Евгений Рудашевский
Куда уходит кумуткан. Брат мой Бзоу

In angello cum libello

© Рудашевский Е. В., текст, 2015, 2016

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2022

Куда уходит кумуткан

Посвящается толстушке Несси – байкальской нерпе, с которой я дружил и работал два удивительных года.

Кумуткан – юный, впервые перелинявший щенок байкальской нерпы.

Да обретёт вся земля совершенную чистоту, да станет она ровной, как ладонь, гладкой, как лазурит.

Да будет счастливо всякое существо. Да будет всякое существо избавлено от страданий.

Часть первая. Бурхан

Нерпёнок Тюлька

Нерпёнок опять убежал. Могло показаться, что он спешит к себе в логовище, но его ждала лишь ледяная пустыня Антарктиды. Нерпячий улус с заботливыми мамашами и беспокойными сеголетками остался далеко позади. Нерпёнок даже не оглядывался, цепляясь передними ластами за снежный наст, настойчиво полз к береговым завалам.

Молодые полярники, недавно прибывшие на станцию «Молодёжная», удивлённо наблюдали за ним издалека. Впервые увидев нерпёнка, они решили, что он заблудился. Даже взрослые нерпы боятся материка, держатся на морском льду – от берега его отделяет снежная гряда. На материке нерпе делать нечего, там не найти ни полыньи[1], ни отнырка[2], и рыба там, конечно, не водится.

В Антарктиде начиналась ранняя весна. Это было шумное время «детских садов». Пингвины собирали гнёзда. Материала на всех не хватало, и стоило одному пингвину отвлечься, как другой подбегал, чтобы стащить у него несколько камней. Пингвин, заметив пропажу, устраивал громкий скандал. Ворча и ругаясь, бросался за вором в погоню. Остальные отвлекались от забот и в ожидании драки следили за происходящим.

Прилетало всё больше птиц. Вслед за поморниками появились снежные буревестники, они готовились к дальним странствиям по южному континенту в поисках мест, где можно отложить яйца и вырастить птенцов. На плавучих льдинах чаще встречались морские львы и морские слоны.

В нерпячьем улусе нерпята ползали у проталин, учились нырять в ледяную воду. Мамаши отпугивали от своих логовищ соседей и обеспокоенно следили за малышами.

Вчера полярники привезли сюда юного путешественника. Они были бы рады отдать его по адресу, но просто оставили вблизи от полыньи, надеясь, что он сам отыщет свою семью. И вот на следующий день нерпёнок опять ушёл к материку. Бросил уютное логовище и юных друзей. Вместо того чтобы жмуриться на солнце, валяться на ковре из линной шерсти и слушать, как за снежной стенкой плещутся взрослые нерпы, он ушёл в одинокую неторную пустыню.

Полярники не могли этого объяснить и не знали, что делать. Теперь говорить, что малыш заблудился, было глупо. Он намеренно покинул дом и полз к берегу.

– Но зачем? Что ему нужно в безжизненном краю? – не унимался один из полярников.

Ему никто не ответил.

Решили, что у нерпёнка погибла мать. Не найдя сочувствия у соседей, малыш отправился искать иной приют. Но это не объясняло его интерес к материку. Он мог бы уйти дальше по морскому льду и там учиться охоте в одиночестве.

Полярники взяли нерпёнка на станцию. Привезли его на снегоходе и первым делом познакомили с местным псом. Пёс Механик, названный так за любовь к машинам, знакомству обрадовался. Лаял, вилял хвостом и обнюхивал серо-жёлтую шёрстку нового друга.

Нерпёнку дали имя. Тюлька. Тут же отметили его именины – торжественно открыли консервы с тушёной говядиной. На этом празднике грустным остался лишь сам Тюлька. Ни мясо, ни молоко, ни рыба его не заинтересовали. Псу пришлось всё подъедать за именинником. Впрочем, пёс не возражал.

– Что же нам с тобой делать? – вздыхали полярники.

Прятать Тюльку на станции было бы трудно, и они рассказали обо всём старожилам «Молодёжной», надеялись, что те приветят нерпёнка, разрешат ему остаться и придумают, как его развеселить.

Узнав историю Тюльки, старожилы нахмурились.

– Отвезите его обратно, – сказали они.

– К другим нерпам?

– Нет, на берег. Туда, где вы его нашли.

– Но зачем? Там ничего нет! Он погибнет!

– Он и так умирает, – ответили старожилы.

Они рассказали, что старые и больные животные, предчувствуя смерть, покидают сородичей. Одолевают береговые завалы и уходят в глубь Антарктики – на ледниковые купола. Там, в одиночестве, среди снегов и вьюжных ветров нерпы находят последнее пристанище.

Исследователи из антарктических экспедиций видели их замёрзшие тела высоко в горах Белого континента, за многие километры от моря. Никто не мог этого объяснить. Никто не понимал, почему предчувствие смерти влечёт нерп в ненастную пустыню.

– Вот и ваш Тюлька болен. Чувствует это. Знает, что ему осталось недолго, поэтому ищет тропу предков – ту, что приведёт его на один из ледниковых куполов. Вы не смотрите, что он сеголетка. Тюлька давно старик, хоть не прожил и двух месяцев. Ему и так непросто, а вы своей помощью только усложняете его путь.

Молодых полярников поразил этот рассказ. Они больше не спорили. Дали Механику проститься с Тюлькой и отвезли его назад, к берегу. Затем, посовещавшись, перенесли нерпёнка на несколько километров, чтобы восполнить потерянные им два дня пути.

– Может, закинем его подальше? До куполов отсюда далековато.

– Нет. Он должен сам.

Полярники приехали сюда на следующий день. Они до последнего мгновения сомневались в истории старожилов. Надеялись, что Тюлька одумается и захочет вернуться домой. Но Тюлька неизменно полз вперёд.

Похудевший, слабый, с пеной на мордочке, он упрямо подтягивался на передних ластах. Его серая меховая шубка обвисла, поистрепалась. На людей нерпёнок не обратил внимания. Слепо и настойчиво смотрел куда-то в глубь континента. Туда, где его ждали одинокие предки.

– Прощай, Тюлька.

Полярники уехали и уже не возвращались.

Историю Тюльки Максим узнал ещё в первом классе. Пересказывал её друзьям и одноклассникам, однажды и вовсе написал по ней сочинение. Одним из тех молодых полярников был его дедушка.

Максим знал и другие истории. В этом не было ничего удивительного. Вернувшись из Антарктики, дедушка изучал байкальских нерп и даже построил в Иркутске нерпинарий. Там несколько лет проработали и мама Максима, и его дядя. Поругавшись с дедушкой, они уволились, но о любви к животным не забыли. Мама устроилась администратором в приют для бездомных собак, а дядя – ветеринаром в иркутский цирк.

Максим и сам мечтал работать с животными. Только не мог определиться с какими. В первом классе подумывал о морских свинках. В пятом – о китах. Теперь, в седьмом, склонялся к дрессировке морских львов.

В декабре, заболев воспалением лёгких, Максим лежал в кровати, прислушивался к своему разгорячённому телу и говорил Аюне, своей сводной сестре, что представляет себя Тюлькой, шептал ей о таинственных куполах Антарктики. Ребята и не подозревали, что через несколько месяцев сами станут участниками не менее увлекательной истории, что она случится на весенних каникулах среди заснеженных льдов Байкала. Вот только рассказывать её одноклассникам и писать о ней сочинения они не захотят.

Семья Савельевых

Родители Максима разошлись ещё до его рождения. Отчество – единственное, что осталось ему от отца, и оно Максиму совершенно не нравилось. Панкратович. Имя Панкрат казалось ему необычайно глупым.

– Хорошо хоть, фамилия мамина, – жаловался он другу Саше. – «Савельев» звучит прилично.

Саша соглашался, и они с Максимом выдумывали страшные фамилии, которые могли достаться ему от отца. Больше всего им нравился вариант «Японакабасеткин». Настоящей фамилии отца Максим не знал.

Мама говорила, что он напрасно возмущается, в их семье встречались имена и похуже Панкратовича.

Семья у Максима была большой. Его генеалогическое древо получилось самым разветвлённым из всех сорока древ в классе. Это отметил даже учитель истории.

Ветвь дедушки, Виктора Степановича, была длинной, до четвёртого колена. Она начиналась с Петра Ивановича – прапрадедушки Максима. Он родился в 1886 году и всю жизнь работал волгарём, то есть судовым рабочим на грузовых баржах, ходивших по Волге. Пётр Иванович женился на татарке Айгуль Фаритовне. Этим, пожалуй, ограничивалось национальное разнообразие Савельевых. Ветвь Дамбаевых, по бабушке, была интереснее. Дулма Баировна, бабушка Максима, была буряткой по отцу и украинкой по матери. Её первым мужем стал тувинец. От их брака осталась дочь со странным тувинским именем Айкыс. Вторым мужем стал Виктор Степанович – дедушка Максима.

– Почему же я русский? – спросил Максим, просматривая генеалогическое древо и вновь удивляясь тому, что даже прабабушка, обозначенная украинкой, родилась в белорусском Гродно.

– Не знаю, – мама пожала плечами. – Наверное, эта мешанина и делает тебя русским.

Семья Максима собиралась вместе только на Новый год, в квартире Виктора Степановича. Собираться чаще им мешало расстояние. Почти все жили в разных городах. Даже бабушка Дулма Баировна жила отдельно от дедушки, в Улан-Удэ. Их младшая дочь – тётя Таня – и вовсе женилась на французе и переехала в далёкий городок с чудаковатым названием Ла-Сен-сюр-Мер.

– Не женилась, а вышла замуж, – всякий раз поправлял Максима дедушка.

Этого Нового года Максим ждал с особенным волнением: к ним в гости собиралась тётя Ай-кыс. Можно похвастать перед друзьями – показать им паспорт тёти, чтобы они наконец поверили рассказам о её полном имени: «Ооржак Ай-кыс Алдын-ооловна».

– Она тоже русская? – не унимался Максим.

– Откуда я знаю, – устало отмахивалась мама. Потом добавляла:

– Русская, русская. Все мы давно русские.

Новый год проходил спокойно. На три дня Дамбаевы и Савельевы забывали о ругани, которая была ещё одной причиной того, что семья не собиралась чаще. Даже на расстоянии все были недовольны друг другом, и любая встреча, кроме новогодней, заканчивалась размолвкой.

В канун праздника дедушка поругался с мамой – узнал, что Максима, заболевшего воспалением лёгких, не положили в больницу. Ирина Викторовна полностью доверила лечение тибетскому врачу. Дедушку возмутила сама личность врача, но, чтобы объяснить это, придётся заглянуть в годы, когда Максим был ещё маленьким.

За последние десять лет у его мамы было три мужа. В официальный брак она не вступала, но отчего-то называла их именно мужьями. Первого Максим помнил смутно. Из маминых слов знал только, что они жили бедно.

Мама и её первый муж собирали черемшу, плели корзинки и туески[3], лепили из глины нерпят и продавали всё это на вокзале. Заработка едва хватало на еду. В садик Максима отводили длинным, кружным путём – отправившись напрямик, они бы неизбежно попали на рынок, а там Максим канючил сметану. Денег на сметану не хватало.

Ирина Викторовна хотела жить самостоятельно и помощи ни у кого не просила. Однако, расставшись с первым мужем, переехала к родителям. Дедушка тогда жил с бабушкой и младшей дочерью. Дулму Баировну поразило, что по ночам Максим пробирался на кухню – таскал сухари из сухарницы, прятал их под подушку, а потом тихонько грыз. Его кровать всегда была полна крошек. Бабушка объясняла ему, что он может есть сухари когда захочет, может даже окунать их в сметану. Максим так и делал, но всё равно держал небольшой запас под подушкой.

Следующим мужем стал Слава. Максим с мамой переехали к нему в центр Иркутска – в деревянный дом, где Слава снимал комнату, до потолка уставленную стопками книг. Шкафов в ней не было, одежду складывали в картонные коробки Premium bananas.

Слава увлёк Ирину Викторовну буддизмом. В комнате курились благовония, звучали мантры[4] и горловые песни Славиных друзей. Максим пытался им подражать, но, по словам мамы, у него скорее получались гневные хрипы толстого суслика. Здесь же, в комнате, останавливались ламы[5] —«учителя» из Индии, Бутана и Непала. Они были молодыми, но о них заботились как о почтенных старцах: уложив на матрас, окружали фруктами, окуривали чабрецом, по первому слову несли чай с молоком и сладости. Мама массировала им ступни и просила Максима не шуметь – учителям нужно было отдохнуть перед лекцией.

Затем начались выезды на буддийские учения в Бурятию. Мама брала Максима с собой. Он радовался этому, потому что ученики несли ламам подношения из пряников, халвы и цампы[6]. Сами ламы всё это съесть не могли, и детям разрешалось забрать часть подношений себе.

Максим зачарованно следил за тем, как мама вместе с другими учениками простирается перед ламой, как повязывает на голову красную повязку и, сидя по-турецки, неспешно раскачивается в ритме таинственных бормотаний.

Мама не объяснила, почему рассталась со Славой. Просто сказала Максиму, что нужно собрать игрушки и готовиться к переезду. Они опять вернулись к дедушке.

Виктора Степановича раздражали словечки, которые Максим перенял от Славы. Он вздрагивал, услышав от внука «хужее», «иначе» с ударением на первый слог, «япона мать» или «лютое адище». Максиму нравилась реакция дедушки, и он старался почаще «выражаться» в его присутствии. Вскоре пришлось от этого отказаться. Единственным словечком от Славы осталось бурятское «хамааугуй», означавшее «мне всё равно». Виктор Степанович считал, что говорить так неприлично, но молчал, ведь и сам порой говорил по-бурятски «Садхалан, баярла», то есть «Спасибо, я наелся». Как настоящий бурят, похлопывал себя по животу и веселил окружающих. Бабушка потихоньку от него говорила внуку, что настоящее «спасибо» по-бурятски – это отрыжка:

– Чем громче, тем лучше!

Третьим отчимом Максима стал Никита – эмчи-лама, то есть доктор тибетской медицины. Он окончил сельский университет Даши Чойнхорлйн[7] и с тех пор занимался исключительно врачеванием. Ирина Викторовна с сыном переехали к нему в Улан-Удэ.

Возвратившись из школы, Максим следил за тем, как отчим принимает посетителей. Никита прикладывал к их запястью три пальца, слушал пульс и так определял, чем они больны. Если болезнь пряталась и не желала говорить о себе в биении сердца, Никита отправлял посетителя в городскую больницу за рентгеном или анализом крови. Поставив диагноз, назначал травное лечение. В праздничные дни он по лунному календарю высчитывал, каким цветом делать обереги хий мори́ны – буддийские флажки с изображением коня.

По всей квартире эмчи-ламы были развешаны сохнущие травы, свиные жёлчные пузыри, коровьи жилы и оленьи рога. Максим затаённо ходил под ними, представляя, что попал в пещеру горного тролля. Всюду стояли баночки с порошками, орехами и самодельными пилюлями. В больших канистрах хранились растения, названия которых Максим старательно вычитывал – надеялся найти среди них волшебные. В морозильнике, в одной камере с пельменями, неизменно лежал поднос с вымороженной свиной кровью, больше похожей на взрыхлённую почву.

Летом и осенью эмчи-лама на осликах уезжал в Баргузинскую долину собирать травы и коренья. Брал с собой Максима, если тому не мешали школьные занятия. Мама оставалась в Улан-Удэ, работала продавщицей в промтоварном магазине.

Ночёвки под открытым небом в холмистой степи нравились Максиму, несмотря на то что Никита за любую провинность порол его крапивой. Порол сильно, но без страсти. Максим плакал тихо, без криков.

Они с Никитой жили в домике возле Иволгинского дацана[8]. По вечерам у них собирались приезжие хувараки и местные ламы. В сумраке свечей громко молились, били в медные чаши, бренчали колокольчиками, разбрызгивали по стенам водку и разбрасывали щепотки риса – так делали подношения духам. Максим лежал в углу на кушетке и наблюдал за происходящим сквозь дымку благовоний. Боялся пошевелиться, чтобы не привлечь внимания духов. Представлял, что они сейчас пасутся под стеной, собирают крупу, обломки печенья и над чем-то злобно хихикают.

Когда молитвы становились особенно громкими, когда Никита в хмельном беспамятстве начинал мотать головой, дёргать руками, Максим убегал из дома. Прятался в сарае. Знал, что в таком состоянии эмчи-лама может выпороть его ремнём или линейкой. Они были хуже крапивы. В сарае было холодно, но Максим проводил там всю ночь. Прижимался к берёзовой поленнице, укрывался куском брезента. Представлял, что лежит в подземной каморке, куда не добраться ни человеку, ни дикому зверю.

Рассказы о порке и ночёвках в сарае ужаснули маму. Максим говорил о них с воодушевлением и удивился, заметив, что мама плачет. Через неделю они вернулись в Иркутск.

Несмотря ни на что, мама по-прежнему дружила с Никитой. Когда Максим заболел воспалением лёгких, она обратилась именно к нему. Это и возмутило дедушку. Максим глотал горькие настойки и слушал, как они ругаются в соседней комнате.

Первое время после возвращения из Улан-Удэ Ирина Викторовна с сыном жила у отца, в микрорайоне Солнечный. Устроившись администратором в приют, она с Максимом переехала в съёмную комнату на Лисихе. Но вскоре они опять вернулись в Солнечный – мама сошлась с новым мужчиной. Им стал Жигжйт, отец Аюны.

– Опять двадцать пять, – вздохнула бабушка, узнав об этом.

Дедушка только махнул рукой. Устал спорить с дочерью о её мужчинах. Он был наслышан о Жигжите – шамане[9] из древнего бурятского рода, всю жизнь прожившем на берегу Байкала, а теперь переселившемся в Иркутск.

Обратиться к тибетскому врачу посоветовал именно Жигжит. Он хорошо знал Никиту и доверял ему. Собственно, Никита в своё время познакомил его с мамой Максима. Жигжит тоже был врачом, но брался лечить только сложные заболевания. Гсверил Максиму, что в болезнях человека виноваты злые духи – они мстят ему за грехи или пакостят из обыкновенной вредности.

– Духов нужно задобрить. Сделать им подношение или накормить кровью барашка, тогда они отступят, – говорил Жигжит, а Максим, затаившись, слушал.

Называть его папой он не хотел. Но Жигжит был лучше предыдущих отцов: тихий, крапивой не порол, на маму не кричал и всегда пах чабрецом.

Долгие споры закончились тем, что Максима положили в больницу. Виктор Степанович позаботился о том, чтобы его внук лежал в отдельной палате. В итоге Максим скучал все десять дней – прислушивался к тому, как в общей палате смеются другие дети, ждал болезненных уколов и читал буддийские книжки, которые ему приносила мама.

К Новому году он окончательно выздоровел, и последние споры стихли. Началась подготовка к празднику. Приехали тётя Таня и бабушка Дулма. Нужно было плести из бумаги гирлянды, вить из ваты снежинки, развешивать игрушки на ёлке. На кухне просеивали черёмуховую муку для торта. Пахло багульником и смородиной. Бабушка достала из шкафа НЗ – «неприкосновенный запас», хранившийся для особого случая, – банку с вареньем из жимолости. Все вместе лепили пельмени. Максиму разрешили по бурятской традиции положить в один пельмешек девять горошин перца. Тот, кому она попадётся, будет счастлив весь год. Дулма Баировна, смеясь, говорила, что в настоящей бурятской семье в счастливую пельмешку набивают не перец, а навоз.

– Вот это я понимаю, счастье! А тут – перчик какой-то. Съешь и не заметишь, – смеялась она.

Главное правило никто не нарушал, в праздничной гостиной все были веселы и миролюбивы. Ругаться разрешалось только в уединении и тихо. В кабинете Виктор Степанович отчитывал младшую дочь, уже получившую французское гражданство, за то, что она хочет сдать российский паспорт, – предлагал спрятать его и при случае использовать. В спальне Дулма Баировна ругала старшую дочь за неожиданную любовь с шаманом: «Тебе мало нормальных мужиков? О сыне подумай!» На балконе жена дяди Егора ругала его за низкую зарплату, просила уйти из цирка в частную ветеринарную клинику. Дядя Егор молчал и ожесточённо рубил баранью тушу, купленную и уложенную на балкон специально под Новый год.

Мама, тётя Таня и жена дяди Егора возвращались в гостиную заплаканные, но улыбающиеся. С ходу о чём-то шутили, просили сделать музыку погромче и шли к детям, помогали им распутывать гирлянды.

Чем ближе был праздник, тем короче становились ссоры в комнатах и на балконе. Под новогоднее настроение забывались обиды. Можно было со смехом обсуждать и отъезд бабушки в Улан-Удэ, и шаманские истории Жигжита, и даже низкую зарплату дяди Егора.

Своего паспорта тётя Ай-кыс Максиму не дала, но разрешила подводить к ней друзей, чтобы они спрашивали о её полном имени. Максим был доволен и этим.

Он и Аюна ещё не знали, что главное для них событие произошло в кабинете дедушки. Там Ирина Викторовна сказала отцу, что в конце марта уедет в село Курумкан. Она задумала уйти в ретрйт[10]. Это означало, что Ирина Викторовна поселится в дощатой палатке и две недели будет сидеть там в одиночестве: молиться, перебирать деревянные чётки и думать о скорбной участи живых существ. Утром и вечером буддийские монахи будут в узкое оконце передавать ей плошку несолёного риса и кувшин воды.

Мама хотела, чтобы дедушка приютил Максима и Аюну. У них начнутся весенние каникулы, а Жигжит уедет на собрание бурятских шаманов – оно пройдёт на острове Ольхон. Можно было бы отправить детей с ним, однако он попросил не делать этого. Дедушка ответил, что и сам в марте переселится в Листвянку, на берег Байкала, займётся там монографией о жизни нерп, но в конце концов согласился взять детей с собой.

«Бурха́н»

– Чего звонишь-то?

– Чего-чего… Красная тревога, – торопливо ответила Аюна. – Иду к ущелью.

– Я сейчас не могу… – протянул Саша.

– Ничего не знаю.

Аюна положила трубку.

Красная тревога означала, что к «Бурхану»[11] должен явиться хранитель карты. Саше предстоял нелёгкий путь через весь Городок, по окраине Котла, затем по сугробам Рохана, в опасной близости от «Эдораса». Правда, рохирримы в эти дни встречались нечасто. Большинство из них зимой забывало о штабе, предпочитало играть в хоккей.

Ребята жили на окраине Иркутска, в микрорайоне Солнечный, построенном на полуострове Иркутского водохранилища. Здесь у каждого двора было своё особенное название.

Двор, в котором жили Саша, Максим и Аюна, назывался Городком. С ним граничили шесть дворов: Бутырка, Пустырь, Мордор, Стекляшка, Котёл и Рохан. Чуть подальше – Аграба, Болото, Неверхуд и другие. Во дворах стояли свои независимые штабы. Их строили из фанеры, картонных коробок, полиэтилена, шифера – всего, что удавалось натаскать с помойки. Штабы были небольшими, в них едва умещались четыре человека. В больших компаниях внутрь допускался только вождь и его лучшие друзья, остальным дозволялось лишь заглядывать в окошко или люк.

Названия для штаба брали из фильма или компьютерной игры. Предпочтение отдавали «Властелину колец», «Червяку Джиму» и «Скале» с Николасом Кейджем. Если поиграть в «Червяка Джима» удавалось только избранным обладателям приставки Sega, то кассета с «Братством кольца» лежала в каждой квартире – её пересматривали по нескольку раз. Рекордсменом был Владик из Мордора, видевший «Братство кольца» сорок шесть раз и знавший наизусть почти все диалоги. Он даже выучил несколько слов на чёрном наречии, которые особенно зловеще звучали на собраниях «Минас Моргула», названного так по крепости главного злодея из мира Толкиена.

– Минас-чего? – вздыхала мама, когда Максим пытался ей всё это объяснить.

– Минас Моргула! – повторял Максим, понимая, что мама не запомнит дворовых названий и никогда не разберётся в населяющих его народах.

Сердцем каждого штаба была «фишка». Под «Эдорасом» рохирримы выкопали яму. Настоящий двухметровый колодец, на дно которого вела деревянная лестница. Вся жизнь рохирримов проходила в этом пахнущем влагой и плесенью колодце, а верхний этаж, сколоченный из фанеры, был чем-то вроде маскировочного колпака. На стенах висели старые половые тряпки, они прятали бахрому корней и сыпучие борозды в земле. Внизу лежали матрас и связки коричневого поролона. Рохирримы мечтали прорыть тоннель, как можно более глубокий и широкий, чтобы сделать в нём тюрьму – запирать туда мальчишек из других штабов.

В Городке стоял VX2. Его построили вокруг берёзы. Единственный штаб, в котором можно было встать в полный рост. От его крыши с деревянным люком начиналась верёвочная лестница. Она вела к сидушке на ветвях, откуда просматривался весь двор.

В «Баргузине»[12] на Пустыре пол был выложен крышечками от газировки. «Паслён» из Колодца был украшен настоящими дорожными знаками. Папа паслёночного вождя работал в ГАИ. Стены «Минас Моргула» из Мордора были покрыты наклейками из «Властелина колец». Их покупал Владик. Его прозвали Богатеньким Ричи. Владик хвастал, что у него даже в туалете есть телефон, что в его квартиру провели две линии, одну – для интернета:

– И заметьте, это незаконно. Нельзя сразу два телефона в одну квартиру. Но папа договорился. Вот так.

Именно Владик обеспечивал «Минас Моргул» запасом пулек, покупал им пистолеты, а прошлым летом повесил там новенький дартс. Бросать дротики на полтора метра было неудобно, но мордорцы не переставали хвастать, что проводят у себя соревнования по дартсу, на которые не пускают посторонних. Несмотря ни на что, над Владиком смеялись. Даже в «Минас Моргуле» считали, что у него изнеженное девчачье лицо. В штаб его пускали только из-за наклеек, пулек и дартса.

Пульки и пистолеты брали на войну. Все штабы воевали против всех. История Солнечного не знала ни одного союза. Ребята опасались, что вслед за первым союзом последует второй, со временем войны прекратятся, а значит, и штабы будут не нужны. Останется только разрисовать асфальт квадратами, надеть юбки и с глупым видом прыгать вслед за девчонками. Так сказал Сёма из «Минас Моргула», когда далёкая «Сопка» предложила ему объединиться для совместной атаки на «Паслён».

Именно «Минас Моргул» впервые заставил другой штаб платить дань. Правда, дань они собирали с «Карусели» – штаба, построенного первоклашками из картона и веток. Это был скорее шалаш, чем штаб. Он стоял неподалёку от двадцать второй школы, возле китайского общежития. Сёма случайно наткнулся на «Карусель». Он и не думал связываться с малышнёй, хотел только заглянуть внутрь – на случай, если там найдётся что-то интересное, но тут же получил по ногам два выстрела из духарика[13]. Рябина перепачкала ему штаны, и Сёма рассвирепел. Хотел разнести «Карусель», но вместо этого договорился с его обитателями, что они каждую неделю будут передавать в «Минас Моргул» упаковку цветных пулек. Пообещал им защиту от врагов, если такие найдутся, и даже помог укрепить стены кусками фанеры.

Когда «Карусель» впервые запросила помощь, из Мордора выдвинулась армия. Впереди шёл Сёма с новеньким автоматом и запасом чиркашных петард – такие не нужно поджигать, достаточно чиркнуть о спичечный коробок. За ним нестройным шагом шли ещё пятеро мальчишек. Они были уверены, что на их вассалов напали ребята из «Паслёна», и готовились к настоящей войне. Братья Нагибины надели наколенники и налокотники. Карен вместо щита взял алюминиевую крышку от ведра. А Мунко, больше известный как Пеле, нацепил на голову старый хоккейный шлем. Но воевать ни с кем не пришлось. Первоклашкам из «Карусели» наскучило быть единственным малышнёвым штабом, и они разделились. Построили ещё один штаб напротив старого и стали обстреливать друг друга из духариков и плевалок. «Паслёном» тут и не пахло. Недолго думая, Сёма взорвал две петарды, для острастки стрельнул из автомата и объявил войну оконченной. Заодно обложил данью новый штаб.

Целью штабной войны было уничтожить вражескую фишку. В «Эдорасе» нужно обвалить колодец, в «Баргузине» – расковырять пол из крышечек, в «Минас Моргуле» – содрать наклейки. При штурме использовали весь боевой арсенал. Закидывали петардами, обстреливали из рогаток и даже пуляли огнями из фейерверков. До настоящих драк доходило редко. Мальчишки сходились стенка на стенку, толкались, обзывались, обменивались вежливыми пинками, но кулаков не поднимали.

Открытое противостояние чаще всего заменяли мелкие диверсии. Можно было обмазать вражеский штаб собачьими какашками, бросить в открытый люк коробок с тараканами, пакетик с мочой или бомбу-вонючку из тлеющих семечек в фольге. После этого нужно было бежать во весь опор и как можно дальше. Во дворах Солнечного все привыкли к погоням. Не удивлялись, увидев, как один мальчишка, давясь от смеха, несётся прочь, а за ним летят другие, красные от злости и перепачканные чем-нибудь неприятным.

Диверсии случались и крупные. В стену вражеского штаба закладывали бутылку с водой и карбидом, большие новогодние петарды или самодельную взрывчатку из пороха и спичечных головок. После одной из диверсий сгорела «Ранетка» – первый и последний девчачий штаб. Он стоял на окраине Городка, возле ранетного сада. Его стены были выкрашены яркой оранжевой краской, но в прочем он не отличался от других штабов. Фишки у него не было. Не успела появиться. Войну «Ранетка» никому не объявляла, нападать ни на кого не хотела. Девчонки просто сидели внутри, пили чай, ели печенье и поглядывали в окошко. Всех это раздражало. Не сговариваясь, другие штабы стали по очереди нападать на «Ранетку». Так и сожгли. Кто-то облил её бензином. Подумал, что огнём напугает сидевших внутри девчонок. Напугал. И не только их. Приезжала пожарная машина. Взрослые грозились уничтожить штабы, но от огня никто, кроме самой «Ранетки», не пострадал, так что историю со временем забыли. Штабы никто не тронул. О том, кто был тем умником-поджигателем, ходили разные слухи. Каждый двор грешил на другой, но все подозревали, что бензин принёс Прохор – из VX2. Он всегда говорил, что не позволит построить в Городке ещё один штаб.

В прошлом году Максим и Аюна попробовали вступить в VX2. Ничего хорошего из этого не получилось. Их приняли, но внутрь не пустили. О том, чтобы подняться на берёзу, не было и речи. Пришлось задуматься о создании собственного штаба.

Нужно было выбрать ещё не занятый двор. Стекляшка и Котёл сразу отпали. Ходить там страшно даже днём. Аграба считалась хорошим двором с красивой площадкой, но до неё далековато. Выбор пал на Бутырку, на рохирримском наречии известную как Осгилиат. Гулять там ещё опаснее, чем в Стекляшке, но в Бутырке таилось одно уютное местечко. Именно там ребята построили свой «Бурхан».

В центре Бутырки располагалась заброшенная детская площадка. На старых перекошенных качелях, на лавках и поваленных истуканах сидели старшеклассники. Пили пиво, лузгали семечки, слушали музыку из магнитофонов, одним словом, делали всё то, что в Бутырке делали и взрослые, только те собирались у подъездов. Кроме того, старшеклассники резались в карты, играли в ножички, дрались, иногда бренчали на гитаре. О штабах они не помышляли. Максиму, Саше и Аюне это было на руку.

На окраине Бутырки, сразу за детской площадкой, начинался густой чепыжник. В переплетение бирючины, пузыреплодника и таволги не забредали даже собаки. Чепыжник тянулся до угла между двух перпендикулярно стоявших домов. Щель между домами была до того узкой, что в неё и кошка бы протиснулась с трудом. Получился защищённый с двух сторон лес из кустарников. Ребята называли его Тайгой.

С балконов туда сыпался мусор. Убирать его никто не хотел, и со стороны Тайга казалась застывшим взрывом на помойке. Все ветки были увешаны носками, арбузными корками, пакетами, овощными очистками, обмякшей бумагой и чёрными лентами из магнитофонных кассет. Саша называл эти кусты новогодними ёлками бомжа. Вместо праздничных звёзд на них красовались мусорные мешки, которые кому-то было лень нести до мусоропровода.

– Лучшего места для штаба не найти! – заявил Максим.

Аюна и Саша не спорили.

Штаб решили поставить в самом углу, возле домов. Пробраться туда напрямик от детской площадки невозможно. Оставалось два пути. Узкий коридор вдоль одного дома и тоннель под балконами второго дома.

Вечерами, прячась от других ребят, Максим, Аюна и Саша несли к Тайге картонные коробки, доски, мотки верёвок. На свалке за молокозаводом Саша нашёл ржавый лист жести, а Максим притащил с Ангары обгоревшую покрышку. Строительство продолжалось весь август. В ход шли гвозди, клей, строительная липучка. Ребята даже сделали вылазку к Неверхуду – из щелей панельного дома наковыряли поролонового уплотнителя.

Когда внешние стены «Бурхана» были оклеены полиэтиленом, а внутренние – старыми обоями, которые ребятам отдал Жигжит, Максим торжественно объявил строительство оконченным. Теперь в штабе можно было жить.

Получилась просторная коробка два метра в ширину, полтора метра в длину и высоту. Дверь без петель. Скорее съёмная стена, чем дверь. Ребята хотели следующим летом укрепить штаб кирпичом и после этого сделать на крыше настоящий люк, по примеру VX2.

Внутри были устроены четыре сидушки. Самая большая и удобная – на покрышке, набитой поролоном. Две другие – на деревянных ящиках, найденных на помойке за рынком. Ещё одна была грубо сколоченной и хромающей на обе ноги лавкой. Под покрышкой в земле прятался тайник. Там хранили штабную амуницию: новенькие духарики из шприцев и напальчников, две рогатки, несколько пакетиков с водой, запас пулек и рябины. Самым ценным в тайнике было ружьё с пластмассовым прицелом, съёмным магазином на пятьдесят пулек и запасной, хорошо промасленной пружиной. Саша и Максим купили его на общие деньги. Специально ездили в центр города, на шанхайку[14].

В штабе было уютно. Скрывшись за его стенами, ребята чувствовали себя в безопасности. Странный запутанный мир оставался снаружи. Внутри всё было просто и понятно.

Эжи́ном[15], то есть хозяином, штаба считался белёк[16] – новорождённый щенок нерпы. Справа от двери в коробке из-под сандалий Аюна устроила алтарь. В центре алтаря она поставила керамическую фигурку белька, назвала его Тюлькой. Рядом закрепила лампадку и складную иконку – их принёс Саша. Там же лежали цветные ленты от шаманского костюма, которые Аюна выпросила у Жигжита, и несколько вкладышей от жвачки Turbo, их положил Максим. Всё это размещалось на буддийском хадаке[17] – голубом ритуальном шарфике, который пожертвовала в штаб Ирина Викторовна.

Заходя в «Бурхан» и покидая его, ребята делали подношения эжину— клали на алтарь конфетку, щепотку риса или сухарик. Раз в неделю Аюна выносила старые подношения к заливу у Байкальского тракта, высыпала их в воду. Конфеты, правда, брала себе и распределяла между ребятами.

– Зачем мы кладём подношения, если эжин их не ест? – спросил однажды Саша.

– Дурак ты, Людвиг. Конечно, ест. И очень доволен. Поэтому защищает. Пока мы в штабе, нас никто не тронет. Даже взрослые. Тюлька им не позволит.

– А если ест, почему они остаются?

– Кто?

– Конфеты!

– Потому что эжин съедает не саму конфету, а её дух. Неужели не понятно? Нам остаётся пустая оболочка. Она сладкая, но пользы в ней никакой нет. Это как… ну как овощи варить слишком долго, и все витамины из них выйдут.

Саше возразить было нечего.

Тоннель под балконами забаррикадировали. Навалили там всё, что не удалось прикрутить к штабу, и хорошенько присыпали землёй. Не удовлетворившись, набросали сверхубитые кирпичи и стекло. Никто не должен пройти к штабу с этой стороны. Остался лишь узкий проход вдоль другой стены. Проход выводил напрямик к Аргунскому ущелью, отделявшему торцы двух разных домов.

Проверив надёжность баррикады, подёргав ветки кустов, Максим с Сашей признали, что их штаб – самый скрытный и самый защищённый штаб Солнечного. Даже к «Сопке» за Пятаком пробраться проще, чем к «Бурхану», а там нужно лезть через помойные овраги!

Фишкой «Бурхана» стала подробная карта всех дворов по эту сторону проспекта Жукова. Такой карты не было ни у кого. На ней указаны не только дворы с названиями на всех известных наречиях, но также штабы, подъезды с открытым чердаком, запасные тайники с пульками и карбидом, незаколоченные спуски в подвал, особо опасные зоны с крикливыми тётками, места обитания диких собак и многое другое.

Каждую неделю Максим с Аюной и Сашей отправлялись в разведку – собирали новые сведения для карты. Им довелось побывать даже в Темнолесье у детского сада и высчитать, в какие часы бабка Психоворон покидает своё Гнездо. С тех пор они ни разу не попадались ей на глаза и не слышали её пьяных окриков.

К следующему лету Максим надеялся расширить поиски и отыскать легендарный «Авалон» – богатый, но давно утерянный штаб. Его построили ребята из детдома. Натаскали туда матрасов, простыней, одеял. По стенам висели мягкие игрушки, бусы, зеркала, картинки с упаковок от Dendy и Sega. Детдомовцы никому не говорили, где построен их штаб, а потом исчезли. Просто перестали приходить в Городок. Должно быть, их куда-то увезли. Тайна «Авалона» осталась нераскрытой.

Было много версий, где именно его искать. Кто-то говорил, что «Авалон» построили в подвале или на чердаке. Другие утверждали, что легендарный штаб стоит по ту сторону Байкальского тракта, за молокозаводом. Третьи указывали на малоисследованные переулки возле Сибэкспоцентра. Прошлым летом сразу три штаба: VX2, «Минас Моргул» и «Сопка» – объединились в Первый крестовый поход, целью которого было прочесать отдалённые дворы Солнечного. Они ничего не нашли, поругались, стали нападать друг на друга, и поиски закончились обыкновенной войной. О том, чтобы собрать Второй крестовый поход, пока что не было речи, но все понимали, что он необходим. На очереди стояли свалки и холмы за Байкальским трактом. Там поблизости таилось ещё одно китайское общежитие, и ходить туда небольшой группой боялись даже мордорцы.

Так далеко Максим, Саша и Аюна не заходили, но и в границах Солнечного им удалось отыскать нечто ценное. Главной добычей в прошлом подустал ком строительной липучки, найденный в подвале тринадцатого дома. О нём никто не знал. Вынести его было невозможно, он весил не меньше тонны, и ребята довольствовались тем, что постепенно выщипывали из него небольшие порции. Лепили их везде, куда только дотягивались руки. Максим даже облепил стол в дедушкиной гостиной. За это ему влетело от мамы. Дедушка заставил соскребать всё ножом, а потом драить тряпками.

Хранителем карты назначили Сашу. Максим завидовал ему и, чтобы уравняться с ним в правах, объявил себя хранителем печати. Для такого дела стащил у мамы одну из печатей приюта, в котором она работала. После скандала и долгих нравоучений пришлось вернуть её и заменить самодельной – из картошки.

Аюна в свою очередь была хранителем холбого – маленького колокольчика с конной трости шамана. Она говорила, что нужно позвонить в него и произнести правильные слова, тогда на помощь придут добрые духи. Они укрепят стены штаба, сокроют его от глаз врага, а взрослых уведут в сторону, если те вдруг заинтересуются «Бурханом».

Держать карту в «Бурхане» Саша отказывался и всегда забирал домой. О её существовании и об открытии нового штаба было объявлено на Первом совете всех штабов. Он прошёл в Алькатрасе. Вожди собрались, чтобы договориться об основных правилах войны. После долгих споров, едва не закончившихся дракой, объявили Великое уложение. Договорились, что на штабы нельзя нападать после десяти вечера, когда большинство ребят расходится по домам. Нельзя воевать и в будние дни до часу дня, когда все сидят в школах. Хранителем Уложения назначили Артёма из «Сопки», больше известного как Бобёр. Он завёл тетрадь, куда внёс названия штабов, а также указал их фишки.

Тем же вечером Максиму устроили посвящение в вожди. Церемонию вёл Бобёр. По древнему обычаю Максим прошёл проверку «на пацана» и получил благословение. Он встал посреди песочницы в окружении ребят. Вытянул правую руку тыльной стороной вверх. Бобёр достал из кармана сигаретный окурок. Оторвал от него папиросную бумажку размером с горошину. Положил её Максиму на запястье и поджёг. Бумажка начала тлеть. Эта часть испытания называлась «проверкой на стукача». Максим сдавил зубы. Боль прожигала кожу, колючей пульсацией расходилась до плеча. Сёма из «Минас Моргула», Прохор из VX2, Леший из «Эдораса», Зорикто из «Баргузина», Джаник из «Сопки» и Митя из «Паслёна» – вожди основных штабов Солнечного – стояли вокруг Максима плотным кольцом. Обняв друг друга за плечи, сдавленно ухали:

– Пацан! Пацан! Пацан!

Бумажка продолжала тлеть. Над ней выкручивалась струйка серого дыма. Максим уже не чувствовал боли. Он и сам пришёптывал:

– Пацан. Пацан. Пацан.

Тление закончилось.

– Не стукач, – признали все.

Пришло время второго испытания. Бобёр смахнул пепел с руки Максима. Достал из кармана пластиковую палочку от чупа-чупса. Поджёг её. Крутил в пальцах, ожидая, когда она как следует разгорится. Затем поднёс к Максиму. Капнул расплавленной пластмассой в ту самую точку, где только что тлела бумажка. Боль резко вернулась. Максим вздрогнул, но удержал руку. Прошло несколько секунд. Пластмасса остыла, и Бобёр звонко ударил по запястью Максима. Следом ударил каждый из вождей. Это означало рождение нового вождя.

С этой минуты штаб «Бурхан» был окончательно признан врагом, с которым можно воевать и которому не зазорно проиграть. Покраснение на руке не сходило несколько дней. На ожоге вздулся мутный волдырь, но Максим гордился им, знал, что на его месте появится шрам, который в Солнечном называли «пацанской меткой». Такая была у каждого вождя.

Сидя в «Бурхане» на тронной покрышке, Максим разглядывал свою метку, вспоминал тот день, когда прошёл посвящение, и слушал Аюну.

– Тыс ума сошла! – воскликнул Саша, узнав, зачем Аюна объявила красную тревогу.

– Помолчал бы, если трусишь! – возмутилась она.

– Ничего я не трушу.

– Вот и помолчи.

Саша скривился. Снял запотевшие очки и принялся тереть их платком.

План Аюны, который она назвала «Смерть Саурону», в самом деле грозил большими опасностями. Но Аюна знала, что Максим и Саша не откажутся от него. Возможность ослабить штаб мордорцев была слишком соблазнительной.

Саурон жив

– Ну что, согласны? – не унималась Аюна.

– Подожди. – Максим потуже затянул шарф. В штабе было холодно, несмотря на то что они осенью замазали щели клеем и облепили фанеру новым слоем картона. – Расскажи ещё раз, что там с Сёмой.

Аюна замерла и прислушалась:

– Хвоста нет?

– Чего? – не понял Саша.

– Не чего, а кого. Кто-нибудь шёл за вами?

– Нет.

– Давай про Сёму! – Максим чувствовал, что замерзает. Надо было надеть свитер.

Сёма. Вождь «Минас Моргула». Толстый, ходивший вперевалочку мальчишка. На самом деле его звали Сумбер, но весь двор называл его Сёмой. У него были тёмные спелые щёки, над которыми чернели узкие бойницы глаз. Вздыбленная чёлка до половины прикрывала лоб, в остальном голова была бритой. Во рту у него всегда болтался кулак жевательной резинки.

– Значит, Сёма, – начала Аюна. – Я вчера придумала, как его ослабить. А заодно ослабить весь «Минас Моргул». То есть я уже давно придумала, но раньше у меня не было ширэ.

– Чего? – перебил Саша.

– Ширэ. Шаманский ящик. Мне папа подарил на Новый год.

– Ты не говорила.

– Аты не спрашивал.

– Как я могу спрашивать о том, чего не знаю?

– Да помолчите вы! – не выдержал Максим. – Аюн, говори нормально.

– Как я могу говорить и молчать одновременно?

– Началось. – Саша закатил глаза.

– Ох, Людвиг, напросишься ты у меня. – Аюна нахмурилась. Она всегда называла Сашу по фамилии, если злилась на него.

– Что ты предлагаешь? – Максим скрестил руки и дрожал. – Говори скорее, я тут мёрзну.

– Одеваться надо теплее, – огрызнулась Аюна.

– Аюн… – умоляюще протянул Максим.

– Ладно.

У Аюны было светлое, чуть вытянутое лицо. Щёки – по-бурятски налитые, красивые. Из-под меховой шапки с помпонами выбивались пряди густых чёрных волос.

– Так вот, ширэ. У папы есть такой же, только у него большой. Он там держит шаманские костюмы, маски, бубны хэсэ, конные трости морин хо́рьбо, хур[18] и всё такое. У меня ничего этого нет. В моём ширэ только мешочек чабреца, онго́ны[19], две шкурки белых мышей и несколько угольков с жертвоприношения.

– Негусто, – прошептал Саша.

– Ошибаешься, очкарик, – туг же ответила Аюна.

– Не называй меня так!

– А я и не называю.

– Только что назвала!

– Тебе послышалось.

– Прекратите! – шикнул Максим.

– Этого вполне достаточно, – продолжила Аюна. – Защитный обряд я, конечно, не проведу. Зато могу нарисовать зя.

– Какое ещё «зя»?

– Это как оберег, только наоборот. Он призывает несчастья. Зя, как крышка, накрывает семью, и боги не слышат ни их молитв, ни их обрядов. Понимаешь? Богам кажется, что в семье про них забыли, они обижаются и перестают помогать. Тогда на семью сваливаются всякие случайности, от которых раньше оберегали боги.

– Ты хочешь отомстить Сёме?

– Никому я не собираюсь мстить. Ничего ты не понял! Сёму накроет крышка…

– Это я понял.

– Ох, Людвиг, не нравишься ты мне.

– Да слушаю я, слушаю.

Аюна вздохнула, успокаивая себя.

– Зя спрячет Сёму от богов, и удача отвернётся от него. Он с Владиком поругается, и тот не будет им пульки покупать. Или дворники вообще разберут их штаб. Ну или Нагибины переедут в другой район. Они вообще не отсюда.

– Да, они из Ниловки. Хорошо бы их туда забрали.

– Вот! – торжественно заявила Аюна. – Зя всё это устроит. Ну или не так явно. Может, у них там в «Минас Моргуле» эпидемия гриппа начнётся.

– Чудненько.

– Ловко, – улыбнулся Максим. – Надо было раньше так сделать!

– Говорю же, раньше не могла.

– А как выглядит твоя зя?

– Она не моя. Это рисунок. Я уже всё сделала. Нужно начертить на мышиной шкурке человеческую фигуру – вниз головой. Я чертила угольком от жертвоприношения, чтобы зя стала ещё сильнее. А когда рисуешь голову, нужно закрыть глаза и представить самое страшное, что с тобой случалось. Представить так, чтоб страх вернулся, чтоб ты весь задрожал, чтоб дрожь сама нарисовала голову фигуры.

– Что же ты представила? – поинтересовался Саша.

Максим был уверен, что Аюна опять вспыхнет, скажет что-то вроде «Не твоё дело, Людвиг!». Но вместо этого она вздохнула, пожала плечами, а потом заговорила так, будто Саша ни о чём не спрашивал:

– Нужно пронести зя в квартиру Сёмы.

– И как мы это сделаем? – удивился Максим.

– У меня есть план.

– Надеюсь, не сегодня? – протянул Саша.

– Ты что! – взвилась Аюна.

В её глазах мелькнул до того глубокий страх, что Саша растерялся и лишь неуверенно пробормотал:

– Да мне сегодня в комнате надо убрать. А то мама не отпустит. Я же хотел завтра на горку… Кстати, пойдёте со мной?

– Нельзя, нельзя! – Аюна вскочила с сидушки и ударилась головой о крышу.

– Ещё пара таких ударов, и от штаба ничего не останется, – заметил Максим. – Надо было не клеем замазывать швы, а бетоном.

Аюна даже не улыбнулась. Принялась торопливо объяснять:

– Зя нужно подбросить сегодня. Она ожила, я это чувствую. Если её правильно делаешь, она срабатывает как ловушка – затягивает злого духа и потом питается его энергией. Ночью дух выходит из неё в виде мёртвой женщины и виснет на потолке вниз головой. Вреда он не приносит, потому что слепой. Но шамана, который его поймал, видит. И если шаман не прошёл четырёх посвящений, он его съедает. А я ведь и первого посвящения не проходила. Рано ещё. Если не подбросить зя, этой ночью мёртвая женщина меня съест. А ест она изнутри, начинает с ног. И внешне ты остаёшься нормальным, а внутри – пустой, как кукла.

Максим и Саша переглянулись. Им стало не по себе. Максим даже согрелся и на мгновение перестал дрожать. Он жил в одной комнате с Аюной, и ему совсем не хотелось проснуться ночью от того, что по потолку, как таракан, ползёт мёртвая женщина.

– Она у тебя с собой? – прошептал Саша.

– Зя?

Саша кивнул.

– В кармане.

– Чудненько…

Ребята склонились над картой дворов. Им хватило нескольких минут, чтобы обсудить и принять план Аюны. Договорились пока что разойтись, а через два часа встретиться под Алькатрасом. Максим хотел переодеться. К тому же он обещал зайти к дедушке, нужно было снять игрушки с новогодней ёлки. Старый Новый год давно отметили, близился февраль, и ёлка начала осыпаться.

У Саши было более ответственное задание. Ему предстояло навести порядок в комнате и запротоколировать итоги двадцать седьмого совещания в штабе. Записи он вёл в толстой тетради с твёрдым переплётом. Секретную информацию вносил шифром пляшущих человечков, который позаимствовал у Шерлока Холмса.

– Куда? – Аюна дёрнула Максима за рукав. Он уже открыл дверь и хотел выбраться наружу. – Забыл?

– Забыл…

Покопавшись в кармане, Максим нашёл две барбариски. Положил их перед Тюлькой на алтарь. Мысленно поблагодарил его за защиту и только после этого вышел из штаба.

Через два часа, как и договаривались, ребята подошли к Алькатрасу. Сейчас домик и его покрытая жестью горка пустовали. На улице минус двадцать. Пахло колючим холодом. Если сильно вдохнуть носом, стенки ноздрей ненадолго слипаются. Снег мягко скрипел под ботинками. По рябинам и деревянным истуканам белым налётом проросла куржуха[20]. Стеклянное чистое небо было высоким и лёгким.

– Принёс? – заговорщицки спросила Аюна.

– Отец убьёт, если узнает, – ответил Саша.

– Принёс?!

– Да принёс, принёс. – Саша похлопал себя по куртке.

Во внутреннем кармане у него лежал баллончик с пеной для бритья.

– Тогда идём.

Опасаясь, что Сёма увидит их в окна и заподозрит неладное, ребята пошли в сторону Котла. До Сёминого подъезда от Алькатраса было метров тридцать, но прямой путь не предвещал ничего хорошего.

Ребята спустились к рынку, издали поглядывая на заваленный сугробами «Эдорас». Вышли к Кораблику – длинному кирпичному дому, за пределами Рохана больше известному как Навуходоносор. По улице Ржанова дошли до Неверхуда. Отсюда виден тринадцатый дом, куда Саша ходил на кружок по керамике. Обогнули Пустырь, прошли заснеженный Тролегор – в опасной близости от границ Мордора. Перебежками, прячась под балконами первых этажей, одолели участок тропы, с которого просматривался «Баргузин», проскочили Вонючее ущелье и наконец оказались у подъезда Сёмы.

Задыхаясь от волнения и стараясь не шуметь, открыли дверь. Первый этаж был затянут тёплой влажной дымкой. Лестницу, перила и стены покрывала ледяная корка. Дымка была весьма кстати. Ребята боялись, что Сёма или его мама, Гэрэлма Зоригтуевна, посмотрят в дверной глазок.

Прокрались на второй этаж и дальше поднимались спокойнее. На пятом этаже, за дверью, обитой коричневым дерматином, жила Арина Гарифовна – учительница географии из двадцать второй школы. Она хорошо знала Сёму и недолюбливала его, как, впрочем, и всех соседей-бурят. Аюна придумала воспользоваться этим.

Максим торопливо разжевал жвачку. Сделать это было непросто, так как она одеревенела на морозе. Похвастал перед Сашей новым вкладышем Turbo, затем старательно залепил жвачкой дверной глазок Арины Гарифовны.

Саша достал баллончик. Встряхнул его и большими белыми буквами вытянул на стене: «Саурон жив». Это лозунг «Минас Моргула», чьи приспешники писали его на асфальте, партах, тетрадях и в учебниках, за что не раз получали взбучку от учителей. Расчёт был точным.

Аюна тем временем вынула из кармана стеклянную банку. Замахнулась. Подмигнула Максиму и со всей силы бросила её в угол. Грохнуло так, будто столкнулись две машины. Осколки разлетелись по площадке. Эхо пролетело по подъезду.

Ребята замерли. Затаив дыхание, прислушались. Из квартиры Арины Гарифовны донеслись голоса, и тут же щёлкнул замок в двери. Ребята ломанулись вниз. Саша, проскользнув по лесенке и едва не упав, выронил баллончик. Подбирать его не было времени.

С топотом промчались по этажам. Замедлились только на ледяной корке первого этажа. Выскочили из подъезда. Кто-то должен был остаться под лестницей у Сёминой квартиры. Нужно было убедиться, что Арина Гарифовна пришла ругаться с его родителями. Аюна надеялась, что разъярённая учительница уведёт Сёму с его мамашей наверх, чтобы показать им место преступления. Оставаться в подъезде никто не хотел. Ещё в «Бурхане» решили, что выбор сделают по жребию, и теперь дрожащими руками под торопливое «комане-борбане эй-зи-ко!» выбросили два «колодца» и «ножницы». Проиграла Аюна.

– Чудненько, – прошептал Саша.

Аюна хотела что-то сказать ему в ответ, но вместо этого вздохнула и быстрым шагом вернулась в подъезд. Саша с Максимом перебежали в Вонючее ущелье, затаились там возле изгороди. К счастью, зимой ущелье было не таким уж вонючим.

Долго ждать не пришлось. Вскоре они увидели, как из-за угла машет Аюна.

– Сработало! – взволнованно прошептала она, когда Саша и Максим переметнулись к ней. – Даже лучше, чем хотели! Гарифовна полподъезда подняла и с криками примчалась к Цыдыповым. Уже перегрызлась с Гэрэлмой. Та говорит, Сёма в ванной лежал. А та говорит, значит, это его дружки, потому что такую дурость только они пишут. Сёму из ванной вытащили и поволокли наверх разглядывать пену.

– Чего мы ждём? – занервничал Саша.

– А ничего! – Аюна так развеселилась, что не стала ему грубить. – Побежали!

Как и предписывал утверждённый в «Бурхане» план, Саша встал в подъезде «на шухере» – заслышав, что Цыдыповы спускаются, он выскочит на улицу и предупредит друзей.

Максим с Аюной подошли к окну первого этажа. Форточка была открыта. Большего и не требовалось. Это прямой вход в комнату Сёмы.

– Сними пуховик, – прошептал Максим.

– Зачем? – удивилась Аюна.

– В форточку не пролезешь, да и порвёшься вся.

– И правда, – согласилась Аюна.

Сбросила куртку. Помедлив, стянула и свитер, отдала его Максиму. Осталась в красной футболке и синей поддёвке. Аюне сразу сделалось зябко. Приплясывая на месте, она вытащила из куртки короткий свёрток – весь обвязанный цветными нитками и верёвочками.

– Зя? – спросил Максим.

– Угу. – Аюна кивнула. – Давай!

Максим нагнулся, подставляя спину. Не успел спросить, сможет ли Аюна взобраться, как она вспрыгнула на него, словно кошка, заметившая поблизости собаку. Максим охнул. Упёрся руками в заиндевевший цоколь. Почувствовал, что упадёт, хотел сказать об этом, но тяжесть на спине вдруг пропала. Выпрямившись, он увидел, что Аюна стоит на внешнем подоконнике и обдирает с форточки комариную сетку.

– Ох и влетит нам, если что… – Максим качнул головой.

Зелёная сетка спикировала вниз, и Аюна стала подтягиваться, неловко скользя ботинками по стеклу.

Максим боязливо оглядывался по сторонам. Радовался, что сбоку их отчасти прикрывает балкон. Когда в следующий раз посмотрел на Аюну, она уже была внутри.

– Что там? – громко прошептал Максим.

– Тепло, – отозвалась Аюна.

– Спрятала?

– Тихо ты!

У Максима дрожали руки, он не знал, от чего больше – от страха, от холода или от любопытства. На мгновение он даже разозлился на друзей. Они-то спрятались, а он стоит тут на открытом месте, и его схватят в первую очередь. Чтобы унять дрожь, Максим дотянулся до наличника и, подтягиваясь на нём, стал прыгать на месте – так мимолётно заглядывал в окно и заодно согрелся.

Всё, что он видел в комнате, разбилось на отдельные картинки.

Вот Аюна шарит по столу Сёмы. Ищет какие-нибудь записи по штабу. «Может, у мордорцев есть своя карта. Интересно было бы взглянуть». Вот она распахнула шкаф. Опять что-то ищет. Кровать у Сёмы не заправлена, одеяло свешивается на пол. На полинявшем диване разбросаны картриджи от Sega.

Вот Аюна стоит посреди комнаты. Не знает, куда приткнуть зя. Максиму стало жаль Сёму. Теперь ночами с его потолка будет свисать мёртвая женщина. Но Аюна сказала, что они не увидят друг друга. Сёма чихнёт, если волосы духа прощекочут ему лицо, но не более того.

Вот Аюна опустилась на колени. Теперь её не видно, как ни прыгай. Максим запыхался. Стало жарко. Он подумал, что Аюна прячет зя под ковёр, и мысленно с ней согласился – хорошее место. Ещё можно прилепить за постером Demo. «Неужели Сёма слушает такую музыку? Хорош Саурон…»

Вот Аюна встала. Улыбается. Значит, спрятала.

Вот она идёт к окну.

Вот за ней открывается дверь.

За порогом, в коридоре, стоит мужчина в тельняшке и разношенных кальсонах. Это Чимит Сергеевич – отец Сёмы.

Аюна!

Максим повалился на снег. Вжался в стенку цоколя. Перед ним замерцали цветные искры. Сердце смёрзлось и глухими ударами колотилось в груди.

Услышал, как вскрикнула Аюна.

«Поймали! Нам конец!» – замельтешило в голове у Максима. Так и подмывало броситься прочь от подъезда, через весь Городок мчаться домой. Аюне всё равно не помочь, она погибла. Максим привстал, с надеждой посмотрел на Алькатрас и тут же осадил себя: «Нет! Никуда ты не побежишь». Максим знал, что никогда не простит себе бегства, но страх липкими пальцами выщупывал под рубашкой живот и подмышки. Неизвестно, чем бы закончились его терзания, но тут Максим услышал разговор:

– Юнка, ты, что ли?

– Я, дядя Чимит. Дядя Чимит, не держите меня, мы же только играем. Дядя Чимит…

– Да никто тебя не держит, чего пищишь-то? В форточку, что ли, залезла?

– Дядя Чимит, мы только играем.

– Мы? Ты что, не одна тут?

– Одна!

Максим не стерпел. Встал. Хотел подпрыгнуть – показать себя, крикнуть. Но так и не осмелился. Замерев, слушал.

– Дядя Чимит, пустите меня.

– Да господи, что ты заладила-то? Говорю же, не держит тебя никто. Ты, что ли, там с Сумбером стену разукрасила?

– Можно я пойду?

– Ну вы даёте, конечно. Стой! Опять в форточку? Давай уж через дверь. Убьёшься ещё.

– Не могу. Не говорите Сёме… то есть Сумберу. Не говорите, что я тут была, а то игры не получится.

– Ладно, ладно. Подожди, я хоть окно тебе открою. А ты как без куртки-то?

– Так она на улице. Спасибо!

Максим отошёл от стены. Он теперь стоял смелее, даже поздоровался с дядей Чимитом. Тот, содрав со швов утеплительные ленты, распахнул внутренние, а затем и внешние створки.

Спрыгнув в снег, Аюна быстро оделась. Подняла лежавшую поблизости комариную сетку и протянула её наверх:

– Дядя Чимит…

– Да-да, починю.

– И…

– И никому не скажу. Только в следующий раз выбирайте игры поспокойнее. А то Гарифовна раскричалась, аж собаки завыли.

– Дядя Чимит, вы душка!

Чимит Сергеевич в ответ рассмеялся. Аюна и Максим переглянулись, улыбнулись друг другу и помчались в Городок, к Алькатрасу.

Чимит Сергеевич был совсем не похож ни на свою жену, сварливую Гэрэлму, ни на своего пакостного сына Сёму. Ребята из Городка и ученики двадцать второй школы, где он работал сторожем, любили дядю Чимита. Даже поговаривали, что он вовсе не из Цыдыповых, а только живёт с ними. «Должно быть, проспорил», – говорил Коля из Бутырки.

У дяди Чимита была на удивление маленькая, к тому же наголо выбритая голова. Лицо тёмное, со светлым пятном на щеке. А руки большие, мускулистые. Дядя Чимит был бухэ, то есть силач. Он ездил в Улан-Удэ на соревнования по бухэ барилдаану[21] – бурятской борьбе. Ездил и в село Хойтогбл, под гору Алтан-Мундарга, на соревнования по хээр шаалгану – ломанию хребтовой кости. Услышав об этом впервые, Максим ужаснулся. Представил, как дядя Чимит с кровожадными криками ломает хребет несчастному барану. Но мама объяснила ему, что на хээр шаалгане ребром кисти бьют по уже очищенной от мяса косточке. «Всего-то?» – расстроился Максим. Косточка представилась ему прямо-таки куриной. Мама убедила его, что сломать хребтовую кость трудно, пусть выглядит она тонкой и хрупкой. Дядя Чимит мечтал переломить знаменитую Окинскую кость – с ней никто не мог управиться с восемьдесят девятого года. Но добраться до неё непросто. К кости допускали после высокой денежной ставки, а Гэрэлма так просто не давала мужу ни копейки.

Дядя Чимит любил пугать детей из младших классов шрамами на бицепсах. Говорил, что у него мышцы лопнули, когда он на спор где-то в Кижигинском районе руками раздавил голову барана. Максим вспоминал эти страшные шрамы, когда Аюна дёрнула его за рукав. Они уже спускались от Котла к рынку.

– Ты чего?

– Людвиг!

Максим застыл на месте и даже приоткрыл рот.

– Сашку, Сашку забыли! – Аюна продолжала дёргать Максима за рукав, словно это могло чем-то помочь.

О том, что случилось с Сашей, ребята узнали лишь на следующий день, когда после школы вновь собрались в «Бурхане». Они учились в разных школах: Аюна и Максим – в сорок седьмой, Саша – в двадцать второй.

Саша ждал в подъезде до последнего. Был уверен, что Аюна застряла в комнате. Понимал: если её поймают – заподозрят в воровстве. Услышав, как спускаются Цыдыповы, он выскочил на улицу предупредить об опасности. Под окнами никого не было. Саша решил, что Максим полез в комнату вслед за Аюной. Стал присвистывать и громко шептать, но никто не откликался. Подпрыгнул, заглянул в окно, но почти ничего не увидел. Он был на голову ниже Максима. Не зная, что делать, Саша ринулся назад, в подъезд. Решил во что бы то ни стало задержать Цыдыповых на пороге.

Саша уже и не помнил, какие глупости говорил Гэрэлме. Это не помогало. Она просила его не мешаться под ногами. Тогда Саша заявил, что именно он испачкал стены на пятом этаже.

– Зачем? – удивилась Гэрэлма.

– Чтобы насолить вашему Сёмке.

Саша нарочно говорил грубо. Его не испугало даже глубокое злобное сопение, раздавшееся из-за спины женщины. Там стоял Сёма. Он только что плакал и не хотел, чтобы Саша увидел его заплывшие глаза. Сёму успели отругать всем подъездом, и теперь он шёл за ведром и тряпкой, чтобы смыть пенную надпись.

– Зачем же ты вернулся? – Гэрэлма сомневалась в Сашиных словах.

– Я… – Саша растерялся, помедлил, но тут вспомнил: – Баллончик! Я выронил баллончик. Отец убьёт, если я не верну.

Теперь Гэрэлма поверила. Раскраснелась, рассвирепела. Стала дёргать Сашу за куртку – чуть ворот не оторвала. Повела его наверх, к Арине Гарифовне. Сёма, не переставая сопеть, понёсся впереди, с прытью, удивительной для его телосложения, перескакивая через ступеньки. Саша был уверен, что спас друзей – теперь у них будет достаточно времени, чтобы выбраться из квартиры.

– Вот так, – закончил рассказ Саша.

– А дальше чего? – спросила Аюна.

– Чего-чего… Заставили всё мыть. Осколки собирать. Потом Гэрэлма меня за ухо через весь Городок к дому вела. И Сёма ошивался вокруг. Говорил, что на щепки разнесёт наш «Бурхан».

– А Гэрэлма?

– А она ещё баллончик выбросила, чтоб мне от папы больше досталось.

– Гадюка, – прошептала, скорее даже прошипела Аюна, словно сама обернулась змеёй.

– Ну мне и досталось. Кое-как сидел сегодня. Это хорошо, что папа снял с ремня пряжку. Потом ещё два часа в углу стоял. Теперь телевизор на неделю запретили.

– Сашка! – Аюна неожиданно обняла Сашу. – Спасибо тебе. Ты молодец. И прости, что я тебя Людвигом называю.

– Да ничего, – пробубнил Саша.

Даже в полумраке штаба было видно, что он покраснел – на его худом тёмном лице выступили ещё более тёмные полосы.

– Вообще это моя фамилия, так что ничего.

Максим злился. На всё и на всех сразу. На Аюну с её мёртвыми женщинами, из-за которых Саше влетело от отца – а Максим знал, что Рудольф Арнольдович бывает очень строг. На Сашу, который зазря подставился и навлёк на них войну с «Минас Моргулом». Но больше он злился на самого себя – за свою трусость, которую испытал под Сёминым окном. Никто о ней не узнал, но легче от этого Максиму не было. Он-то помнил тот порыв – убежать, спрятаться. Максим обнаружил в себе червоточину и не знал, как от неё избавиться. Вчера вечером, стоя под душем, с силой тёр себя мочалкой, словно мог очиститься от неприятного осадка.

– Я тобой недоволен, – сказал Максим своему отражению в зеркале. Ещё долго, хмурясь, смотрел на своё круглое лицо, короткие светлые волосы, едва заметные конопушки на щеках и гладкий шрам на подбородке. Затем добавил голосом эмчи-ламы Дондакова: – Будем работать над этим.

За ужином Максим заявил маме:

– Хорошо бы меня выпороть крапивой. Это помогло бы.

Ирина Викторовна едва не поперхнулась и потом ещё долго расспрашивала Максима о его делах в школе и самочувствии.

– Мы шли вместе, – тихо шептал он себе перед сном – так, чтобы не услышала сестра, – значит, и погибать должны были вместе. Надо было встать и громко сказать, что Аюна тут не одна, что я тоже виноват и пойду на плаху вместе с ней.

– Ты чего там бормочешь? – возмутилась Аюна со своей кровати.

– Мантру, чего ещё.

– Это какую?

– А какую надо, – сказал Максим и отвернулся к стенке.

Утром за столом он так грустил, что мама заставила его выпить «Бонгар-5» – тибетское лекарство от простуды.

– Хватит киснуть! – Аюна видела, что её сводный брат подавлен, и задорно ткнула его в бок. – Киснуть можно в школе и дома. Нечего пачкать «Бурхан» своей чёрной энергией.

– Да не кисну я, – отмахнулся Максим и посмотрел на Сашу. – Просто думаю.

– О чём?

– О том, что нужно готовиться к войне.

– Это факт! – обрадовалась Аюна.

– Думаешь, Сёма пойдёт в атаку? – спросил Саша. Он чувствовал себя виноватым.

– Да пусть хоть весь штаб сюда ведёт! – крикнула Аюна. – Никто ещё не приближался к «Бурхану» на расстояние выстрела!

– Тише ты, – усмехнулся Максим. – Я позвоню Косте. Нужно следить за Мордором. Пусть он постоит в карауле, а мы пока всё подготовим.

Костя учился в одной параллели с Максимом и Аюной. Они взяли его в штаб, потому что Костя был известным пироманом. Его стихией были петарды и фейерверки. Лучшего союзника не найти. Единственной проблемой было то, что он жил на другой стороне проспекта Жукова и нечасто приходил в Городок. Но сражение с «Минас Моргулом» он, конечно, не захочет пропустить.

– Итак, война! – провозгласил вождь.

– Война! – отозвались его воины.

Письмо. 10 февраля

Приписка сверху:

Мама зашла в комнату. Как всегда, без стука. А сама просит стучать. И не входить, если она медитирует[22]. Увидела, как я подписываю конверт, и, кажется, поняла, что я пишу кому-то письма.

Стрелка уводит на оборотную сторону листа. Там сверху приписано таким же мелким почерком:

Она никогда не догадается, кому я пишу. Вот бы удивилась, если бы узнала! Ну всё, пока. Чтобы добавить это, пришлось вскрыть конверт. Сейчас буду его опять заклеивать.

Привет.

У меня всё как обычно. Мой дядя Филипп, это тот, что живёт во Франции с тётей Таней, учит русский язык. И на Новый год прислал нам открытку, потому что сам приехать не смог. У них там Новый год не отмечают. И написал в открытке: «Мои дела – кака бычна». Мы все долго смеялись. Тебе, наверное, тоже было бы смешно. В следующий раз обязательно приезжай на Новый год. Пельменей было столько, что мы всё не съели. А тётя Таня уже не приедет. Она беременна и летом будет рожать.

А ты знаешь, как рожают шаманки? Мне вчера Аюна рассказала. Они сами разрезают себе живот, вынимают трёхмесячного ребёнка и зарывают его в золу. Там он должен дозреть. А если так не сделать, он превратится в комок чёрных светлячков. И рожать придётся светлячками, а ребёнка не будет. Ещё Аюна говорит, что женщина должна снять свою голову, поставить её себе на коле ни и так сесть возле золы с малышом. Петь песни и искать у себя в волосах вшей. Ну, в это я не очень верю. Правда, Аюна говорит, что так рожают только чёрные шаманки. Отец у неё – белый шаман, а она хочет быть чёрной, только не говорит ему об этом. Это тайна.

Я бы не стал жениться на шаманке, это точно. Страшно подумать, что она будет рожать вот так – без головы и в золе. Представляю, что бы сказал на это дедушка.

Ещё у Аюны есть родовая яма. Где она находится – большая тайна, и Аюна никому не говорит. Тот, кто узнает, где её яма, получит над ней власть. Она дочь шамана, а за такими людьми охотятся злые духи. Хотят прогнать из них душу и занять её место и так сделаться очень сильными. Но шаманов защищает родовая яма.

Они, как родятся, отдают взрослым свой послед. Аюна говорит, что это такой мешок, в котором появляются дети. Я спрашивал у мамы, где мой послед, а она сказала, что это только у бурятов бывает, а у меня такого не было, и вообще нечего всякие глупости спрашивать. Жаль. Так вот, послед Аюны положили в берестяную коробку, присыпали зерном и углями. Положили туда чароитовый[23] камушек и освящённый крестик. Обмотали коробку ветками боярышника и шиповника и положили в родовую яму Аюны.

Её душу можно украсть только через послед, а он надёжно защищён. Если к яме приблизится злой дух, угли начнут дымить – запутают его, а потом искрить – напугают его. И Аюна должна расти быстро, как зёрна. И быть крепкой как камень. И если к ней православные демоны пристанут, то поможет крестин.

А у меня нет родовой ямы. Так говорит мама. А ты не знаешь, вдруг всё-таки есть? Было бы хорошо. Но Аюна уверена, что ко мне злые духи не полезут, потому что я не шаман.

Когда Аюна была совсем маленькой, к ней приводили особого бурята, который понимает детский язык. Он её слушал и всё записывал. Дети в первый год ещё помнят о предыдущей жизни. Это мне дядя Жигжит сказал. А дети шаманов помнят и другие перерождения – кем они были, как жили триста и даже четыреста лет назад. Помнят и постоянно говорят об этом, только их никто не понимает. Все думают, что они просто кувякают[24]. Но есть такие буряты, кто понимает. Вот за Аюной всё записали, и получилась целая тетрадка. Дядя Жигжит её спрятал. Отдаст Аюне, когда она будет выходить замуж, чтоб прочитала и не повторяла ошибки из предыдущих жизней. Вот так.

Жалко, что ко мне такого бурята не вызывали. Интересно, кем я был раньше. Мама говорит, что об этом можно вспомнить и без бурят, во время ретрита. Но мне пока что рано в ретрит. Таких маленьких не пускают думать о себе, о жизни.

Зато у меня есть бирка, которая висела на моей руке в роддоме. А у тебя такая есть? Вот у Аюны и Саши нет.

Я тут пишу тебе, а мама пришла с работы. Ходит по кухне. Нужно заканчивать. Ворчит, что я не помыл за собой посуду.

Напишу, как смогу. И ты пиши скорее!

P.S. Родовая яма охраняет Аюну, а у меня нет даже обыкновенной ямы, где можно спрятаться. Зато есть штаб! В нём хорошо. Он далеко. Так далеко, что ни в один бинокль не увидать. Мы его нарочно так далеко построили, чтобы никто не добрался. Я тебе как-нибудь напишу о нём.

На оставшейся части листка наклеена вырезка из газеты – фотография иркутской футбольной команды «Звезда». Под ней – наклейка с Зиданом из футбольного набора. Вкладышем к письму – открытка с видом на байкальскую скалу Шаманку.

Жигжит

Отец Аюны был шаманом из древнего рода. Как говорил сам Жигжит, «древней бурятской кости». Когда Максим впервые услышал об этом, ему пришлось тесно сжать губы, чтобы не засмеяться. Он ещё два дня дразнил Аюну, называл её «костлявой буряткой», спрашивал, какая собака сгрызла кость, из которой появились её предки. Нескольких подзатыльников от мамы и тумаков от самой Аюны хватило, чтобы шутки прекратились. К тому же Максим вскоре понял, что ничего весёлого в этом нет. С каждым днём он всё больше узнавал о бурятском шаманстве, с интересом слушал рассказы Жигжита.

Аюна и Максим, кутаясь в один плед, сидели на кровати, смотрели на Жигжита, тихо швыркали чай с лимоном и чабрецом. В комнате Аюны, где теперь спал и Максим, оживали предания, будто шаман не рассказывал их, а показывал в картинках. Истории пугали и убаюкивали одновременно. Порой они были до смешного нелепыми, но Максим и не думал смеяться. Жигжит говорил быстро, монотонно. Его слова сливались в тягучий напев. И Максиму казалось, что поблизости другие шаманы бьют в кожаные бубны, звенят колокольчиками, выплясывают в пёстрых нарядах. Комната Аюны превращалась в степную юрту, ветер шероховатым языком вылизывал её стены, снаружи завывали волки.

Максим невольно опускал взгляд на правую руку Жигжита. На ней красовалась родовая шаманская отметка, она выглядела устрашающе, в отличие от его – пацанской. Большой палец Жигжита был раздвоен. Из него будто вырос ещё один палец – со своим суставом и ногтем. Максима пугало такое уродство, однако он не мог от него оторваться, старался получше разглядеть и слушал о предке Аюны – иссиня-чёрном быке Буханойбне, о том, как его рога поднялись на небо и стали месяцем, о том, как на земле появились первые шаманы, и, конечно, о детстве самого Жигжита.

Карниз в комнате был украшен разноцветными ленточками. По углам висели переплетённые конским волосом черепа сусликов. У стены стоял деревянный сундучок, перетянутый красными, жёлтыми и синими кожаными полосками. В сундучке Аюна хранила подарки отца и строго-настрого запрещала Максиму туда заглядывать. Он и не думал нарушить её запрет. Боялся, что из-под крышки на него ринутся полчища саранчи, тараканов или каких-нибудь шаманских жуков. Там лежало и ширэ, подаренное Аюне на Новый год.

Изголовья кроватей, спинки стульев и столешница единственного стола были разрисованы путаными узорами, больше похожими на лабиринт, по которому блуждают люди, кони и овцы. На двери висело пятнистое полотно, обшитое перьями филина. Аюна говорила, что оно охраняет их детскую от ады.

– Когда умирает ребёнок, его душа очень недовольна, – ночью рассказывала Аюна. Они с Максимом прятались в её кровати под одеялом, говорили шёпотом. – Она знает, что могла бы долго жить и радоваться, а тут умерла. Поэтому злится. Злость отяжеляет, не даёт улететь в страну гроз. Душа такого ребёнка остаётся на земле и превращается в аду. Она ищет других детей и мучает их, потому что завидует. Не даёт им спать, нагоняет кошмары и подбадривает, если ты задумал что-то плохое. А может и подтолкнуть, если ты встанешь на самый край крыши или балкона. Ада очень плохая. Перья филина охраняют от неё.

Перед сном Аюна громко хлопала дверью. Это отпугивает аду – она видит, что перья вздрогнули, и думает, что прилетел настоящий филин. Пугается, прячется на кухне, за мусорным ведром. Сидит там всю ночь вместе с тараканами. Поначалу такие хлопки пугали не только аду, но и маму Максима. Со временем она привыкла.

– Ада притворяется настоящей девочкой, – предупреждала Аюна. – Миленькой, с косичками. Ты к ней не подходи. Она захочет тебя поцеловать и тогда поставит на тебе метку. Рот у неё страшный, весь в болячках, волдырях, поэтому она прячет его под рукавом. Сама вся чистенькая, красивая, а как приблизится, уберёт рукав – напугает так, что не сможешь пошевелиться. Ада воспользуется этим и быстро поцелует тебя прямо в губы.

Максим, улыбаясь, обещал избегать красивых девочек, которые прячут лицо за рукавом.

Жигжит рассказывал, что раньше дети умирали чаще и злых духов было больше. Детям приходилось надевать накидки из перьев филина – они чувствовали себя в безопасности, словно и не покидали юрту.

Такая накидка была и у Жигжита. Он до сих пор хранил её в сундуке, который вместе с другими вещами привёз из родной байкальской деревни Алагуй. Мама Жигжита в семь лет забеременела оттого, что в ненастье проглотила синюю градину. Она три года не могла родить Жигжита, и родители отдали её замуж за семидесятилетнего старика. Это не помогло. Но однажды во время грозы в девочку ударила молния, и она испепелилась. А среди пепла нашли его, Жигжита. В семье обрадовались, узнав, как погибла их дочь, потому что смерть от молнии – хороший знак, предвещающий появление великого шамана.

– Чудненько, – хмыкнул Саша, услышав от Максима эту историю.

Жигжита усыновил его же дедушка, Жаргал. Они жили на байкальском острове Ольхон. Маленький Жигжит сидел на берегу, смотрел, как вдалеке плывут нерпы, как отец с другими рыбаками забрасывает в море большой омулёвый невод, и слушал рассказы дедушки, который на самом деле был ему прадедушкой. Тогда он впервые узнал о приключениях Этигйла, своего далёкого пращура.

– В те годы юный Малак из олзоевской кости полюбил девушку эхиритской кости. Полюбил и взял в жёны, хоть её родня противилась, – рассказывал Жигжит.

Аюна украдкой посматривала на Максима, подозревая, что тот опять усмехнётся, когда услышит про бурятские кости, но Максим даже не улыбнулся, привык к этому выражению.

– Родня противилась, но поделать ничего не могла, – продолжал Жигжит. – Свадьба была радостной. Великое небо Оёр-Монхын-тэнгэрй благоволило им хорошей погодой. В дни, когда кроме дождя бывает только град, а кроме ветра бывает только ураган, светило солнце. Молодожёны были счастливы, и у них родился Этигил.

Всё хорошо, но жена Малака печалилась – она так и не получила благословение родителей. Смотря вверх, смеялась; смотря вниз, рыдая плакала. Малак решил помириться с новой роднёй и отправился с женой в её улус[25], чтобы там охотиться и за одной трапезой найти общее слово.

Приехали, обнялись. Охотились славно, положили много зверей. Малак стрелял лучше всех, убил большого изюбра и захотел его голову поднести тестю. Нов улусе решили, что этим подарком Малак унизит эхиритов, покажет, что они слабые и на такого зверя ещё не выковали стрел. В наказание за дерзость эхириты отравили Малака. За столом было шумно, все ели кушанья: как птицы клевали и как волки глотали – никто и не заметил его гибели. Он пал предательской смертью, а жена с маленьким сыном осталась в отцовском улусе, побоялась без мужа возвращаться на его родину.

Этигил рос среди чужих людей в самой дальней, самой маленькой и самой холодной юрте. Покидал её только для охоты. Он был одинок, но счастлив. Тесная юрта для него стала и степью, и лесом. Так он до конца дней и жил бы без тревог, но однажды приютил на ночь странника – седого старика с котомкой – и услышал от него: «В улусе тебя боятся. Помышляют убить».

Этигил не поверил. На маленькое пёрышко не набралось бы у него вражды с соседями, величиною с клеща чёрного пятна между ними не было. Тогда старик в благодарность за радушие рассказал ему правду о том, как погиб Малак: «Думаешь, его духи погубили за гордыню? Напрасно. Его отравили!»

В улусе теперь поговаривали, что Этигил растёт сильным, как вол, хитрым, как лис, и жестоким, как волк. «Чего, думаете, он из юрты не выходит, к нам за стол не садится и праздники одни с нами не празднует? А потому что кормит в себе злобу. Как вырастет большим, узнает правду и всем нам будет мстить. Надо убить его, пока он молод».

Этигила такие слова напугали. Он не хотел умирать.

«Что же делать?»

Старик ему ответил: «Беги, пока можешь. Так, чтоб горностай не пронюхал, чтоб хорёк не услыхал. Беги далеко, в родные края, а там, глядишь, и жизнь другая будет. Беги на благо ещё не рождённых детей и внуков. Ты хороший человек. И мне горько думать, как поступят с тобой соседи».

Пришёл Этигил к матери, сказал ей, что хочет увезти её с собой. Но мать за ним не пошла, осталась среди людей своей кости. Этигил уехал ночью, а вскоре увидел, что следом бегут эхириты. Машут топорами, требуют вернуться. Понял, что даже мать отступилась от него, потому что никто, кроме неё, не мог предупредить их о побеге. Обозлился он и до боли сдавил в кулаках поводья. Погнал коня в галоп.

Быстрее ветра мчался, легче птицы становился, а погоня не отставала. Выскочил к реке Осе. Злобой, как отравой, смочил свой платок, бросил его в кусты. Застонала земля и воспалилась топким болотом. Этигил поскакал дальше. Погоня замедлилась, но всё же не сдалась. Днём он слышал топот их лошадей, ночью видел свет их факелов. Они были близко.

Отыскал Этигил брод через Малую Ангару. Ненавистью, как ядом, сгустил свою слюну и плюнул в реку. Вскипели воды, поднялись, как в паводок. Не пустили преследователей. Так и остались они на другом берегу. А Этигил помчался к Большой Ангаре, где был улус его отца. У коня от дальней дороги копыта разгорячились и слезли, как слезает ноготь с натёртого пальца. Упал конь бездыханным. Плакал над ним Этигил, а потом отрезал его голову и понёс с собой, желая показать ему свою родину.

Возвращение выдалось шумным и грустным. Сельчане отпраздновали побег Этигила – уж и не думали его увидеть. Они не знали о смерти Малака, считали, что он их предал и остался жить в чужой семье.

Началась новая жизнь, но злоба не угасла. На следующий год Этигил повёл войско против обидчиков. Задумал им жестоко отомстить. И много было крови, и горели юрты. Этигил не заметил, как его злоба разлилась огнём по всему улусу, как она сожгла и стариков, и детей. Хотел отомстить убийцам отца, но смерть накрыла всех без разбора. Погибла и его мать, предавшая память мужа, предавшая своего сына. Сгорела и крохотная юрта Этигила. Он стоял у её пепелища, весь в крови, и плакал. И не было ему радости от свершившейся мести.

И тогда вышел старик – тот самый, что уговорил его бежать. И рассказал ему правду, о которой никто не знал. И была эта правда горькой. Сбросил старик одеяния и предстал женщиной, некогда любившей Малака и не простившей ему то, что в жёны он взял другую – миловидную бурятку из чужой кости. С помощью тринадцати волшебств и двадцати трёх превращений, обещав свою душу злым духам, она обратилась стариком и поехала с Маланом на охоту, когда он хотел примириться с родителями жены. Сама подсыпала ему яд за праздничным столом. Потом шептала сельчанам, что Этигил подозревает их в смерти отца, за спиной обвиняет в убийстве, пугала тем, что Этигил захочет мстить, но сельчане ей не верили. Тогда она обманом заставила его бежать, а сама той же ночью украла у эхиритского шамана родовой бубен – вором указала Этигила. Ей опять не поверили, но тут увидели, что Этигил бежит, и бросились за ним в погоню. Бежит – значит виновен.

Этигил большим узнанием узнал и большим разумением уразумел, что мать его не предавала, что никто не думал его убивать и мстить ему было некому и не за что. Что виной всему – обида отвергнутой женщины. Она смеялась, глядя ему в лицо, а потом рассыпалась чёрными змеями: её душу забрали злые духи, увели на вечное служение в царство Эрлен-хана.

Горе Этигила было шире степи, выше гор и глубже самых глубоких родников. Он плакал несколько лет, не сходя с места. Его слёзы смыли кровь и тела убитых людей, пепелище сожжённых юрт. Горе сделало его великим шаманом, каких ещё не видывала олзоевская кость.

Жигжит, улыбнувшись, посмотрел на заворожённого Максима.

– Вот сколько бед может принести злое слово! – Жигжит встал с кровати. – Не торопись осуждать человека, пока не поговорил с ним, не узнал, что он на самом деле думал и совершал. Ну всё, на сегодня хватит. Пора спать.

Уходя, Жигжит остановился и добавил:

– Никогда не знаешь, каким будет твой путь к счастью. Этигил не стал бы великим шаманом, если бы не прошёл свой путь, каким бы печальным он ни был. Так что не жалуйся на трудности, преодолевай их и жди своей судьбы, она себя обязательно проявит.

– Да-а, – протянул Максим.

Жигжит как следует хлопнул за собой дверью.

– Хороший у тебя папа, – прошептал Максим.

– Ага, – улыбнулась Аюна.

– Ау меня даже плохого нет…

Аюна не знала, что сказать в ответ. Вздохнув, промолчала.

Истории шамана были лучше любых сказок на ночь. Максим пробовал пересказывать их Саше, но путался в именах, названиях и в том, кто кого предал и кто кого полюбил.

Максим предложил Аюне следующим летом переделать их штаб в юрту – такую же маленькую и уютную, как юрта, в которой жил Этигил. Аюне эта идея понравилась.

– И никакой старик, никакая смерть нас оттуда не вытащат. Никому не поверим, кто бы нам ни предлагал бежать из «Бурхана». Будем там жить.

– Жить? – удивилась Аюна.

– А что? Если сделаем настоящую юрту. А к маме и Жигжиту будем ходить в гости на обед и ужин.

– Можно, – улыбнулась Аюна.

Она любила отца, любила всё связанное с шаманами и сама хотела стать шаманкой. Хотела, как и отец, помогать людям, лечить их. Но боялась тайлаганов[26] и кырыков[27] – жертвоприношений. Лишь однажды видела, как Жигжит острым ножом разрезает грудь барану, как погружает в него свою большую шестипалую руку и достаёт окровавленное, ещё живое сердце. Как в восторге выкрикивает заклинания, как бьёт в бубен над мёртвым животным, а его кровь, перемешанную с молоком и водкой, подносит эжину огня. Как крутится на месте, поднимая веер разноцветных ленточек на костюме, как трясёт головой, как трепещут толстые нити на его маске – они закрывали лицо, чтобы никто не видел глаза шамана. После этого Аюну преследовали кошмары. Казалось, что все ада округи собрались возле её двери и, разъярённые, колотили, требовали впустить их, даже защита из перьев филина не сдерживала их напора. С тех пор Жигжит не брал дочь на жертвоприношения, и Аюна стыдилась этого, считала себя слабой.

Она хотела побороть страх перед умирающим животным. Вновь и вновь повторяла себе, что человек должен омывать руки кровью, что только окровавленными руками можно ухватить счастье, заставить его служить себе и тем, кто тебя окружает.

В январе Аюна впервые устроила жертвоприношение возле «Бурхана». Максим и Саша помогли ей слепить снежного барана. Украсили его овечьим мехом, надели на него шерстяной пояс. Аюна окурила снеговика чабрецом. Била в ладоши, танцевала, вспоминая движения отца. Затем плеснула на снеговика красной гуашью. Ударила его деревянным ножом. Сказала Саше и Максиму, что после такого обряда их «Бурхан» будет под защитой, а сама ещё долго не могла избавиться от дрожи. Понимала, что однажды ей придётся убить живого барана. Надеялась, что этот день наступит нескоро.

На прошлой неделе к Жигжиту приехали просители с Ольхона. Они отчаялись, не знали, как избавиться от родового проклятия. Три поколения их семью преследовали несчастья. Их дома горели, лошади умирали, мужчины спивались. После того как их единственный сын провалился на вступительных экзаменах и попал в армию, семья пришла искать защиты у шамана. Они боялись, что сын погибнет на службе, что их род, прежде большой и богатый, иссохнет и забудется. Жигжит обещал помочь.

Он вывез просителей на заснеженные холмы Малого моря. Призвал местных эжинов, посулил им щедрое подношение, и они назвали имя того, кто преследовал несчастную семью. По имени Жигжит вызвал и поймал злого духа. Корчась перед костром, выламывая руки, бормоча что-то на три разных голоса, падая на снег, извиваясь, словно змея, и вскакивая, как лань, шаман держал его в руках до тех пор, пока не узнал всю правду. Изо рта и носа Жигжита пошла кровь, ноги свело судорогами. Его отвезли в маломорское село, положили отдыхать. Через два дня он смог говорить.

Выяснилось, что прадедушка просителей, сам того не зная, навлёк на себя гнев могущественного духа – срубил священное дерево бооги-нархан, шаманскую сосну. В её стволе лежал прах чёрного шамана, жившего в этих местах двести лет назад. Заметить берестяной короб с прахом было невозможно – его спрятали в бережно вырезанном углублении, тщательно прикрыли корой. Заговорили сосну, сковали её заклятиями, и шрамы на коре со временем сгладились. Похоронили шамана в глубокой чаще, но за последние два века леса поредели под ударами топоров и прежние чащобы стали опушками. Так бооги-нархан встал на пути ничего не подозревавшего лесоруба.

Осквернённый дух чёрного шамана захотел отомстить. Нашёл обидчика, но было поздно. Тот и сам умер от тяжёлой болезни. Дух не вкусил мести и решил терзать семью лесоруба – до тех пор, пока их род не иссякнет.

Жигжит обещал задобрить духа. Хотел убедить его, что жатва была достаточной, что члены семьи искупили грех своего прадеда. Вместе с Жигжитом они посадили несколько молоденьких сосен, провели обряды в местах силы. Теперь нужно было напоить духа кровью. Продали машину, купили трёх барашков.

В день, на который назначили жертвоприношение, Аюна была сама не своя. Металась, беспричинно смеялась, злилась. Её дважды выгоняли с уроков, отводили к завучу. После школы Аюна ушла в штаб. Заперлась там с Максимом и сказала, что никуда не выйдет до тех пор, пока руки её отца не омоются кровью всех трёх барашков. Максим не обрадовался этому. Хотел ещё поиграть во дворе, но оставлять сестру в одиночестве не решился.

Первый час они сидели без слов, в напряжении. Потом Максим предложил сыграть в морской бой. Постепенно ребята развеселились. Морской бой сменился балдой, виселицей, точками, игрой в слова и города. С приходом Саши играть стало ещё интереснее. Они просидели в «Бурхане» до вечера. Когда стемнело, Аюна сказала, что теперь пора вернуться домой. Страх ушёл. Жертвоприношения свершились.

Максим и Аюна рассказали Саше, что задумали следующим летом перестроить штаб в бурятскую юрту и защитить его настоящими шаманскими оберегами. Саша согласился помочь. Кроме того, обещал принести новую икону и раздобыть Библию. Её можно будет положить в тайник с оружием, чтобы оно напитывалось силой.

– «Бурхан» превратится в крепость! Ни один враг к нему не подступится, это точно, – радовался Максим. – Это вам не крышечки от газировки и не наклейки из «Властелина колец».

– Точно, – согласилась Аюна.

– Точно! – кивнул Саша и тут же добавил: – Нужно будет натаскать кирпичей со стройки и раздобыть цемент. Сделаем стены в три, а лучше в четыре слоя. А снаружи оплетём ветками, чтобы совсем спрятаться. Будто и не штаб, а просто куст!

Ребята смеялись и на пути домой ещё долго, перебивая друг друга, обсуждали, как украсить и укрепить «Бурхан».

Битва при Аргуне

Утром прохожие наблюдали, как мальчик в синем пуховике, шапке-ушанке и валенках бежал вдоль дороги. Падал в сугроб. Оглядывался. Поднимался и мчался дальше, к последнему подъезду одиннадцатого дома.

Если бы среди прохожих были дети, они бы, конечно, разглядели, что это не просто мальчик. Это лазутчик, прятавшийся от вражеских стрел. За его спиной развевался порванный плащ с жёлтой эмблемой «Бурхана». На медных доспехах виднелись вмятины от тяжёлых ударов палицей и мечами. Наручи треснули и были вымазаны кровью – самого лазутчика и тех, кого он успел ранить.

На юго-восточной окраине Городка собирались силы Мордора. Оседлав косматых варгов, орки пересекали площадку Тролегора, Вонючее ущелье и стягивались к основанию Эвереста. В Крепости сидел их вождь – Сёма, от пят до макушки закованный в чёрную сталь. В прорези забрала красным огнём светились его глаза, полные ненависти ко всему живому, и прежде всего к обитателям «Бурхана», посмевшим оскорбить его, Сёму, лично.

Он молча взирал, как собирается войско. Всматривался в их трепещущие стяги, прислушивался к их рычанию. Они ждали, когда повелитель прикажет выйти в путь. В нетерпении ударяли мечами по щитам, улюлюкали, топали ногами в сапогах из грубой кожи. Но Сёма не торопился. Хотел насладиться мощью армады. Знал, что она защитит его от любого неприятеля. Никто не посмеет вторгнуться в его мир, границы которого охраняли зубастые тролли и громадные пауки.

– Идём уже? – позвал Карен.

– Идём, – кивнул Сёма.

Войско двинулось. Впереди, гремя стальными доспехами и выставив двуручный меч, шёл сам Сёма. Следом, с луками наизготовку, шли братья Нагибины. За ними плотным строем ехали Мунко, Карен и Ваня из двадцать пятого дома, больше известный как Гоблин. Рядом бежал Малой – мальчишка из пятого класса, самый младший из воинов «Минас Моргула». В штаб его не пускали, разрешали только заглядывать в люк, слушать вождя и ходить в военные походы. Его отряд должен был отвлекать врага и подносить снаряды.

Ненадолго остановились у руин древней крепости Изенгард, на местном наречии названной Алькатрасом. Сёма отправил Нагибиных к Изенским бродам на разведку. Вдвоём они короткими перебежками, прячась за деревьями и кустами, спустились к покрытой льдом реке. Там и произошла первая стычка. Отряд обнаружил лазутчика – Костю. Ранили его стрелами. Юра Нагибин успел схлестнуться с ним на мечах. Но лазутчик сбежал. Преследовать его не было смысла. В Котле, по ту сторону брода, могла быть засада. Нагибины вернулись к Изенгарду, а Костя, перевязав раны и поглядывая на прогорклое небо – там могли появиться назгулы, – опрометью бросился к границе Рохана.

Он должен был предупредить Максима об опасности. Вождь «Бурхана» предвидел, что мордорцы пойдут этим путём. Отправиться через Медвежьи леса они бы побоялись: Сёма не любил Бутырку. Кроме того, все знали, что тоннель под балконами забаррикадирован, а продраться через таёжные кусты было невозможно. Саша, Максим и Аюна ещё в декабре залили баррикаду водой. Теперь её покрывала толстая корка льда. Растопить такое заграждение не смогло бы даже сильное огненное заклинание.

Бурханцы ждали сигнала. Костя обещал предупредить о нападении, но у него оставались и другие поручения. Пробежав через весь Котёл, он приблизился к последнему подъезду.

Прохожие увидели, как Костя забрасывает снежками окно на первом этаже. Они не понимали, что лазутчик нарочно тревожит Улей. Это было частью плана.

В Улье жил древний Шершень. Одетый в чёрное, с тростью, он выскакивал из подъезда, хватал детей, лупил их, кусал жёлтыми вставными жвалами, а потом съедал. От него пахло пылью и кислыми яблоками. Ребята заглядывали к нему в окно, надеялись увидеть, как устроен Улей, но всё тщетно, Шершень никогда не раздвигал шторы. Таился в затхлом, болезненном мраке. Он был одинок, с таким старикашкой никто не хотел жить. У него даже собаки не было. Мама Максима говорила, что для одинокого человека неприлично жить без собаки или кошки. Максим издалека кричал Шершню об этом, обзывал его хромым и одиноким, а потом, смеясь, улепётывал куда подальше.

Шершня не любили даже взрослые. Говорили, что он бирюк, что в свою квартиру, куда со всех помоек округи натаскал добрую тонну мусора, никого не пускает, что он давно выжил из ума. Даже пенсию Шершень получал на лестничной площадке. Не пускал к себе ни сантехников, ни переписчиков, ни участкового, которому названивал чуть ли не каждую неделю. На улицу выходил редко. Шёл до ветеранского магазина, заглядывал в «Колобок» и быстро возвращался назад, будто свежий воздух ему вреден и дышать он может только пылью своей конуры.

И вот теперь Костя нарочно тревожил Улей. Бросал всё новые снежки. Увидев, что между шторами появилась щёлочка, показал язык, скорчил страшную гримасу, швырнул ещё один снежок и кинулся к границам Рохана.

Он знал, что не пройдёт и пяти минут, как дверь подъезда распахнётся. В ней появится Шершень – закричит, чтобы его оставили в покое, чтобы дали ему спокойно умереть. На нём, конечно, будет доисторическая, сшитая ещё при Иване Грозном, мутоновая шуба, облезлая, с надорванными плечами и с большим красным пятном на полах – в прошлом году кто-то из старших ребят бросил в него банку краски. Вместе с ним из Улья вылетит полчище разъярённых пчёл, ос, мух и оводов. Они взовьются серым вихрем, загудят так, что задрожат стёкла. Расчёт был верный. Шершень и его стая задержат войска Мордора.

Костя выскочил на роханские поля. «Эдорас» по-прежнему пустовал. Весной в его колодец вернутся рохирримы, и так просто здесь не удастся пройти ни мордорцам, ни бурханцам. Нужно будет идти через заросли вдоль домов, прячась на Берёзовом лугу, также известном как Красная плесень, – под его берёзками в тёплую погоду собирались алкаши со всех ближайших дворов. Снега Рохана были расчерчены множеством тропинок. Это постарались Саша и Максим. Проторили их, чтобы враг не смог вычислить, куда они ходили и где готовили засаду.

– Идут! – крикнул Костя и помчался дальше.

Ему предстояло бежать на окраину Волчьих холмов, спуститься до улицы Ржанова, выйти к Бутырке с другой стороны и вернуться в Городок через Медвежьи леса. Можно было бы пойти напрямик через детскую площадку, но не стоило рисковать. В Городке Костю ждала особая миссия.

Максим и Аюна торопливо возводили охранный бастион посреди роханских полей. Палкой вырезали из наста широкие плиты. Ставили их на дыбы, подпирали снежными скатами. Готовились к приходу Сёмы и его войска. Устоять перед мордорцами в открытом поле было невозможно. Никакие баррикады тут не спасут. Максим и не стремился к этому. Он хотел заманить врагов поглубже, втянуть их в Аргунское ущелье, а там нанести решающий удар. Знал, что весь план провалится, если те пойдут к ущелью осторожно, ожидая засады.

– Подарим им победу! – шептал Максим на вчерашнем совещании в штабе. – Пусть расслабятся. Пусть думают, что бастион – наш последний рубеж. Пусть преследуют нас и празднуют победу. В Аргуну они прибегут без страха. Потеряют строй. Каждый захочет первым приблизиться к «Бурхану», разграбить его, пленить наших жён.

– И мужей! – вставила Аюна.

– Нуда… – нахмурился Максим. Затем продолжил: – Так вот. Захотят разграбить наши сокровищницы. Сёма до них не докричится. Его орки – кровожадные безмозглые твари. Пусть понюхают нашу кровь, а потом узнают силу бурханцев!

– Узнают! – шёпотом крикнул Саша.

– Узнают! – шёпотом отозвалась Аюна.

От предвкушения битвы у неё тряслись руки. Если бы Максим предложил сейчас же, не откладывая, броситься на штурм «Минас Моргула», а заодно «Баргузина» и «Паслёна», она бы не задумываясь согласилась.

Прогремел первый выстрел. Красная пулька глухо ударилась в снежную стенку. Максим и Аюна упали и затаились.

– Началось! – выдохнула Аюна.

– Надеюсь, Костя успеет.

– Значит, Шершень их не задержал.

– Стареет…

Выстрелов становилось больше. Братья Нагибины стреляли из ружей. Карен сделал пробный залп из рогатки. Гоблин и Малой забежали в Берёзовый луг, надеясь подойти к бастиону слева. Максим и Аюна смотрели на заготовленную горку снежков. Пока что стрелять не было смысла. Пустая трата боеприпасов. С такого расстояния они бы всё равно не долетели.

Максим приподнимался над стенкой, высматривал положение противника. В него сразу же летела пулька. Это стрелял Сёма из дальнобойного автомата. Из такого можно ранить даже с двадцати метров! Камни и стекляшки из рогатки Карена летели ещё дальше.

– Начинать? – спросила Аюна.

В руках у неё была королевская петарда. Единственная на весь «Бурхан», но использовать её предстояло в первом же бою – так мордорцы поверят, что ребята пустили в ход лучшее оружие.

– Рано, – отмахнулся Максим.

Выстрелы звучали чаще. До бастиона долетали куски льда. Их бросал Мунко. Гоблин и Малой вышли на позицию за Берёзовым лугом и теперь лепили снежные снаряды, готовились по команде вождя пойти в атаку с фланга.

– Сдавайтесь! – крикнул Сёма. От его рёва вздрогнули стены домов.

Ответа не было. Сёма злобно лязгнул латами. Бросил во вражескую крепость два огненных шара. Обрушил на них лавовый поток. Стоявший поблизости Мунко скомандовал оркам заряжать катапульту. Со свистом разрезая воздух, она метнула каменную глыбу. Глыба угодила прямёхонько в северную башню, где прятались крепостные лучники. Башня треснула, осыпалась, но устояла.

– Долго они не продержатся. – Юра Нагибин обнажил клинок с острыми зазубринами. – Трубить наступление?

– Сдайте Людвига! – вновь прогремел Сёма. – Сдайте карту! Платите дань карбидом! И мы пощадим ваши семьи! Детей, женщин и стариков не тронем! Сдавайтесь!

– Мы правда их пощадим? – пропищал Слава Нагибин, поглядывая из-под тяжёлого, закованного в сталь горба.

– Ещё чего, – усмехнулся Сёма.

Максим, улыбнувшись, кивнул Аюне.

Аюна чиркнула спичку. Подожгла фитиль королевской петарды. Отсчитала пять секунд, вскочила на ноги и с криком: «Сам ты Людвиг!» – швырнула петарду на другой берег реки, на пойменные луга, где сейчас толпились орочьи стаи.

Малой к этому времени пробрался вдоль дома и увидел, что Аюна поджигает петарду. Подпрыгнул на месте. Вместо того чтобы предупредить остальных, молча побежал назад на Берёзовый луг— подумал, что петарда назначается ему.

– Ложись! – заорал Сёма.

Прогремел взрыв. Чёрным фонтаном взвилась кровь павших орков. В сторону полетели их искорёженные тела, мечи, латы. Вспыхнули телеги снабжения, погибли даже варги и несколько урук-хаев.

Не теряя ни секунды, Максим и Аюна открыли огонь из всех орудий. На врагов полетели заготовленные снежки. Экономить снаряды и попадать не требовалось. Нужно было как следует разозлить мордорцев. Им это удалось сполна.

Рассвирепев, Сёма сотворил оживляющее заклинание, поднял из мёртвых ближние отряды орков. Исцелил раненого Мунко. Вскинул автомат и скомандовал:

– В атаку! На бастион!

Армада ухнула в ответ. Дрогнула, лязгнула и пошла вперёд. Арьергард теснился, неспешно напирал на передние ряды, но авангард уже мчался вскачь, рассыпался по роханским полям, словно бусины из опрокинутой шкатулки.

Максим с Аюной истратили все снежки. Бросили ещё одну петарду. Это задержало, но не остановило врага.

Впереди неслись Карен и братья Нагибины. Крестьяне луговых поселений давно оставили дома, ушли в глубь Аргунского ущелья, но орки радостно и беспощадно рушили их амбары, вытаптывали поля.

Неуклюже, проваливаясь в снегу, Сёма бежал и на ходу стрелял из автомата. Справа к бастиону бросились Гоблин и Малой.

Максим и Аюна отступили. Карен и Мунко хотели преследовать их, но Сёма приказал для начала разрушить бастион. Снести до основания его сторожевые башни, изорвать в клочья флаги бурханцев. Не оставить даже упоминания об этой крепости, чтоб потомки забыли о её существовании.

Мордорцы уничтожили снежные постройки. Потом наконец побежали за Максимом и Аюной.

Пройти по Аргунскому ущелью было непросто. Там лежали строительные плиты – такими покрывают водопроводные трубы под землёй. Между плитами вилась единственная тропа. По ней и проскочили Максим с Аюной. Но вместо того чтобы юркнуть в проход к штабу, они свернули направо, спрятались за углом дома.

Всё шло по плану. Ловушка ждала свою жертву.

Мордорцы бодрым ходом преследовали врага. Орки ликовали, предчувствуя богатую наживу. Сёма поторапливал их скорее взять «Бурхан». Он понимал, что Максим не сдастся, догадывался, что штаб охраняется, что его придётся штурмовать, но был уверен в лёгкой победе. Войско бурханцев было малочисленным. К тому же им на выручку так и не пришёл рыцарский отряд Людвига – дезертировал, боясь плена и пыток.

Вдохновлённые победой над снежным бастионом, орки смело вошли в Аргуну.

В ущелье, заваленном осыпями, перегороженном древними глыбами и останцами, было тихо. Подозрительно тихо. Ни птичьего гомона, ни цоканья белок. Даже волки не попадались на пути. Здесь всё затаилось в ожидании бури. Узкая извилистая тропа уводила в каменистую теснину. Войско мордорцев растянулось длинной лентой. Сёма остановился. Отправил вперёд варгов – проверить следы.

Варги вернулись. Сказали, что отряды Максима и его сестры прошли этим путём:

– Среди них много раненых. Кони пали при отступлении из бастиона, так что бурханцы идут пешком. Они устали и напуганы.

Тянуть с атакой не было смысла. Сёма хотел заслать лазутчиков до самой Тайги, но подумал, что орочьи командиры заподозрят его в трусости.

– Вперёд! – скомандовал вождь.

– У! У! У! – громогласно ответили орки, гоблины и тролли.

Едва последние отряды зашли в ущелье, Максим протрубил в Светоносный рог. Сёма замер. Со всех сторон понеслись ответные сигналы, и вождь «Минас Моргула» понял, что угодил в западню. Войско оказалось в узком коридоре, здесь его многочисленность не имела значения. Сёма оскалился, приказал отрядам строиться в оборонительные ряды. Предчувствовал, что атаковать их будут с обеих сторон. Значит, сзади, со стороны Волчьих холмов, сидела засада.

– Ничего, как ни крути, всех перебьём, – прошептал он.

Первого залпа никто не ожидал. Каменное небо треснуло глубокой трещиной. С него посыпались искры, всполохи. Это было началом. Потом небо обрушилось на землю огненным потоком. Дрогнула земля. Заверещали гоблины и орки. В их голосах больше не было ни ликования, ни злобы. Они кричали жалобно, истошно. Сёма не сразу понял, что происходит. А когда понял, было поздно.

Он, конечно, не знал, что Костя, обогнув роханские поля, побежал не в штаб, а назад, в Городок. Проскользнул в подъезд. Достал из тайника за мусоропроводом тяжёлый тряпичный куль. Поднялся на девятый этаж, а там по железной лестнице вскарабкался к чердачной двери. На ней висел замок. Его повесил старший брат Саши. Один ключик оставил себе, а второй отдал ребятам, наказав пользоваться им лишь в исключительном случае. Война была именно таким случаем.

Костя выбрался на крышу. Пробежал поуже проторенной тропинке. По деревянному мостику перебрался на соседний блок – пройдя над тем местом, где снизу притулился «Бурхан». Приблизился к краю и занял подготовленную этим утром позицию.

Выглядывая из-за бетонной стенки, он видел, как наступают мордорцы. Видел, как они разрушили охранный бастион, как бросились по следу Максима и Аюны. Ждал, когда их войско зайдёт в ущелье, и тогда развязал куль. В нём лежало тайное оружие «Бурхана». Пакетики с водой. Вода была оранжевой, Аюна подмешала в неё гуашь. Она успела остыть и начала покрываться ледяной коркой. Ещё несколько часов, и вода превратилась бы в ледяной кулак.

Первый пакетик полетел в самую гущу орков. Упал в снег и расплескался. Взрыв оказался слабым. Максим был прав: бросать нужно на бетонные плиты.

Пока Карен с удивлением рассматривал оранжевое пятно в ногах, рядом с ним упал новый снаряд. Теперь он угодил в плиту. Брызги огненной картечью взмыли в воздух.

– Там! – крикнул Малой, показав на крышу дома.

Началась паника. Орки знали, что оранжевая вода превратит их доспехи в обыкновенные пуховики, шлемы – в меховые шапки, а сапоги, покрытые стальными пластинами, – в валенки и унты. За такое превращение родители могли надрать оркам их грязные уши.

– Это нечестно! – заверещал Гоблин. Его никто не услышал.

Костя бросал снаряды, заливал ущелье карающим пламенем. Со стороны Бутырки выскочили Максим и Аюна. Вчера они слепили особые снежки – смочили их водой и оставили на улице. За ночь снежки стали бронебойными. Сейчас эти снаряды полетели прямиком в мордорцев. Максим одну за другой бросал чиркашные петарды. Поджёг трубку фейерверка и устроил в Аргуне огненный салют.

Со стороны роханских полей появились Сашины рыцари. Сам Саша облачился в медную кирасу с серебряными виньетками, с разноцветным плюмажем на шлеме. Забрало было поднято, за ним на солнце поблёскивали Сашины очки. Он ехал на гнедом жеребце, защищённом доспехами, а в руках у него было ружьё. Он стрелял без остановки. Целил в Сёму. Улыбался, видя, как тот в панике бежит из ущелья, расталкивает своих приспешников, протискивается через тесные ряды орков. По команде рыцари пришпорили коней и понеслись вдогонку. Их прыти позавидовали бы роханские всадники.

Залпы не прекращались. Радостное улюлюканье бурханцев смешалось со взрывами петард и хлопками фейерверка. Ущелье грохотало.

Мордорцы беспорядочно отступали. Спотыкались, падали. Перепачканный оранжевым, плакал Малой. Карен и Мутко хотели спрятаться за плитами, подползли под них, но поняли, что так останутся одни на всю Аргуну, попадут в плен. Выползли. В них сразу угодило несколько ледяных снежков, пулек и тысячи зазубренных стрел, огненных шаров и валунов из катапульты. Карен и Мутко, истекая кровью, последними выбежали из ущелья. Победа была окончательной и неоспоримой.

В Дворовую летопись эта бойня вошла как Битва при Аргуне. Малочисленные отряды «Бурхана» нанесли сокрушительное поражение «Минас Моргулу». Весть об этом разнеслась по дворам Солнечного. Знамя Саурона поблекло.

Вечером в «Бурхане» начался пир. Максим, Аюна, Саша и Костя пили смородиновый чай из термоса, ели булочки с черёмуховым вареньем, сушки с маком и кедровый грильяж. Поглядывали на то, как командиры их отрядов, перебинтованные, в окровавленных повязках, но счастливые, уплетают свиные бока, перепелов, расстегаи, буузы[28] и всё прочее, что нашлось в погребах «Бурхана». Наперебой рассказывали о том, что творилось в Аргуне, как метко и сильно они били врага, как гнали его до самого Котла.

Играла музыка. Скрипки спорили с виолончелью. Танцевали гномы – они жили в Тайге, пуще всякой чумы опасались прихода мордорцев и теперь заглянули отблагодарить своих спасителей. Камлали[29] шаманы, буддийские монахи тянули горловые мантры, а церковный хор бережно возносил хвалу небесам. Ребята были довольны.

– Зя действует! – торжественно заявил Саша. – Удача отвернулась от Сёмы!

– А то, – кивнула Аюна.

Под шум праздника Максим сказал Саше, что на весенние каникулы его с Аюной отправят в Листвянку.

– Это хорошо! – радовался Максим. – Две недели на Байкале!

– Я тоже хочу! – Саша старался перекричать ликующих солдат и музыку.

– Что? – не расслышал Максим.

– Говорю, тоже хочу!

– Ну так поехали! – улыбнулся Максим. Вскочил из-за стола, обнял стоявшую поблизости эльфийку и кинулся с ней танцевать. Гномы, сидевшие на бочках и потягивавшие дым из самшитовых трубок, танцевать не умели и только дрыгали ногами в такт музыке.

– Эльфы тут откуда? – удивилась Аюна.

Саша сказал, что повстречал их на Волчьих холмах и подговорил выступить в защиту «Бурхана», а теперь пригласил отпраздновать победу. Ещё пришли каменные великаны, но они в штаб не влезли и праздновали отдельно, на опушке Тайги.

На весенние каникулы Саша должен был уехать к родне в Пихтинск, но пообещал ребятам, что отпросится у мамы.

– Пока ничего не скажу. Как-нибудь принесу пару пятёрок, пропылесошу в зале, помою посуду, вот тогда мама не откажет. Надо, чтоб у неё голова не болела в этот день. И чтоб отец был трезвый и не ругался с ней. А к отцу идти нет смысла, он ещё злится за баллончик.

– Втроём веселее! – обрадовался Максим. – Будем лазать по горам вокруг Листвянки! Если повезёт, увидим в Байкале нерп. Может, целую стаю! Надо только подальше от посёлка отойти.

Максиму не дали договорить. К нему подбежали две эльфийки в зелёных платьях и золотистых сапожках. Их длинные волосы были переплетены цветочной гирляндой, по рукам тянулись хинные узоры, в центре которых сияла эмблема «Бурхана». Эльфийки вновь утянули Максима танцевать. Саша и Аюна переглянулись. Пожали плечами. И тоже бросились плясать. Праздник продолжался.

Часть вторая. Рика

Приблуда

Собака не уходила. Легла на траву под изгородью и поскуливала. Каролина сказала, что Арнольд сам виноват. Молодой охотник вчера нашёл собаку на лесной прогалине. Она была вся драная, в колтунах и крови. Сбежала от хозяина и попала к волкам. Или хозяин наказал её за проступок и бросил в чащобе. В этих местах случалось и такое. Арнольд сжалился над ней. Покормил собаку, и она увязалась за ним, а теперь спала возле калитки и возвращаться в лес не хотела.

Молодая семья Людвигов, Арнольд и Каролина, жили в небольшом бревенчатом доме на выселках таёжного Пихтинска – посёлка сибирских голёндров, переселенцев из Голландии. Прошлой осенью Арнольд похоронил отца и остался один с женой. Они были женаты два года, но детей у них не появилось. Каролина переживала из-за этого. В Пихтинске все семьи были многодетные.

– Человек без детей – и не человек вовсе, а так, обсевок какой-то, – говорила тёща Арнольда.

У Каролины было три брата и две сестры.

– Столько дядей и тёть, а у нас для них ни одного племянника или племянницы, – вздыхала она.

Собаку решили приютить. Вымыли, расчесали, оставили во дворе и назвали Рикой. Рика быстро обжилась. Бегала у ворот, лаяла на бурундуков и белок, отгоняла их от дома и, довольная, возвращалась в будку.

Первые недели Каролина ждала, что появится хозяин собаки, уведёт её. Говорила, что от дикой приблуды нет толку, что нужно взять нормального щенка у родителей.

Годом позже в семье родился сын. Рожать ездили в город. Потом шумно отпраздновали событие с родственниками и друзьями. Рика, разволновавшись из-за гостей, металась по двору, прыгала, лаяла. Арнольд, улыбаясь, сказал, что она тоже радуется ребёнку, но Каролину такое поведение напугало. Она потребовала посадить собаку на цепь и не выпускать из будки.

– Бог знает, что у твоей Рики в голове. Её там в лесу волки трепали. Такое не забудешь. Вот перемкнёт у неё, и бросится на ребёнка! Вон зубы-то какие. Сама как волк.

Арнольд отшучивался, говорил, что Рика даже белки ни одной не задушила. Каролина устроила истерику. Привела маму и сестёр. Вместе они в один голос причитали о беспечности Арнольда, говорили, что его отец был таким же, поэтому и погиб рано – в лапах медведя.

Арнольд разозлился. Сжал кулаки, но промолчал. А на следующий день посадил Рику на цепь. Чтобы всем стало спокойнее. Собака не возражала. Она любила будку. Это был её дом – тёплый и безопасный, не то что тёмная чащоба, где она жила прежде. Можно было положить голову на лапы и смотреть на стоявшие за оградой лиственницы – вспоминать беспокойные дни скитаний и радоваться, что они окончились здесь, в деревянной будке с тряпичной подстилкой и двумя жестяными мисками.

Завидев Каролину с младенцем, Рика начинала лаять, вилять хвостом. Женщину это настораживало. Она называла собаку приблудой, просила мужа увезти её подальше от села и бросить. Пусть та бежит куда хочет. Арнольд жену не слушал. Он любил Рику, брал её на охоту, на сбор ягоды и грибов. Научил подбирать в зарослях подстреленную птицу.

Так прошёл год. Каролина постепенно забыла о страхе перед собакой, оставляла ребёнка во дворе. Он ползал по дощатому настилу, мял проросшую в щели траву. Ловил кузнечиков, бабочек, жуков – всё, что шевелилось. Поглядывал на Рику и смеялся, если видел, что та приплясывает на месте, лязгает натянутой цепью.

Однажды Каролина развешивала бельё и не заметила, как её сын, торопливо перебирая ручками и ножками, прополз на четвереньках через весь двор и остановился возле собаки.

Услышав крик жены, Арнольд выскочил из дома. Увидел, что она выронила таз с бельём и указывает в сторону будки. Там ребёнок, всем телом навалившись на Рику, теребил ей уши, дергал на её ошейнике цепь. Собака шустрила хвостом и, наклонив голову, старалась лизнуть мальчика в бок. Отец рассмеялся, увидев такую сцену. Вернул Каролине сына, а на следующий день, вопреки её крикам и слезам, освободил Рику. Собака от радости долго носилась по двору, затем, присмирев, вползла в сени, куда её не пускали с прошлого года.

Сыну собака понравилась, он теперь не отставал от неё. Хватал Рику за хвост, кусал за лапы, пробовал забраться ей на спину. Стоило Каролине отвлечься, как во дворе начиналась возня. Рика улепётывала от ребёнка, потом бросалась к нему со спины, утыкалась мокрым носом ему в шею. Мальчик вскрикивал, пробовал поймать собаку, но та уже во весь опор мчалась на другой конец двора.

Каролине не нравились эти игры. Она твердила мужу, что собака дикая и её дикость обязательно скажется. В гости приходили мать и сёстры Каролины. Улыбались, приносили варенье и стряпню, а потом слово в слово повторяли Арнольду всё, что о собаке говорила его жена. Пугали тем, что однажды произойдёт что-то страшное.

И однажды в самом деле произошло страшное.

Пихтинск – село лютеранское, но своей кирхи[30] в нём не было. Не было среди сельчан и пастора. Вместо него исповедовал и крестил местный «учитель». В тот день отмечали день его рождения. Приехали гости из соседних деревень и даже родственники из Иркутска. Мальчика не с кем было оставить, а брать его с собой Каролина не захотела – простуженный, он в последние дни чихал и сопливил. Во двор его не пускали, да он и не рвался. Решили, что в доме ему опасность не грозит, и потому оставили одного, в кроватке.

Рика проводила хозяев до забора. Потом сбегала до курятника – гавкнула на разгомонившихся кур, словно боялась, что они потревожат сон ребёнка, и вернулась в будку. На село опустились густые, как таёжный чай, сумерки. Ветром принесло запахи хвои и сирени.

Праздник был долгим и шумным. От еды, песен и водки устали так, будто весь день косили сено, но были счастливы, повидав старых знакомых и послушав их рассказы.

Арнольд и Каролина вернулись хмельные и не сразу заметили, что Рики в будке нет, что во дворе беспорядок. Стол опрокинут, цветочные горшки сброшены с завалинки. Таз и вёдра валяются.

Дверь в дом была приоткрыта, но даже на это родители не обратили внимания. На замок её всё равно никогда не запирали.

Лишь войдя в сени и включив свет, Арнольд замер. Одежда и обувь – повалены. Мешки с картошкой – выпростаны. Каролина, зашедшая следом, оборвала весёлый лепет на полуслове. Разом сняло хмель – так морозным ветром выдувает тепло из-под открытой рубахи.

Арнольд быстрым шагом проскользнул в прихожую, взял с притолоки ружьё – спрятанное под навесом и незаметное для чужого глаза. Воров в селе не видели уже много лет.

Арнольд бережно шёл по дому. Вспомнил, что не снял ботинки. Подумал, что жена будет ругать за грязь. Нахмурившись, отогнал глупые мысли. Слушал, не скрипнет ли где-нибудь половица. Вор мог услышать голоса и затаиться в доме. Ждал удачной секунды, чтобы сбежать. Или давно сбежал, прихватив всё ценное.

«У нас и ценного-то ничего нет», – подумал Арнольд, когда Каролина, очнувшись от растерянности, рванула к детской. Он не успел её остановить, а потом услышал до того пронзительный крик, что почувствовал, как у него онемели ноги. Стальную зазубренную нить продёрнули через сжатый кулак. Раскалённые иголки втиснули под ногти. Подняв ружьё на изготовку, Арнольд бросился к жене.

В комнате, на ковре у сундука, лежала Рика. Она растерянно смотрела на людей. Приподняла мордочку и затаилась. Её пасть была в крови. Шерсть была в крови. Лапы – в крови. От них тянулись кровавые следы к детской. А на пороге комнаты растеклось потемневшее пятно крови.

Перед глазами зарябило красным. Крик Каролины поднимался всё выше. Арнольд оглох и слышал только своё дыхание. Оно было чёрным и колючим, как ночная темень за окнами, как таёжный мрак, из которого вышла Рика.

Собака приподнялась. Начала вяло, с дрожью вилять перепачканным в крови хвостом. Будто оправдывалась. Будто искала защиты у Арнольда – от себя, от того, что натворила. Арнольд выстрелил. Грохот выстрела оборвал струну крика. Каролина, пошатнувшись, вытянула руки. Хотела упереться в стену, но та была слишком далеко. Так и села на пол. Покачивалась и что-то бормотала. Посмотрела на мужа. Отчаяние сменилось злобой. Глаза Каролины превратились в тяжёлые чёрные угольки.

– Ты! Ты! – закричала она, давясь чёрными слезами. – Ты! Убийца! Ты его убил! Ты убил нашего сына.

Она вцепилась в ногу Арнольда. Хотела встать, но не могла. Арнольд бросил ружьё. Его глаза были сухими и такими же угольными, как у жены. Отдёрнул ногу. Пошёл к детской. Шёл медленно и неуверенно, словно шагал по речному дну против течения.

Брезгливо переступил через Рику. Отшатнулся, увидев, что перепачкал в крови подошвы ботинок. Толкнул приоткрытую дверь. Неверной рукой включил свет. Посмотрел на детскую кроватку. Замер, качая головой. Захлёбываясь, вдохнул. Потом ещё раз. Упал на колени, но даже не почувствовал этого. Схватил лицо руками, впился ногтями в кожу и диким воем застонал в ладони. Сквозь пальцы потекли слёзы. Из детской кроватки, перепуганный, раскрасневшийся и укрытый одеялами, на него смотрел сын. У стены лежала росомаха – разодранная, застывшая с неестественным оскалом.

– Так всё и было. – Рудольф Арнольдович склонился к Максиму, похлопал его по плечу и усмехнулся.

Максим задержал дыхание: от Рудольфа Арнольдовича крепко пахло пивом.

– А Рика? – дрожащим голосом спросила Аюна. – Она там лежала – это она сторожила?

– Да, – дядя Рудольф кивнул. – Чтобы уж наверняка, чтобы другая росомаха ко мне в детскую не забралась. Росомахи в тех местах редко заходили к жилью… Люди думали – перебили уже всех. Да вот, оказалось, не всех.

Максим и Аюна сидели на кухне в квартире у Саши. Ждали, пока он уберётся в комнате. Надежда Геннадиевна сказала, что иначе никуда его не отпустит. Кроме того, заставила сына съесть куриный суп и пюре с котлетами. Кормить Сашиных друзей не захотела, но угостила чаем с баранками.

Максим и Аюна допивали чай, когда к ним зашёл Сашин папа, дядя Рудольф. Они разговорились. Ребята не ожидали, что услышат от него такую историю. И не думали, что вспомнят о ней на следующей неделе – тогда имя Рики зазвучит для них по-новому.

Семья Людвигов

Сашу считали чудаковатым. Он дружил только с Максимом и Аюной. Другие дети сторонились его. Было ещё несколько ребят, которых он приглашал на день рождения и на ледовую горку, но назвать их друзьями он не мог.

В очках с тонкой оправой, худой, с непропорционально длинными руками, с тёмным и каким-то излишне сухим, заострённым лицом, он казался иностранцем, родни у которого не нашлось ни в русской, ни в бурятской семье. Неудивительно, ведь Саша был голендром.

О том, кто такие голендры, ни во дворе, ни в школе никто не знал. Никого это не интересовало. Учитель истории однажды попросил Сашу сделать доклад о своей семье. Из сбивчивой тихой речи одноклассники поняли только, что в Отечественную войну прадедушку Саши из-за фамилии посчитали немцем и отправили на десять лет в трудовой лагерь. После этого Сашу стали обзывать фрицем. В школу даже приходил отец одного из мальчиков – ругаться, почему его сын «должен учиться с детьми недобитых нацистов».

С тех пор Саша старался не упоминать о своём происхождении. Но мама каждый месяц устраивала ему урок – заставляла выучивать имена и даты из истории голендров, говорила, что он должен гордиться своими корнями. Чем тут гордиться, Саша не понимал, однако уроки учил исправно.

Людвиги были лютеранской семьёй. Впрочем, это не мешало им молиться православным иконам. Их дедушки говорили на диковинной смеси украинского, белорусского и польского – на языке, который они называли хохлацким. Фамилия у них, как и у всех голендров, была немецкой, имена они порой предпочитали польские, а свой род вели из Голландии.

В младшей школе, играя солдатиками, главного злодея Саша называл герцогом Альбой, а главного заступника – Мартином Лютером. Далёкие прапрадеды Людвигов, корчеватели и плотники, до шестнадцатого века числились католиками, затем объявили себя протестантами, за это их изгнали из Голландии. Спасаясь от жестокого герцога, голендры укрылись в Польском королевстве.

Голендры почувствовали себя в безопасности, вновь занялись любимым плотницким делом. Так продолжалось до третьего раздела Польши, когда их земли перешли к Российской империи.

Мама следила за Сашиной игрой и поправляла его, если он путался в названиях.

В начале двадцатого века в игру вступал индеец из набора «Покахонтас» – таким Саше представлялся премьер-министр Столыпин. Он предложил голендрам поселиться в Сибири, занять здесь любой приглянувшийся участок. Голендры, уроженцы богатых полей Фландрии, согласились.

В предгорья Саян переехали Гиньборги, Гильдебранты, Кунцы, Людвиги и другие семьи. С тех пор они тут и жили. После долгих лет изгнаний нашли свой холодный, дикий, но вполне уютный уголок. Построили дома, оградили их забором. Высоким, крепким забором. Надеялись, что он убережёт от новых бед. Не уберёг. В Отечественную войну не только Сашин прадедушка пострадал из-за немецкой фамилии. В каждой семье голендров было по несколько человек, отправленных в трудовые лагеря.

Мама говорила Саше, что мировые войны смыли европейских голендров, не оставили от них ни следа. Они сохранились только в сибирской тайге. Здесь говорили на своём, хохлацком языке, молились по старинным библиям и молитвенникам – ксёнжкам, женились и хоронили по давним обычаям.

Последние два поколения голендров хохлацкого не знали. Сашина мама хотела выучить его сама, хоть и была голендром не по родителям, а по мужу, но никак не успевала. Саша из хохлацкого знал лишь несколько слов. На Пасху неизменно говорил Максиму: «Христос пан з мэртвых встал» – и ждал от него уже разученное «Правдиво же встал». А на Рождество фальшивым голоском подпевал маминым колядкам: «Дай Пане Боже сщеньстве. И здраве та свенто хвалебно».

Надежда Геннадиевна, Сашина мама, рассказывала, что национальных сёл в Сибири, таких как голендрские Пихтинск и Дагник, наберётся множество. Среди них есть и еврейские, и старообрядческие, и литовские, и польские.

– Это тоже всё русские? – спрашивал Максим маму.

– Наверное. Теперь русские.

Соседи посмеивались над Сашиной мамой. Многих забавляло, что Надежда Геннадиевна по голендрскому обычаю хранила в особой шкатулке свадебный чепец и готовилась вновь примерить его на свои похороны – из свадебного он должен стать погребальным. Посмеивались и над тем, что Людвиги держали в квартире, в прихожей, настоящую бочку с копчёной колбасой, плотно уложенной туда и залитой салом. Однако колбаса была вкусной, и соседи не отказывались угощаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Полынья́ (или проталина, та́льцы) – протаявшее место на ледяной поверхности. Проталиной также называют место, где стаял снег и обнажилась земля.

Вернуться

2

Отны́рок – отверстие во льду, через которое нерпа погружается в воду и выбирается на лёд.

Вернуться

3

Туесо́к – цилиндрический берестяной короб с плотно прилегающей крышкой. В нём можно хранить крупу, чай, а также мёд, квас и многое другое.

Вернуться

4

Ма́нтра – сочетание нескольких звуков или слов на санскрите, которые произносятся в процессе медитации. Используется для погружения в состояние покоя. Считается, что точное воспроизведение звуков мантры помогает в развитии ума.

Вернуться

5

Ла́ма – тибетский вариант санскритского слова «гуру», то есть духовный наставник, или Учитель. В Монголии и Бурятии стал использоваться применительно ко всем духовным лицам, в то время как изначально означал духовных лиц, прошедших курс монастырского обучения или достигших исключительного развития.

Вернуться

6

Цампа – традиционное тибетское блюдо из ячменной муки, смешанной с маслом из молока яка. Хранится в виде спрессованных шариков.

Вернуться

7

Буддийский университет Даши Чойнхорлйн им. Дамба Даржа Заяева называют сельским, так как он был открыт в Бурятии при Иволгинском дацане в селе Верхняя Йволга в 1991 году. В настоящий момент в университете открыты четыре факультета: философский, тантрический, медицинский, иконографический. Студенты (хувараки) живут и учатся на территории Иволгинского дацана. Обучение бесплатное. Сроки обучения – от 5 до 8 лет. По окончании обучения хувараки получают официальные дипломы о высшем образовании.

Вернуться

8

Дацан – буддийский монастырь, в котором живут и учатся монахи.

Вернуться

9

Шама́н – колдун, знахарь. Слово произошло от эвенкийского saman, то есть «буддийский монах». Эвенки (тунгусы) – один из народов, населяющих Восточную Сибирь, слово из их языка стало общеупотребительным применительно к колдунам и знахарям многих северных и сибирских народов. Буряты в своём языке не используют это слово, вместо «шаман» говорят «боб».

Вернуться

10

Ретри́т – затворничество, уединение для духовных практик и медитации, самоуглубление и сосредоточенность для обретения нового знания. Для лучшего сосредоточения затворник ограничивает контакты с внешним миром.

Вернуться

11

Бурхан – искажённое «Будда». Сейчас этим словом иногда называют божество или духа местности, владеющего определённым краем или его частью: перевалом, горой, скалой. Часто вырезается в виде небольшой фигурки из разнообразных материалов.

Вернуться

12

Баргузин – сильный северо-восточный ветер, дующий на озере Байкал. Входит в число трёх самых известных байкальских ветров наравне с култуком и сармой.

Вернуться

13

Духарик – приспособление для стрельбы рябиной, боярышником или любой другой твёрдой ягодой, собирается из обрезанной трубки шприца и напальчника.

Вернуться

14

Шанхайка – городской рынок. В городах Сибири так чаще всего называют рынок, где продавцами работают приезжие из Китая или других азиатских стран.

Вернуться

15

Эжи́ны – духи стихий, хозяева местности, помещения или какого-то предмета.

Вернуться

16

Белёк – новорожденный детёныш байкальской нерпы, имеющий преимущественно белый окрас.

Вернуться

17

Хадак – традиционный шарф в индийской и тибето-монгольской культуре, который принято подносить в знак дружеского расположения, гостеприимства или простой симпатии. Хадак, полученный из рук ламы, считается знаком благословения. Аналог славянского рушника.

Вернуться

18

Хур – бурятский народный музыкальный инструмент. У него трапециевидная форма. Длинная шейка, как правило, украшена фигуркой конской головы. У хура две струны из конского волоса. Издаёт распевные режущие звуки.

Вернуться

19

Онго́н – фигурка, изображающая дух предка или родового хранителя. Онгон передавали из поколения в поколение, почитали в роду и прятали от чужих людей. Иногда онгон делали в виде свитка из берёсты или из выделанной кожи.

Вернуться

20

Куржуха (коржуха) – крупный иней на деревьях, косматая изморозь, покрывающая деревья или другие поверхности (стены, столбы, лавки).

Вернуться

21

Бухэ барилдаан – традиционный вид бурятской борьбы, популярный и в наши дни. Допускаются любые захваты противника и борцовские действия, главное – заставить соперника коснуться земли «третьей точкой» – любой частью тела, кроме стоп.

Вернуться

22

Медитация – состояние глубокой умственной сосредоточенности, сопровождающееся телесной расслабленностью, играющее важную роль для процесса познания и обретения знания.

Вернуться

23

Чароит – ценный поделочный камень красивого сиреневого цвета. Единственное на весь мир месторождение находится в Иркутской области, возле реки Чара, от которой камень и получил название.

Вернуться

24

Кувякать – невнятно говорить, мямлить. Чаще употребляется для обозначения «детской речи», то есть звуков, которые издаёт младенец.

Вернуться

25

Улус – родоплеменное объединение, становище кочевников.

Вернуться

26

Тайлаган – обряд жертвоприношения духам, хозяевам местных гор, рек, озёр и ключей, устраиваемый родом или союзом родов. Характер такого жертвоприношения – просительный.

Вернуться

27

Кырык – обряд жертвоприношения, которое совершает отдельная семья. Цель такого обряда – умилостивить разгневанного бога, пославшего болезнь или какое-либо другое несчастье. Выбор жертвенного животного зависит от того, какому богу его хотят преподнести: баран, козёл, корова, лошадь, редко – рыба. Бога выбирает шаман, который проводит обряд. В конце обряда жертвенное мясо съедают, а малую часть сжигают.

Вернуться

28

Буузы – традиционное бурятское блюдо, похожее на большие пельмени, внутри которых рубленое мясо с луком.

Вернуться

29

Камлать – шаманить, гадать, ворожить. Проводить ритуал, сопровождающийся пением и ударами в бубен, во время которого шаман, приходящий в экстатическое состояние, общается с духами.

Вернуться

30

Кирха – лютеранская церковь.

Вернуться