Н. Фишер
Регрессия. Исповедь колдуна

Пролог.

Все боятся смерти. Пожалуй, это самый главный и самый естественный страх, живущий в каждом человеке. И тому, кто скажет, что не боится старуху с косой, я посмеюсь в лицо. Что там, за гранью нашей жизни? Вечный покой? Адские муки? Или новое воплощение?

Для меня это не так уж важно. Даже огонь преисподней я предпочту вечной борьбе с учителем.

Он был тих, слишком тих. Он все еще видел во мне слабого мальчика и наивно полагал, что его плану я помешать не в силах, и даже не догадывался, что план-то был моим. Я не спеша собирался, проживая каждую минуту как последнюю. Они и были последними. Последний чай в номере отеля подальше от Москвы, последние звуки любимой музыки, последнее ощущение руля в руках, последнее чувство скорости. Все эти мелочи, когда ты намеренно идешь на смерть, кажутся такими важными, хотя еще недавно не имели никакого значения.

Но разве мог я колебаться? Неважно, колдун я или марионетка могущественной души, я все равно человек, и я боюсь. Смерть в костре – худшая смерть из всех. Но мне не привыкать. А потому я уверенно шел к своей цели, которую так умело воплотила Анна.

С первого дня нашего знакомства я подводил ее к этой мысли. Учитель мешал, вклинивался в мои планы, вершил свои, переворачивал все с ног на голову и обратно. Но каждым своим действием он приближал Анну к верному решению.

Он ненавидел меня за то, что и в этой жизни я упорно толкал ведьму в объятия мерзкого инквизитора, и бился в бешенстве, когда они нашли друг друга. О, я и сам себя ненавидел в тот момент! Но я успел получить даже больше, чем мог себе вообразить: девушка, которую я так и не позволил себе полюбить, все же была моей. Пусть всего лишь мгновение, пусть и обманом, но в этой жизни я ощутил все. Как и желал того учитель. Как желал я сам.

А значит, колебаться я просто не имел права. Ведь я сделал все, чтобы приблизить день своего освобождения: намекал, указывал на прошлое, подсунул заклинание, пожертвовав нами обоими. Я смотал такой клубок из переплетения прошлого с настоящим, что сейчас все это кажется мне невозможным! И все ради одного мгновения.

Сейчас мы с учителем стремились в загородный дом Кирилла, где раз и навсегда в моей истории будет поставлена точка. Стоило Анне принять единственно верное решение, и наша связь стала такой крепкой, какой не была никогда. Я слышал ее мысли со звенящей четкостью на любом расстоянии – только я, учитель даже не догадывался. Годы тренировок не прошли зря.

Я гнал по трассе, стараясь не думать о том, что меня ждет. И чем ближе я оказывался, тем громче звучала в моей голове паника Анны. Она металась до последнего, я и сам метался. Сбежать вместе с ней казалось мне таким манящим решением. Настолько же манящим, насколько и смертельным для нас обоих.

В последний раз я облокотился на капот машины, ощутив ее разогретую глянцевую поверхность. Анна показалась из-за угла дома. Несмотря на усталость и печать тревоги, пронизывающие каждое ее движение, она была даже прекраснее, чем всегда.

Замешкавшись на секунду, девушка бросилась в мои объятия, и я с силой прижал к себе любимую, сестру, подругу. Я готов.

Готов к последним минутам.

Впереди лишь свобода.

Глава 1.

Голова, словно я был тряпичной куклой, тащилась по холодной брусчатке вслед за связанными руками и ногами, и отзвуки боли пронизывали все тело. Сил сопротивляться людям, которые волокли меня, усмехаясь и перекрикиваясь, совершенно не было. Я чувствовал только слабость, голод и полную истощенность. Несколько раз я начинал задыхаться, когда тащившие меня всадники тормозили, и мое тело пролетало чуть вперед, ударяясь грудью о жесткие камни. Голова, разбитая, со скомканными длинными волосами, полная копошащихся в них вшей, подлетала, словно мяч и, пронзая тело болью все мое существо, опускалась на дорогу.

В голове крутилась лишь одна мысль: «Сказать! Я должен сказать! Иначе мне не освободиться! Он слишком силен и слишком уверен, что я принадлежу ему навеки! Бедная, бедная Анна… Неужели она никогда этого мне не простит?»

Перед внутренним взором проносился образ рыжеволосой задорной девушки с зелеными лучистыми глазами и теплой улыбкой, которую я чувствовал так, будто она была рядом. Я должен пожертвовать ею и собой. Мы оба должны сгореть.

***

Анна. Это имя было со мной с самого рождения. Я не знал, кто она, откуда взялась и существует ли вообще, но ни секунды не сомневался, что мы связаны. И однажды нам предстоит встретиться. Только позже учитель объяснил, что именно она повинна во всех моих бедах. Но я так и не поверил ему, как всю жизнь отказывался верить.

Когда я проснулся, в доме было еще совсем темно. Безлунная ночь заставляла напрягать глаза, чтобы разглядеть очертания большой комнаты, единственной в доме, с окнами на все стороны. Конец августа принес первые ночные заморозки, и если выдохнуть, изо рта пойдет белесый дымок. Как будто я взрослый и курю.

Гадкий сон снова пришел ко мне после нескольких спокойных дней, не дав нормально выспаться. Я постарался сдержать крик и лишь тихо всхлипнул – мама не любит, когда я рассказываю ей о страшных снах. Начинает причитать и снова искать спасение. Так зачем ее расстраивать?

Мама говорит, что я все выдумываю и запрещает смотреть страшные фильмы по телевизору, потому что я – слишком впечатлительный, и потом мне мерещится всякая пакость. Она всегда делает вид, что не верит, но я-то замечаю, как она поглядывает на меня, когда я говорю с Ним.

Я помню свою жизнь лет с трех, это сейчас, в семь, я достаточно взрослый и научился скрывать лишнее. А раньше я рассказывал о Нем маме, а она плакала по ночам. Тогда я пообещал себе больше ее не расстраивать.

Сначала я не понимал Его – Он говорил незнакомые слова, вел какие-то беседы и отдавал приказы, каждый раз раздражаясь, что я не слушаюсь. Я знаю, что это Он изо дня в день показывает мне сны: они идут один за другим, рассказывая целую жизнь, потом начинаются заново, как сериал. Пока я не запоминаю каждую деталь, каждое ощущение, каждого человека.

Он называет меня Иоганном, хотя мама говорит, что я – Игорь, и никакого другого имени у меня нет. Мне же «Иоганн» нравится куда больше, но я пообещал маме никому это имя не говорить. И уж тем более не рассказывать про него, иначе меня заберут в больницу насовсем и положат одного, а не с мамой, как в детстве, когда у меня страшно разболелась голова.

Половицы скрипнули, и в темноте я мог разглядеть, как мама поднялась с кровати и, завернувшись в шаль, отправилась разжигать котел. Скоро по трубам побежит горячая вода, и можно будет так сильно не кутаться в одеяло.

В дальнем углу, который мы называли кухней, блеснул синий огонек – мама зажгла плиту и поставила греться белый эмалированный чайник, разрисованный цветами. Сейчас посреди ночи я этого не видел, но хорошо помнил. Она вздохнула и присела на табурет возле обеденного стола – ей тоже не спится.

Я спустил с кровати босые ноги и нащупал на холодном полу тапки на несколько размеров больше – на вырост. Обернувшись в одеяло, я побрел сквозь комнату к маме. Она едва слышно вскрикнула, заметив движение, но узнала меня и успокоилась. Ее лицо слабо освещалось горящей конфоркой плиты, но я видел, что она обеспокоена.

– Игорек, ты чего? – ласково спросила она. – Не спится?

Я помотал головой, чувствуя, как колючие волоски щекочут меня по шее.

– Опять твои сны? – В голосе мамы промелькнули нотки страха.

– Нет, мамуль, все хорошо. Просто проснулся, – соврал я.

– Ты очень плохо врешь, – улыбнулась в ответ мама. – Расскажешь, что приснилось?

Я забрался на вторую табуретку и завороженно наблюдал, как мама разливает чай в тонкие чашки с резными ручками.

– Ты расстроишься, – помотал головой я.

– И что! Запомни – мне ты всегда можешь говорить правду. Я тебя люблю, несмотря ни на что.

– Ну, меня куда-то тащили, и я ударялся головой. Очень больно. А еще мне связали руки и ноги. Только я был взрослым. И хотел позвать Анну.

– И как ты думаешь, что этот сон значит? – Мама пристально посмотрела в мои глаза, словно хотела в них что-то прочитать.

– Меня тащили на костер, – уверенно ответил я, зная продолжение. Мама вздрогнула.

– А что говорит… Он? – Она выдавила слова через силу.

– Ничего, сейчас его нет. Тут только я.

– Хорошо. – Мягкая рука с длинными пальцами потрепала меня по волосам. – Пей чай, а завтра мы поедем в Москву, пора покупать тебе школьные принадлежности.

– Мам, а ко мне нормально отнесутся в школе? – Я знал, стоит мне рассказать про голос внутри меня, и дети начнут надо мной насмехаться, как это уже делали все соседские ребята постарше, а их родители и вовсе запрещали со мной общаться.

– Если не будешь им ничего лишнего про себя рассказывать, я уверена, ты найдешь друзей. К тому же, я всегда буду рядом. Твоя учительница – моя давняя подруга, я работаю в соседнем кабинете и всегда буду начеку. Не переживай.

Школа, в которую меня взяли благодаря маминым знакомствам, была обыкновенной сельской школой, куда ходили дети из всех окрестных поселков. Мама вот уже несколько лет работала там учительницей начальных классов, а я в это время оставался под присмотром соседской полуглухой старухи бабы Нюры, которая больше занималась вязанием, чем мной. Меня эта ситуация вполне устраивала – за мной следил учитель, он рассказывал древние истории, похожие на сказки, и учил заставлять старуху выполнять мои желания.

Впервые он назвал себя этим прозвищем совсем недавно, сказал, что я наконец-то могу соображать как нормальный человек, а не как букашка. Мне стало обидно и смешно. Тогда-то он и начал объяснять мне, что мои сны – вовсе никакие не сны, а моя прошлая жизнь. Конечно, когда я поведал об этом маме, она побледнела и чуть не упала в обморок. Зачем-то сильно шлепнув, она выгнала меня на улицу, а сама прижалась лбом к холодному стеклу окна и закрыла глаза.

Я так и не понял, в чем виноват, но про прошлые жизни старался больше не упоминать. Я устроился на качелях между единственных двух берез среди сосен и принялся швыряться шишками, которые находил под ногами. Там-то ко мне и вернулся учитель – теперь уже он отругал меня и потребовал, чтобы я никогда больше не говорил об этом с мамой или с кем-то еще, пока он не разрешит. Я только успел сказать, что маме нельзя врать, как все тело скрутило судорогой. Мне казалось, что внутри горит настоящий пожар, который сейчас сожжет меня и вырвется наружу. Я знал это чувство – не такое сильное, но ужасно болезненное, оно приходило во сне, когда мужчины в плащах прикручивали меня к столбу и поджигали.

И пламя действительно вырвалось – я только и смог понять, что глаза мои были больше не мои, теперь учитель смотрел на поляну под ногами и крутил в руках шишку, а я мог лишь молчаливо наблюдать изнутри собственного тела. Так он в первый раз вышел на волю, заменив меня. Все это длилось лишь несколько секунд, но я хорошо усвоил урок – если хочу оставаться собой, я должен слушаться, в первую очередь, учителя и никогда с ним не спорить.

Чай из свежей мяты и листьев смородины наполнил ароматом ветхий сырой дом, и я большими глотками вливал в себя дымящуюся жидкость. Мама дула на кипяток и удивлялась, как я могу так пить и не обжигаться. Но разве мог я ответить, что после снов о костре и пламени, сжигавшем меня изнутри, мне больше не бывает горячо?

Посидев так еще полчаса, мы разошлись спать. Неприятные воспоминания о страшном сне притупились, и мне ужасно захотелось спать. Зевая, я отправился назад в кровать и тут же заснул, как самый обыкновенный мальчик.

Глава 2.

Мама редко брала меня в Москву, оставляя с соседкой, а сама на целый день выбиралась в город. Она утверждала, что свежий воздух и жизнь загородом куда полезнее выхлопных газов мегаполиса, да и толпиться среди вечно бегущих людей мне ни к чему. Она всегда описывала город как грязный, серый и забитый машинами, но я очень любил эти поездки.

Волшебство начиналось еще на станции. Когда, извиваясь зеленой змеей, из-за поворота выглядывала электричка, я замирал от восторга и еле сдерживал слезы, слыша внутри себя неистовый хохот, стоило мне подумать о волшебстве. Иногда нам везло, и мы оказывались в теплом вагоне с мягкими коричневыми лавками. Ехать там было одно удовольствие, не то что на твердых деревяшках, которые попадались чаще.

Повезло нам и в этот раз. Поезд засвистел где-то вдалеке и вскоре показал свою плоскую морду. Двери приветственно распахнулись, пропуская внутрь единственных пассажиров. Электричка была почти пустой, и мы сели вдвоем в целом купе. Ехать до Москвы было не так долго, и я с упоением смотрел, как прочь уносятся елки, потом равнины, а вскоре – громадные дома, закрывающие собой небо и солнце. Вот бы жить когда-нибудь в таком! Мама всегда утверждала, что вырасту и буду жить там, где захочу. Правда, после этих слов она часто становилась грустной.

Обычно все наши поездки проходили одинаково – мы выходили на вокзале и сразу же ныряли в метро. Забегали в нужные маме магазины и отправлялись назад. И лишь один раз поездка мне совсем не понравилась – мы долго тащились под землей в грохочущем вагоне и вышли в совершенно не знакомом месте. Потом мама тянула меня за руку сквозь угрюмый зимний парк, а я сопротивлялся, чувствуя, что она задумала что-то плохое. Мама и плохое – как так? Но еще больше сопротивлялся голос во мне – он кричал и метался, требовал, чтобы я развернулся, сбежал, соврал, только бы не идти туда.

От этого мне стало и страшно, и интересно. Что же это за ужасное место, если даже Он боится? Место, впрочем, оказалось обыкновенной квартирой в сером неприметном доме. Единственное, что показалось мне странным, это жирный черный кот, вздыбившийся и отскочивший от меня, стоило нам переступить порог квартиры.

Дверь открыла пожилая женщина в вязаной жилетке и с сеткой на голове, прятавшей густые серые волосы. Ее морщинистое лицо нахмурилось, стоило ей взглянуть на меня. Женщина подняла на руки кота, отчаянно шипевшего под ногами у хозяйки, и пригласила нас в комнату.

Мама помогла мне разуться, и я в одних носках отправился за ней по холодному скрипучему паркету в единственную комнату. Женщина уже ждала нас за столом, а кот урчал на ее коленках. Перед старушкой на белом полотенце с вышивкой по краю стояла стеклянная миска с водой, рядом были навалены пучки трав, пузырьки с жидкостями и порошками и несколько тонких косточек. Мама вздрогнула и схватила меня за руку.

– Мы, наверное, пойдем, – прошептала она.

– Ишь, не придумывай! – шепеляво усмехнулась женщина, показав ровные вставные зубы. – Хочешь знать или нет?

– Хочу, – кивнула мама.

– Тогда садитесь.

Напротив стола посетителей ждали два гостевых стула. На один забрался я, едва доставая ногами до пола, а на самый край другого села мама, сложив длинные пальцы в замок на столе перед собой.

– Похожи, – заметила старушка, по очереди оглядев нас. – Только эта дрянь не от тебя, ты – нормальная.

– Знаю, – тихо прошептала мама. – Скажите, что это, и как нам бороться.

Женщина стянула с волос сетку, разметав седые кудри по плечам, и протянула ко мне морщинистую руку. Если до этого мне было просто не по себе, то теперь стало совсем страшно. Я поглядел на осунувшуюся маму, и она чуть заметно кивнула. Я с опаской протянул ладошку женщине, и та с плеском погрузила ее в воду. Руку словно охватило льдом, в который я вмерз и не мог пошевелиться. Хотелось заплакать и убежать, но мама сидела, безвольно и подавлено глядя на происходящее, и я решил не сопротивляться. Может быть, это зачем-то нужно. Тогда надо просто дать неприятной тетке сделать все, что она хочет, и наконец уйти отсюда. Отправиться в Зоопарк или в Детский мир.

Старуха сыпала в воду порошки, шептала какие-то слова, часть из которых я почему-то понимал. Вернее, не я, а тот, внутри меня, подсказывал. Она водила косточками вокруг миски, то закрывала глаза, то выпучивала их так, что становилась похожей на голубя. Казалось, она уже не с нами, а улетела куда-то далеко-далеко, и мне тоже захотелось на секунду улететь с ней. Но он не дал мне, приказав остаться и не идти на поводу у слабосильной ведьмы.

Когда же женщина вернулась из своего невидимого путешествия и вновь смогла говорить, вместо того, чтобы ответить на мамины безмолвные вопросы, она отшатнулась, задев ножку стола. Кот, успевший задремать, взметнулся на стол, хватаясь когтями за полотенце, и примостившаяся на нем миска с грохотом разлетелась об пол на сотни осколков, утянув за собой часть снадобий непутевой ведьмы.

– Убирайся отсюда, и это, – она указала на меня, – с собой забери! Никогда сюда больше не приходи!

– Что? – Мама в непонимании хлопала глазами. – Что случилось? Что не так? Вы объясните?

– Ты говорила, ребенок кого-то видит и общается с ним! Ты врала! Ты знала, какая внутри него тьма? Ведь знала? – Старуха в ярости схватила маму за кофту и принялась трясти. Я в ужасе стоял за ее спиной и не мог проронить ни слова.

– Знала! – выплюнула мама ей в лицо. – И думала, что вы сможете это из него убрать!

– Я на такое не способна… – прошипела ведьма. – Я не знаю, кто вообще на такое способен! Слишком глубокая тьма, его самого-то почти нет… Жаль мне тебя, голубушка, но ты молодая, родишь еще ребеночка.

– Да пошла ты! – закричала мама, хватая меня за руку и выбегая в коридор. – Игорек, обувайся, нам здесь нечего больше делать!

Рыдая в голос, мама широким шагом прокладывала дорогу обратно через парк, волоча меня за руку. Я еле поспевал за ней и все время сбивался с шага.

– Мам, мам, а что это было? Кто эта тетя? – спрашивал я, задыхаясь от быстрой ходьбы. – И что она такое сказала?

– Ничего, Игорек, ничего. Нам не надо было ходить к ней, – обреченно кинула мама через плечо.

– И мы к ней больше никогда-никогда не пойдем? – уточнил я.

– Никогда-никогда, обещаю! – Мама присела на корточки, обняла меня и тут же разрыдалась.

К этой ведьме мы действительно никогда больше не ходили, но были десятки других.

Теперь же, когда мы проехали нужную остановку, я начинал переживать, но старался гнать от себя плохие мысли в надежде, что мама меня не обманет. Она обещала школьные принадлежности, значит, за ними мы и направляемся. Но все же тревога то и дело накрывала удушливой волной, я не выдержал и спросил:

– Мам, а куда мы едем?

– К бабушке. – Она потрепала меня по волосам.

К бабушке… Удивительно, я не знал, что у меня еще и бабушка есть. Мама была сиротой, ее родители то ли погибли, то ли сбежали – она почти ничего о них не знала, но всегда плакала, вспоминая. Наш дом в деревне достался от ее тети, с которой мама виделась всего пару раз. Но после выхода из детского дома сразу перебралась в деревню, счастливая, что хоть кто-то у нее есть. С тетей этой так и не увиделся – она умерла до моего рождения.

Мы вышли на незнакомой станции метро, и я разинул рот от удивления – Москва, хоть я и любил поездки в город, казалась мне оплотом серых панельных домов, торговых центров и гудящих машин. Каково же было мое удивление, когда перед нами открылся вид на шелестящие кроны деревьев, уютные дворы-колодцы с трехэтажными цыплячье-желтыми домиками и широкую почти пустую улицу. До бабушкиного дома пришлось добираться на автобусе еще минут пятнадцать, пока он не высадил нас возле обыкновенной пятиэтажки, каких я уже видел превеликое множество.

Мы с мамой наперегонки взлетели на третий этаж и замерли возле самой обыкновенной двери, обитой коричневым дерматином. В ответ на мамин звонок за дверью раздались шаркающие шаги, и на пороге появилась грузная женщина с пучком выцветших волос, одетая в розовый махровый халат и такого же цвета тапочки с помпонами.

– Здравствуйте, Клавдия Семеновна, – мама с трудом натянула улыбку, и я понял, что бабушка ее не очень-то любит.

Женщина несколько раз внимательно осмотрела нас с мамой и вместо приветствия процедила сквозь зубы:

– Ничего от моего Семочки! А не связался бы с тобой, остался бы жив.

– Вы же хотели увидеть внука, я привезла. – Мама будто не заметила ее слов и шагнула в квартиру.

На нас пахнуло той затхлостью, какая всегда царит в квартирах старушек. Тлетворно-сладковатый запах окутывал каждый уголок этого захламленного помещения. Наш ветхий дом хоть и трещал по швам, опасно поскрипывая на сильном ветру, но он был уютным. Здесь же мне стало противно – какие-то тюки и котомки, узлы и пакеты. Они были повсюду – спрятанные в шкафы, закинутые на этажерку, ютящиеся среди книг.

Бабушка фыркнула, заметив мое замешательство, но не выгнала нас, а отправилась на кухню ставить чайник. К моему удивлению, ко мне она отнеслась весьма радушно – напоила чаем из тонкого фарфорового сервиза, показала старые папины фотографии, рассказывая при этом истории про людей, о существовании которых я прежде и не догадывался. Увидел я и фотографию самого папы, в военной форме и с автоматом через плечо. Он, совсем не похожий на меня, широко улыбался и махал рукой.

Взглянув на него, бабушка зарыдала и отшвырнула альбом в сторону, закрыв лицо руками. Я неловко похлопал ее по пухлому покатому плечу, и сразу два недовольных голоса заставили меня одернуть руку. Мама, закатив глаза, недовольно сказала бабушке перестать каждый раз устраивать сцены. А учитель требовал, чтобы я подобрал нюни и не тратил внутренние силы на жалость ко всяким старухам.

– Ладно, Клавдия Семеновна, мы пойдем. Игорю надо еще вещи для школы купить. – Мама отошла от окна, куда отсутствующим взглядом смотрела все это время, не мешая нам разглядывать фотографии на выцветшем диване в единственной комнате.

– Даже не надейся, Лена! – бабушка подняла красные от слез глаза на маму и пригрозила ей кулаком. – Ничего не получишь! Ни копейки! Если бы не ты и не… этот, – она махнула на меня рукой, – ничего бы с ним не случилось!

– Вы ни разу нам не помогли, я и сейчас не собиралась ничего просить, – равнодушно ответила мама. – Семен в любом случае поехал бы в эту Чечню, будь я беременной или нет. Вам ли не знать своего сына. – Она перевела взгляд на меня и протянула руку. – Прощайся с бабушкой и поехали в магазин.

Я неловко замер, ощутив на щеке мокрый след поцелуя, и внутренне сжался, боясь, что и мне сейчас бабушка скажет что-то плохое. Но она крепко обняла меня на прощание и шепнула на ухо:

– Игорек, приезжай еще. Ты – единственный, кто у меня остался!

– Конечно! – ответил я.

В следующий раз я увидел бабушку только перед самой ее смертью.

Глава 3.

На обратном пути к метро мама отвернулась и безучастным взглядом уставилась в окно, совсем как я, когда не хочу разговаривать, а учитель продолжает что-то нашептывать.

Пока мама плавала в своих мыслях, я разглядывал салон автобуса – самый обычные люди, что на окраине Москвы, что в нашем поселке. Мужчины в джинсах и нелепых костюмах, женщины с сумками, полными продуктов с рынка – все они рассаживались по местам, оплатив проезд, и выходили на своей остановке. Вдруг я ощутил нечто, чего никогда раньше не чувствовал. Внутри меня словно дернули за какую-то нить, она напряглась и потянула меня из самого конца автобуса, где мы сидели, в его начало. Я не смог не повиноваться, спрыгнул с сидения и пошел. В дверь зашла молодая смеющаяся пара – обычная семья, мама и папа, с маленькой дочкой. Девочка на пару лет моложе меня, совсем маленькая и хрупкая, как будто сделана была не из плоти и крови, а из фарфора, на секунду бросила на меня внимательный взгляд зеленых глаз и тут же отвернулась. А я так и замер, ощущая, как все мое существо стремится к ней, будто весь смысл моей жизни заключен в этой девчонке в нелепом летнем платье. Анна – понял я. Внутри меня бесновался учитель – он требовал схватить девчонку, придушить ее на месте, но почему-то в этот момент его власть надо мной не действовала, он бился внутри, ревел и роптал, но не мог даже пошевелить моей рукой.

– Игорь! – Мама схватила меня за руку и закричала. – Ты зачем меня так пугаешь? Я думала, ты потерялся!

Ее голос звенел настоящей паникой, а руки тряслись.

– Нет, мам, я просто пошел прогуляться по автобусу. Мне стало скучно, – серьезно ответил я, еще раз бросив взгляд на беззаботную семью.

Двери распахнулись – мы добрались до нашей остановки.

– Сколько раз тебе говорить, не отставай от меня в городе! – Мама тянула меня за руку и громко отчитывала на всю улицу, а я никак не мог сообразить, что же такого страшного сделал. – Ты же можешь потеряться, тебя украдут. Или он… он тебя уведет.

Она резко остановилась возле самого входа в метро, присела на корточки и обняла меня, бурно расплакавшись.

– Мам, никуда я не денусь, – тщетно пытался я успокоить заходящуюся в рыданиях маму, положив ладонь ей на голову. – И Он никуда меня не уведет, я же просто ребенок, кому я нужен.

– Обещаешь, что не сбежишь и будешь слушаться? – На меня поднялись распухшие от слез глаза.

– Да сто раз уже обещал! – надулся я.

– А ты еще пообещай!

– Да обещаю, обещаю! Мам, только можешь рассказать мне кое-что?

– Что, дорогой? – Она поднялась и взяла меня за руку.

– Что случилось с папой? И откуда взялась бабушка? Ты никогда про них не говорила.

Мама тяжело вздохнула и, глядя куда-то в сторону, выпалила на одном дыхании:

– Папа умер до твоего рождения, и поэтому бабушка не хочет с нами общаться. Она считает, что это я виновата в его гибели.

– Почему?

– Он был военным. А когда узнал, что мы ждем тебя, решил подзаработать и вызвался добровольцем на войну. Он все равно бы поехал, только позже. Кто знает, может, тогда и остался бы жив. – Она всхлипнула. – Он в первый же день подорвался на мине, до твоего рождения было еще полгода.

– Мама, – я чувствовал, что в глазах стоят слезы, – ты очень по нему скучаешь?

– Сначала очень скучала, – серьезно ответила она, все так же не глядя на меня, – но потом появился ты, и я потихоньку стала забывать. Сейчас кажется, что его и не было никогда.

– А бабушка?

– А что бабушка?

– Почему она позвала нас сегодня?

– Не знаю, сынок. Может быть, хотела так вернуть своего сына. Это у меня погиб муж, а у нее – сын, ей куда тяжелее. Если с тобой что-то случится, я этого не переживу.

– Не переживай, мам, – улыбнулся я, – со мной все будет хорошо!

Она только ухмыльнулась в ответ – ведь я очень плохо вру.

Дальше день пошел куда лучше – мы заглянули в несколько торговых центров, перекусили в Макдональдсе возле какого-то бульвара, где в брызгах фонтана резвились дети. Мама предлагала присоединиться, но мне куда приятнее было сидеть на высоком парапете, едва касаясь мысками земли, и наблюдать за ними со стороны. Я жевал чизбургер, запивая молочным коктейлем, и грелся в последних лучах августовского солнца.

Почему-то так получилось, что я очень редко чувствовал себя счастливым – мерзкие болезненные сны, постоянные внутренние нравоучения от учителя, мамины слезы. Все это заставляло каждую секунду ощущать себя гадким и неправильным. Сейчас же мелкие капли летели в лицо, словно теплый дождик, пригревало солнце, и вокруг звучал смех, а внутри меня воцарилась тишина – то ли учитель великодушно устранился, то ли был чем-то занят, но я по-настоящему наслаждался неожиданной свободой. Даже странный визит к бабушке стерся из памяти, и только рыжая девчонка в нескладном платье почему-то не хотела выходить из головы. И чем четче ее образ возникал перед внутреннем взором, тем тише вел себя учитель.

Напоследок перед отъездом домой мы еще немного прогулялись по городу – забрели в Кремль, который мама почему-то не любила, прошлись по Александровскому саду и посмеялись над попами коней в фонтане. Мама все повторяла, что мне рано на такое смотреть, но сама покатывалась со смеху как маленькая.

На обратном пути в электричке я прислонился к холодному окну виском и задремал, прижимая сумки с одеждой, тетрадками и карандашами к груди. Впереди оставалась всего лишь пара дней беззаботного детства, а дальше ждала школа с уроками, одноклассниками и всем тем, чего я бы не пожелал никому.

Но пока я об этом ничего не знал и, вдыхая необычайную для меня свободу, мирно посапывал, не замечая, как странно смотрит на меня мама.

***

Боль во всем теле становилась невыносимой, и рот наполнился металлическим привкусом крови. Голова кружилась от постоянных ударов, и небо с землей вращались перед глазами, не давая понять, что же со мной происходит. Сверху раздавался хохот и улюлюканье – толпа с удовольствием наблюдала не только за казнью, но и за тем, как колдуна, к которому еще недавно они обращались за помощью в их мелочных делишках, по земле волокли на костер.

Превозмогая оцепенение, в которое уставшее тело то и дело пыталось впасть, я попытался закричать. Изо рта, полного крови и осколков выбитых зубов, донесся лишь невнятный хрип. Может быть, это знак, что я не должен? Да нет же, знаю, что должен, иначе зачем все это затеял! Она приходила ко мне, я дал ей это заклинание – я точно помню, такое не привидится. Мерзкий старик не получит ни одного из нас! Хватит! Надоело!

– Эй, ты! – просипел я.

– Ты это мне, дьявольское отродье? – Инквизитор ткнул меня в бок копьем, и я взвизгнул от боли под дружный гогот зевак.

– Тебе, – постарался я ответить ровно и, как любил это делать, свысока, но вышло жалко и шепеляво. – Пока вы тут прохлаждаетесь, у вас из-под носа сбегает ведьма.

– Врешь, нечисть! – кинул другой мужчина в балахоне – слишком много охраны для одного полумертвого колдуна.

– А ты проверь!

– Проверю, не сомневайся! – с подозрением прошипел он. – И если ты врешь, тебе несдобровать!

– Какая мне уже разница.

Глава 4.

Всю мою жизнь я не знал ничего другого, кроме вечно говорящего внутри меня голоса. Диктующего свои правила, иногда поддерживающего, но чаще – грубого. Он бывал разным, и со временем я научился даже выделять виды нашего сосуществования. Чаще всего он просто отдавал приказы: я мог повиноваться или поступать по-своему, тогда недовольный голос отчитывал меня, но не высовывался. Так я провел большую часть своего детства, когда практически бессильный ребенок, еще не познавший своих способностей, мог лишь идти на поводу. Когда же я начал понимать гораздо больше и осознал самого себя, учитель позволил себе управлять мной. Ту первую боль сожжения заживо, когда он не только заставлял, но и владел моим телом, я не забуду никогда. Отчаяние, ужас и нестерпимая пытка слились воедино, выплескиваясь наружу огнем. Я не мог самостоятельно даже пошевелить рукой, а делал лишь то, чего хочет он. С возрастом он все чаще брал бразды правления в свои руки. Я привык к боли, почти перестал ее ощущать и смирился со своей беспомощностью. Но самым страшным было вовсе не это, а тот третий вид нашего сосуществования, когда он стал слишком могущественным, чтобы вообще не считаться со мной. Когда впервые он полностью вытеснил меня куда-то в глубь тела, и темная сущность расползлась в каждую его клеточку, я думал, что это конец – борьба проиграна, я навсегда останусь лишь жалким отголоском в его сознании. Но все же я возвращался раз за разом, чтобы довести битву до конца.

Моим любимым временем года всегда был конец августа – переходный период между летом и осенью. Я подолгу сидел на качелях, слабо отталкиваясь от земли, и разглядывал хвойный лес, в котором знал каждую иголку. Уже не летний ветерок то и дело налетал со стороны других домов, где лесной массив отступал от поселка, издалека доносилось глухое постукивание колес электрички, пролетающей мимо нашей утопающей в зелени станции. Горько пахла полынь, обступившая мой уголок уединения со всех сторон, а за спиной диковинными цветами пестрел сад – мамина гордость. Здесь я мог быть самим собой – не бояться говорить вслух с учителем, ругаться и спорить, а иногда – благодарить за что-то. Здесь я впоследствии постигал свои силы, здесь же он отдавал судьбоносные приказы.

Последний день перед школой навсегда остался в моей памяти. Солнце уже бросало последние красные отблески на поселок, собираясь на покой, а мама давно звала к ужину, я отпросился еще на несколько минут, чтобы вдохнуть последние минутки детства – тогда мне казалось, что первый класс сразу придавал мне взрослости и важности. Задрав голову, я всматривался в небо и размышлял о чем-то своем. Как вдруг в груди, в самом ее центре, появилось неприятное жжение. К этому моменту учитель лишь однажды выходил на свет, чтобы взглянуть собственными глазами на мир, хотя тогда все произошло так быстро и настолько болезненно, что я толком ничего не понял. И все же, я догадался, что сейчас меня ожидает. Сжав кулаки в ожидании пытки и зажмурив глаза, я ощущал, как что-то раскаленное разливается по венам, а огненный шар из сердца перемещается выше и проникает в голову. В следующую секунду мои глаза будто зачесались, а потом разогрелись настолько, что смотреть стало невыносимо больно – я с трудом сдержал крик и зажмурился. Вскоре боль стихла, и я приоткрыл глаза. Это странное чувство невозможно описать – на мир смотрел и я, и он. Одновременно. Одними глазами. Я попытался поднять руку, но не смог, пока он не пожелал этого – я стал лишь наблюдателем в собственной оболочке.

– Игорек, ну ты где? – раздался с крыльца голос мамы.

Я хотел задержаться, выгнать из себя постороннего, но не мог ничего. Совершенно ничего. Внутри меня раздался злобный смешок, и мое тело двинулось к дому.

– Я иду, мам! – ответил учитель моим голосом, и сердце в панике забилось.

Я сидел за столом, с усилием жевал выкопанную утром вареную картошку и старался не поднимать глаз. Конечно, все это делал он, а не я – словно учитель заново познавал окружающий мир. Он проводил моими пальцами по краю деревянной мебели, трогал металлические вилки, ковырял картошку и молчал. Мама с плохо скрываемым страхом смотрела на меня и боялась хоть что-то спросить.

Ужин проходил в тишине, но стоило ей только заикнуться о грядущем первом дне в школе, как я рывком поднял голову.

Мама вскрикнула и вскочила, с грохотом уронив стул

– Что с твоими глазами? – с трудом произнесла она, бледнея и покрываясь красными пятнами.

– А что с ними не так? – ответил учитель моим голосом.

Не дождавшись ответа, я подошел к зеркалу – из обычно зеленых с карими штришками глаз сейчас наружу рвались языки пламени, придавая мне вид хищника. Мое лицо улыбнулось, и огонь погас, а вместе с ним спряталась куда-то и тьма, только что властвовавшая во мне.

Я кинулся к маме и прижался к ней, сотрясаясь в рыданиях. Больше она ничего не спрашивала, а я бы все равно не знал, что ответить. Конечно, мама знает про него и все понимает. Даже когда боится и раздражается, она ни на секунду не вправе забыть, что такое на самом деле ее сын. Иначе последствия могут быть самыми ужасными.

Море малиновых и фиолетовых астр, нежно-голубых дельфиниумов и разноцветных гладиолусов с собственных огородов наводнило площадь перед двухэтажной сельской школой, распахнувшей свои двери для двадцати пяти первоклассников из всех окрестных сел и поселков.

В новом черном костюме, похожем на смокинг, в каких женятся в фильмах, я стоял в первом ряду рядом с незнакомым белобрысым мальчиком и сжимал огромную охапку цветов, срезанных вечером мамой. Директор школы, где мне предстояло провести десять не слишком счастливых лет, распиналась о нашем будущем, о чудесных годах и дружбе на всю жизнь, заводила унылые песни про то, чему учат в школе и крылатые качели, а мне хотелось поскорее сбежать.

Никогда прежде я не оказывался в таком большом коллективе, а учитель внутри меня требовал найти самых слабых и подчинить себе. Я понятия не имел, кто сильный, а кто слабый, и уж тем более не умел никого подчинять. Но он утверждал, что это дело времени, и он меня научит. Вот еще – в школе учиться, еще и этот учить собрался! Краем глаза я уловил испуганные взгляд мамы, стоящей во главе второклашек, а мой белобрысый сосед шикнул на меня и еле слышно спросил: «Ты с кем там шепчешься?». «Ни с кем», – ответил я и постарался больше не обращать внимания на тираду учителя, вернувшись в окружающую действительность.

В классе я оказался самым высоким, и мне почетно отвели последнюю парту, хотя я слышал, как мама упрашивала мою учительницу посадить меня поближе и, если что, сразу звать ее. Учительница только отмахнулась, убеждая, что с таким тихоней вряд ли будут проблемы.

Моей первой учительницей стала совсем еще молодая женщина, в два раза шире мамы и на голову ниже, она казалась полной противоположностью своей подруги, и все же они дружили. Не будь их отношения такими теплыми, наверное, мама вообще не рискнула бы отдать меня в общеобразовательную школу.

Моим соседом по парте оказался паренек на два года старше из не слишком благополучной семьи, славившейся в нашем поселке вечным пьянством и кучей голодных детей. На уроках он строгал ножом палки и в свои девять лет не знал даже букв. Поговаривали, что родители просто не знали его возраст и забывали отдать в школу, пока директор самостоятельно не заявилась к ним домой. На удивление, наши отношения с Федей поначалу складывались весьма миролюбиво. Я не делал ему замечаний за то, что он притаскивал в школу всякий мусор и ковырялся в носу, глядя в окно, а он делал вид, что не слышит, как я постоянно разговариваю сам с собой.

Нормальные дети, которых в нашем классе было большинство, очень быстро назвали нашу парту обителью прокаженных и стали обходить стороной. Меня это не слишком задевало – я не искал компании, она всегда была во мне, а мой сосед, уставший от постоянной ругани и кучи братьев и сестер дома, предпочитал отмалчиваться и держался от других детей подальше.

Учитель, наоборот, жаждал общения. Становясь сильнее в моем растущем организме, он уже не просто требовал повиновения, он мог заставлять. И как бы я ни сопротивлялся, он принимал решения сам. Каждый раз это сопровождалось вспышками огня, пожирающего меня изнутри, которые, впрочем, с практикой переносились все легче, если, конечно, я не слишком сильно упирался.

Глава 5.

Он застал меня врасплох, подчинив себе так неожиданно, что я ничего не успел осознать. Обычно учитель не позволял себе показывать силу на людях, лишь глубоко в моей голове изредка комментируя происходящее – этого я уже почти не замечал. Первые полгода школы прошли вполне неплохо – я не завел близких друзей, но в общие игры меня принимали и даже доверили рассказывать стихотворение на новогоднем утреннике как человеку с хорошей памятью и дикцией. Как оказалось, зря.

Стоило мне открыть рот, как я почувствовал жар во всем теле. Стиснув кулаки в попытке избавиться от неминуемо наступающей боли, а заодно затолкать выбирающегося наружу учителя обратно, я упорно продолжал автоматически воспроизводить заученные незамысловатые строки. Конечно, эту битву я проиграл, как и многие другие в будущем. Против моей воли стихи про белочек и зайчиков сменились незнакомыми даже мне самому словами. Я осыпал ими небольшой актовый зал, украшенный гирляндами с пушистой живой елкой в углу, словно желал испепелить присутствующих. Глаза мои полыхали огнем, а внутри звучал жуткий хохот.

Все замерли в оцепенении, и лишь мама, на секунду замешкавшись, подлетела ко мне и принялась трясти за плечи. Но учитель не собирался сдаваться – свое шоу он намеревался довести до конца. Я с силой, не свойственной худому долговязому первокласснику, оттолкнул ее и приблизился к нелепой девочке Маше с двумя бантами на тонких косичках, отличнице и зазнайке, но в целом, вполне обыкновенной семилетке. «Встань!» – произнес я, и девочка, не дрогнув, повиновалась. «Лезь в окно!» – продолжал я, до крови кусая язык, чтобы не произнести льющихся потоком слов. Маша в блестящем миллионами бисеринок наряде снежинки двинулась к высокому подоконнику, стремясь спрыгнуть в метровый сугроб прямо со второго этажа. Тогда-то я впервые узнал странную тягу учителя к высоте.

К счастью, другие дети и присутствующие учителя быстро сориентировались – сняли безвольную девочку с подоконника, не давая ей уцепиться за оконную раму, и вернули на место. Она трясла головой и озиралась по сторонам, словно не понимала, что с ней произошло.

Я и сам не понял. Никто не понял. Лишь мама, пока тащила меня за руку домой, не дав закончить выступление, рыдала, и ее крики и причитания эхом разносились по всей улице.

Я все еще чувствовал, как горит каждая клеточка моего тела. Мне хотелось содрать кожу, броситься по дороге лицом в снег и лежать там, пока не растоплю его до самой земли.

Дома, не обращая внимания на мамины причитания, я прямо в новом костюме, купленном ею специально к празднику, забился на кровать и шепотом обратился к тому существу, что обитало в моем теле:

– Что ты с ней сделал? – Я не плакал, просто не мог. Казалось, огонь выжигал из моего тела все, даже слезы.

– Я сделал? – раздалось в моей голове. – Нет, Иоганн, это ты сделал!

– Не называй меня этим именем! Я – Игорь!

– Не противься своей сути, мой мальчик. Прими ее с честью и следуй своему предназначению!

– Но я не хочу! – закричал я, поймав испуганный мамин взгляд. Она стояла чуть поодаль и не шевелилась, не зная, чем мне помочь, и не рискуя приблизиться. – Зачем ты заставил меня приказывать Маше? Она же меня возненавидит!

– Я просто показал, на что ты способен! И поверь – это лишь малая часть твоих способностей! Самый верх. Ты гораздо могущественнее!

– Зачем ты мне это показываешь? Я не хочу все это уметь! Не хочу и не буду!

– Глупый мальчишка! Я учу тебя! Помогаю стать собой, Иоганном, колдуном, способным даже на черную магию! Помогаю перестать прятаться в тени этого тела! А учиться лучше всего на практике – сегодня ты наконец понял, как легко управлять жалкими людишками.

– Не хочу, не хочу, не хочу! – я сжимал голову ладонями и отчаянно тряс ею, пытаясь выгнать загробный голос из своей головы.

– Не хочешь? – взревел учитель, оглушая меня изнутри. – Да ты сам пришел ко мне!

– Сам пришел? – я не хотел верить в это, но отчего-то знал, что учитель не лжет.

– Закрой глаза, мой мальчик. – Голос вновь стал тихим и будто даже ласковым. – Сосредоточься и перенесись к началу. Не говори, что не можешь, – приказал он, даже не дав мне возразить. – Твоя сила в тебе, никуда она не делась с веками – я постоянно ее ощущаю. Вернись в ту точку, когда ты решил стать моим учеником, и ты все поймешь сам.

Я выдохнул и зажмурился, продолжая сжимать голову руками. Ничего не происходило – лишь тьма окутывала меня со всех сторон. Но чем дольше я вглядывался в нее, пропуская через себя, погружаясь в ее пучину, тем отчетливее проявлялась картинка вдали. Смутно знакомые очертания приближались и светлели – сначала появились цвета, а потом – звуки и запахи.

***

Первым, что я почувствовал, стал дикий голод. Кажется, я не ел несколько дней. Серое небо хмурилось, накрапывал мелкий дождь, а ледяной ветер пробирал до самых костей. Я брел по булыжной набережной вдоль реки, где кучками ютились рыбаки, прикрываясь тряпьем от навязчивого дождя. В голове назойливо вилась лишь одна мысль – как найти пропитание.

В одной из луж, собравшихся в углублении между камнями мостовой, выбитыми телегами, я увидел свое отражение – высокий мальчишка с растрепанными черными волосами, тоже лет семи. Лицо измазано сажей, одежда грязными лохмотьями висит на обтянутых кожей костях, а зеленые глаза полны отчаяния.

Воспоминания пришли сами собой – я отчетливо видел добротный дом в пригороде Парижа. Видел, как две моих сестры разбухли и умерли одна за другой в страшной лихорадке, как мать, выхаживая их, заболела сама и, покрывшись сочащимися гноем язвами, иссохла за несколько дней. Как отец рвал на себе волосы, потеряв всех женщин в семье. Как он ушел на два дня, а потом вернулся, злой, с зажженным факелом в руке и принялся размахивать им, прогоняя нечистую и вытравляя чуму. Как я в ужасе смотрел на него и умолял остановиться. А потом перед глазами замелькала вспыхнувшая солома, занявшиеся огнем стены и тряпки, а потом и пропитавшееся вином тело отца, рухнувшего в пламя.

Я испугался и убежал. Бежал долго – до самого города, но и в Париже не мог найти приюта – кому нужен некормленый мальчишка без семьи, денег, весь в грязи и вшах. К тому моменту я не умел ничего – всю свою недолгую жизнь я работал на виноградниках вместе с семьей, не зная другой жизни. И теперь, оказавшись, в шумном вонючем городе, не мог найти себе места.

Когда я уже собирался забиться под городские стены и тихонько умереть, поскуливая так, чтобы меня не слышали, появился он. Я догадался о его появлении задолго до того, как увидел. Многоликая толпа сначала зашепталась, расступаясь и стремясь спрятаться, а потом замерла и смолкла. Такую тишину я раньше слышал только под ясным небом виноградных полей, но никак не в столице.

Мне было все равно – умирать под громкие крики или в гробовой тишине, но тут передо мной возникла фигура. Старец в длинной сером одеянии, не похожий ни на одного человека из тех, что мне прежде приходилось видеть, с такими же серыми длинными волосами показался мне похожим на призрака. Я поднял на него взгляд и вскрикнул – глаза его были полностью белыми, недоступными для света, но все же казалось, что он заглядывает в самую душу.

– Как зовут тебя, мой мальчик? – склонился надо мной старец, будто видел меня так же ясно, как я его.

– Иоганн, – прошептал я.

– Иоганн, я чувствую в тебе будущую силу. Ты же хочешь стать великим и подчинять себе других?

– Я не знаю, – еле слышно ответил я, испугавшись его слов.

– Когда узнаешь, – усмехнулся он, – спроси на рыночной площади, где найти колдуна, тебе подскажут.

Старик, скривившись в жуткой улыбке, отодвинулся от меня и заковылял дальше, а я остался сидеть, не зная, соглашаться мне на пугающее предложение странного старца или нет.

Ответ пришел быстро, стоило мне начать терять сознание от голода и жажды. Оказалось, что умирать было слишком страшно – даже за такое жалкое существование я цеплялся из последних сил.

Падая по дороге от бессилья, в полузабытьи я добрался до дома колдуна, постучал в дверь и рухнул возле порога. Когда я открыл глаза, обнаружил, что старец водит руками, охваченными огнем, над моим телом и шепчет что-то на незнакомом языке. Голова больше не кружилась, руки и ноги налились мощью, и желудок перестал урчать от голода. Никогда прежде я не чувствовал себя таким сильным и способным сворачивать горы.

Я приподнялся в койке и огляделся – в очаге тлели дрова, полутемная комната, наполненная дрожащими тенями, благоухала ароматами трав, ровными пучками свисавших с потолка. Слепой старик устремил на меня белки глаз, и его лицо озарилось улыбкой, впрочем, делавшее его еще неприятнее.

– Здравствуй, Иоганн, – проскрипел он. – Рад, что ты пришел. Ты принял мое предложение?

– Какое? – По спине пробежали мурашки.

– Ты станешь моим учеником?

– Учеником? – удивился я. – Но я никогда ничему не учился. Я и грамоты не знаю… Я…

– Я научу тебя всему. Просто скажи «да».

– Да, – ответил я, не думая, – да. Я согласен. Только не бросайте меня.

– Ни за что, – ответил колдун. – Во веки веков.

Глава 6.

Мое тело сотрясала лихорадка, бросавшая то в жар, то в озноб. Сквозь полузабытье я чувствовал сильный запах спирта и ледяные прикосновения мокрой ткани к горячей груди – мама обтирала меня, пытаясь сбить жар. Она еще не знала, что этот жар со мной навсегда. Я и сам тогда не знал.

Несколько раз я приходил в себя и даже пытался приоткрыть глаза, чтобы сказать: «Не бойся, мама, со мной все хорошо. Я – все еще твой сын. Твой Игорек». Но темные путы утягивали меня во мрак и возвращали в прошлое.

– Это ничего не значит! – твердил я учителю. – Пусть я пришел сам, но это было тогда! А сейчас я хочу быть нормальный обычным мальчиком! Хочу гулять с друзьями и не слышать тебя!

– Вот как? – усмехнулся голос в моей голове. – Ты бы не смог всего этого без меня – не забудь спросить у своей мамаши, как ты родился!

– Ты все врешь! – выкрикнул я вслух, но в сердце закралось первое сомнение, и я поник. – И все равно – люди боятся меня только из-за тебя! Они бы меня любили, а из-за тебя со мной никто не общается! Но я обязательно найду друзей, извинюсь перед Машей, и все будет хорошо – ты мне не помешаешь!

– Люди – жалкие и злые. Они боятся силы. Трепещут перед ней! За спиной у тебя всегда будут говорить гадости, но если ты примешь свою силу как должное, то в лицо никто не посмеет тебя оскорбить!

– Неправда! Люди не такие! Просто ты – зло!

– Пусть так. Но взгляни на своих добрых людей!

***

Я снова провалился во мрак, выплыл из которого уже в Средневековье. Я чувствовал себя гораздо старше – наверное, такими и бывают подростки – сомневающимися, противящимися всему на свете. Вот и я не хотел больше повиноваться учителю. Меня тяготила моя сила, надоели все эти люди с их вечными жалобами и желанием навести порчу на соседа, чтобы у того сдохла корова, или лавку с товаром обокрали. Я устал прятаться от инквизиции – я жалел, что согласился стать колдуном, но дороги назад не было. Отвратительный обряд надо мной давно был проведен, и теперь он мог смотреть на мир моими глазами, мог заставлять меня и подчинять своей воле. Я же взамен имел право иногда совершать то, что хотелось мне самому. Но сейчас мною владела лишь одна навязчивая идея – сбежать.

Я не придумал ничего лучше, чем убежать в сгоревший дотла отчий дом. Укутавшись в плащ, я выскользнул из моего одинокого жилища до рассвета, зная, что старый колдун в это время еще спит. Я не сомневался, что он меня почувствует и найдет, а потому вознамерился убежать как можно дальше, куда ему не добраться. Я был благодарен учителю за кров и еду, за одежду и грамотность, за возможность получать то, что хочу, но ни обещанная слава и власть, которые так и не приходили ко мне, ни новые колдовские горизонты не занимали юное сердце так, как желание любить и быть свободным.

В тот момент я еще верил, что даже такой, как я, способен жить как нормальный человек – влюбиться, создать семью, сюсюкать собственных детей. Лишь позже, решив обменять свое никчемное существование на вечный покой и отдать тело-сосуд колдуну, я осознал, что эти простые радости мне не суждено познать.

Теперь же я, озираясь по сторонам, пробирался закоулками, стараясь не приближаться к центральным улицам и площадям. И лишь выйдя на набережную, я не удержался и бросил взгляд на Гревскую площадь, где четыре столба ждали своих жертв. По спине пробежал холодок – а ведь там сжигают самых обычных людей: слишком красивых женщин, знахарей, несправедливо обвиненных… Что же сделают со мной, попади я в руки инквизиции? Никогда раньше я не задумывался о такой очевидно вещи, как смерть из-за моих развивающихся способностей, ведь каждая шавка в Париже знала, кто я такой.

Задумавшись и замерев лишь на секунду, я ощутил, как мне в голову ударило что-то тяжелое. Затылок сразу заныл, отдавая болью в виски, и горячая липкая жижа заструилась по длинным волосам, затекая под плащ. Я оглянулся – несколько мальчишек, немного моложе меня, прятались за углом здания. Но тут камень прилетел с другой стороны – меня словно ждали. Парочка женщин, без стеснения глядя мне в глаза, несли в подоле камни – самое доступное простому люду оружие. Заспанные горожане успели растрезвонить друг другу, что застали безоружного колдуна врасплох – одного на площади, и решили совершить самосуд. Все как говорил учитель – сначала они приходят к тебе за помощью, а потом выстраиваются в очередь, чтобы тебя добить. Но за что? Я не сделал ничего плохого, ни разу не воспользовался своими силами во вред кому-то. И я не выбирал такую жизнь, я не знал, на что иду…

Прикрываясь от града камней руками, я теснился в сторону узких переулков, петляя среди которых можно было быстро добраться домой. Но разъяренный народ не хотел сдаваться – жертва почти загнана, как можно отступить? И тогда мне пришлось сделать то, о чем я долго жалел. Воздев руки к небу, я прошептал слова заклинания, призванного защищать меня от врагов. Каждую каплю своей силы я направил в кончики пальцев, которые начинали подрагивать и наливаться теплом. Я не ждал долго, чтобы не набрать слишком большую мощь, – хотел лишь припугнуть. Но когда послал волну в сторону удивленных людей, замерших посреди площади, их отбросило на камни с такой силой, какой я не мог от себя ожидать.

Так я впервые своей силой убил людей, которые хотели убить меня. Разве стоили их жизни моей спасенной шкуры? Разве не стоило отдать себя им на растерзание?

Но думать об этом было слишком поздно, когда я, размазывая слезы и кровь по лицу, прибежал не к себе, а к учителю, а тот встретил меня, словно я никуда не убегал, и принялся лечить.

***

Сон как рукой сняло, и я открыл глаза, удивленно оглядывая привычную комнату. В ней нестерпимо пахло жженым салом и водкой – странная смесь, совсем не присущая маминым ужинам.

За кухонным столом рядом с ней сидела дряхлого вида старушенция и пересчитывала только что полученные деньги.

– Что здесь происходит? – слабо спросил я, попытавшись привстать. – И что за вонь?

– Ой, очнулся! – мама всплеснула руками и бросилась ко мне.

– А я что говорила, девочка! А ты не верила, – проскрипела незнакомая старуха, засовывая в карман стопку купюр, завязала в узел белой ткани кусок опаленного сала и отодвинула его от себя подальше.

– Кто это? – Я задал вопрос уже увереннее.

– Это знахарка, специально из Егорьевска приехала! Она тебе помогла, выгнала зло, поэтому ты вернулся. Представляешь, заговорила кусок сала – надо тебя им обмазывать, чтобы бес не вернулся! – Мама гладила меня по мокрым от пота волосам и любовно глядела мне в глаза.

– Врунья! – выкрикнул я, а колдун внутри меня вторил, заливаясь смехом.

Бабка уставилась на меня, оцепенев от такой наглости. Но не имея ни малейшей склонности к колдовству, даже она заметила, как глаза мои наливаются огнем, а потому поспешила ретироваться, прихватив полученные за мое чудесное исцеление деньги. Мама выбежала на улицу в одной футболке, чтобы ее проводить.

– Вот видишь, Иоганн, – проскрипело внутри меня, – все люди одинаковые: врут, убивают, воруют. Что тогда, что сейчас!

– В школе все будет по-другому! И не называй меня так!

– Увидим.

Глава 7.

В школу я вернулся, как и все, после новогодних праздников, которые, в отличие от других детей, провел в бреду и прошлой жизни. Конечно, мне было страшно, неловко и совестно. Я если бы не убил ни в чем неповинную девочку, то мог сильно покалечить. На глазах у всей начальной школы и учителей – здесь мама мне бы уже не помогла. Да я и не хотел, чтобы она помогала. Разве я сам не могу за себя постоять? Неважно, я сам монстр, или он просто прячется во мне, прикрываясь плотью мальчика, – то, что сделано моими руками – лишь моя ответственность.

– Игорек, извинись перед Машей, ладно? – втолковывала мне мама всю дорогу до школы, пролегавшую по скрипучей заснеженной тропе, которую за праздники замело так, что машина уже бы не проехала. – Понял? Обязательно извинись, с ее мамой я сама поговорю. Она уже хотела прийти к нам, но я убедила встретиться всем вместе у директора, сказала, что ты болел.

– Но я, и правда, болел, – пожал я плечами.

– Знаю. Но остальные могут не поверить. Сын, – мама остановилась и приблизила свое лицо к моему, – я сделаю все, что от меня зависит, попробую убедить директора и других родителей, что ты не опасен. Прошу, докажи это, не подведи меня!

– Конечно, мам! – охотно согласился я – учитель, показав мне прошлое, затих и не показывался уже несколько дней.

– Игорь, я серьезно. – Лицо мамы оставалось непроницаемым. – Не дай ему вырваться.

– Так ведь та бабка его выгнала, – решил съехидничать я и получил подзатыльник.

– Ты меня понял, – констатировала мама.

– Понял.

В класс я вошел с опаской, все еще помня слова учителя о том, что хороших людей не бывает. И хоть верить в это я категорически отказывался, осадок остался.

Мерцающие лампы гудели сильнее, чем светили, и класс пребывал в утреннем зимнем полумраке. За окном раскачивались на ветру сосны, стряхивая с вечнозеленых лап снежную крошку. Деревянные парты с вырезанными на них шутками и картинками, доставшимися от прошлых выпускников начальной школы, выстроились ровными рядами и ждали шумную ватагу повзрослевших за полгода первоклашек.

В кабинет я шагнул первым, скрепя сердце, и с облегчением выдохнул – было время принять безмятежный вид и настроиться на нужный лад. Я кинул портфель на последнюю парту возле окна, сложил на него руки и голову и уставился в окно. Поднималась метель, скрывая лес, единственное место, где не нужно было скрывать свою отвратительную, но необратимую суть.

Минуты продвигались вперед медленно и тягуче, так что я даже успел задремать. Разбудил меня пронзительный девчачий крик, способный поднять даже мертвого.

– Ты? – Маша верещала так, что уши закладывало. – Ты что здесь делаешь? Мама сказала, что тебя исключат.

Я поднялся навстречу девочке, ниже меня на голову, и она в страхе отпрянула, выставив вперед тонкие руки.

– И что же я такого сделал, что меня исключат? – спросил я с издевкой, повинуясь импульсам учителя и надвигаясь на бедняжку.

– Ты пытался заставить меня выйти в окно!

– И ты это помнишь? – На моем лице против воли заиграла самодовольная ухмылка.

– Нет, – прошептала девочка. – Но мне сказала мама. И все видели! – Последние слова она выкрикнула уже у самых дверей.

И тут в освещенное тусклым светом помещение с портретами поэтов на стенах ввалилась большая часть нашего класса. Мальчики замерли, прикрывая собой толпящихся девчонок, словно я был диким голодным зверем, готовым вот-вот броситься на выбранных жертв.

– А вот и наш урод! – донеслось из толпы.

С Витей у меня не сложилось сразу – он будто был моей противоположностью: белобрысый и приземистый, с огромными для семилетки кулаками и хитрым прищуром голубых глаз. Его любили одноклассники: балагур и заводила, он всегда находил нужные слова, чтобы вести за собой остальных, придумывал игры, устраивал импровизированные соревнования. Меня же он всегда называл чудилой, и с этим я не пытался спорить – слишком близок к истине он был. Но слово «урод» заставляло кровь закипать даже без усилий учителя.

Витя вышел вперед с видом хозяина положения, за его спиной теснилась напуганная Маша. Я лишь покачал головой – что еще я мог ответить разъяренному быку, на которого сейчас был так похож противник.

– Что, урод, – повторил он, уставившись прямо на меня, – драться будем?

– Не вижу смысла, – равнодушно ответил я, хотя внутри все клокотало, и впервые учитель не рвался в нападение, а сдерживал меня.

– Ах не видит он! – закричал мальчик. – А Машку заставлять из окна прыгать ты видел смысл?

– Маша, – обратился я к своей несостоявшейся жертве, минуя бугая, – прости. Я не хотел, чтобы ты прыгала из окна! На меня что-то нашло, но это не я, честно! Я обещаю держаться от тебя подальше, чтобы не пугать!

Я говорил совершенно искренне, и лишь учитель внутри моей головы бубнил что-то невразумительное. Маша чуть заметно кивнула и отвела полные слез глаза.

– Да ты драться побоялся! – захохотал Витя. – Ну-ка иди сюда, не соскочишь!

– А давайте его исключим из школы? – раздался с задних рядов глухой знакомый голос – вперед пробирался мой сосед по парте Федя.

– Это как? – уставился на него Витя.

– Очень просто, – ответил мой уже совсем не друг, – проголосуем. Кто за то, чтобы выгнать Игоря из школы, поднимите руку!

Руки всех находящихся в классе взметнулись вверх, и лишь Маша замешкалась и отвернулась, так и не отдав своего голоса.

– Маш, а ты что? – непонимающе тронул ее за плечо Витя. – Он же тебя убить хотел!

– Мне его жалко, я не буду голосовать, – прогнусавила сквозь слезы девочка.

– Ну и пофиг, – отрезал Федя. – Большинство за исключение! Придет Александра Дмитриевна, мы ей так и скажем.

– И что же ты мне скажешь, Федор? – раздался в дверях строгий голос, и все первоклассники тут же растеклись по своим местам, словно только что не было никакого голосования.

– Ничего, – Федя потупил глаза, испугавшись грузной фигуры учительницы, и поплелся на свое место рядом со мной.

Я отодвинулся подальше, чтобы не дышать с этим предателем одним воздухом. И лишь сердце гулко стучало в груди от обиды и разочарования. Неужели учитель прав – хороших людей нет? Но есть же Маша, она пожалела меня, хотя уж она-то имела право меня возненавидеть! А может, я убедил ее и сам не заметил…

– Зачем ты так? – шепотом спросил я у Феди на уроке.

– Теперь они ненавидят тебя больше, чем меня, – пожал он плечами.

Глава 8.

Про голосование никто больше и слова не сказал, а вот бойкот мне все же объявили. Я и раньше не отличался популярностью у сверстников – тихий и необщительный, я все больше предпочитал одиночество. Не из-за себя, а ради их же блага – меня же за это считали странным. Теперь я прочно вошел в лексикон одноклассников как «урод», этим словом меня окрестил Витя, и оно приросло к моему образу.

Со мной не здоровались, не вставали в пару, не жали руку, не выбирали в напарники на физкультуре. И только Маша, та самая Маша, что чуть не отправилась по моей милости в окно, упорно продолжала со мной здороваться, правда, больше она не произносила ни слова. Но и этого тихого «Привет!» мне хватало, чтобы не бросить школу и не убежать куда глаза глядят.

Конечно, инцидент на новогоднем празднике не прошел мимо директора – мама Маши настаивала на моем исключении, и решать вопрос пришлось в высшей инстанции небольшой сельской школы.

Мама, стоя бок о бок с мамой Маши напротив директорского стола и заложив руки за спину, сверлила глазами пол, готовая принять удар на себя. Сама, так и не пострадавшая Маша уже сидела в кресле в несколько раз больше ее самой, прямо перед директором. Она казалось маленькой, беззащитной и какой-то юродивой, несмотря на все учебные заслуги и таланты, которые срывающимся голосом перечисляла ее мама.

Стоило мне появиться на пороге директорского кабинета, как обсуждение стихло. Екатерина Петровна, грузная бесформенная женщина, расплывшаяся по креслу, сложила пухлые руки на массивном столе и жестом предложила мне занять соседнее с Машей кресло. Ее жабьи навыкате глаза были ярко накрашены голубым. И от одного вида директрисы меня бросало в дрожь, будто она может раздавить человека двумя пальцами. Как бы учитель ни убеждал меня, что мне по зубам абсолютно любой человек, бояться взрослых семилетний мальчик не от мира сего не переставал.

– Что ж, Игорь Беркут, верно? – директриса посмотрела на меня так, словно понятия не имела, кто я такой. Я взглянул через плечо на маму и кивнул.

– Ты приказал Игнатовой Маше залезть на подоконник? – продолжила она, и я снова кивнул. – Почему она тебя послушала?

– Не знаю, – развел я руками. – Правда, не знаю. Спросите у нее.

Учитель внутри меня хохотнул, оценив мою самодеятельность, а мама Маши залилась криком:

– Да как он смеет! Он чуть не покалечил мою девочку! А теперь еще и дерзит! Екатерина Петровна, вы должны разобраться!

– Я разберусь, не сомневайтесь, – холодно проговорила директриса, уставшая от пронзительного визга, и обратилась к Маше, на глазах которой заблестели слезы, стоило ее маме вновь пуститься в крик. – Маша, почему ты его послушала?

– Я не помню, – честно призналась девочка. – Я увидела, что Игорь идет ко мне, а потом опомнилась, только когда меня снимали с подоконника. Я не помню, что было между.

– Интересно, – протянула Екатерина Петровна. – До меня дошли слухи, что одноклассники рассердились на Игоря за такую выходку. Что скажешь ты?

– Я не хочу, чтобы его выгоняли, – пролепетала Маша. – Мне кажется, он не хотел меня обидеть. Это вышло случайно, и я все равно ничего не помню. Мне кажется, нечестно его выгонять.

– Что ж, – директриса взглянула на Машину маму, сжимавшую плечо дочки, – вы вырастили справедливую и великодушную дочь. – Она повернулась к моей маме. – А вы лучше следите за сыном и побольше втолковывайте ему, что хорошо, а что плохо. Все понятно?

– И это все? – завопила недовольная мать потерпевшей. – Никаких исправительных работ? Никаких наказаний?

– Предлагаете сослать восьмилетнего мальчика на каторгу? – усмехнулась директриса. – Вы свободны, предупреждение я вынесла. Но если сама Маша не имеет к Игорю претензий, не вижу смысла изобретать что-то за нее. Поверьте, дети решают конфликты не хуже нашего, если их не науськивать и не мешать.

Я дернулся, желая поскорее покинуть душный кабинет, оклеенный давящими бордовыми обоями. Но директриса жестом осадила и меня, и маму, последовавшую моему примеру.

– Леночка, сядьте, – проговорила Екатерина Петровна гораздо мягче, и мама послушно заняла освободившееся кресло. – Леночка, вы мне крайне симпатичны. Вы – хорошая ответственная учительница, дети вас любят, но слухи ползут слишком быстро.

– Что вы имеете в виду? – Мамин голос дрогнул.

– Пока ничего. Но если что-то подобное повторится, тень злоключений вашего сына ляжет и на вас. И тогда я буду вынуждена не только его исключить, но и уволить вас. Вы понимаете это?

– Но Игорь не виноват! Это… это…

– Леночка, ваш сын… Прости, Игорь, но это так, – она покосилась на меня, – не совсем обычный ребенок, это видно невооруженным глазом. Есть в нем что-то недетское, и сверстники всегда это чуют. Что за гипноз он применил к девочке, я не знаю, но советую вам обратиться к хорошему неврологу. Я дам вам адрес врача в Москве, это мой дальний родственник. Он вас проконсультирует и, возможно, найдет какой-то выход. Обещайте съездить к нему. – Директриса протянула маме заранее заготовленную бумажку, и та кивнула в ответ.

Так я впервые очутился на пороге психиатрической клиники.

Утром вместо школы мы тащились в сумеречной переполненной электричке в сторону Москвы вместе с толпами спешащих на работу людей из ближайшего пригорода. Я стоял у самого окна, прижавшись к нему лбом, заключенный между двух сидящих друг напротив друга бабушек, то и дело уточнявших друг у друга разгадки для сканворда. Мама осталась стоять в проходе, поддавшись волнообразным движениям толпы, меня же, как «миленького мальчика», пустили туда, где был воздух. Но вдалеке от нее мне стало не по себе, хоть бабушки и развлекали меня шутками.

Сквозь битком набитый проход протискивались то контролеры, то продавцы пирожков и чипсов, а иногда в тамбуре кто-то затягивал фальшивую песню под гармонь. Впервые поездка в Москву казалась мне не веселым приключением, а чем-то страшным и гнетущим.

Поезд выплюнул нас на вокзале, и я облегченно вздохнул. Но впереди нас ждал еще долгий путь сначала в переполненном метро с двумя пересадками, где торопливые взрослые то и дело норовили меня сбить, а потом – на трамвае. Я с интересом разглядывал новые места столицы – тянущиеся вдоль широкого шоссе безликие дома, изредка чередующиеся с заснеженными деревьями, гудящие машины и людей, одетых в теплые пуховики.

В какой-то момент я даже начал забывать, куда мы едем, пока мама не шепнула на ухо: «На следующей выходим». Сердце опустилось в пятки – куда и зачем меня везут? Что там со мной будут делать? Не может же мама оставить меня там? А если они узнают про учителя?

Он строго приказал молчать про него – не то придется остаться в стенах больницы надолго. Я и сам прекрасно понимал, что рассказывать врачам про живущего во мне учителя – глупо и опасно.

Больница оказалась для взрослых, а нас приняли только по знакомству, и потому оставить в стационаре не могли. Узнав это, мне стало не так страшно. Что бы со мной ни делали, к ночи я вернусь домой.

Начинающий лысеть мужчина средних лет, совсем не похожий на свою родственницу-директрису, сначала заставлял меня выполнять всякую ерунду вроде той, что была на диспансеризации перед школой, – дотрагиваться до носа, ходить с закрытыми глазами. Он задавал примитивные даже для первоклассника вопросы и стучал молоточком по коленям и локтям.

Убедившись, что я вполне вменяем, нас с мамой отправили в другой кабинет. Там меня погрузили в огромную машину, надев предварительно наушники. И все же бандура, куда меня засунули, истошно гремела, стучала и завывала прямо над моей головой. Я не слишком любил настолько замкнутые пространства – даже лифты вызывали у меня трепет после сельских просторов, а уж в аппарате МРТ, как назвала его мама, мне было совсем не просто. Недовольное бурчание учителя только усиливало дискомфорт.

Через пятнадцать минут, показавшиеся вечностью, пытка закончилась, и мне продемонстрировали, как выглядит мой мозг. Мозг и мозг. Ничего особенного. То же самое подтвердил и врач: «Никаких физических нарушений», – сказал он. Мама вяло согласилась – она и без обследований все это знала.

Мы сидели в буфете, отделанном белым кафелем, голодные с самого утра, и с жадностью поглощали жидкий суп и пюре с котлетами. Мимо сновали люди: кто-то в уличной одежде, кто-то в пижамах. Я то и дело вглядывался в них, стремясь различить следы безумия на лицах. Но все они были самым обыкновенными и нормальными, без пены у рта или выпученных глаз. Может, не так уж страшно считаться сумасшедшим? Я высказал свои предположения маме, и она ответила, что эти люди просто лечат расшатанные сложной жизнью нервы, а по-настоящему сумасшедшие лежат в других местах. Что ж, надеюсь, туда меня не отправят.

Мне оставалось пройти последнего врача – психолога. Миловидная девушка, совсем молодая и очень стройная, даже хрупкая, долго спорила с врачом-родственником директрисы, убеждая его, что не занимается детьми, и вообще это непрофессионально. Но, в конце концов, сдалась и пригласила нас с мамой в кабинет.

Мама уселась в кресло у самого входа, а меня девушка пригласила на диван. Кабинет, просторный и наполненный уличным шумом, выходил окнами на дорогу, отчего каждый гудок проезжавших машин и стук колес трамвая был слышен, как будто находились они совсем рядом. Бледные крашеные стены заполонили всевозможные грамоты и сертификаты, изредка среди них яркими пятнами проскакивали картины природы и огромных волн, на которые хотелось смотреть вечно.

Заметив мой взгляд, девушка улыбнулась и начала расспрашивать меня о природе, потом об увлечениях и друзьях. Я честно отвечал, ни слова не говоря об учителе. Когда она дошла до основной сути беседы, я покраснел и прошептал: «Мне нельзя говорить про него. Он рассердится!» Учитель внутри меня бушевал, и я ощутил, как из солнечного сплетения начинает разливаться жар. «Только не это! – беззвучно закричал я у себя в голове. – Не обижай ее! Она же ничего плохого не сделала! Ты только сделаешь хуже нам обоим!»

К моему удивлению, учитель успокоился и перестал рваться наружу. Девушка улыбнулась, потрепала меня по волосам и попросила подождать маму в коридоре.

Я вышел за дверь и прислонил ухо к приоткрытой щелке. Словно рассчитывая именно на это, девушка замерла возле входа, и, судя по шуршанию клеенчатого кресла, мама поспешно встала, ожидая вердикта. «У вас абсолютно нормальный мальчик! – громко произнесла врач. – Немного замкнутый и пугливый, с богатым воображением, что для его возраста норма. Не пытайтесь лечить то, чего нет. Лучше отведите его в картинную галерею или на концерт классической музыки – он явно тянется к искусству».

Глава 9.

Пытка закончилась, так и не начавшись. А ведь день уже был в самом разгаре – может, эта поездка в Москву будет не такой уж отвратительной, как представлялось в самом ее начале. Лысеющий врач по итогам всех обследований сделал вывод, что я – совершенно нормальный ребенок, а убедить маленькую впечатлительную девочку шагнуть в окно – не так уж сложно. Шепотом он добавил маме на ухо, но я все слышал: «Вы бы поговорили с сыном по душам. Они могли просто устроить шоу. Дети любят выдумывать ерунду и провозглашать себя волшебниками».

Пролетающие за окном трамвая машины, дома и пешеходы теперь казались не такими удручающе-серыми, как утром. Мир наполнился красками и жизнью, а я радостно вертел головой, стремясь успеть за потоком жизни. Учитель тоже был вполне доволен результатом, и лишь мама с подозрением поглядывала на меня. Она знала, все знала. И прекрасно понимала, что никакого шоу не было, я приказал – Маша исполнила, и такая участь ждет еще многих и многих людей. Но отправить любимого сына на принудительное лечение, пусть даже оно могло бы помочь, мама не могла.

Мы вышли из трамвая и направились к метро – прогулки по ветреной и холодной Москве сегодня не ожидалось, и я, не желая злить маму, согласился сразу же поехать домой. Да и перспектива вечером толкаться в переполненном вагоне меня совершенно не прельщала.

Мама крепко держала меня за руку, как всегда делала в городе, хотя площадь перед метро была практически пустой. Я присмотрелся и прочитал слово «Сокол» над входом.

– Ой! – воскликнул я. – Сокол и Беркут – это же почти одна и та же птица, да, мам?

– Почти, – подтвердила она.

– Значит, это метро почти в мою честь назвали! – Я гордо распрямился, как будто это и впрямь было так.

– Его назвали в честь деревни, которая здесь стояла, сюда цари на охоту приезжали, – задумчиво проговорила мама, вглядываясь куда-то поверх моей головы. – Игорек, давай, зайдем в одно место, тут недалеко.

– Конечно! – оживился я.

Прогулку по большому городу, пусть и вовсе не по центру, я бы в любом случае предпочел грохочущей электричке и поездке домой. Неладное я начал ощущать, когда прямо перед нами словно из-под земли выросли золоченые купола церкви. Я ощутил, как заметался во мне учитель, как грудь начала наливаться жаром, выплескивая пламя через край.

– Это Храм Всех Святых, – восторженно проговорила мама, глядя на священную громаду перед нами. – В молодости я иногда заглядывала сюда, когда только познакомилась с твоим папой.

Мы остановились у ворот, ведущих на покрытую метровыми сугробами нечищеную территорию, из глубины которой на меня смотрел самый обыкновенный храм с желтыми стенами и не слишком роскошными куполами. В ответ я смотрел на него и не смел пошевелиться. Пламя раздирало меня на части, но закричать я не мог. Не просто не мог себе этого позволить, а не имел физической возможности. Я словно прирос к земле.

Мама потянула меня за руку, а внутри неистово бился учитель.

– Мам, можно, я не пойду? – прохрипел я через силу.

– Почему? – На меня устремился внимательный испуганный взгляд.

– Ну, я не очень люблю церкви. Да и устал я, поехали домой!

– Игорь, ты не умеешь врать! – грозно произнесла мама. – Скажи честно, почему ты не можешь войти, и тогда мы уйдем.

– Он не дает… – прошептал я и заплакал.

– Отлично!

Дальше мир окутался туманом боли, страха и предательства. Мама подхватила меня на руки и поволокла на территорию. Я бился и кричал, пытаясь вырваться и сбежать, уползти с ненавистной земли. Со стороны сцена казалась тем, чем и являлась на самом деле, – одержимый дьяволом не мог переступить порог храма.

Я молил маму, чтобы она отпустила, положила хотя бы на землю, не приближала к этому зданию, зловещей божественной громадой истязавшему мою плоть. Но она была неумолима, лишь приговаривала, что изгонит из меня зло. Зло так не считало – учителю было мучительно и страшно, но сама по себе бессмертная черная душа ничего не чувствовала – вся боль, все страдания приходились на долю чувствительного восьмилетнего мальчишки, не понимавшего, зачем с ним так поступают.

Неужели мама не может смириться с тем, что я такой? Да, я не совсем обычный и не совсем нормальный. Я и сам это прекрасно понимаю. Но зачем тащить меня туда, где я вновь и вновь сгораю непотухающим пламенем? Неужели огня в моей жизни недостаточно?

Мама упорно волокла упирающегося сына в храм. Толкнув дверь, она извинилась перед Богом, что не может перекреститься, и внесла меня внутрь. Мой истошный вопль прокатился по пропахшему ладаном помещению с расписными стенами и погасил сотни свечей, еще секунду назад полыхающих под иконами. Мир крутился перед глазами – в голове стояли крики учителя, мои крики, крики какой-то подбежавшей женщины, которую я смутно различал в обхватившем меня беспамятстве.

– Убери его! – разорялась она. – Убери из святого места!

– Пожалуйста, позвольте нам остаться! – в слезах умоляла мама. – Бог должен ему помочь!

– Бога с ним нет, – отрезала женщина и вытолкала нас за дверь.

Я пил горячий сладкий чай из пластикового стаканчика в забегаловке напротив церкви и всхлипывал. Ощущение огня, струящегося по венам, уже покинуло меня, так же быстро, как и всегда. В общем-то, к нему я почти привык – учитель не оставлял выбора. А вот боль от маминого предательства не спешила отпускать. «Она – твой враг! – шептал голос в голове. – Если я покину тебя, ты умрешь. Ты хочешь умереть?» Я покачал головой, и мама покосилась на меня, оторвав безучастный взгляд красных заплаканных глаз от стакана с растворимым кофе. «Вот видишь. А она пытается убить и меня, и тебя. Только я твой друг, только мне ты можешь доверять!»

Раздиравший меня изнутри голос жаждал ответа. Он провоцировал, издевался и убеждал. Как бы я хотел уметь отвечать ему также внутренне, вести не слышный человеческому уху диалог. Но из раза в раз мне приходилось говорить вслух и прятаться от чужих глаз, чтобы не прослыть окончательно сумасшедшим.

– Но зачем ты так со мной? – чуть слышно спросил я, прикрывая рот руками, чтобы мама не заметила, и на глаза навернулись слезы. – Зачем делаешь так, чтобы я обижал людей?

– Я учу тебя, мой мальчик. Показываю истинную сущность людей. Никто не будет любить тебя просто за то, что ты есть. Даже твоя мама.

– Я не верю тебе – она меня любит!

– Еще увидишь! – захохотал колдун.

– Ну зачем ты ко мне привязался? – всхлипнул я. – Почему именно ко мне? Я хочу быть как другие дети – нормальным!

– Увы, без тебя я не могу существовать! Когда-то ты сам пообещал мне это тело, я просто пользуюсь своей вещью.

– Я не мог такого сделать… Неужели я был таким дураком?

– Я покажу тебе!

***

– За что, за что они так? – причитал я, дрожащими руками прижимая к разбитой голове смоченную в целебном отваре ткань. – Что я им сделал? Ведь они сами приходят и просят, чтобы я помогал им делать гадости соседям, соблазнять чужих мужей, добиваться расположения нужных людей! Ведь я им помогаю, всего лишь помогаю! Почему они захотели от меня избавиться?

– Видишь ли, мой мальчик, – проскрипел учитель, подавая мне глиняную пиалу с мутноватым отваром, кивком показывая, что нужно выпить, – люди неблагодарны. Они видят, на что ты способен, они боятся, что сегодня ты помог им, а завтра поможешь их врагам.

– Но, – я всхлипнул, – они могли меня просто отпустить!

– Не могли! Люди злопамятны и пугливы. Они страшатся тебя, страшатся кары небесной, – учитель ухмыльнулся, и его белые глаза отразили полыхающее в очаге пламя, – страшатся сдать тебя инквизиции, ведь они просили твоей помощи, а значит, причастны к колдовству. Люди никогда не примут тебя, потому что ты – другой!

– Это ты сделал меня другим! – Я вскочил, но головокружение подкосило ноги, и я вновь рухнул на пол возле очага, где только что зализывал раны.

– Нет, Иоганн, – покачал головой учитель, – я выбрал тебя, потому что ты был другим. Я лишь направил тебя и помог не умереть с голоду.

– Тогда я не хочу жить среди таких людей! – Волна обиды и горести захлестнула меня, затмив все хорошее, что оставалось в моей душе.

– О нет, мой дорогой, – старик на ощупь пододвинул стул к очагу и тяжело опустился, – твоя душа будет раз за разом перерождаться, и твои терзания в мире неблагодарных людей продлятся целую вечность!

– Но я не хочу!

– Не хочешь? – изумился учитель. – Ты уверен?

– Конечно! – с горечью выпалил я.

– Что ж, тогда я могу предложить тебе сделку. Твоя душа отправится на вечный покой и больше никогда не вернется в мир живых, мне за это нужно лишь твое тело.

– Мое тело? – удивился я.

– Да. Твое молодое, привлекательное, а главное, здоровое тело.

– Как это?

– Видишь ли, я слишком давно живу в этом обличие. – Он провел рукой по незрячему лицу, свалявшейся бороде и тощему старческому живому под свободным балахоном. – Мне уже ничто не в радость – я мог бы многое, но молодость вернуть я не в силах. Мои знания потребовали слишком долгих лет, чтобы теперь ими насладиться. Но ты можешь мне помочь. Поживи еще несколько лет, наберись опыта, в том числе и любовного. Попробуй женщин, разбей сердце, достигни величия, чтобы тебя боялись и уважали. А потом, когда все это наскучит, отдай тело мне и отправляйся на покой.

– Разве это возможно? – перспектива показалась мне прекрасной и заманчивой.

– Есть одно заклинание – Сосуд. Очень сильное и очень сложное. Моя душа покинет бренное тело и заменит твою. Ты – сосуд для моей души. Подумай хорошо, мой мальчик, готов ли ты на это ради человека, который заменил тебе семью, даровал силы, жертвуя собственными, кормил и ухаживал за тобой?

– Готов, учитель, – без колебаний ответил я, не понимая, как несколько часов назад я мог даже допустить мысль о побеге.

– Прекрасно, мой мальчик. Когда придет время, мы проведем ритуал. А пока наслаждайся тем, что может дать тебе бренная оболочка.

***

Боль, злость, недоверие – вот и все, что осталось в детском сердце. Мама и сама чувствовала, что перегнула. Потом, став взрослым и научившись хоть немного разбираться в окружающем мире, я оправдывал ее, понимал этот шаг отчаяния. Быть может, оставь она меня корчиться на полу, что-то бы и получилось, ценой моей жизни, разумеется. Но восьмилетнему мальчику было страшно и обидно. Единственный человек, кто всегда был за него горой, прикрывал и верил в него, предал. Единственный родной человек.

Мы молча вернулись домой – мама всегда замолкала, когда, по ее мнению, делала что-то плохое. Она не извинялась, не объясняла, не ругала – просто молчала. Не научила она извиняться и меня.

Глава 10.

Учитель теперь не пытался вызывать во мне протест – я и без того начал доверять ему больше, чем маме. Ведь она могла отправить меня на растерзание церкви и врачам, а он всегда оставался на моей стороне. Постепенно мне начинала нравиться та сила, что приоткрывалась мне. Впервые я воспользовался ею в школе.

Мне всегда нравились языки и начавшаяся в пятом классе история. Привлекали древние миры с их развитой цивилизацией, верой в мистику и силу природы – все то, что так отрицалось современными людьми. В конце концов, я немало времени проводил в прошлом, наблюдая за самим собой. Там я свободно говорил на французском, изучал сначала грамоту, а потом – заклинания и древние книги, которые давал мне учитель. К своему удивлению, я обнаружил, что, возвращаясь в реальность, я ничего не забывал – помнил язык с его мягким произношением, так подходившим к моему говору, который мама называла кошачьим. Помнил и тексты заклинаний, но, конечно, не пользовался ими.

Точные науки давались мне значительно хуже – раздражала математика, стремящаяся весь мир обратить в цифры, физика, пытавшаяся описать все вокруг примитивными законами. Мир же был куда сложнее – разве может физика вместе с биологией объяснить, как уживаются в одном теле две души? А математика вывести для всего этого формулу? Конечно, нет. Зато покопавшись в толще веков, нет-нет, да и наткнешься на намеки и тайны, открывавшие путь к самому себе.

К двенадцати годам я уже вполне свыкся с мыслью, что я – Иоганн, а не Игорь, как продолжала называть меня мама. Учитель показывал мне прошлое, раскрывал передо мной то, о чем никто не догадывался, мама же только говорила учиться и не вести себя странно. Я учился, пусть и не так хорошо, как ей бы хотелось. При всей моей худобе и высоком росте я был первым не только в гуманитарных науках, но и на физкультуре. Часто, когда я начинал спорить с учителем и не хотел уступать, он отправлял меня «прогуляться» – я стрелой несся по лесу. Это длилось час, два, три, и когда окончательно выдыхался, и сил не оставалась даже на малейшее сопротивление, я возвращался домой, готовый принять любой его приказ. Благодаря таким пробежкам, которые, впрочем, радовали маму, я и стал первым бегуном в школе. Неплохо давались мне и футбол с волейболом – против меня не рисковали играть, но я не знал почему – боялись моих странностей, умений или просто ненавидели.

Осенью седьмого класса, самого отвратительно периода, когда дети – уже не дети, но и еще не подростки, злые, завистливые и ищущие жертву, я сидел на математике и рассеянно смотрел в окно. Осенний лес швырял в окна второго этажа редкие листья молодых берез, но все больше шумел вечнозелеными лапами сосен. Через приоткрытую форточку в класс тянулся хвойный аромат, располагающий к прогулкам по пружинящему ковру иголок и замиранию сердца от птичьих переливов, но никак не к математике. Последние осенние трели, доносящиеся с улицы, заставили мысли вернуться к моему первому, пусть и совсем мелкому, но все же убийству. Как было страшно заносить ногу над ни в чем не повинными птенцами, как выносимо больно было ее опускать, и как я совершенно ничего не мог с этим поделать. Неприятные воспоминания вырвали меня из савана собственных мыслей, и я вздрогнул.

– Беркут, снова с нами! – ехидно произнесла математичка, и я утвердительно кивнул, рассыпав заложенные за уши отросшие волосы.

Вокруг раздались смешки – друзей за школьные годы у меня так и не появилось. Меня по привычке называли уродом, уже и не помня причину этого прозвища, и старались не приближаться. Это меня устраивало. До поры, до времени.

– Дуй к доске!

Математичке я не нравился – моложавая и популярная среди подрастающих мужчин, она словно получала удовольствие, слыша обсуждение ее неприлично коротких юбок и развязных манер. У меня же она вызывала лишь пренебрежительную усмешку, казавшись жалкой и одинокой. Наверное, она это ощущала, а потому показательно старалась выставить меня дураком. Я пару раз заикался об этом в разговоре с мамой, на что получал ответ, что в сельскую школу не бегут лучшие педагоги России, и я должен радоваться, что меня вообще учат.

Я нехотя побрел через весь класс с насиженной последней парты к царапаной зеленой доске. Размашистым почерком на нем был изображены всевозможные дроби, которые предстояло складывать, вычитать и умножать не кому иному, как мне. Разобравшись и потратив на это чуть больше времени, чем допускало терпение математички, я бы получил ответ и, скорее всего, правильный. Но она, прищурившись, свысока смотрела на меня, будто это я доставал ей лишь до подбородка, а не она мне.

Не в силах выносить ее взгляд и открытые смешки одноклассников, я прислушался к тому, что уже давно твердил учитель: «Требуй у нее все, что угодно! У нее же совершенно нет воли!».

Почему бы и нет? В конце концов, если я, совсем маленький, смог заставить девочку залезть на подоконник и попытаться сделать шаг в окно, почему не смогу такую ерунду? Да, тогда мне помогал учитель, но сейчас я и сам кое-что знаю, и чувствую, как во мне растет что-то мощное, способное на созидание и разрушение.

– Скажи мне ответ, – ровно проговорил я, взглянув на математичку.

Сначала она опешила, но уже через секунду покорно произнесла: «Две трети». Я записал цифру на доске и продемонстрировал ей же. Получив первую пятерку по математике, я с довольной ухмылкой вернулся на место под встревоженный шепот одноклассников.

– Слышь, урод, это че за фигня? – на перемене меня остановил Витя, к тому моменту уже ставший Витьком, грозой школы, самостоятельно вершившим правосудие даже над старшеклассниками, которых, впрочем, было не так много. От года к году все больше семей переезжали в Москву и отдавали детей в типовые городские школы.

Ниже меня на голову, но раза в три шире в плечах, он зажал меня в углу, совершенно не впечатлившись произошедшим и не подозревая, что и с ним я разберусь в два счета.

– Ты о чем? – Я постарался сделать непринужденный вид, но по лицу Вити понял, что мама права – я плохо вру.

– Че ты сделал с Манькой?

– С Манькой? – переспросил я, теперь искренне не понимая, о ком речь.

– С матичкой. – Мой противник жевал жвачку, громко чавкая и открывая рот.

– С Марией Владимировной? – еще раз уточнил я, и Витек кивнул. – А что с ней не так?

– Хер-ли она тебе ответ сказала?

– Я решил пример, о чем ты? – краснея, как рак, пытался врать я под громкий хохот учителя, звенящий в ушах.

– Ты за дебила меня не считай! Я и вдарить могу! – Перед носом замаячил мясистый кулак.

Я набрал побольше воздуха, протяжно выдохнул и скороговоркой произнес:

– Ты ничего не видел и всех убедишь, что я решил сам. Ты понял?

Витек лишь на минуту замешкался, но взгляд его мгновенно прояснился, и он с уверенностью ответил:

– И как ты, урод, вдруг матику выучил? Репетитор что ли? – Махнув рукой, он удалился прочь, изредка потряхивая головой.

Работает! Это работает! В тот момент я осознал свою безграничную силу – я могу заставить кого угодно служить и подчиняться! Могу превратить врагов в друзей и наоборот. Будут ли их действия искренними? Вряд ли. Но свое я смогу получить всегда.

В тот день я надолго задержался на качелях в дальней части участка, где с детства чувствовал себя на своем месте. Обратившись лицом к лесу, я размышлял о себе, о жизни, о своей силе. Это было моя обитель раздумий, сожалений и принятия решений. Некоторым из них предстояло стать роковыми.

– Покажи, как я стал колдуном, – попросил я вслух.

– Иоганн, ты помнишь это наизусть! Я столько раз показывал… – проскрипело у меня в голове.

– Ну покажи, – совсем по-детски заупрямился я.

– Раньше этот ритуал казался тебе страшным, – усмехнулся учитель.

– Больше не кажется.

***

Настоящим колдуном я стал незадолго до своих тринадцати лет. Учитель давал мне кров над головой, еду и ценные знания. Познакомил с грамотой, рассказывал о разных заклинаниях и их природе, учил выбирать нужные травы для обрядов и правильно их заговаривать. Каждая трава, обладающая магическими свойствами, могла служить как свету, так и тьме. Будет она врачевать или убивать, решал колдун. Мы никого не лечили, не спасали невинных, не принимали роды – мы мстили обидчикам, помогали убирать с пути конкурентов и возвыситься. За все это учитель требовал плату, но вовсе не деньги, их он считал ниже своего достоинства и пользовался только в крайних случаях. Ему платили жизненной силой, поддерживающей его ветхую старческую плоть. Но он жаждал глаза, которые никто не мог ему вернуть полностью. Однажды он обмолвился, как обменял зрение на какую-то очень важную способность, о которой больше не сказал ни слова.

В тот день он разбудил меня до первых петухов. Жаркая летняя ночь приносила раскаленный уличный воздух сквозь раскрытые ставни, и свободная рубаха липла к потному телу. Колдун навис надо мной и сказал лишь одно слово: «Пойдем». Я не спрашивал, куда и зачем. Покорно оделся и вышел на спящую улицу. Мы недолго петляли узкими улочками и шмыгнули в отворенную дверь. Меня всегда поражала способность учителя ориентироваться без глаз – что-то иное вело его к цели.

Комната, куда мы попали, почти ничем не отличалась о той, где мы жили сейчас. Если бы не рассыпанная в форме круга на полу соль, в количестве, за которое можно было отдать целое состояние, в ней вообще не было бы ничего примечательного. Я удивленно посмотрел на учителя, и он почувствовал мой взгляд кожей.

– Теперь я буду жить здесь, – проскрипел он.

– А я?

– Ты останешься на прежнем месте.

– Но почему?

– Незачем двум колдунам жить вместе. К тому же, скоро ты и сам захочешь уединения.

– Но ведь я еще не совсем колдун… Вы же говорили… – И тут я все понял.

– Ты уже готов, Иоганн. Сегодня ты станешь настоящим колдуном. Я поделюсь с тобой своей силой, которая будет расти и развиваться в тебе, даруя власть и изменяя твою душу.

По телу пробежала дрожь – я так долго ждал этого момента, предвкушал, как смогу делать все то, что показывал учитель, буду читать древние письмена не потому что он научил меня распознавать некоторые символы, а своей силой. Смогу поднимать ветер, менять свойства воды, делая ее живой или мертвой, и расправляться с врагами по щелчку пальцев. Меня станут уважать и бояться как настоящего колдуна, а не шпынять как мальчика на побегушках. В конце концов, я обрету величие.

Но теперь вместо сладостного предвкушения я ощущал лишь животный страх – ведь это не так просто. Да, учитель говорил, что я – особенный, талантливый, способный, но не хватало во мне одного единственного элемента – частички его души, пропитанной тьмой, вместе с которой ко мне перейдет настоящая сила.

– Мне будет больно? – Я трусливо поднял глаза на наставника.

– Не слишком. – По морщинистому лицу скользнула тень усмешки.

Я разулся и с опаской ступил в центр соляного круга. Учитель на каком-то своем уровне, гораздо глубже зрения, следил за каждым моим шагом. Я неловко переминался с ноги на ногу и чего-то ждал – мы не раз обсуждали окончательное мое становление как колдуна, но ни разу я так и не рискнул спросить прямо, что же меня ждет.

Он развел руки и запрокинул голову – тусклое помещение осветилось вдруг вспыхнувшими свечами. Они были повсюду – на столе, вдоль стен, на крышке сундука и вокруг очага, и как я их не заметил сразу? Про себя я мелочно отметил, что этот ритуал слишком дорогой и, видимо, очень важный, раз учитель не пожалел денег на такую подготовку.

Огненные отблески плясали на стенах и потолке, подсвечивая копоть на каменной кладке и общую обветшалость помещения. Я словно прозрел – не заметил я сначала и кипенно-белых черепов животных, вперивших в меня черные провалы глазниц, теперь же я поежился, уловив их немой укор. Они словно шептали: «Зачем? Неужели ты хочешь стать таким же?» Но что я мог ответить – разве у меня был выбор?

В следующую секунду учитель соединил руки над головой с громким хлопком и принялся шептать заклинание, которое я никогда прежде не слышал, и по телу побежали мурашки страха и предвкушения. Еще мгновение мне казалось, что ничего не происходит. Но лишь мгновение.

Мое тело вдруг напряглось и неестественно раскинуло руки – мне оно больше не принадлежало. Меня словно распяли – я не мог двигаться, прерывисто и хрипло дышал, ощущая, как тело пригвоздило к полу невидимой громадой. Соляной круг полыхнул синим пламенем, скрыв учителя взмывающими вверх языками – я лишь слышал хриплые тихие слова, каждое из которых проникало в сердце, разрывая плоть и подбираясь к еще чистой душе.

В груди появилось жжение. Похожее сначала на зуд грязной плоти, оно становилось все сильнее и совсем скоро переродилось в пламя, пожирающее саму мою суть. Не в силах пошевелиться, я ощущал, как горящее сердце с каждым ударом проталкивает огонь по венам. Пламя из солнечного сплетения распространилось сначала по всей груди, а затем охватило руки, ноги, а позже и голову. Я мечтал потерять сознание или умереть, чтобы не чувствовать раздирающей на части боли, или хотя бы закричать в поисках облегчения. Но не мог. Он не позволял мне. Я безвольно смотрел на огонь – внутри и снаружи, весь мир для меня превратился в смертельный костер. Когда пламя вырвалось из моего тела, напитываясь воздухом, и на ладонях расцвели костерки, я надеялся, что сейчас все закончится – не может человек вынести сожжение заживо. Но все только начиналось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.