Жизнь вынудила ее поступить в Институт стали и сплавов, причем на мужскую специальность "ковка-штамповка", где всего три девушки в группе, потому что там стипендия была больше. Они с бабушкой очень бедствовали после гибели отца на фронте. Вообще только чудом смогли вернуться в Подмосковье из Казахстана, куда отца перевели служить перед самой войной. Родители приехали на новое место с трехмесячной мамой, аккурат первого июня 1941 года. А в конце 1942 года пришла похоронка на отца. Трудно выживали, голодно…

И потом было не до фантазий. После института маму распределили на агрегатный завод – из тех, что без названия, только с номером "почтового ящика", где она работает до сих пор. Жизнь, как жизнь. И стало совсем замечательно, когда избавилась от мужа. Собралась интересная, частично переженившаяся между собой, компания. По выходным затевали поездки, куда Нелю иногда брали – то по Золотому кольцу или музеям-усадьбам, то лазали в какие-то пещеры, однажды рванули в Домбай на горнолыжную базу. И мама еще умудрялась отложить денег для их поездки на море. Хотя случалось, что во время Нелиной учебы пришлось относить в комиссионку кое-что из вещей. Всякое бывало, но жили нескучно.

* * *

А с образованием Неля все правильно рассудила. Вскоре жизнь пошла вразнос, стали закрываться многие предприятия, целые заводы пустовали или превращались в склады и магазины. Но когда подтвердились слухи о ликвидации НИИ, где она работала после техникума, Неля была уже на плаву и рванула оттуда по собственному. По личным причинам… Хотя реальность таким взбрыкам не способствовала, только самые смелые и оборотистые отваживались на свободный полет. А многих, как бескрылых не оперившихся птенцов, жестокие обстоятельства просто выпихивали из привычного гнезда, а дальше, как получится – взлететь или грянуться об асфальт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.