Денис Игумнов
Сказки из кошмарного сундучка

Оранжевые дождевики

Фил шёл в гости к своему лучшему и, стало быть, единственному другу Сэму. Они оба жили в городке Пьеролин. Сэм здесь родился, а Фил с семьёй переехал сюда семь лет назад. Город, так, ничего особенного, каких много, без собственного стиля и запоминающегося облика. Небольшой деловой центр, магазины, рестораны, три ночных клуба, два кинотеатра и вокруг центра, как принято, разбросаны районы, застроенные одно и двухэтажными домами, обычными для этой части страны. Надо отдать, однако, должное, чем мог похвастаться Пьеролин, так это природой, безбоязненно залезающей за городскую черту. За исключением плешивой, полностью заасфальтированной центральной части, городок дышал свободно – каждый дом окружали деревья, которые предприимчивые жители заключили в арки аллей и стрелы дорог. Перед каждым домом, как и полагалось, зеленела лужайка разной степени ухоженности – в зависимости от степени благосостояния хозяев.

Сэм жил всего в пяти минутах ходьбы от дома Фила. Конец июня, всё зелено, тепло и позитивно. Настроение у Фила прекрасное, к выпускному вечеру они подготовились. Мандража нет, только ощущение ожидания чего-то удивительно необыкновенного. На плече болталась сумка с ноутбуком – его личным инструментом развлечения. Что может быть лучше, когда ты идёшь на встречу с человеком, который тебя понимает и принимает полностью, да ещё и интересы твои ему близки. Возможно свидание с Белой могло посоперничать с этим ламповым чувством, но таким мечтам никогда не суждено сбываться. Увы.

Дом Сэма выкрашен в фисташковый цвет. Два этажа, большие окна, внутри много света и пространства. И лужайка перед домом средней паршивости ухоженности. После звонка дверь открылась почти сразу, как будто Сэм караулил друга рядом с дверью. Поджидал с нервной нетерпеливостью.

– Привет! – Фил протянул ему руку.

Сэм вышел на крыльцо, сильно сжал ладонь друга в крепком рукопожатии. Пожалуй, через-чур крепком.

– Проходи. Родителей нет.

– Где они?

– За покупками в загородный центр уехали.

Не снимая кроссовок, Фил поднялся на второй этаж, в комнату Сэма. На стенах висели плакаты любимых металлических групп и культовых фильмов ужасов. Кровать со смятым одеялом и разбросанными по ней элементами подросткового туалета. Компьютер, застывший в ожидании возвращения хозяина.

– Ну чё, ты готов? – спросил Фил.

– Ага, – поджав нижнюю губу, со значением замахал, как дрессированный пони, головой Сэм.

– Тогда поставь что-нибудь позабористей и начнём!

Сэм сел на крутящейся стул за комп, и пока Фил доставал свой ноут, пристраиваясь ягодицами на разбомблённой кровати, выбрал несколько забойных композиций престарелой Металлики. С первыми раскатами грома электрических гитар друзья сконектили мозги своего железа и зарубились в сетевое ГТА. Потом под непрекращающийся шум дикого визга гитарных рифов и скоростного ритма барабанов, перемежающегося вокалом трэш-солиста, они перешли на Страйк. Навоевавшись там, переключились ещё на одну стрелялку. Адский компот музыкальных призывов к топору лился им в уши – W.A.S.P, PRODIGI, MOTLEY CRUE сменяли друг друга на посту, по кругу. Так незаметно пролетели четыре часа.

– Всё! – Фил захлопнул крышку ноута. Игра окончена. Сэм недовольно хрюкнул. Он только подобрался к рекорду, а тут – "бац" – конец.

Фил в их паре исполнял роль неформального лидера, проявлявшего всегда инициативу первым. Сэм же и внешне походил на ведомого недотёпу – его причёска превращала голову в кудряво-пушистый шар волос, знаете – как у негров в 70-х годах. С той разницей, что волосы у него были мышиного серого цвета, а не чёрного. Узкий лоб, слегка приплюснутой у висков головы, близко посаженные серые глаза (настолько близко, что вот-вот и косоглазие), широкий нос с выделяющимися на нём подфарниками ноздрей, и маленький женский рот с уголками по-клоунски вздёрнутых пухлых губ (нижняя обиженно, осторожно выступала вперёд). Зато наблюдая Дэна со спины, складывалось не совсем обманчивое впечатление о его большой физической силе (которой он, надо сказать, пользоваться не умел), мощная спина, плечи, как у тяжелоатлета. Внешний вид лишь отчасти соответствовал внутреннему содержанию. Главным его достоинством был язык без костей, недаром он слыл среди одноклассников завзятым (но недалёким) балагуром. Болтающийся у Сэма во рту субпродукт трепался со скоростью опережения мыслительного процесса, бежал наперегонки, и безоговорочно выигрывал каждый отрезок дистанции любой беседы. Заносило нашего Сэма на крутых виражах общения всегда не в ту сторону. Много раз нарывался из-за своего языка на неприятности – как в школе, так и на улице (если неприятностями можно назвать тычки, плевки, а иной раз и удар в рожу).

В отличие от низкорослого, широкоплечего друга, Фил имел тонкую кость, что делало его похожим на длинноволосого (не так чтобы очень, но и не армейский ёжик) танцора. Черты лица тонкие, артистические. Губы яркие. Кожа бледная, будто не знающая солнца вовсе. Его можно было назвать и красивым, если бы не профиль – длинный с горбинкой нос и невнятный мягкий подбородок, заметно отодвинутый назад, отчего лицо с носом нависало клювом над нижней челюстью. И форма головы – кабачком. Многоклеточный Фил слыл за умного, но на редкость нудного чувака, за что и получал регулярно в школе отборные тумаки от сверстников неандерталов.

Ни у Фила, ни у Сэма, само собой разумеется, девушки не было.

– Заведи-ка "непрощённый", эта песня меня мотивирует, – попросил Фил. Сэм исполнил. – Потише сделай.

Под приглушённый до фона музыкального мотиватора тотальный медленный хит депрессии у друзей состоялся серьёзный разговор:

– Всё готово. – Фил встал, подошёл к окну. По улице ползли дымные сумерки летнего вечера.

– Завтра?

– Да.

– Уии уии уи, – завизжал Сэм, изображая поросячью радость. – Хе Хе.

Филу понравилась реакция друга, он позволил себе улыбнуться и продолжил:

– Знаешь, я подумал, мы должны выглядеть так, чтобы все они сразу поняли – мы вместе. Нас от них должны отличать яркие, сразу обращающие на себя внимания вещи.

– Что ты придумал? – Фил не спешил с ответом. – Одежда?

– Да, одежда.

– Ну, не томи. Какая?

– Дождевики.

– Шутишь? – Сэм был несколько разочарован. – Такая жара, июнь. Мы в них сваримся.

– Поверь, Сэм, тебе завтра будет на всё плевать.

– На выдачу аттестатов мы пойдём?

Фил, нахмурившись, заёрзал на месте и ответил вопросом на вопрос:

– Зачем?

– Хотелось бы в последний раз на их рожи при свете дня посмотреть.

Покачав головой, Фил проговорил:

– Подготовиться не успеем.

Сэм решительно хлопнул в ладоши, подбадривая себя.

– Значит, явимся прямо к ним на выпускной бал?!

– Точно. Цель поражена. Как мы с тобой и договаривались.

Вечером следующего дня, в 20:00, Фил с большим чёрным баулом стоял на пороге дома Сэма. Родители друга опять отсутствовали. Пятничный вечер они решили провести на вечеринке. Сэм встретил Фила не так как обычно, можно сказать – неприветливо. Он напоказ шмыгал покрасневшим носом, пшикая себе в ноздри что-то сосудосуживающее из пластикового тюбика. Фил, пытаясь поймать взгляд, старательно отворачивающегося от него друга, взял Сэма за рукав:

– Эй, что с тобой?

– Слушай, я сегодня не могу. Заболел.

– …Мы же всё давно решили. Сэм, ты опять, да?

– Простудился. Что я могу поделать?

– Кончай! Знаю я этот твой насморк. Он у тебя 365 дней в году, – уже тише, как скрывающийся от шпиков заговорщик, проговорил Фил и дальше зачастил: – Ты же сам говорил – этот мир не для нас. Он попросту нас ненавидит. Где в нём для нас место? Нигде. Так давай докажем, что мы не послушные куклы. Мы тоже люди. Нас не любят? Так давай заставим их заплатить за это. Давай по таблеточке и всё пройдёт.

Весь разговор проходил в прихожей. Фил сильно напрягся. Без участия Сэма в предстоящем празднике дело теряло всякий смысл. Он с боязнью повторно поинтересовался:

– Ну ты как? Ок?

– Гонококк!! – подняв голову, вскричал Сэм, а потом заржал, как цирковой жеребец: – Гы Гы Гы Гы!

Выпускной проводили в самой школе, точнее, в её пристройке, соединённой с основным зданием остеклённым переходом и отдельным парадным входом со своей стоянкой перед ним. Там, в обычное время, базировался театр, зал которого часто использовали для торжественных собраний и концертов. Сейчас на сцене установили дополнительные колонки, смонтировали место для ди-джея с пультом, поставили усилители и прочую аудиоаппаратуру, а зрительские кресла, наоборот, из зала убрали. На противоположном от сцены конце зала, рядом с входными дверями, поставили столы с лёгкими закусками, чашами с пуншем. Отдельно стояла стойка с пивными кегами, что было вообще-то редкостью на массовых мероприятиях с участием старшеклассников. В этот раз директор уступил многочисленным просьбам и обещаниям вести себя достойно, поступающим от выпускников. Розлив пива осуществлял один из учителей, он же визуально контролировал степень опьянения старшеклассников и отказывал в повторном наполнении пластиковых стаканов тем, кому, по его мнению, было достаточно.

Хорошенько подстегнувшие свою психику таблетосами Фил и Сэм беспрепятственно проникли в школу и по стеклянному переходу пошли навстречу празднику. Первыми кого они встретили стали физрук Стив Кук и учительница литературы старшей школы Мишель Джонс. Конкретно против физрука они ничего не имели. Он, как и все, подтрунивал над ними, но делал это добродушно, без злого умысла, относясь к ним как ко всем неспортивным людям относятся люди со спортом на “ты”. А вот его выкормыши – футболисты и особенно борцы, доставляли им немало хлопот. Джонс же была просто молодой двадцатипятилетней дурой, недавно закончившей колледж и прозванной «писательницей» за то, что обожала задавать сочинения (эссе – как она их называла) на дом.

Физрук не сразу понял, кто это идёт к ним навстречу по неосвещённому коридору. В наступающих летних сумерках на них двигались какие-то оранжевые пятна. При их приближении он мог различить человеческие фигуры, закутанные в длинные плащи дождевиков до пят. Парни (на женщин они мало походили, разве что на резиновых) из-за своих странных одеяний показались ему высокими и даже неестественно вытянутыми. Чем ближе ребята к ним подходили, тем лучше Стивен мог их рассмотреть. Узнал. На его губах появилась неуверенная улыбка.

– Ребята?

Вместо приветствия Фил вскинул дробовик. В физрука с двойным громким – "БУДРЖ БУДРЖ" – полетели два заряда отборной дроби. Тренера Стивена откинуло на три метра: баллистическая сила, полученная им от выстрела, вмазала физрука в стеклянную стену. И пока он сползал, пачкая и обливая стёкла красным, Фил обратился к струхнувшему другу (Сэм, действительно, здорово сбледнул с лица, на котором живыми казались одни глаза):

– С тобой всё ок?

– Гонококк, – тихо, вполголоса, срифмовал Сэм и громко сглотнул.

– Ты стрелять вообще собираешься?

– Ты ещё спрашиваешь! – приободрившись, Сэм, подражая киборгу убийце, вскинул правую руку с дробовиком.

Писательница застыла столбом, зажав ладонями рот.

– БУДРЖ!

Дробовик подпрыгнул горным козлом в руке Сэма так, что он споткнулся. Нежданная отдача едва не сбила его с ног. Мишель окончила свои дни со страшной дырой в груди.

Свершилось! Мосты сожжены, назад все пути отрезаны. Фил и Сэм, расправившись с первыми жертвами, заспешили, как падальщики на запах крови, на звуки музыкального оформления выпускного. Они торопились. Выстрелы могли услышать несмотря на раскатистые децибелы, сотрясающие школу до самого фундамента.

Двери в предбанник распахнулись, музыка обрушилась на барабанные перепонки парочки в оранжевых дождевиках с новой силой звукового горячего душа. Семь учителей, все, какие были на выпускном, стояли одной кучкой – курили. У каждого из них был с собой пластиковый стаканчик с чем-то горячительным. Радостно возбуждённые взрослые непринуждённо разговаривали и смеялись. Среди них торчал и директор школы – плешивый очкарик с обвисшими желтыми наплывами щеками и волосатыми пальцами. Бездушный паук-администратор, в свободное от моральных унижений учеников время потрахивающий учительницу географии.

Парни, не дав учителям шанса на удивление, разрядили в них дробовики полностью. Выстрелы смолкли, дым рассеялся. Было – сборище ходячих слепых манекенов, стало – дымящий холмик свежепорванного мяса. Перезарядившись, друзья пошли за главным блюдом их сегодняшней вечерней трапезы.

Выпускной бал встретил их медляком – первым за этот вечер. Сэм нашёл себе жертву сразу. Самая красивая девушка (для него уж точно) школы – Синтия, танцевала всего в нескольких шагах от него. Она веселилась ни одна, а, как всегда, со своим накаченным тупоголовым спортсменом, вульгарной пародией на супермена. Синтия Сэма в упор не замечала, а когда всё же случайно останавливала на нём взгляд, в её глазах открыто читалось брезгливое презрение. Презирала она его за то, что он был коротышка, за то, что косолапит, за нелепую причёску, и, самое главное, за то, что Сэм почти каждый день был вынужден искать свой рюкзак с тетрадями и учебниками. Шутники одноклассники придумали себе классную, никогда им не надоедающую игру и прятали рюкзак Сэма каждый раз в новом тайнике. Правда – весело? Синтию он раздражал за всё по отдельности и всё вместе. А в конце концов за то, что он, по её представлениям, был непроходимым неудачником.

Подобравшись к объекту своей безнадёжной влюблённости, Сэм обратил на себя внимание:

– Позвольте прервать ваш танец! – воскликнул он с радостным злорадством.

Парень Синтии, показав в оскале клыки, посмотрел на Сэма. До него ещё не дошло. А вот до Синтии дошло, мозги у неё работали быстрее, чем у её дружка. Сказать она ничего не успела. Даже изменения выражения её лица с томно мечтательного на расцветающее белыми пятнами паники не произошло. Но умненькая девочка сразу всё поняла. Качку Сэм выстрелил в пах, а Синтии оторвал выстрелом голову.

Пока друг вымещал накопившуюся в сердце горечь несбывшихся надежд, Фил защищал ему спину, а заодно выбирал для себя первенца среди широкого набора его школьных врагов-обидчиков. Выбрал:

– БАХ!!! – И дылда Фрэнк из параллельного класса навсегда потерял способности раздавать пинки тем, кто слабее него. Ему дробью перебило ноги. После этого, третьего по счёту убийства, в зале началась паника. В мельтешении пиджаков и вечерних платьев Фил сумел различить пробирающегося по стеночке, к дверям запасного выхода, поддонка Алекса, главного его мучителя в начальной школе. Белобрысый, толстощёкий, как бульдог, Алекс получил выстрел в бок. Кажется, он остался жив. Ничего, пускай помучается, придёт и его черёд.

Дальше вечеринка совершенно расстроилась, потеряла планируемую упорядоченность стандартного мероприятия, благословляющего уже не детей, но ещё и не до конца сформировавшихся личностей на возможности взрослой жизни. Распалившиеся от вида крови и от осознания наконец-то сосредоточенной в их руках власти Фил и Сэм открыли беспорядочную пальбу. Стреляли без всякого разбора и по всем. Каждый, кто находился здесь, был виновен, и они приводили вынесенные ими же, не подлежащие обжалованию приговоры в жизнь. Скоро танцпол они перешили пулями в кровавую баню безжалостного побоища.

Молодые люди – девушки и парни, бессмысленно бегали кругами, сталкивались, падали, вставали и тогда снова непонятно куда неслись, а потом снова шлёпались и не вставали. Они и не думали о сопротивлении – голосили и вели себя, как бараны. Некоторые из выпускников, образовав отдельный, отбившийся от основной толпы, испуганной появлением акул косяк рыб, навалились на центральные двери. Кто-то в этой суматохе споткнулся, кто-то налетел на него и покатился кубарем через голову: так в одну минуту образовалась страшная "куча мала". Молодёжь только мешала друг другу и большинство из них оранжевые дождевики перестреляли без труда. Двум или трём всё же удалось уйти. Но какая разница? Романтический медляк продолжал звучать и убийства продолжались вместе с ним.

Вторая группка выпускников – поменьше и, по-видимому, поумнее первой – ломанулась к боковому выходу, ведущему в стеклянный переход к школе. Парни её ликвидировали в несколько выстрелов, перемолов в фарш. Здесь обоймы их дробовиков вновь опустели. Отложив их, они достали пистолеты и продолжили расстрел. Стрелять точно из пистолетов оказалось сложнее. Но и в этом напряге друзья отыскали для себя некую прелесть.

Закончив с людьми, дождевики переключились на аппаратуру. Заткнули рты динамиков, казнили на куски усилители. Напоследок грустная песня жеванула замедляющимся демоническим басом. Последнее слово припева – «любовь», прозвучало, как «лууубоооовввь». Звуки растянуло и замедлило. В зале стало непривычно тихо. Ди-джея, спрятавшегося за колонной, они не заметили. Да он их и не интересовал, его пригласили на вечер из колледжа, и ди-джей был им совсем не знаком.

Заменив обойму у пистолетов, вернулись к дробовикам, скормили им последний запас патронов.

– Ну что, добьём раненых? – Предложил раскрасневшейся, обливающийся потом, светящийся счастьем, как двухсотваттная лампочка, Фил. – Ок?

– Ок – гонококк! – ответил Сэм и затрясся в приступе гогочущего смеха. – Гэ Гэ Гэ Гэ Гэ Гэ!

Фил покачал головой, а потом и сам заржал, как сумасшедший:

– Ха Ха Ха Ха Ха Ха!

С двумя стволами в руках Фил и Сэм выглядели, как герои из крутого боевика. Всех, кто шевелился, стонал, они добивали. Или дробовик разносил череп на куски, или пистолет пускал им пулю в лоб. Результат всегда был одинаков – летальный исход. Последним, кто оставался ещё в живых, оказался белобрысый Алекс – десерт на сладкое.

– Пришла и твоя очередь, Алекс. Время умирать. – Фил наставил на него ствол ружья. Алекс, не моля о пощаде, закрылся руками и получил огненный подарок из дробовика, потом выстрелил пистолет и снова дробовик.

Возвращаясь с выпускного расстрельного поля по стеклянному коридору обратно в школу, массовые убийцы услышали, как к ним со всех сторон слетается эхо сирен патрульных полицейских автомобилей. Первые из них, сверкая огнями – красными, синими и белыми, уже заезжали на школьный двор.

Переговоры длились без малого час. Фил и Сэм забаррикадировались в вестибюле центрального школьного корпуса. Они по очереди выкрикивали свои требования в открытые окна – одно нелепей другого. В свою очередь полицейские уговаривали их сдаться.

– Я не хочу, чтобы они меня поймали и запихнули на три пожизненных срока к себе в крысоловку. – Сэм сложил пухлые губы в бантик.

– Скорее всего, при штурме они нас убьют.

– Так – я тоже не хочу, – Сэм капризничал. После всего пережитого и понаворочанного им сегодня – он имел на это право.

– Тогда давай как мы договаривались.

– Давай.

Юноши встали друг напротив друга, завели дула ружей под подбородки крест на крест – Сэм Филу, Фил Сэму.

– На раз, два, три? – Фил был серьёзен.

Сэм кивнул, выражая полное согласие. Он был, как и его друг, сосредоточен и мрачен как никогда раньше. Фил начал считать:

– Раз, два… три…

Местный шериф и его молодой помощник стояли склонившись над двумя обезглавленными трупами мальчишек, соприкасающимися подошвами своих армейских ботинок. Вокруг шастали любопытствующие полицейские, суетились эксперты.

– Смотри, – шериф обращался к помощнику, – такая жара, а они так и не сняли с себя эти дурацкие дождевики.

Со стороны

Сергей Сергеевич, пятидесяти двух лет, руководитель отдела клиентского сервиса в известном московском банке, плотно поужинал и готовился отойти ко сну. В обязательном порядке почистил зубы. Выпил рюмочку – не больше, коньячку. Надел любимую пижаму, отправился в гордом одиночестве на боковую. Жена с дочкой отдыхали у тещи под Краснодаром, куда ездили каждое лето на июль-август, и Сергей Сергеевич наслаждался тихим, ничем не омрачённым покоем. Нет, он звонил жене каждый день, но предпочитал это делать как можно раньше: днём не получалось, значит, сразу после работы, пока торчал в пробках, слушал её гнусавый голосок, терпел упрёки, заучено отвечал на вопросы допроса с пристрастием.

Привычка – вторая натура, вся жизнь Сергея Сергеевича превратилась в одну запущенную привычку. Кстати, ему самому нравилось упорядочивать жизнь, создавая для себя ритуалы повторяющихся действий. Если бы его меньше теребили в семье, Сергей Сергеевич мог считать себя счастливым человеком, но и к прессу жены он привык и трудно представлял себе жизнь без отсутствия постоянного давления. Полная гормональных желаний молодость осталась в пятнадцати годах позади. Теперь даже алкоголь его не радовал, как прежде, не говоря уже о заметно с годами полинявшем интересе к женским прелестям. Что же касалось пищи духовной – кино, книги и прочее, то фильмы он никогда не запоминал, часто отвлекаясь от просмотра; книги читал, но скорее, как корова, которая жуёт жвачку: после них ничего у него ни в сердце, ни в голове не откладывалось. Для него авторы любых произведений искусства были теми, кто пытался навязать ему своё мнение, а покушения на свою независимость кого-то ещё, кроме жены, он терпеть не мог. Всё мимо денег. С такими изначальными установками, полученными им в детстве от тирана отчима, когда он под его кулаками отстаивал своё собственное "Я", внешняя информация воспринималась им поверхностно, а внутренние переживания ценились особо – на вес золота.

Ложился Сергей Сергеевич всегда в одно время – одиннадцать вечера и сразу, в течение пяти минут засыпал. Пристраивался на бочок, натягивал одеяло до ушей, закрывал глаза и открывал их уже ровно в семь утра. Спал без снов. Эта ночь стала исключением из правила. Рано или поздно, обязательно случается такое событие, которое выбивается из общего ряда, но отличается лишь важностью произошедшего. Для Сергея Сергеевича пробуждение посреди ночи стало неожиданным, но вот вопрос – счастливо неожиданным или совсем наоборот?

Такой низкий гул в ушах, словно где-то в колодце под землёй работал мощный трансформатор и сквозь веки настойчиво пробивался свет. Сергей Сергеевич напряг веки: появилась щёлочка, а сквозь неё полилась зелень. Его кровать висела в зелёной пустоте. Вокруг, по невидимому твёрдому ходили страхолюдины – рост среднестатистический, две руки, две ноги – вот то, что их роднило с людьми, дальше начинались дикие отклонения от земных гуманоидных стандартов. На кожу словно напылили краску серебрянку. Глаза золотистые, как у тропической лягушки. И голова! Во-первых, эти самые золотистые глаза не имели век и торчали на лице, как будто их прилепили на вогнутую доску. Лба нет, вместо него имелась идущая вокруг головы канава. Свод черепа, или чего там у них пряталось под кожей, плоский, голый, лишённый всякой растительности. Нос, если это был нос, своей формой повторял обычную электрическую лампочку, которую осыпали бесцветные пупырышки. Рот маленький – детский. Подбородок не выражен, практически отсутствует, один намёк, а не подбородок.

Около полудюжины таких особей, одетых в белые просторные одежды типа туники с рукавами, толкались вокруг его кровати. Сергей Сергеевич непонятным образом понял, что окружают его представители инопланетной расы – уфоляне. У каждого уфолянина из правого бока торчало нечто вроде клизмы, к которой каждый из них периодически прикасался, слегка надавливая. Уфоляне ходили вокруг Сергеича и рассуждали, а он их почему-то понимал.

Инопланетяне взяли к себе человека на изучение. Уж очень их интересовал редкий во вселенной тип полуобезьяны. Для них всё в людях вызывало удивление, граничившее с отвращением. Сами уфоляне не знали, что такое болезни и для них все земляне, от мала до велика, выглядели свихнувшимися экспериментаторами, добровольно себя истязающими. Люди запихивали в себя каждый день, по несколько раз в день, всякую дрянь. Значительную часть дряни составляла мёртвая материя разного качества переработки, которую на Земле называли пищей. Тем самым они выращивали внутри себя болезни и опухоли. Ещё были просто органические яды – продукты спирта, химические вещества разного генезиса (лекарства). Мало того, они с детства привыкали вдыхать дым, как будто им было мало загрязнённого их варварской промышленностью воздуха.

Разрушали себя люди с настойчивостью преследующего жертву маньяка. Сами же уфоляне питались чистой энергией и для них обеспечение функционирования организма за счёт грубого поедания трупов, а потом ещё и отвратного процесса освобождения от плохо переваренных отходов, выглядели намного хуже, чем акты детского каннибализма для людей.

Сергею Сергеевичу и самому стало как-то неуютно после того, как он взглянул на себя их глазами, со стороны. Люди бегали стадами, организовываясь самыми подлыми экземплярами в разнообразной сложности структуры, целью которых было накопление вещей, устаревающих и начинающих разрушаться ещё во время их производства. Земляне отчего-то цеплялись за ничего не значащие предметы, зачастую неудобные и опасные в использовании. Например, эти их четырёхколёсные повозки калечили людей с удивительным постоянством, а за ними гонялись, для них жертвовали временем – самой значимой субстанцией во вселенной, страдали и умирали.

Люди старались подражать лицам с экрана, принадлежащих типам, с которыми они, встречаясь в повседневной жизни, не только не считались, но которых презирали. Конфликты возникали повсеместно, и их причиной могла стать любая, с точки зрения уфолян, ерунда – языковые различия, иной цвет одежды, кожи, значок на рукаве или просто способ добычи и употребления пищи. Уфоляне давным-давно избавились от последних крупиц агрессии и благополучно забыли, что это такое. На Земле даже размножение превращалось в крайне неприятное, а со стороны так вообще в жуткое действо, сопряжённое с опасностью заболеть, получить травму, потерять рассудок. Мужские особи принудительно проникали внутрь женских, раздражали трением свою и чужую плоть до тех пор, пока воспаление не переходило в производство выброса семени. Чудовищно неэффективно. Глупее всего в этом процессе было то, что люди занимались этим преимущественно не для размножения, а с целью самоистязания, что ли, причём половина женщин не хотела этого, но изображала заинтересованность, чтобы получить эфемерную возможность жить с самцом в постоянном напряжении, страхе, испытывая беспокойство, неизменно прогрессирующее в ненависть. Ненависть, как явление психологии разумного существа, уфолянам была совершенно незнакома и значение этого слова они объясняли в терминах химических реакций, начинающих бурлить в нервных тканях и, как следствие, сбивающих электрические ритмы мозга.

А запахи? Сплошное смрадное гниение, надушенное стойкими синтетическими парфюмерными композициями. Гниение вокруг, гниль внутри. Короткая жизнь в муках и смерть как окончательное приведение в исполнения приговора, такая же окончательная и не подлежащая обсуждению. При этом люди считали себя чуть ли не избранными, единственными во вселенной и вполне бы сумевшими, если что, всех победить и выровнять под их серое тупоумие. Со всей своей до безобразия примитивной техникой, они укутывали тела в сковывающие движения, мешающие дышать тряпки, ноги тушили в тесных коробочках, неизбежно и целенаправленно уродующих ступни. С каждым новым произведённым товаром люди уничтожали собственную планету, разрушали собственный дом.

Для непонятных целей они дробились на бесчисленные группки, некоторые из которых вели себя совсем уж странно – они скакали перед остальными, кривлялись, громко орали (у них это называлось петь), исторгали из специальных приспособлений кошмарные звуки или имитировали действия других. Зачем? Для чего?

И люди… убивали других людей! Не распределяли ресурсы, а отнимали, не помогали, а уничтожали. А потом жрали и пили, чтобы автоклав их тел вырастил для себя какое-нибудь новое заболевание.

Самым важным для человечества считалось чувство любви – распространённое психическое расстройство, ничего кроме несчастий мучившимся им землянам не приносившее. Были ещё особи, которые честно выполняли долг перед видом, всего себя отдавая борьбе с несправедливостью без остатка, но все их потуги обязательно оборачивались кровью. Альтруисты на Земле зачастую оказывались опаснее эгоистов. Остальные думали о себе, и, если о ком и заботились, так это только о своих родственниках. Некоторые, которых выбирали, как самых предприимчивых вроде, куда-то вели народы, звали за собой, но спрогнозировать последствия своих поступков дальше, чем на год-два, не могли.

Особенно уфолян расстраивало насилие: всякий раз, когда шла про него речь, – а этой темы в людских делах приходилось касаться часто, – они начинали мацкать свои боковые груши. Сергей Сергеевич узнал, что так они приходили в норму. В этих естественных биологических резервуарах содержались скопления клеток, производящих всякие нужные их организмам вещества. Немного успокоения, немного сосредоточения, – и ясный взгляд на вещи обеспечен.

Микробы, копошащиеся в заразной лепёхе навоза – вот как выглядели люди для уфолян, и Сергей Сергеевич не был для них исключением. Его не собирались вскрывать, облучать или нагружать датчиками, уфоляне изучали его посредством объединения сознаний, хотя им давался такой процесс с трудом. Люди не далеко ушли от представителей местной плотоядной фауны. У пришельцев, на их планете, любое животное превосходило человека по разумности поведения и в чистоте. Уфолянские животные тоже жили за счёт энергии, получаемой от солнца, звёзд, вселенной.

Человек загрязнял себя и всё вокруг, да он особо и не отличался от его ближайших родственников – обезьян. Его гордость – техника, была самым настоящим опасным хламом, производимым на варварских принципах примитивной одномерной физики-механики-химии, а не на биологии тонких тел, как следовало бы для того, чтобы не нарушать гармонию мира. И самые лучшие из них тоже постоянно генерировали фекалии. Идеальная питательная среда для болезнетворных бактерий.

Жизнь на Земле показалась уфолянам лишённой всякого смысла, и это ощущение передалось Сергей Сергеевичу в полной мере. А книги? Детёнышей сгоняли в отдельные, всегда вонючие строения, чтобы через силу пичкать мудростью предков, никак не развивая способности к самостоятельному изучению законов природы и развитию самого важного у разумного существа – творческого начала. Детей наполняли чужими мёртвыми мыслями, глубоко ранящими их души, не дающими им дышать полной грудью, и всё время пичкали грубой материальной пищей. Инопланетяне не понимали, почему люди не могли договориться ни по одному сколько-нибудь важному вопросу; уфоляне даже не понимали, зачем вообще надо было договариваться.

Рождение – боль, жизнь – страдание, смерть – тьма. Еда, секс, отношения, общение, учёба, работа – все сферы жизнедеятельности доставляли людям на выходе одни неудобства, а то и адские муки. Всегда кто-то кому-то подчинялся и от кого-то зависел, хотя на любом углу люди орали о свободе и равенстве. Вот только зачем они им были нужны? Тоже непонятно. Некоторые полуобезьяны, испытывающие боль при каждом коитусе, умудрялись гоняться за противоположным полом (а иногда и за себе подобным) и, по-видимому, брезгуя в таком неблагодарном деле согласием, нападали, совершали коитус через силу, иногда даже после убивая, действуя совсем как земные членистоногие – пауки.

В детстве они мазали друг друга дерьмом (подкатывала мозговая тошнота), чтобы, когда вырасти, научиться убивать. Протоплазма, по чей-то ужасной ошибке получившая искру разума, раздуваемую ею в пламя саморазрушения с самого рождения. Худшие представители земного животного царства и так не бедного удивительно кровожадными видами. За возможность переехать в тёплые края, приобрести новую вещь, которая через месяц станет не модной, нахватать этих бумажек или единичек на счёт – эквивалентов непонятного уфолянам слова «успех», земляне были готовы на страшные вещи, и убийство среди этих вещей было не самым страшным.

Что ещё не понимали пришельцы, так это то, как люди развлекались и отдыхали. После того, как они доводили себя до ручки, они собирались в компании и шли себя травить в форсажном режиме. Что только они в себя не заливали. С едой всё понятно, но на отдыхе они её запивали биологоческим ядом – раствором спирта с добавками не менее вредными, чем основной ингредиент разрушения сознания. А выпив, вдыхали вредный дым. Некоторые любящие особо громкий шум, пот, тесноту, шли дальше – глотали и кололи в себя препараты, искажающие восприятие реальности. И это у них называлось расслабление!? Наиболее продвинутые, желая уберечься от такого образа жизни, зачем-то истязали себя повышенными нагрузками на опорно-двигательный аппарат, мышцы, сердце, но и здесь не обходилось без химии и, конечно, продуктов питания. Обманывая чувства, такие люди разрушали себе мозг: просаживали свой, и так не великий интеллект.

Сергей Сергеевич ужасался сам себе – тем, как он жил, нет – существовал. Что он делал посреди этого кошмара? Он и сам был монстром из чьих-то кошмарных сновидений. Всё становилось ясно, если посмотреть со стороны на жизнь человека. Но таким надёжным телескопом снабдить могли лишь извне беспристрастные наблюдатели и никак не люди. Вот почему мы никому не были нужны во вселенной. Кому охота лезть в выгребную яму знакомиться с тамошними жителями – навозными жуками, да червями? Разве что чудакам учёным будет интересен густонаселённый навоз.

Люди снимали бесконечные фильмы о вторжении на Землю из космоса, не осознавая своего изначального генетического убожества. Жизнь на планете пошла самым странным путём развития, и существовать на этом голубом шаре никто кроме местных животных не мог, а главное, не хотел. Фабрика убийств действовала 24 часа в сутки. От криков боли и призывов о помощи глохли любые разумные, включая и уфолян, считавшихся во вселенной расой, одной из самых стойких к недружелюбным воздействиям существ. Поэтому-то Землю все остальные облетали стороной, и только уфоляне впервые через полторы тысячи лет после последней аварийной посадки гуманоидов – энлоперов, на Землю, решили её посетить. Нашли и можно сказать – открыли заново, чтобы закрыть вопрос навсегда. Всё равно с таким подходом к жизни земляне обречены, а если им и удастся каким-то чудом выжить, они ещё тысячи лет будут ковыряться в пределах своей солнечной системы.

Бедная планета, в смысле несчастная, ну и с ресурсами тоже не всё складно. Но ни дружить, ни сотрудничать с полуобезьянами не представлялось возможным в принципе. Люди не могли говорить и думать открыто, они всегда срывали собственные намеренья за шелухой несущественных, неправильно отражающих ситуацию слов. Нет, помочь им нельзя. Любая помощь превращала их в ещё больших скотов, и при этом совершенно неблагодарных, забывающих добро и по любому поводу бросающихся на своих благодетелей. Из всех уфолянских животных, обитающих на их Родине, люди больше всего походили на простейшие формы, да ещё и насекомых, коим, однако, проигрывали в организованности.

Человек лежал на собственной кровати, вокруг деловито вышагивали на зелёном фоне уфоляне, а он потел и страдал от отвращения к самому себе. Сергей Сергеевич стал чутко воспринимать все запахи, источаемые его телом. Это острота ощущений передалась ему от уфолян. Они его ни о чём не спрашивали, и он их ни о чём не просил, но процесс взаимного проникновения сознаний предусматривал такой обмен. Человек будто очутился на белых простынях их разума в одеждах смачно пропитанных гноем и гуано. Он понимал свою глубинную нечистоту, но возвращаться в родной разлагающийся мир не хотел. Какой же мерзкой кислятиной пах его пот, а недопереваренный ужин вонял уж совсем нестерпимо. Ушная сера, моча, и даже кровь, выделяли отравляющие газы запаха активной грязи. Как же теперь он мог жить среди полуобезьян? Подчиняться их тупым законам, ходить по струнке, ждать смерти? Нет, легче покончить с собой сразу. А вдруг…

Сергей Сергеевич попросился остаться с уфолянами. Он был согласен на всё, на любые изменения его природы, лишь бы его навсегда увезли отсюда. Уфоляне его поняли и сжалились, забрали с собой. Избавили от бремени телесных недугов и привычных потребностей, научили питаться энергией, жить духом. Сергей Сергеевич так никогда и не вернулся к себе в квартиру, в вонючую нору, от него там остался лишь постельный отпечаток на белье, а сам он навсегда поселился в вечнозелёном мире неисчезающего света.

Сатанист

Я дьяволопоклонник. Мне двадцать один год, зовут меня Роман Рогов. Состою в Семье, в народе, почему-то обзываемой сектой. Среди зрячих меня все знают как Сепсиса. Понимаете, надоело мне под общую дуду плясать, плутократам богатеть помогать, и я выбрал путь власти. Лучше самому стоять на вершине с кнутом в руках, чем спину под чужую плеть подставлять. Признанный всеми бог, он же старый маразматик и садист, сам не знает чего хочет: у него всё запутано, замешано на лжи первородного греха, на чувстве вины и стыда. Не вмешивается в дела людей, а наблюдает – выплывет или не выплывет этот слепой котёнок из цистерны полной жидкого дерьма и пальчиком грозит, когда он до лесенки добирается, – нельзя. Нельзя прибегать к помощи ограничительной опоры. Нет, он должен как-то сам собой воспарить и вылететь в жерло железной трубы на волю, а на самом деле – на новую потеху для седобородого всесильного дитяти.

Жизнь по божьим заветам – это же какой-то бесконечный квест без начала и конца с приманкой в виде давно сгнившей морковки, на которой написано кривыми буковками – «Рай». Не лучше ли жить полноценной жизнью здесь и сейчас, чем из себя овец послушного стада изображать у него под боком. На мой взгляд, ад лучше, он выступает как стимул для движения вперёд, будит ум и двигает к созиданию, строительству своего "Я". Заметьте, мой хозяин не запрещает быть тем, кем не должен, а хочешь! Почувствовали разницу? То-то.

Полная свобода воли с единственным условием – полным признанием и принятием безапелляционного лидерства Дьявола. Так жить легче, когда в сердце его тёмный лик отпечатан. В Семье моё рвение ценили: я, как и все, хотел всё и сразу, но в отличие от многих предпринимал для этого усилия сверх обыкновенного трёпа. Всё сводилось к одному. Конечно, следовать его заветам, нарушая правила, здорово и само по себе помогает подняться, но это долгий путь, а, как я уже говорил, мне хотелось всё получить сразу. Значит, надо было вызвать хозяина в мир, и он бы всё устроил. Разбил бы наши кандалы копытом запретных знаний. Пришлось бы заплатить. Ну и что? Разве все мы не платим? Не расплачиваемся за любые наши желания, а тем более поступки, каждый день? То-то и оно, оно самое. Можно спорить о величине платы и всё же всегда результаты будут несоизмеримы с потерями. Пожизненная каторга за еду или ты рядом с ним – рядом с хозяином. Возможности и их реализация.

Приведу пример, чтобы было понятно, как всё должно быть устроено в мире. Бизнес. Пока ты на коне и продаёшь – ты диктуешь условия. Но стоит тебе оплошать, и начальство выбрасывает тебя на помойку. Несправедливо? Хрен вам! Всё честно. Пока даёт корова молоко, её усиленно кормят, чистят, лелеют, а когда молоко кончается, пускают под нож. Не стоит расслабляться друзья, не стоит. Не давай себе поблажек и тебя закопают в твоём персональном Бентли. Разве не это нас учат хотеть? Просто хорошенько подумайте и сами всё поймёте. Но это всё меркнет по сравнению с теми возможностями, которые открывают нам его дары. Нет лицемерию, говорите о своих желаниях прямо! За эту крамолу его и посадили в ад под замок. Он хочет и может дать его людям счастье. Сегрегация, геноцид, конец прежней истории и тёмное пришествие. То самое, что сейчас нужно людям. Я знаю, что говорю, поэтому-то меня и называют Сепсис. Не поняли? Любой воспалительный процесс – это очищение организма от инородной скверны, ведущее к исцелению. Трудный путь, не для всех, а только для сильных. Слабые вымирают, сильные живут и дают потомство. Справедливо. Так оно и должно работать. Зрячему позволено всё, а остальные сосут, извините за мой французский.

Хозяин учит выигрывать по-крупному и сам выдаёт выигрыш. Наша Семья считалась в Москве самой большой и имела влияние на других. Правда, и она, как и другие, не имела успеха в деле вызова Дьявола. Сам обряд был всем известен, досконально изучен и сотни раз воплощён в жизнь. Но какие бы жертвы нами ни приносились, как бы строго ни следовали Семьи регламенту или, наоборот, усиленно импровизировали, ничего не выходило – хозяин не появлялся. Секрет неудачи крылся, – и это тоже все посвящённые зрячие знали, – в отсутствии у нас Книги Мёртвых, написанной тысячу лет назад под диктовку хозяина (некоторые утверждали, что им самим). Ходили слухи, что она три года назад стала снова, после семисотлетнего забвения, доступной людям. Кому-то, видимо, удалось найти вход в лабиринт и вернуться назад с Книгой. Я сам в эти сплетни не верил: не приучен, знаете ли, на чудеса уповать, как многие из наших, но шансы были, что тоже, согласитесь, игнорировать нельзя.

Мало найти артефакт, его надо суметь прочитать. Здесь пришлись бы кстати мои знания иностранных языков. Забыл сказать: я до недавнего времени учился на лингвиста в институте иностранных языков. В обязательную программу моего обучения входило изучение двух профильных языков – португальского и английского. Кроме хорошего знания основных языков, я неплохо разбирался в испанском, лишь немного не дотягивая до звания заслуженного полиглота. Мои способности стали пропуском в мир чёрного знания. Сатанистам совсем недавно удалось получить новые данные о том, что Книга написана не на зашифрованном арабском, а на старом португальском – одним, можно сказать, из двух вторых моих родных языков.

В Семье меня встретили с распростёртыми объятиями. Я, как и следовало прилежному ученику, воспользовался расположением членов Семьи и быстро получил высший допуск к знаниям, а затем и к участию в отправлении ритуалов. Тогда я учился на первом курсе, сейчас был бы на четвёртом, если бы не одно "но". С четвёртого курса меня отчислили по вымышленной причине формальной академической неуспеваемости. Настоящим поводом послужила моя смелость в противостоянии с институтскими авторитетами. На семинаре по португальскому языку я сцепился с преподавателем, оспаривая его произношение, называя его деревенским, отсталым и пошлым. Он меня не любил, знал каких взглядов я придерживался, и, как старый, коммуняка считал, что я исповедую идеи неонацизма. Разубеждать невежду мне было не с руки, но вот посмеиваться над ним, доводить провокационными телегами до белого каления, нравилось. В тот раз наша перепалка зашла чуть дальше нашего обычного спора, переросла в перебранку и окончилась рукоприкладством. Я с ним сцепился и навалял шестидесятилетнему старикашке по кумполу. Он затаил обиду, отследил мою единственную неудачу на экзаменах, подстроил повторный апсет на пересдаче и меня отчислили. Старый сучок, но не беззубый. Я его понимаю и обязательно с ним рассчитаюсь – любезность за любезность. Фигурально выражаясь, он мне выколол глаз, я ему выколю оба.

Москва, город золотого тельца, как нельзя лучше подходила на звание столицы царственного Козла. Город Тьмы со дня своего основания притягивал авантюристов со всего света, и в начале двадцать первого века окончательно превратился в источник нашей силы. Многие простые москвичи очень бы удивились, узнай, насколько нас стало много и какое влияние мы приобрели. Бизнес, политика, культура – везде читалось присутствие его слуг – зрячих. Щупальца Левиафана проникли в элиту общества; для общего прорыва не хватало решительного рывка и, соответственно, Книги Мёртвых, чтобы изношенные одежды Христианства вместе с морщинистой, престарелой кожей теории самопожертвования личности для общего блага пали, а обновлённый человек, не стесняясь своего обнажённого естества, выбрался бы за границы безнадёжно отставших от прогресса норм морали.

Одной из приятных составляющих моей жизни были частные вечеринки – только для избранных. Их часто устраивали наши адепты из богатеньких. Некоторые начинались как черные мессы, когда хотели совместить приятное с полезным, а чаще просто происходили плотские встречи удовлетворения. Надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю.

В тот раз собирал компанию зрячих в своём загородном особняке племяша одного скандально известного художника, ушедшего из жизни жутчайшим способом (из него сделали мясной «шиворот на выворот») и оставившего единственному родственнику все имущество, плюс круглый счёт в банке в придачу. Круг общения зрячих широк и не ограничивался только Семьями, в него входили многие, как из самых привилегированных слоёв общества, так и откровенные маргиналы. Главным критерием отбора адептов, с пришедшей из веков мудростью, стала приверженность его-нашему-своему курсу. Вот где настоящие равноправие, граждане скептики. Племяша считался сочувствующим (он прожигал жизнь), ни в каких Семьях не состоял, но охотно предоставлял помещения под наши сборища, а иногда участвовал в черных мессах в качестве привилегированного действующего лица – гостя – полового активиста.

Лично я с племяшей знаком не был, и поэтому приглашения от него на прямую не получил, зато его получили мои знакомые – правильные музыканты из группы "Потерянный Ад", для которых я написал пару текстов их забойных песен.

Три этажа роскоши скрывались за высоким кирпичным забором. Приличествующих дому размеров, вылизанный ландшафтными дизайнерами участок, огромный бассейн, гостевой домик, баня – всё входило в обязательный набор для тех, кто имеет деньги и умеет их тратить. Изобилие дорогих сортов алкоголя, сшибающих с ног мягко и ненавязчиво, препараты, растормаживающая желания, снимающая условности и соответствующая обстановке музыка. На вечеринку в стиле торжества личности над посредственностью повседневности пригласили две музыкальных группы, одна – это мои знакомые, и другая – выступающая под названием "Гвоздь в твой Гроб". «Гвозди» выступали первыми.

Тусовались мы в основном на первом этаже, там стояли несколько диванов и столиков с напитками и дурью, на полу лежали подушки, волчьи шкуры, пледы. Музыканты пристроились у камина, протянули провода, подключили аппаратуру и пока все разогревались стимуляторами, рубанули свой хит – "Чёрные розы":

Я подарил тебе четыре розы

Четыре символа любви

Без стиля готики счастливой прозы

Ты не поймёшь моей души

Ты холодна, полна угрозы

Ты молчаливая моя

И я люблю твои занозы

Которые гноят меня

Тебя все бросили. Уроды!

Один лишь я тебе служу

Оплодотворю, приму и роды

Я сильно так тебя хочу

Отколупаю крышку с гроба

Сниму трусы и на тебя

Ты умерла моя зазноба

Но для меня всегда жива

Мои четыре чёрных розы

Подарок мой, за анус твой

При жизни ты меняла позы

Но не туда и не со мной

Из вони выйдет наш ребёнок

От семени моих забот

Воспитанный и без пелёнок

Засасывать реальность в рот

Я подарил тебе четыре розы

Четыре символа любви

И нет намёка на угрозы

Моё признанье Сатаны!

Пели ребята громко: трэш вокал то и дело срывался циркуляционной пилой в пропасть пьяной истерии. Собственно, накачиваться сегодня я не хотел, а хотел послушать концерт. Пристроился в уголке, взял пивка и наслаждался. Вообще-то я люблю разные направления в музыки. Самое любимое для меня блюдо, приготавливаемое композиторами из семи нот, – это произведения классического направления – Моцарта, Вагнера, Чайковского и других, но современная мелодика меня тоже отлично вставляла. Потом, после чёрных роз, группа хором спела их самую известную песню "Бафомет" и закончила выступление "Рыгаловкой из Южного Бутова". Мне последние две композиции понравились несколько меньше, чем первая, а большинству больше по той причине, что на всех накатило – первые приступы опьянения всегда самые лучшие – по себе знаю.

"Потерянный Ад" сменил на творческом посту "Гвоздей". Они сильное что-то приняли: исполнение первых трёх песен оставалось на уровне панк-утренника. Когда же их чуть отпустило, дело пошло на лад. Так совпало, что с потерей невосприимчивости зрачков к свету, группа заиграла песню, текст для которой написал я. Из моего стихотворения "Жизнь" они сделали песню, состоящую из двух частей: первой – быстрой, злой, по-бесовски танцевальной, уходящей в металлический отрыв и второй – мрачной, тягучей, наматывающий нервы на кардан фантазии. Части менялись местами, повторялись с новым акцентом изменяемой мелодии, подчёркиваемой скачущим от баса до фальцета вокалом. Не знаю, может меня впечатляло чисто из эгоистичных соображений, но я испытывал оргазмический драйв и, не удержавшись, пустился в пляс.

Первая быстрая часть:

Жизнь слепая штука, подлая гадюка

Заплетает кольца на моей душе

Не кричи так громко, и не плачь так звонко

Всё равно не слышно в этой темноте

Ничего не будет, жизнь всё позабудет

Оставляя лишь морщины на лице

Вторая медленная часть:

Жужжание хирургической пилы

Оценишь только я и ты

Из потрохов мы свяжем гроздь

И в крышку вдалбливаем гвоздь

Будь моей жертвой, собакой, свиньёй

Тогда перестанешь ты быть пустой

Это я был в той кожаной маске

Я серый волк, ты в моей сказке

И всё повторялось заново, по кругу. Первая часть за ней вторая и опять первая. Очень и очень. Молодцы ребята, постарались.

Окончания концерта публика не дождалась, раскрепостившись до любовного всеядия, замутила оргию. Молоденькие пьяные давалки, угар и групповой блуд. Мне не терпелось к ним присоединиться, я даже выбрал себе одну крашенную в цвет пламени ночного костра миниатюрную красотку, но сначала мне требовалось отлить. Пиво может подпортить впечатления от плотских утех. Я встал и отправился на поиски туалета. На первом этаже места отправления естественных потребностей не обнаружил. С сожалением посматривая на постанывающую братию, миновал зал первого этажа, скорее вбежал по лестнице наверх. Мочевой пузырь давал о себе знать, его будильник надрывался, прося отпереть крантик запора, выпустить из него лишнюю жёлтую жидкость. Сунулся в одну комнату, в другую: нет белого друга и всё. Как назло, когда нужен унитаз, его днём с огнём не сыщешь. Коридор завернул в левый аппендикс и упёрся в чёрную дверь. Ну, может, хоть здесь отолью. Нет.

Небольшая комната-кабинет – личное убежище хозяина дачи. С самого начала вечеринки я не видел племяша: так был увлечён концертом, что совсем о нём забыл: да никого из его гостей вообще не волновало его отсутствие. А зря. Я его нашёл и сначала пожалел, что не обхезался прямо во время секса, наплевав на позывы к мочеиспусканию, там – внизу. Племянник убитого художника сидел в чёрном деревянном кресле с высокой спинкой, обтянутом тёмно-коричневой позолоченной кожей. У него было перерезано горло от уха до уха. На коленях трупа лежала книга. Я с первого взгляда определил, что та самая, так долго нами разыскиваемая Книга. Вот тебе и прожигатель жизни, ай да племяш. Кто же тебя убил? Подойдя ближе, я обнаружил у правой ножки кресла нож с белой костяной ручкой, заляпанный кровью. Вдруг я спугнул убийцу? Или это племяш сам так строго себя наказал…

Крови натекло на ковёр и его одежду достаточно, но ни одна её капля не попала на обложку Книги. Меня к ней тянуло, так и подмывало взять её в руке и открыть. Книгу я взял. Тяжёлая. Открыть? И начать читать прямо здесь, рядом с трупом?! Правильно!.. Нет, надо быть выдержаннее. Могут застукать. Что я тогда скажу? Спрятав под свитер книгу, я уж было совсем собрался уходить, но что-то меня останавливало. Ах да: нож с красивой резной рукоятью. Что она там из себя изображала? Присев на корточки, склонил голову, чтобы лучше рассмотреть. Волк разевал пасть, а из неё врозь торчали ступни человеческих ног образуя упор у начала обоюдоострого лезвия; хвост зверя, свернувшись в кольцо, неизвестный резчик превратил в круг ограничителя на другом конце рукоятки. Вещь. Жалко такую оставлять ментам. Обтерев с ножа кровь о джинсы племяша, забрал его с собой.

Моего ухода озабоченные участники оргии, к которым присоединились и мои знакомые музыканты, не заметили. Труп хозяина дачи гости нашли только следующим утром. К тому времени я уже начал обучение.

Вернувшись поздно ночью домой, я первым делом, защищая себя от внезапного любопытства родителей, забаррикадировался у себя в комнате. О сне не могло быть и речи. Книга требовала моего к ней внимания. Положил её на письменный стол, сел, пристроил по бокам от Книги ладони. Руки слушались меня плохо, пальцы дрожали. Я подышал, приказал себе успокоиться. Не помогло. Прикоснулся к обложке: еще когда Книга лежала за пазухой, прижимаясь к животу, она мне показалась очень холодной, теперь же мои пальцы словно прикоснулись к куску сухого льда. Открыл. Получилось так, что Книга распахнулась не на первой странице, а ближе к середине. В маленьком окошке иллюстрации на правой странице разворота, в правом углу была нарисована дорога, уходящая в чёрно-красное пятно, светящееся вдалеке. Значки незнакомых мне букв складывались в слова неизвестного мне языка и смысла. Ничего и близко похожего на португальский язык. Ещё один миф растаял утренним туманом под напором света фар неопровержимых фактов. Тем не менее, я пытался читать. Не знаю как, но до меня стал доходить смысл описываемых явлений, ритуалов, мыслей, идей, способов и методов. Единственное объяснение – Книга читала сама себя моими глазами.

Потом произошло что-то очень важное, но что именно я не помню. Моя память угодила в провал чёрного шума. Когда на рассвете я пришёл в себя, Книги у меня уже не было. Потеря, не подлежащая компенсации. Возведённая мной баррикада у двери цела, окна и даже форточка закрыты, а Книги нет. Плохо. Зато я точно узнал, как мне действовать дальше, чтобы получить от хозяина вознаграждение – индульгенцию на греховодить.

Мой школьный дружок Серёжа жил в соседнем доме. Из школы он ушёл в колледж, и в отличие от меня к двадцати одному году уже имел стабильный заработок, трудясь технологом на каком-то там заводе за городом. Вставал он каждый день в шесть утра, прогревал свой Рено Логан и ехал вкалывать, а к девяти вечера возвращался. И так каждый будний день! Повеситься можно. Раньше мне с ним было весело: вместе ходили на концерты люцифер-групп, слушали музыку, бесились, а начиная с шестнадцати лет Серёжа мне наскучил своей однобокой законопослушной преснятиной. Для него наша атрибутика была просто атрибутикой и ничем больше. Повзрослев, он поменял мировоззрение и стал посещать РПЦ. Во Христа он, естественно, не верил, но так ведь принято в нашей стране. И, проезжая мимо церкви, всегда крестился. На таких "верующих" товарищей можно лишь улыбнуться. Мне кажется, для бога лютая ненависть врага важнее такой веры. Ладно, он выбор так и не сумел сделать, тем самым, всё-таки, его совершив. Контакта с ним я не терял, заходил в гости полюбоваться, получить порцию мотивации, чтобы никогда не становиться таким как он.

Сегодня суббота, а значит, Серёжа дома. Экспроприировав у отца в холодильнике четыре бутылочки пива (родители проспят, как минимум, ещё пару часов), забрав из тайника, сделанного мной в подоконнике, все мои сбережения (двадцать пять с половиной тысяч рублей), пошёл проведать друга. Да и не забыл прихватить несколько дисков с моей любимой классикой. Дорога обещала быть длинной, долгой, ветвистой, изворотливой. Семь часов утра даже летом не самое лучшее время для посещений друзей. Но мне было надо. Серёжа либо дрых один в квартире (родители на даче), либо, что более вероятно, лежал в обнимку со своей девушкой Ирой.

Открыли мне не сразу. Пришлось помучить звонок. Через три минуты беспрестанного трезвона, разозлившийся из-за насильственного вмешательства в его дела с Морфеем Серёжа резко распахнул дверь и в глазок не взглянул, молодец какой. Растрёпанный, красный, как помидор, Серёжа раззявил пасть, чтобы что есть мочи рявкнуть, когда увидел, кто к нему пришёл. Немного поостыв, он спросил:

– Ты чего так рано-то? Случилось чё?

Я показал ему упаковку пива и сказал:

– Извини, друг, очень надо.

– Давай через часика три приходи.

– Не могу, уезжаю. Надолго. Пришёл с тобой попрощаться.

– Понимаешь, я не один, – замялся Серёжа.

– Ира?

– Ну да. Я…

– Ладно, мы тихо на кухне посидим, пускай спит, – говоря, я вошёл в прихожую и разулся. Не слушая его дальнейшего нытья, я прямиком отправился на кухню.

Расположившись за столом, скрутил пробки на бутылках. Увидев, что от меня не избавиться, Серёжа достал бокалы. Ему я налил, а сам по-босяцки пил из горлышка.

– Куда отправляешься?

– Далеко, отсюда не видать. Решил мир повидать, поеду автостопом.

– С чего это такая идея у тебя?

– Из института меня выперли, пора на работу устраиваться. Летом начинать горбатить для меня не вариант. Прокачусь дорогой длинной в два месяца в сторону моря, а в сентябре выйду трудиться.

– Давно пора, Рома. Хватит в чёртиков играть, – закачал головой, со значением, дрессированный Серёжа.

Про свои дела в семье я ему не рассказывал: он вообще про мои дела вне стен института ничего не знал, по-прежнему воспринимая меня как уличного поклонника музыки определённого толка, известного, как Сепсис. Отлично, такой глупой доверчивостью грех не воспользоваться.

– Хочешь, поговорю о тебе с нашим директором? – Серёжа проявлял заботу. Как это мило. Трогательно, твою мать.

– Спасибо, бро. Вот вернусь и тогда можно. Слушай, а ты мне взаймы тысчонок тридцать не дашь?

Серёжа сделал вдумчивую физию, выпятил со значением губы, опять утвердительно покачал головой:

– Чё не дать-то? Я щас.

Мой гостеприимный дружочек, оставив меня одного, отправился в спальню. Послышались голоса, Ира, конечно же, не спала и сейчас она его о чём-то спрашивала или отчитывала. Вот ведь столичная деревенщина. Это я своего дружка имею в виду. Мне это было только на руку. Потихонечку, на цыпочках, я прошёл в прихожую. Там на тумбочке лежали разные ключи: меня интересовали ключи от машины. Позаимствовав нужный мне брелок, я потихоньку вернулся обратно на кухню. Серёжа пришёл от Иры слегка смущённым: вместо обещанных тридцати принёс десять. Ира постаралась – это точно. Ничего удивительного, я ведь с ней в одной школе не учился. Скоро они у меня пожалеют, что вообще меня впустили, да и ещё что-то дали на дорожку. Серёже достанется от его благоверной на орехи, под бубенчики.

Получив то, что мне было надо, я быстренько допил пиво и распрощался. Уходя, я оставлял Серёжу почти такого же красного, каким он меня сорок минут назад встречал, да ещё и с бегающими глазками. Переживал, что я его – лучшего моего «друга», конченым жмотом посчитаю, в трудную минуту так меня некрасиво кинувшим меня с баблишком. О наивная молодость!.. И непроходимая тупость! Да мне по фигу, дурачок. Я тебя не разочарую, научу Родину любить. Доверять в этом мире можно только себе и помогать, соответственно, тоже только СЕБЕ.

Права у меня были, и водить я умел сносно. Логан невесть какое чудо, но агрегат надёжный, как советский вездеход, а мне такой и требовался. Угон прошёл без сучка и задоринки. К тому времени, когда Серёжа чухнулся, я уже гонял за городом. Следующие полтора месяца я провёл в разъездах. Далеко от Москвы не уезжал, колесил по третьему бетонному кольцу и по второстепенным трассам. Ночевал всё больше в салоне автомобиля, иногда позволяя себе понежиться в настоящей кровати номера гостиницы для дальнобойщиков: там же, в придорожных кафе, и питался. Угнанную табуретку, если и искали, то первые три дня, не дольше. Эти горячие денёчки я переждал в посёлке, отстоящим от федеральных трасс на десяток километров. Выдавая себя за туриста, снял у подслеповатой бабки комнату и ходил в лес нагуливать аппетит к дальнейшим моим чудесным похождениям.

Серёже я не соврал, когда упомянул про автостоп. Ну не останавливал машины сам, а тормозили меня. И что? Суть дела не менялась. И там, и здесь – попутчик. Различие в месте размещения в салоне – или за рулём, или на пассажирском сиденье.

Вот ставил я музыкальным фоном Бетховена или Баха, и ехал себе собирать попутчиков. Сколько их было за шесть недель и не упомнишь, но тех, которые не доезжали со мной до пункта их назначения, я помню отчётливо. Одним из первых (не самым первым, а третьим) таким пассажиров оказался парень, мой ровесник. Потертые джинсы, ветровка, майка, кроссовки не первой свежести, рюкзачок. Типичный автостопщик. И откуда они берутся на дорогах в таком количестве? Оставалось только удивляться. Я подобрал его, когда уже вечерело. Позолота ранних сумерек облупилась густеющими на глазах лиловыми тенями, небо потемнело и включённые фары стали действительно нужны.

Заметил я его издалека, а рассмотреть хорошенько смог, когда по требованию его вытянутого вверх большого пальца затормозил с ним рядом. Кудрявый брюнет, крепкий, лицо широкое, плоское, глаза прищуренные, но не злые, рот широкий с нормальными, не пухлыми, но и не тощими губами, улыбчивый. У меня из динамиков доносились прекрасные звуки органных фуг Баха. Парень попросил его подвезти до ближайшего городка и, как и все до него, и все после, удивился моему выбору музыки для путешествия. Классическая музыка нынче не в чести.

Устроившись на переднем сиденье, пассажир представился:

– Лёха.

– Роман. Путешествуешь?

– Да. Еду к своей девушке. Познакомились с ней в прошлом году на сплаве. Она приехала из Подмосковья, а я из Сибири. Урал нас обручил, – Лёха улыбнулся. – Это у вас радио играет?

– Можно на ты. Мы же с тобой примерно одного возраста, надобности выкать нет.

– Угу. Договорились.

– Отвечая на твой вопрос, скажу: нет, это не радио. Что, не нравится?

– Да нет, просто непривычно. Мне больше хип-хоп по душе.

– Дело вкуса, Лёха. Классика – это навсегда. Не умрёт никогда. – "В отличие от тебя". – Вот послушай.

Я сделал чуть погромче. Орган заполнил закрытое пространство салона звуками вечности. Во мне всё переворачивалось, рвалось вдаль, а мой попутчик явно скучал. Его мой Бах просто грузил, а не мотивировал, и уж тем более не прочищал его неповоротливые мозги. Надо же, хип-хоп ему нравился, нашёл, чем удивить. Одна композиция отзвучала, уступив место ещё более масштабной, мрачного величия нематериальной вещи. Уважаю, но пора приступать.

Мотор закашлял, машина дёрнулась, и мне пришлось её остановить. К этому моменту совсем стемнело.

– Что случилось? – Лёха заёрзал.

– Сейчас посмотрим. – Я старался выглядеть озадаченным.

Нажал на кнопку открытия капота, вылез из салона, взглянул на мотор.

– Да… – я с сожалением покачал головой.

– Серьёзная поломка?

– Нет, но придётся повозиться. Поможешь, тогда быстрее получится.

Лёха присоединился ко мне. Хороший мальчик. Я, типа, пошёл за инструментами, хранящимися в багажнике. По пути остановился у заднего колеса, пнул его и пожаловался:

– Чёрт, ещё и это!

Два раза любопытному, добровольному помощнику повторять не пришлось – Лёха подошёл ко мне.

– Прокол?

– Может и нет, но на таком спущенном колесе мы можем легко в кювет заехать. Придётся менять.

– Ладно. Домкрат есть?

– Да, и запаска, я сейчас.

Колесо было в порядке, но в темноте хрен разглядишь: света, падающего из салона, не доставало для точной диагностики. Открыв багажник, я достал походный домкрат, передал его Лёхе и, пока он его пристраивал, делал вид, что достаю запасное колесо.

– Слушай, а ты уверен, что оно сдулось? – Лёха, прекратив манипуляции с домкратом, постукивал по скату костяшками пальцев. – На вид всё нормуль. – Парнишка оказался внимательным и не лишённым смекалки. Моё предположение, сделанное на основание его простоватой внешности, оказалось не верным.

– Да? Не может быть. Вон там справа гвоздик торчит. Разве нет?

– Где?

Лёха наклонился максимально низко, приблизив лицо к рисунку протектора и показав затылок. Уличить меня во лжи он не успел. За что можно уважать моего дружка Серёжу, так это за предусмотрительность. Чего он только с собой не возил. В том числе в его арсенале имелась и самая настоящая лопата с укороченной ручкой, как у сапёрной. Моя ненаглядная. Ей-то я и угостил Лёху по беззащитному, подбритому светлому и такому беззащитному затылку. Бил плашмя, стараясь оглушить, а не залить всё вокруг кровью. Получился смешной глухой звук с отголоском перезвона на конце, что-то вроде короткого – "Пшдынь", и в конце задрожавшего. Лёха ткнулся носом в асфальт, застыв в позе молящихся корточек. И всё это время продолжала звучать гениальная музыка великого глухого композитора, единственного в своём роде.

Места остановок я выбирал заранее, где малопосещаемая людьми глушь наколдовывала лес погуще. Лёху я оттащил за ноги метров на пятьдесят от дороги вглубь леса, помогая себе выбирать дорогу поровнее с помощью автомобильного фонарика. Остановившись, посветил ему в лицо. Веко левого глаза подёргивалось, он мог очнуться в любую секунду. Крепкий оказался череп у Лёхи. В память о моём коротком романе с Книгой у меня, кроме знания о будущем, оставался волчий нож. Я его всегда, денно и нощно, носил с собой. Им я заканчивал начатое лопатой. Залог успеха – правильно выбранный момент.

Ножом я перерезал Лёхе горло от уха до уха, как это привыкла делать остро отточенная сталь, как этому меня научила смерть бывшего владельца Книги. Забулькало. Запузырилась кровь. Лёха сжал пальцы в когти кунг-фу орла, погрузив их в настил хвойной подстилки, застыл, расслабился, умер. Последний толчок сердца выплеснул ему на манишку футболки родничок чёрной крови. Наученный предыдущими случаями, я использовал нож, подпирая мысами моих ботинок его темечко и вся кровь, её брызги летели на тело жертвы и в стороны, а мне ничего не доставалось. Может мне и хотелось ощутить её солёную теплоту у себя на руках, лице, языке, но меры предосторожности я соблюдал свято, иначе не пройти пути: не псих же я, чтобы в заскорузлых от крови вещах по дорогам разъезжать.

Убийство – это важная часть жертвоприношения, но не главная. Самое значимое действие – это похороны. Копая яму, я начинал произносить слова на неизвестном ни мне и никому из живущих сейчас на земле языке. Ритмичное бормотание, белиберда для непосвящённых, для меня же имело сакральный, воспринимаемый ни умом, а сердцем, смысл. Меня словам научила Книга Мёртвых. И они вылетают из моего рта помимо моего желания, но с согласия.

Стаскиваю труп в могилу, нараспев повторяя одни и те же слова: "Обзирайа Озирайа, Обзирайа Озирайа, Обзирайа Озирайа". Когда труп на дне, начинаю набрасывать на тело землю. Здесь к словам прибавляется мимика и жесты. Лицевые мышцы моего лица корчит в непредсказуемый диссонанс исходной анатомии. Больно, но мне искренне жаль, что я не могу сейчас посмотреться в зеркало. Я приседаю, подпрыгиваю, встаю на колени, мои пальцы подражают языку глухонемых – мёртвых глухонемых, и быстренько закапываю бывшего автостопщика Лёху. Глубинного смысла происходящего ритуала я не понимаю, но знаю – так надо, и мне этого вполне достаточно. Меня удостоили чести прокладывать нечто вроде пути к вратам, стать чем-то вроде каменщика, кирпичик за кирпичиком выстраивающего здание храма исполнения всех моих желаний. Мне надо доказать, что я достоин, занять место рядом с Сатаной и я это сделаю – будьте уверены, чего бы это мне не стоило. Платить я умею: моя другая жизнь стоит дорого.

Их, таких как Лёха, было, повторюсь, много. Ещё мне особенно запомнилось то жирное трусло, которое обладало звериной интуицией. Свинья почувствовала, что её ведут на убой и сбежала. Парень страдал ожирением не знаю какой степени, но явно не первой. Неряшливый вид, мешки под глазами, пузо, выползающее из-под клетчатой, байковой рубахи, – черты жировой дегенерации не позволяли точно оценить его возраст. Мне казалось, что он ненамного старше меня, а так, чем не шутка человеческого естества, может, он себя запустил так рано, что теперь каждый прожитый им год шёл за два. Как он в мой Логан-то залез? Загадка. Одно это достойно удивления. Для своих полутора центнеров он двигался прилично, ловко справляясь с узкими местами в дверях и салонах.

Этот бегемот мне даже не представился. Хрюкнул, куда ему надо, получил разрешение на погрузку, а дальше не вымолвил и слова, пока я не остановил машину, привычно мотивируя остановку поломкой. На мою экстренную парковку на обочине он, казалось, никак не среагировал. Я ошибся. Как только я открыл дверь, чтобы выйти, он, опережая меня, выскочил из автомобиля и бросился в лес. Мне пришлось задержаться, чтобы вооружиться лопатой и фонарём.

В лесу было темно – хоть глаз выколи, и мой толстяк не придерживался раз выбранного им маршрута, он петлял, как заяц, убегающий от лиса или волка. Ха Ха Ха! Да, волка! Серая шкура безжалостного хищника мне нравилась больше, чем рыжий кафтан лукавого обманщика. На беду жирного говнюка, его перемещения было легко отследить по издаваемому им трескучему шуму. Вскоре мне удалось его догнать. Он удирал и дрожал. Весь этот его жир колыхался на нём рябью озёрных волн и при этом он вонял кошачьим дерьмом. Первый раз я ударил его в поясницу лопатой, как штыком. Он упал на подушку своего живота и даже немного подскочил на нём, как на мячике. Самое странное, что хрюндель не кричал. И когда я рубанул по его ягодице, он не издал ни звука, а предпринял попытку перевернуться через здоровую половину жопы набок. Мне пришлось обрубить ему пальцы на обеих кистях. Не то чтобы мне не хотелось, просто – не планировалось, а я не люблю неосознанный хаос. Понимаете? Хаос хаосу – рознь.

Бью его наотмашь наточенным ребром лопаты. Выходит не очень. Кожу железо рассекает, сковыривает мясо, а кость просто царапает, чего, очевидно, не хватает, чтобы успокоить моего прибывающего в шоковом состоянии приятеля пузана. Он, используя локти, упрямо продолжает подниматься. Куда, дурашка? Следующий удар лопаты перерубает ему шейные позвонки, рассекает столб спинного мозга. Обезглавливание до конца не довожу, лопата не совсем приспособленный для этой цели инструмент, превратив её в плющелку, сминаю его нестандартный угловатый череп в лепёшку. Дальше по стандартной схеме.

Предпоследним моим пассажиром на пути стала девушка. Не старше шестнадцати лет, смазливая и кем-то уже безвозвратно испорченная, ни во что, кроме денег, не верящая, зелёная, глупенькая шлюшка. Подобрал её на автозаправке. Она, громко чавкая, и, то и дело, надувая розовые пузыри, жевала жвачку, а заодно ловила попутку – всё равно в какую сторону, лишь бы куда-нибудь ехать. Плюхнулась она ко мне на сиденье без тени сомнений. Вся в мишуре дешёвой бижутерии, кислотного цвета топике, юбке, полосатых чулках-гольфиках, туфлях со стразами, джинсовой куртке в бисере с изображением лица поп знаменитости на спине. Ляжки у неё пестрели царапинами, а под накладными зелёными ногтями, даже под теми которые оставались целы, угадывались залежи чернозёмной грязюки. Милое личико сердечком с мелкими трогательными чертами недавно созревшего из детства в юность ребёнка и крупными синими миндалевидными глазами портило обилие неумело нанесённой-наляпанной на него косметики. Звали это недоразумение – Валя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.