Дмитрий Олегович Серов
Люди и учреждения Петровской эпохи. Сборник статей, приуроченный к 350-летнему юбилею со дня рождения Петра I

Е. В. Анисимов ¹ , Е. В. Акельев ²
ПРЕДИСЛОВИЕ

Издание трудов профессора Дмитрия Олеговича Серова (1963–2019) приурочено к 350-летнему юбилею Петра Великого – дате исключительно важной в истории России. Д. О. Серов, рано умерший, не дожил до этого празднования, хотя как раз он, как никто другой, мог бы активно и с пользой для общества участвовать во многих мероприятиях, которые запланированы на 2021–2022 гг. по всей стране. Дмитрий Олегович посвятил себя изучению Петровской эпохи и был одним из лучших знатоков петровского царствования.

Собранные в этом сборнике наиболее важные, на наш взгляд, петроведческие статьи Д. О. Серова, прежде рассеянные по множеству специализированных журналов и сборников, представляют научную ценность и не устареют многие десятилетия, ибо основаны на извлеченных на свет ранее неизвестных исторических сведениях. Дмитрий Олегович был истым фанатиком архивных изысканий: он проводил в архивах недели и годы в охоте за фактами, которые в его статьях блестят, как крупинки золотого песка, а то и как самородки.

Основная часть сборника состоит из четырех разделов. Из них первый и заключительный включают исследования Д. О. Серова, посвященные механизмам законотворчества Петра и его окружения, возникновению и функционированию новых государственных институтов. Эти проблемы и явления, имеющие важнейшее значение для понимания сути петровских преобразований, занимали особое место и в научной жизни автора статей данного сборника.

Д. О. Серов столь глубоко проникся этой эпохой, так хорошо знал биографии людей петровского круга, нюансы отношений, которые складывались в политической верхушке того времени, что порой кажется читателю непосредственным свидетелем событий, происходивших 300 лет назад. Дмитрий Олегович был мастером исторической биографии. Он мог позволить себе написать о своем герое так: «Между тем жизненный путь Михаила Андреевича заслуживает более подробного освещения», – и это не кажется фамильярностью, дурным вкусом: действительно, никто лучше его этого Михаила Андреевича не знал и вряд ли будет знать в будущем. Специальные исследования о людях Петровской эпохи составили второй раздел основной части этого сборника.

Еще одна грань, придающая творчеству Д. О. Серова особое значение (а сборнику ценность), состоит в том, что он очень плодотворно работал на стыке наук – истории и права (точнее, истории права). Это довольно редкое явление: как правило, историки не понимают юристов, берущихся за изучение истории права и правовых учреждений без специальной источниковедческой подготовки, свойственной историкам, и, наоборот, юристы удивляются невежеству историков, трактующих непростые юридические понятия без знания основ правоведения. Д. О. Серов успешно освоил язык науки истории права и благодаря этому сумел найти такую «оптику» в изучении фактов прошлого, которая показала Петровскую эпоху в новом ракурсе, порой под непривычным углом, что в конечном счете заметно обогатило наше представление о Петре и его времени. Читатель может в этом легко убедиться, обратившись к замечательным статьям, собранным в третьем разделе «Преступления и наказания».

Помещенные в этой книге работы, как нам кажется, довольно емко и выпукло отражают основные направления научного творчества Д. О. Серова, а вместе с этим – дают многомерное отображение Петровской эпохи. Но чтобы читатель мог составить полное представление о научной биографии Дмитрия Олеговича, мы решили поместить в сборник полный хронологический перечень его трудов, составленный Т. М. Комлевой и О. В. Соколовой, сотрудниками Информационно-библиографического сектора Новосибирского государственного университета экономики и управления, в котором Д. О. Серов 20 лет заведовал кафедрой теории и истории государства и права.

Однако научные работы, составляя, по словам В. О. Ключевского, важнейшие «биографические факты» в жизни ученого, никогда не заменят памяти о нем его друзей и коллег, которая, если не окажется материализована в напечатанных воспоминаниях, рискует исчезнуть бесследно. А ведь этих воспоминаний нам так всегда не хватает, когда мы, обращаясь к исследованиям наших предшественников, начинаем относиться к авторам как к родным людям, хотим побольше о них узнать: как они выглядели, как жили, как работали и т. д., но редко-редко удается сыскать об этом хоть какие-то сведения… Остаются только их научные труды. Памятуя об этом, мы решили дополнить сборник мемориальным блоком – воспоминаниями о Д. О. Серове других историков, его коллег и друзей, преимущественно специалистов по петровскому времени. Нашей целью здесь являлось создание исторического источника, благодаря которому будущие поколения исследователей эпохи Петра I смогут составить представление о том, каким человеком был Д. О. Серов. Надеемся, этому послужат и включенные в сборник фотографии.

Как уже было отмечено, собранные здесь статьи Серова были ранее напечатаны в различных специализированных научных сборниках и журналах. Мы благодарим их редакторов за любезное разрешение переиздать эти тексты в одной книге. Все статьи были сличены нами с первоначальными авторскими версиями, сохранившимися в архиве Д. О. Серова. В работе с этим архивом нам оказали неоценимую помощь его родные и близкие – мама Ирина Александровна Серова и приемный сын Кирилл Беликов. Статья «М. А. Косой – каменщик, еретик, обер-фискал» публикуется в расширенной авторской версии: как нам стало известно, Д. О. Серов делился этой статьей со своими коллегами именно в этой полной редакции, сожалея о том, что при подготовке к публикации текст подвергся сокращению³.

Справочный аппарат включенных в сборник статей был унифицирован. При этом внутритекстовые сноски преобразованы в подстрочные, а постраничные примечания в таких статьях заключены в квадратные скобки.

Большинство технических работ, связанных с подготовкой данного сборника, были выполнены стажером-исследователем Центра истории России Нового времени НИУ ВШЭ Марией Игоревной Парфеней. Именной указатель составлен Ниной Леонидовной Лужецкой.

При выполнении работ в рамках подготовки этого сборника составители пользовались финансовой поддержкой РФФИ (конкурс «Петровская эпоха в истории России: современный научный взгляд»: Е. В. Анисимов – проект № 20-09-42051; Е. В. Акельев – проект № 20-09-42050).

Часть I. Законотворчество

ЗАКОНОТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС В РОССИИ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII В.
Традиции и новации ⁴

История отечественного законотворческого процесса неоспоримо является сегодня одним из перспективных направлений историко-правовых исследований. Между тем до настоящего времени так и не появилось работ, специально посвященных законотворческому процессу в период реформ Петра I. Настоящая статья являет собой первый опыт обозрения архаических и новаторских особенностей, свойственных законотворческому процессу этого периода.

Для начала необходимо отметить, что для законотворческого процесса в России первой четверти XVIII в. была характерна тенденция к интенсификации. Эта тенденция обуславливалась, с одной стороны, проведением широкого круга военных, административных, судебных и социально-экономических преобразований (что привело к возникновению множества новых объектов правового регулирования), а с другой – усвоением законодателем к середине 1710‐х гг. концепции «полицейского» государства (Polizeistaat) (что предполагало детальную нормативную регламентацию как различных сторон жизни подданных, так и организации государственного аппарата)⁵. Так, если за 47-летие, с февраля 1649 г. по февраль 1696 г., в нашей стране было издано 1458 нормативных актов, то лишь за 8-летие с 1717 г. по январь 1725 г. – 1584⁶. Наиболее емко цель выработки нового законодательства Петр I сформулировал в собственноручно написанном предисловии к Уставу воинскому 1716 г.: «Дабы всякой чин знал свою должность… и неведением не отговаривался»⁷.

В наибольшей мере следование традиции в законотворческом процессе первой четверти XVIII в. проявилось в сохранении у законодателя представления о том, что ключевым сегментом системы законодательства России должен являться акт всеобщей кодификации законодательства. Именно задача составления нового единого кодифицированного акта была поставлена перед обеими кодификационными комиссиями первой четверти XVIII в.: Палатой об Уложении 1700 г. и Уложенной комиссией 1720 г.

Не менее показателен в этом отношении и именной указ от 20 мая 1714 г. (черновая редакция которого была написана собственноручно царем) о признании высшей юридической силы за предшествующим единым кодифицированным актом – Уложением 1649 г. При этом в названном указе оговаривалось, что Уложение 1649 г. сохраняет силу до тех пор, пока не будет подготовлена его новая редакция («дондеже оное Уложение… изправлено и в народ публиковано будет»)⁸. В свою очередь, в заключительной части Наказа «майорским» следственным канцеляриям от 9 декабря 1717 г. Петр I удрученно констатировал, что «…Устава земского полного и порядочного не имеем»⁹.

Новацией в законотворческом процессе рассматриваемого периода стало изменение порядка официального опубликования нормативных актов, которые начали систематически тиражироваться типографским путем. Такое тиражирование было введено в России именным указом от 16 марта 1714 г. о печатании актов «о всех государственных генералных делах»¹⁰. Согласно данному указу типографски начали публиковаться, во-первых, законы (в форме именных указов, имевших нормативное значение, уставов, инструкций, манифестов, регламентов, «должностей», «плакатов», «статей», «артикулов» и «процессов»), а во-вторых, акты, которые в современном понимании относятся к числу подзаконных – содержавшие нормы права указы Сената и распоряжения центральных органов власти (коллегий и канцелярий). Это означало принципиальный разрыв с архаической практикой предшествующих веков, когда нормативные акты обнародовались исключительно путем переписки, а правовая пропаганда сводилась к зачитыванию наиболее важных законов на городских площадях и торгах – что заведомо исключало сколько-нибудь прочное усвоение содержавшихся в них норм даже непосредственными слушателями¹¹.

Как удалось установить, с марта 1714 г. по январь 1725 г. в России были типографски опубликованы 297 законодательных и иных нормативных актов¹². Наиболее важные законодательные акты обнародовались тогда неоднократно. К примеру, утвержденный царем 30 марта 1716 г. Устав воинский официально публиковался в первой четверти XVIII в. шесть раз: в июле 1716 г., в мае и декабре 1717 г., в мае 1718 г., в октябре 1719 г. и в июне 1721 г.¹³ Если учесть, что на протяжении XVII в. в нашей стране был напечатан единственный нормативный акт – Уложение 1649 г., подобный объем типографского тиражирования следует признать весьма значительным.

Официальное опубликование нормативных актов осуществляла в первой четверти XVIII в. главным образом Санкт-Петербургская типография, основанная в 1711 г. Печатные экземпляры законов, указов, манифестов, уставов распространялись тремя путями: во-первых, централизованно рассылались по государственным органам и учреждениям, во-вторых, вывешивались в Москве и Санкт-Петербурге в людных местах, в-третьих, передавались в свободную продажу. Это обеспечивало несомненно гораздо более широкое осведомление населения о содержании нормативных актов, нежели прежнее зачитывание их на площадях и торгах.

В тех случаях, когда нормативный акт не печатался, он обнародовался вполне традиционно – путем изготовления заверенных рукописных копий в канцелярии Правительствующего сената. Эти копии рассылались затем по центральным органам власти. В свою очередь, центральные органы власти, получив список акта, при необходимости организовывали дополнительное его тиражирование путем переписки – для рассылки по территориальным органам.

Подобным образом оказался обнародован, к примеру, закон «Должность генерала-прокурора», который не был опубликован типографски ни в редакции от 27 января 1722 г., ни в редакции от 27 апреля 1722 г. Так, в Юстиц-коллегию заверенный список «Должности…» от 27 января 1722 г. поступил из Сената 20 февраля 1722 г. В Юстиц-коллегии этот список многократно переписали и, повторно заверив в собственной канцелярии, разослали «для ведома и исполнения» по надворным, городовым и провинциальным судам. Скажем, в канцелярию ландрихтера в Выборге копия «Должности…» поступила 9 апреля 1722 г.¹⁴

Еще одной новацией в законотворческом процессе России первой четверти XVIII в. стало появление такой формы систематизации законодательства, как инкорпорация. Первым инкорпорационным актом в истории отечественного права следует признать сборник «Копии всех его царского величества указов, публикованных от 714 года с марта 17 дня по нынешней 1718 год», обнародованный в 1718 г. В состав названного сборника вошли 49 прежде публиковавшихся нормативных актов, изданных с марта 1714 г. по март 1718 г.¹⁵ Как представляется, образцом для составления «Копий…» послужил, несомненно, хорошо известный советникам Петра I из числа балтийцев сборник «Lieffländische Landes Ordnungen» («Земские правила Лифляндии»). Данный сборник неоднократно печатался (в обновлявшихся редакциях) шведскими властями в Риге, последний раз – в 1707 г.¹⁶

На протяжении 1719–1725 гг. в России оказались опубликованы еще четыре подобных сборника (последний из них вышел из типографии 12 января 1725 г., за две недели до кончины Петра I)¹⁷. Подготовка сборников осуществлялась в канцелярии Правительствующего сената, так что инкорпорация носила официальный характер. Нормативный материал составители сборников располагали по хронологическому принципу. Наиболее значительным по объему был сборник 1719 г., в состав которого оказалось включено 88 нормативных актов, изданных с марта 1714 г. по декабрь 1718 г. (22 акта за 1714 г., 16 актов за 1715 г., 5 – за 1716, 6 – за 1717 г. и 39 – за 1718 г.)¹⁸. Примечательно, что в сборнике, опубликованном в июне 1721 г., составители дополнительно предусмотрели особый тематический указатель актов, выделив десять рубрик («глав»): «О военных, и к тому принадлежащих разных делах», «О судных и розыскных, принадлежащих до юстиции делах», «О ямах, почтах и подставах» и т. д.¹⁹ К примеру, в раздел 2 «О судных и розыскных, принадлежащих до юстиции делах» оказалось внесено 14 актов, начиная с распоряжения Юстиц-коллегии от 16 апреля 1719 г. об усилении борьбы с разбоями.

Законотворческому процессу первой четверти XVIII в. была свойственна впервые реализованная масштабная рецепция западноевропейских правовых институтов, особенно широко – шведских²⁰. При этом отмеченная рецепция осуществлялась не одномерно, а по трем сценариям: 1) сопровождавшееся минимальной адаптацией прямое перенесение на отечественную почву иностранных правовых институтов; 2) углубленная адаптация зарубежных образцов к российским условиям, попытки осуществить синтез зарубежных и отечественных правовых институтов; 3) поверхностное, фрагментарное заимствование иностранных правовых институтов.

Первый сценарий претворялся в жизнь в тех сферах преобразований, в которых соответствующие отечественные образцы либо отсутствовали как таковые, либо абсолютно не соответствовали проводимой законодателем линии реформирования – прежде всего, в военном и военно-морском законодательстве. К примеру, несмотря на активное участие Петра I в выработке первого военно-уголовного кодекса России – Артикула воинского 1714 г., этот законодательный акт остался в основе своей компиляцией западноевропейских уставов и инструкций. В еще большей мере очевиден аналогичный компилятивный характер «Краткого изображения процесов или судебных тяжеб» 1712 г. – первого отечественного военно-процессуального кодекса²¹.

Второй сценарий реализовывался в тех областях, в которых сложились столь прочные национальные традиции государственного строительства и правового регулирования, что законодатель не решился на их кардинальную ломку – в системе местных и высших органов государственной власти, в системе органов городского самоуправления, в общем судебном устройстве, в уголовном и гражданском законодательстве. Так, несмотря на стратегическую установку Петра I на систематическое перенесение на отечественную почву шведских правовых образцов, процесс этого перенесения осуществлялся отнюдь не прямолинейно, велась целенаправленная законотворческая работа по адаптации шведских институтов к российским условиям.

Рассмотрим, для примера, процесс заимствования из Швеции принципа структурного и функционального отделения судебных органов от административных. Наиболее радикальное установление по разграничению полномочий между административными и судебными органами российский законодатель внес в ст. 22 Инструкции или наказа земским комиссарам от января 1719 г.: «А что до юстиции в уезде принадлежит, то впредь губернатору или воеводе и земскому комиссару до онаго дела не иметь». В той же ст. 22 руководящим должностным лицам низовых органов управления предписывалось (всецело в шведском духе) оказывать органам правосудия необходимое содействие: «земскому комиссару яко нижнему начальнику в уезде нижнему суду вспоможение чинить»²². Зарубежное влияние здесь совершенно очевидно: как установил К. Петерсон, в качестве источника для составления Инструкции земским комиссарам 1719 г. была использована шведская Инструкция дистриктным управителям (häradsfogde) 1688 г.²³

А вот в изданной в том же январе 1719 г. Инструкции или наказе воеводам законодатель уже отказался от столь буквального копирования иностранного правового образца – при всем том, что названная Инструкция была, как продемонстрировал К. Петерсон, подготовлена на основе шведской Инструкции ландсховдингам (landshövding) 1687 г.²⁴ В ст. 5 шведской Инструкции говорилось: «Ландсховдинг да не будет никак касаться разбирательства спорных дел или смешивать свою и судебную должность – ни в городах, ни в деревне»²⁵. В ст. 5 российской Инструкции воеводам исходная шведская норма подверглась существенной переработке: «Хотя ему, воеводе, не надлежит ссор, тяжебного дела между подданных судить и судьям в расправе их помешательство чинить, однако ж ему крепко смотреть, чтоб земские судьи по данной им инструкции уездный суд управляли и подданных продолжением и волокитами не утесняли»²⁶.

Одновременно в ст. 6 российской Инструкции оказалось предусмотрено право воеводы вносить в надворный суд протесты на решения по гражданским делам, вынесенные размещенными в провинции судами первого звена. Иными словами, не желая вовсе порывать с многовековой отечественной традицией, по которой местный орган общего управления обладал на подведомственной территории всей полнотой власти, законодатель в 1719 г. сохранил за главой провинциальной администрации, в современном понимании, право надзора за деятельностью «нижних» судов.

В рамках второго сценария крупнейшей попыткой осуществить синтез российской и зарубежной систем законодательства стал грандиозный проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг., подготовка которого осуществлялась Уложенной комиссией 1720 г.²⁷ Создававшийся во исполнение указания Петра I составить «Уложенье росийское с шведцким», этот законопроект разрабатывался путем взаимосовмещения норм, извлеченных из широкого круга шведских и российских законодательных источников, особое место среди которых занимало Уложение 1649 г. Как установил А. С. Замуруев, нормы шведских нормативных актов были использованы в качестве источника при подготовке 32% статей проекта Уложения 1723–1726 гг. Источниками 30% статей проекта послужили нормы российского законодательства первой четверти XVIII в., источниками 15% статей – нормы Уложения 1649 г.²⁸

Третий из отмеченных сценариев воплощался в жизнь в тех случаях, когда законодатель либо не имел достаточных сведений об избранном в качестве образца зарубежном правовом институте, либо стремился лишь ограниченно модернизировать существовавший российский институт. Крайним выражением подобного сценария явился феномен использования иноязычной терминологии для обозначения создававшихся российских институтов, вообще не имевших зарубежных аналогов. Скажем, совершенно очевидны глубокие различия в компетенции основанной в 1722 г. российской прокуратуры и ее зарубежного прообраза – прокуратуры Франции (ministère public, parquet).

Если обратиться к тексту закона «Должность генерала-прокурора» (в редакциях от 27 января 1722 г. и от 27 апреля 1722 г.), то станет очевидным, что новоучрежденная российская прокуратура в качестве базисной получила отнюдь не присущую французской прокуратуре функцию уголовного преследования, а вполне оригинальную функцию общего надзора²⁹. Таким образом, заимствовав из Франции наименование должностных лиц прокуратуры (а также принцип централизации в ее построении), Петр I наделил прокуратуру России в момент основания существенно иными полномочиями.

Наиболее же ярким примером использования иноязычного термина для обозначения вполне оригинального российского учреждения следует признать историю с Юстиц-коллегией. Основанная в 1717 г. Юстиц-коллегия не имела не только шведского, но и вообще какого-либо зарубежного образца – по причине возложения на нее функции судебного управления, невиданной для государственного аппарата ни одной из стран Европы³⁰. Сам термин «Юстиц-коллегия», вероятнее всего, впервые появился (в написании «Justice-Collegium») в записке Г.‐В. Лейбница, представленной Петру I в 1711 г.³¹

Наконец, нельзя не отметить, что к законотворческому процессу в России первой четверти XVIII в. оказались впервые широко привлечены состоявшие на российской службе иностранные специалисты, ряд из которых имел высшее юридическое образование. Из числа таких лиц следует отметить прежде всего Генриха Фика (Heinrich Fick), Генриха Гюйсена (Heinrich Freiherr von Hüyssen), Германа Бреверна (Hermann von Brevern), Магнуса Нирота (Magnus Wilhelm von Nieroth), Сигизмунда Вольфа (Sigismund Adam Wolf), Эрнста Кромпейна (Ernst Friedrich Krompein). К примеру, обучавшийся юриспруденции в Йенском университете бывший шведский адвокат Э. Кромпейн явился составителем проектов Артикула воинского и «Краткого изображения процесов…», а также одним из основных участников подготовки проекта Уложения 1723–1726 гг.

Подводя итог изложенному выше, следует заключить, что в законотворческом процессе в России первой четверти XVIII в. следование традиции выразилось в устойчивом сохранении у законодателя представления о том, что ключевым сегментом системы законодательства должен быть единый кодифицированный акт. Новациями в законотворческом процессе этого периода явились: введение официального опубликования нормативных актов типографским путем, появление инкорпорации, а также невиданная по масштабу рецепция западноевропейских правовых институтов. Вместе с тем означенная рецепция происходила отнюдь не прямолинейно, иностранные образцы нередко глубоко адаптировались к российским условиям.

ПОДГОТОВКА СУДЕБНОЙ РЕФОРМЫ ПЕТРА I
Концепция, зарубежные образцы, законотворческий процесс ³²

Исследование судебных реформ неоспоримо составляет одно из важнейших направлений в познании истории государства и права. Эти реформы являют собой поворотные точки в истории судебной власти любой страны. Всесторонние разыскания касательно обстоятельств проведения судебных преобразований – от их замысла до результатов – позволяют, с одной стороны, приблизиться к пониманию межвековых закономерностей функционирования национальной судебной системы, а с другой – к пониманию закономерностей в достижении как позитивных, так и негативных итогов самих этих преобразований.

Что касается первой из отечественных судебных реформ – Петра I, то события этой реформы оказались изучены к настоящему времени сравнительно подробно, хотя и неравномерно. Осуществленные в России в первой четверти XVIII в. судебные преобразования начали привлекать внимание ученых авторов еще в середине века XIX. Именно тогда к углубленному изучению данных преобразований обратились правоведы К. Д. Кавелин, К. Е. Троцина и Ф. М. Дмитриев. Опираясь почти исключительно на материалы Первого Полного собрания законов Российской империи, названные исследователи сумели вполне целостно изложить основные тенденции развития отечественного суда в Петровскую эпоху³³. Примечательно, однако, что ни К. Д. Кавелин, ни К. Е. Троцина, ни Ф. М. Дмитриев не интерпретировали рассмотренные ими судебно-преобразовательные меры Петра I как судебную реформу.

Не вдаваясь в детальный обзор последующих изысканий по истории отечественных судебных преобразований первой четверти XVIII в., необходимо отметить, что как «судебную реформу Петра Великого» эти преобразования впервые обозначил Ю. В. Готье в работе 1915 г.³⁴ В целом же наибольший вклад в изучение судебной реформы Петра I в ХХ в. внесли российские ученые М. М. Богословский, М. А. Чельцов-Бебутов, Н. Н. Ефремова, а также шведский правовед К. Петерсон, автор диссертации «Административная и судебная реформы Петра Великого: Шведские образцы и процесс их адаптации», защищенной в 1979 г. в Стокгольмском университете и изданной в том же году в виде монографии³⁵.

В начале XXI в. обстоятельства судебной реформы Петра I получили освещение прежде всего в фундаментальном шеститомнике О. Е. Кутафина, В. М. Лебедева и Г. Ю. Семигина «Судебная власть в России», в труде А. И. Александрова, в учебных пособиях Л. М. Балакиревой и С. В. Лонской³⁶. Наконец, нельзя обойти упоминанием защищенное в 2005 г. диссертационное исследование специалиста по истории Сибири М. О. Акишина «Судебная реформа Петра I», результаты которого оказались, правда, слабо отражены в опубликованных работах³⁷.

Однако, несмотря на столь длительную традицию изучения петровской судебной реформы, на сегодняшний день так и не появилось исследования, специально посвященного вопросу о том, как же складывалась подготовка этой реформы. В литературе доныне не рассматривались – в надлежащей взаимоувязанности – ни вопрос о политико-правовом основании реформы, ни вопрос о ее исходной концепции (каковой вообще не затрагивался), ни вопрос о том, как выкристаллизовывался конечный замысел законодателя о путях проведения реформы, ни вопрос о том, как осуществлялась выработка ее нормативной основы. Преодолеть обозначенный историографический пробел и призвана настоящая статья.

Политико-правовым основанием реформы явилась исподволь, но прочно усвоенная Петром I концепция «полицейского» государства (Polizeistaat)³⁸. Цель «полицейского» (или, по российской терминологии первой четверти XVIII в., «регулярного») государства заключалась в том, чтобы обеспечить подданным достижение «общего блага» – salus publica. Достигнуть такового «общего блага» можно было в том единственном случае, когда «полицейское» государство, с одной стороны, всесторонне регламентирует жизнь подданных посредством издания «правильных» законов и распоряжений, а с другой – обеспечит их неукоснительное исполнение.

В свою очередь, теоретической основой для построения механизма «полицейского» государства стала концепция камерализма, решающий вклад в выработку которой внес немецкий юрист XVII В. В. Секендорф (Veit Ludwig von Seckendorff)³⁹. Принципы камерализма заключались, во-первых, в коллегиальном характере руководства органами власти, во-вторых, в последовательно отраслевом характере компетенции центральных органов, в-третьих, в детальной регламентации профессиональной деятельности государственных служащих всех уровней.

Вместе с тем нельзя не отметить, что ни в концепции камерализма, ни в концепции «полицейского» государства не уделялось специального внимания судебной системе, в этих концепциях – даже отдаленно – не ставился вопрос о разделении властей⁴⁰. Поэтому (на что не обратили внимание предшествующие авторы) Петр I заведомо не мог осознавать судебную реформу в качестве особой линии осуществлявшихся им государственных преобразований. Нет сомнений, что на субъективном уровне первый российский император проводил судебную реформу в русле реформы административной, в рамках общего переустройства государственного аппарата.

Как известно, избрав в середине 1710‐х гг. стратегическую линию на построение в нашей стране «полицейского» государства, Петр I решил преобразовывать отечественный государственный аппарат не «с нуля», а использовать для этой цели готовые иностранные образцы. Соответственно, на протяжении 1715–1716 гг. будущий император целенаправленно определял ту страну, государственное устройство и законодательство которой в наибольшей мере соответствовали бы идеалу Polizeistaat.

В итоге в качестве образца для проведения административной и судебной реформ в России Петр I избрал Шведское королевство. В силу этого шведское влияние на осуществленное в конце 1710‐х – начале 1720‐х гг. переустройство отечественного госаппарата оказалось весьма значительным⁴¹.

Что же представляло собой судебное устройство Швеции в середине 1710‐х гг.?

К описываемому времени в Шведском королевстве функционировала судебная система, сердцевину которой составляла четырехзвенная система судов общей юрисдикции⁴². В отличие от дореформенной России данные шведские суды были (в первых трех звеньях) полностью отделены от органов управления. Достойно упоминания, что во фрагментарной характеристике шведской судебной системы, помещенной в докладе Юстиц-коллегии от мая 1718 г., было дано первое в отечественном правоведении определение суда общей юрисдикции: это суд, в котором «без всякого изъятия все дела управляютца, которые до юстиции надлежат»⁴³.

Первое (основное) звено судов общей юрисдикции образовывали дистриктные суды (по-шведски häradsträtt), состоявшие из дистриктного судьи и трех-пяти выборных заседателей из крестьян. Юрисдикция дистриктных судов распространялась – почти по всему кругу уголовных и гражданских дел – на все население дистрикта, проживавшее в сельской местности, а также в небольших городах, не имевших магистратов.

Судом второго звена в Швеции начала XVIII в. являлись провинциальные суды (lagmansrätt). В состав данных судов входили провинциальный судья и четыре-шесть заседателей, в качестве которых выступали дистриктные судьи. По отношению к дистриктному суду lagmansträtt выступал в качестве апелляционной инстанции. Кроме того, провинциальный суд мог действовать и в качестве суда первой инстанции – в случае переноса особо сложного дела из дистриктного суда.

Судом третьего звена в тогдашней Швеции являлись апелляционные суды (hovrätt). Будучи главным образом апелляционной инстанцией по отношению к провинциальным судам и магистратам, апелляционные суды выступали и в роли суда первой инстанции – при рассмотрении особо важных дел по обвинениям дворян, а также дел о государственных преступлениях и преступлениях против интересов службы. При этом, в отличие от дистриктных и провинциальных судов, размещение которых напрямую соотносилось с административно-территориальным делением Шведского королевства, апелляционные суды имели межрегиональную дислокацию, будучи центрами своего рода судебных округов. К 1700 г. в Швеции существовало четыре апелляционных суда: в Стокгольме (основанный первым, еще в 1614 г. Шведский апелляционный суд – Svea hovrätt), в Йенчепинге, в Або (нынешнем Турку) и в Дерпте (нынешнем Тарту – основанный в 1630 г. Лифляндский апелляционный суд)⁴⁴.

Подобно нижестоящим судебным органам, апелляционные суды имели коллегиальное устройство. Более того: по организационной структуре апелляционные суды почти не отличались от центральных органов управления – коллегий. В судейский состав апелляционного суда входили президент, вице-президент и асессоры (в состав Svea hovrätt – еще и советники).

Необходимо отметить, что Шведский апелляционный суд имел статус primus inter pares среди остальных апелляционных судов. В Форме правления 1634 г. апелляционный суд в Стокгольме был упомянут в ряду коллегий и на него был возложен надзор за единообразным применением законодательства (в первую очередь, процессуального) всеми судебными органами Шведского королевства. Согласно ст. 5 Формы правления, президент Svea hovrätt обладал прерогативой «консультировать, представлять [перед королем] и поддерживать» все прочие суды королевства⁴⁵. Вместе с тем, несмотря на особый статус, апелляционный суд в Стокгольме отнюдь не обладал функциями центрального органа судебного управления (подобный орган власти в Швеции отсутствовал как таковой).

Наконец, судом четвертого (высшего) звена в Швеции 1710‐х гг. являлась Королевская судебная ревизия (Justitierevisionen). Соответственно, в названную инстанцию в апелляционном порядке поступали дела из апелляционных судов. Будучи структурным подразделением Государственного совета Швеции, Королевская судебная ревизия рассматривала дела под председательством непосредственно монарха.

Остается добавить, что существенной особенностью судейского корпуса Швеции начала XVIII в. являлся его высокий образовательный уровень. Образовательной подготовленности шведских судей способствовало то обстоятельство, что по состоянию на 1700 г. в королевстве насчитывалось четыре университета (в Упсале, Лунде, Або и Дерпте), все из которых имели юридические факультеты⁴⁶. Неудивительно поэтому, что, по репрезентативным данным А. Теринга, в конце XVII в. все асессоры Лифляндского апелляционного суда имели высшее юридическое образование. Более того: в то время дипломированными юристами в названном суде являлись не только судьи, но даже часть старших канцелярских служащих (нотариусов, актуариусов и секретарей)⁴⁷.

Была ли у Петра I какая-либо концепция судебных преобразований, кроме общей установки максимально учесть опыт шведского судоустройства и судопроизводства? Разумеется, в условиях второго десятилетия XVIII в. о выработке развернутой программы судебной реформы (вроде более поздних «Основных положений преобразования судебной части в России» 1862 г. и Концепции судебной реформы в РСФСР 1991 г.) не могло быть и речи. Вместе с тем, приступая к проведению реформы, законодатель в лице Петра I не мог не иметь более конкретных исходных представлений о том, как должна быть выстроена способная эффективно функционировать национальная судебная система.

Как представляется, единственный дошедший до нас след изначального замысла царя по реформированию отечественного суда оказался запечатлен в предварительной росписи коллегий и их штатов 1717 г. Этот многообразно примечательный законопроектный документ, собственноручно написанный Петром I в период между октябрем и началом декабря 1717 г., был введен в научный оборот и опубликован Н. А. Воскресенским. Однако не раз привлекавший внимание исследователей документ анализировался в предшествующей литературе исключительно в связи с номенклатурой перечисленных в нем коллегий⁴⁸.

Между тем в предварительной росписи коллегий 1717 г. зафиксировалось также уникальное, не повторявшееся более пояснение, что же Петр I намеревался передать в ведение проектируемой Юстиц-коллегии (каковая отсутствовала в Швеции и мысль о которой царю еще в 1711 г. подсказал Г. Лейбниц⁴⁹). По поводу Юстиц-коллегии в росписи 1717 г. значилось: «Юстиц-колегиум – всякой суд во въсех делех»⁵⁰. Именно в приведенной фразе и отразилась важнейшая грань исходного замысла законодателя по реорганизации отечественного суда.

Замысел этот заключался, как можно видеть, в создании строго централизованной системы судебных органов, всецело замкнутой – и в судебном, и в административном отношении – на Юстиц-коллегию. Будучи воплощена на практике, подобная система отличалась бы, во-первых, организационным единством (что, в свою очередь, способствовало бы установлению единообразия в применении процессуального законодательства), а во-вторых, ведомственной обособленностью (что способствовало бы структурному отделению органов правосудия от органов управления). Совершенно очевидно, что реализация такого замысла Петра I явилась бы важным шагом на пути укрепления независимости суда и тем самым на пути формирования в нашей стране ветви судебной власти.

В соответствии с обрисованным замыслом царя, начальным шагом первой отечественной судебной реформы как раз и стало основание Юстиц-коллегии (что явилось одновременно элементом реформы административной). Это основание последовало (одновременно с учреждением еще восьми коллегий) согласно именному указу от 15 декабря 1717 г.⁵¹

Президентов и вице-президентов коллегий Петр I назначил тем же указом от 15 декабря 1717 г. Президентом Юстиц-коллегии стал бывший посол России в Голландии, а затем в Австрии граф Андрей Артамонович Матвеев, вице-президентом – бывший вице-президент Лифляндского апелляционного суда Герман Бреверн (Hermann von Brevern). Именно бывшему дипломату А. А. Матвееву и бывшему шведскому судье Герману Бреверну довелось на исходе 1717 г. взяться за построение нового российского суда.

Первый серьезный подступ к реорганизации отечественного судоустройства Юстиц-коллегия предприняла в начале мая 1718 г. Тогда А. А. Матвеев направил Петру I особый «Доклад о Коллегии юстиции», содержавший пять пунктов – вопросов к царю по различным направлениям деятельности коллегии. Петр I не оставил без внимания обращение президента Юстиц-коллегии. Уже 9 мая 1718 г. царь собственноручно наложил резолюции на все пункты «Доклада о Коллегии юстиции».

Особое значение для дальнейшего хода судебной реформы имела высочайшая резолюция на первый пункт доклада А. А. Матвеева. В этой наиболее пространной из резолюций от 9 мая 1718 г. Петр I определил: «…Поместному приказу быть особливо (для умножения дел), однако ж под управлением Юстиц-колегии. А спорные дела для решения приносить в Юстиц-калегию. Судам быть по городам, а главным в каждой губернии по одному, а малые под оным, а главные губер[н]ские под Юстиц-калегии»⁵².

В приведенной резолюции законодатель, во-первых, подтвердил реконструированный выше исходный замысел на создание в России строго централизованной судебной системы во главе с Юстиц-коллегией, а во-вторых, впервые конкретизировал свое видение устройства низовых звеньев этой системы. Реализуя исходный замысел реформы, будущий император оговорил подчинение Юстиц-коллегии старинного Поместного приказа – судебного органа специальной юрисдикции, рассматривавшего дела по дворянскому землевладению (хотя и при сохранении его структурной обособленности).

Что касается будущей организации низовых звеньев судебной системы, то из высочайшей резолюции на первый пункт доклада А. А. Матвеева вырисовывалась следующая конструкция: первое звено – городовые суды, второе звено – губернские суды, третье звено – Юстиц-коллегия. При этом предшествующие авторы не обратили внимания на то обстоятельство, что в резолюциях от 9 мая 1718 г. Петр I ни словом не упомянул о Правительствующем сенате. И дело здесь было не только в том, что А. А. Матвеев не поставил в майском докладе вопроса касательно судебно-иерархических взаимоотношений Юстиц-коллегии и Сената. Не вызывает сомнений, что в мае 1718 г. законодатель еще не определился, сохранять ли вообще за Правительствующим сенатом судебные функции.

То, что Петр I испытывал значительные колебания на этот счет, очевидно из составленной до декабря 1718 г. первой редакции закона «Должность Сената». В этой редакции ни слова не сказано о деятельности Сената как органа правосудия⁵³. Вместе с тем столь же очевидно, что в мае 1718 г. законодатель и помыслить не мог, чтобы лишить судебной власти монарха.

На основании вышеизложенного представляется, что практическое воплощение приведенной выше резолюции от 9 мая 1718 г. могло бы привести к созданию в России стройной и внутренне целостной четырехзвенной системы судов общей юрисдикции: городовой суд – губернский суд – Юстиц-коллегия – самодержец. Кроме того, наряду с упомянутым в резолюции от 9 мая 1718 г. Поместным приказом к Юстиц-коллегии как к апелляционной или как к ревизионно-решающей инстанции могли бы в перспективе – сообразно духу исходного замысла Петра I – оказаться пристыкованы и другие тогдашние судебные органы специальной юрисдикции: от Преображенского приказа до военных судов. В этом случае наша страна получила бы передовую (даже по строгим европейским меркам) судебную систему, способную со временем перерасти в жизнеспособную ветвь судебной власти.

Однако приведенная резолюция от 9 мая 1718 г. явилась отнюдь не последним словом законодателя. Работа по выработке окончательного плана судебной реформы продолжилась и далее. Именно поэтому осенью 1718 г. появились два проекта реорганизации отечественной судебной системы. Это были проекты президента Юстиц-коллегии А. А. Матвеева и камер-советника Генриха Фика (Heinrich Fick), основного консультанта царя по шведским образцам реформы.

Проект Г. Фика был изложен во «Всеподданнейших замечаниях об устроении шведских верхних и нижних земских судов» от 3 октября 1718 г., проект А. А. Матвеева – в его доношении Сенату от 15 ноября 1718 г. Оба этих проекта отложились к настоящему времени в книге 58 фонда «Сенат» Российского государственного архива древних актов⁵⁴. Будучи введены в научный оборот и впервые проанализированы М. М. Богословским, данные проекты впоследствии рассматривались также К. Петерсоном и Л. М. Балакиревой⁵⁵. Проект А. А. Матвеева издал Н. А. Воскресенский, проект Г. Фика доныне не публиковался⁵⁶.

В состоявших из четырех пунктов «Всеподданнейших замечаниях…» (подготовленных, кстати, по просьбе Г. Бреверна) Генрих Фик изложил свой вариант адаптации шведской судебной системы к российским условиям. Прежде всего, по сформулированной в первом пункте проекта мысли камер-советника, в крепостнической России не имело смысла учреждать судебный орган, подобный шведскому дистриктному суду, поскольку любой помещик обладал в отношении принадлежавших ему крестьян правом вотчинного суда. Исходя из этого, Генрих Фик предложил в качестве суда первого (основного) звена образовать в нашей стране земские суды, которые функционировали бы на уровне провинции.

Эти самые земские суды должны были состоять из председательствующего ландрихтера и четырех-шести асессоров из числа местных «образованных дворян». Согласно рассуждениям Г. Фика, земским судам надлежало разбирать уголовные и гражданские дела всех жителей провинции, включая крепостных крестьян (если они обвинялись в совершении особо тяжких преступлений), а также посадских людей тех городов, в которых отсутствовали магистраты.

В качестве суда второго звена отечественной судебной системы Г. Фик проектировал создать надворные суды («Hofgericht») – аналог шведских апелляционных судов. Согласно второму пункту «Всеподданнейших замечаний…», в России предлагалось основать шесть надворных судов: в Санкт-Петербурге, Москве, Казани, Тобольске, Киеве и Риге (в последнем случае речь шла, строго говоря, о сохранении Лифляндского апелляционного суда).

Третьим (высшим) звеном отечественной судебной системы, по замыслу Г. Фика, становилась заседавшая под председательством монарха Высшая судебная ревизия («hohe Justitz-Revision») – подобие шведской Королевской судебной ревизии. Правда, возможный состав Высшей судебной ревизии камер-советник обозначил вариативно: либо группа специально отобранных царем сенаторов совместно с президентом Юстиц-коллегии, либо общее собрание Сената (с обязательным участием вице-президента Юстиц-коллегии), либо собрание присутствия Юстиц-коллегии.

Заключительный, четвертый пункт «Всеподданнейших замечаний…» посвящался Юстиц-коллегии. Не желая превращать названную коллегию в орган судебного управления, Г. Фик выдвинул предложение совместить Юстиц-коллегию со столичным надворным судом. В этом случае Юстиц-коллегия оказывалась бы судебным органом второго звена и выполняла бы точно такие же функции, как апелляционный суд в Стокгольме (упомянутый Svea hovrätt). Таким образом, согласно проекту Генриха Фика, система судов общей юрисдикции России должна была обрести следующий вид: земский суд – надворный суд – Высшая судебная ревизия/самодержец.

По-другому будущую организацию российского суда представлял А. А. Матвеев. В качестве суда первого звена президент Юстиц-коллегии предложил учредить «городовые меншие земские суды». Отмеченный судебный орган образовывался бы, по мысли А. А. Матвеева, один на два уезда и состоял бы из единоличного судьи – ландрихтера.

В качестве суда второго звена президент Юстиц-коллегии планировал создать располагавшиеся в губернских городах «началные суды», в состав которых аналогично входил бы единоличный судья – обер-ландрихтер, назначавшийся из числа «делных и знатных» дворян (о желательности наличия у обер-ландрихтеров еще и какого-то образования А. А. Матвеев, похоже, даже не задумывался). Судом третьего звена Андрей Матвеев видел Юстиц-коллегию.

И хотя в проекте А. А. Матвеева ничего не говорилось о верхних звеньях судебной системы, такую судебную инстанцию, как монарх, исключить он, естественно, не мог. Сложнее понять, планировал ли президент Юстиц-коллегии сохранять судебные функции за Правительствующим сенатом. Учитывая, однако, что в характеризуемом проекте Юстиц-коллегия была наименована «вышним [высшим] судом», представляется более вероятным, что в ноябре 1718 г. Андрей Матвеев не рассматривал Сенат как особое звено будущей судебной системы. В итоге, если полностью реконструировать ноябрьский проект А. А. Матвеева, то предлагаемая им система судов общей юрисдикции будет выглядеть так: меньший земский суд – губернский начальный суд – Юстиц-коллегия – самодержец.

Между тем уже очень скоро, в направленном Петру I «Докладе из Коллегии юстиции» от 3 декабря 1718 г., А. А. Матвеев значительно отступил от предложений ноябрьского проекта. Пространный, состоявший из восьми пунктов «Доклад из Коллегии юстиции» был посвящен проблеме укрепления инстанционности в судопроизводстве. Во втором пункте «Доклада…» говорилось, в частности, о том, что «будут везде по губерниам, по провинциам и по городам учреждены суды и судьи, а над ними всеми – вызшей надворной суд»⁵⁷.

В том же втором пункте пояснялось, что апелляционные жалобы на решения и приговоры городовых и провинциальных судов должны подаваться в совмещенный с органом управления губернский суд. Тем самым в качестве будущего суда первого (основного) звена президент Юстиц-коллегии рассматривал как городовые, так и провинциальные суды (а вовсе не фигурировавшие в ноябрьском проекте малые земские суды). Из пунктов третьего и четвертого «Доклада из Коллегии юстиции» явствовало, что под «вызшим надворным судом» – апелляционной инстанцией по отношению к губернским судам – Андрей Матвеев подразумевал саму Юстиц-коллегию⁵⁸.

Кроме того, в четвертом пункте доклада от 3 декабря 1718 г. А. А. Матвеев впервые обозначил в качестве особого звена судебной системы Правительствующий сенат. Сенат появился в судоустройственных замыслах президента Юстиц-коллегии не случайно. Дело в том, что в это же время, не позднее начала декабря, к решению о необходимости сохранить за Правительствующим сенатом судебные функции пришел законодатель.

Позиция Петра I относительно Сената как органа правосудия окончательно сформировалась в ходе работы над проектом упомянутого закона «Должность Сената». Предшествующие авторы не обратили внимания на то обстоятельство, что уже во вторую редакцию указанного проекта (подготовленную как раз к декабрю 1718 г.) царь собственноручно вписал установление о том, что «когда какая челобитная от нас [монарха] подписана будет, дабы разыскать междо челобитчиком и Юстиц-колегиум, оное им [сенаторам] разыскать…». Приведенным установлением (дословно перенесенным затем в ст. 4 закона «Должность Сената») закреплялось положение Сената как судебной инстанции, вышестоящей по отношению к Юстиц-коллегии⁵⁹.

Возвращаясь к декабрьскому «Докладу из Коллегии юстиции», следует отметить, что, согласно его пятому пункту, принесение апелляционных жалоб на решения Сената воспрещалось под угрозой смертной казни. По изложенному в шестом пункте доклада предложению А. А. Матвеева, к самодержцу по судебным вопросам мог обращаться единственно Правительствующий сенат, и то лишь в том случае, если разрешение дела вызывало у него принципиальные затруднения.

«Доклад из Коллегии юстиции» от 3 декабря 1718 г. вообще занял особое место в истории петровской судебной реформы. Дело в том, что именно этот доклад А. А. Матвеева явился первоосновой для подготовки закона от 19 декабря 1718 г. об укреплении инстанционности в судопроизводстве. И именно в процессе разработки закона от 19 декабря 1718 г. (количество черновых редакций проекта которого достигло шести) у Петра I сформировалось окончательное видение будущей организации судебной системы России. Благодаря труду Н. А. Воскресенского в данном случае имеется возможность поэтапно проследить, как выкристаллизовывалась окончательная позиция законодателя в вопросе преобразования отечественного судоустройства⁶⁰.

Для начала стоит отметить, что при подготовке второй редакции законопроекта Петр I счел необходимым подчеркнуть роль Правительствующего сената как высшего органа власти. К фразе А. А. Матвеева о том, что Сенат «в особах честных и знатных состоит», царь собственноручно приписал: «Которым не толко челобитчиковы дела, но и пъравление государства поверена суть»⁶¹. Наряду с этим во второй редакции царь детализировал процедуру апелляционного переноса дел из Юстиц-коллегии в Сенат.

Куда более значительной корректировке законодатель подверг декабрьские предложения А. А. Матвеева при составлении третьей редакции законопроекта. В этой редакции Петр I повысил формально-иерархический статус провинциального суда, придав ему функции апелляционной инстанции по отношению к городовому суду. Тем самым губернские суды превратились из суда второго звена (в каковом статусе они фигурировали в декабрьском докладе А. А. Матвеева) в суд третьего звена. В свою очередь, Юстиц-коллегия (именовавшаяся по-прежнему «вышним надворным судом») стала в третьей редакции судом четвертого звена.

Между тем на полях все той же третьей редакции проекта закона от 19 декабря 1718 г. появилась отчего-то не привлекшая внимания предшествующих авторов весьма интересная секретарская помета: «Доложить, где быть главным судам»⁶². В этой лаконичной помете отразилось начальное размышление законодателя об организации какого-то нового – среднего по иерархическому положению – звена судебной системы. При этом дислокация составлявших это звено судов не должна была совпадать с административно-территориальным делением страны.

Окончательно данный замысел царя сложился в ходе разработки предпоследней, пятой редакции законопроекта. В этой редакции Петр I собственноручно выправил второй пункт декабрьского доклада А. А. Матвеева. Теперь заключительное предположение данного пункта стало читаться так: «…А над ними всеми [городовыми и провинциальными судами] в знатных губерниях учрежден будет вышшей надворной суд»⁶³.

Из приведенного предположения со всей отчетливостью вырисовалось новое звено отечественной судебной системы: межрегиональные надворные суды (по инерции продолжавшие именоваться «вышшими»). Иными словами, внесение в законопроект процитированного предположения означало, что законодатель пришел к решению – под очевидным влиянием Г. Фика и Г. Бреверна – о перенесении на отечественную почву конструкции шведских апелляционных судов. Наряду с этим при подготовке пятой редакции Петр I вновь свел в единое звено городовые и провинциальные суды, а заодно устранил такое ранее проектировавшееся звено судебной системы, как не отделенный от органа управления губернский суд.

Что касается Юстиц-коллегии (раздел о которой не менялся со второй редакции), то в пятой редакции она превратилась в апелляционную инстанцию по отношению к надворным судам, а также вновь обрела статус суда третьего звена. Поскольку в ходе разработки шестой редакции раздел законопроекта, касавшийся организации суда, не подвергся более изменениям, именно судоустройственные предположения пятой редакции обрели силу закона. В итоге, согласно Закону от 19 декабря 1718 г., судом первого (основного) звена стали городовые и провинциальные суды (которые при подготовке шестой редакции законопроекта Петр I обозначил единым термином «нижние суды»).

Судом второго звена стали надворные суды, судом третьего звена, как уже было сказано, – Юстиц-коллегия. Нельзя не отметить, что как о городовых и провинциальных, так и о надворных судах в ст. 2 закона говорилось в будущем времени, их основание в декабре 1718 г. только предполагалось. В качестве апелляционной инстанции по отношению к Юстиц-коллегии в законе от 19 декабря 1718 г. определялся Правительствующий сенат. При этом, согласно ст. 4 характеризуемого закона, дела могли поступать в судебное производство Сената лишь с санкции монарха (что параллельно закреплялось, стоит повторить, в ст. 4 закона «Должность Сената» от декабря 1718 г.).

А вот приговоры и судебные решения, вынесенные Правительствующим сенатом, пересмотру уже не подлежали ни в каком порядке. Согласно ст. 5 закона от 19 декабря 1718 г., приносить челобитные на решения Сената воспрещалось под угрозой смертной казни. Тем самым, по смыслу ст. 5, Правительствующий сенат превращался в суд высшего звена.

Придание Сенату высшей судебной власти не означало, однако, лишение таковой власти монарха. Стоит оговорить, правда, что создание какой-либо структуры, которая объединяла бы монарха и Сенат в деле отправления правосудия (наподобие шведской Королевской судебной ревизии или Высшей судебной ревизии из проекта Г. Фика), в Законе от 19 декабря 1718 г. не предусматривалось. Тем не менее не вызывает сомнений, что, по Закону от 19 декабря 1719 г., самодержец все-таки не образовывал собой отдельное звено судебной системы. Исходя из смысла ст. 4 и 6 Закона, монарх занимал по отношению к Сенату как органу правосудия положение скорее председателя судебного присутствия, но никак не вышестоящей инстанции. Другими словами, законодатель рассматривал Правительствующий сенат и самодержца в качестве единого звена судебной системы.

Таким образом, в указанном Законе оказалась зафиксирована четырехзвенная судебная система: нижний суд (городовой/провинциальный) – надворный суд – Юстиц-коллегия – Правительствующий сенат/самодержец⁶⁴. Если вспомнить, что два низовых звена этой системы еще только предстояло создавать, можно со всей определенностью констатировать, что в Законе от 19 декабря 1718 г. запечатлелся окончательный замысел Петра I по реформированию отечественного суда.

Итак, следует резюмировать, что, посвятив 1718 г. поискам оптимального варианта адаптации шведской модели судоустройства к российским условиям, Петр I заметно отступил в конце концов от зарубежного образца. Во-первых, будущий император не решился лишить судебных функций высший орган власти – Правительствующий сенат. Во-вторых, вопреки проекту Г. Фика, Петр I не совместил – на шведский манер – Юстиц-коллегию со столичным надворным судом, а превратил ее в особое звено судебной системы, вышестоящее по отношению к надворным судам. В-третьих, отечественный законодатель сократил количество низовых звеньев судебной системы: вместо составлявших разные звенья судебной системы Швеции дистриктных и провинциальных судов в России было решено организовать единое звено «нижних судов».

Суммируя вышесказанное, можно заключить, что в середине 1710‐х гг. Петр I принял стратегическое решение осуществить в нашей стране системные государственные преобразования, политико-правовой основой для которых стали концепции камерализма и «полицейского» государства. В рамках отмеченных преобразований будущий император задумал проведение и судебной реформы (которую, впрочем, он субъективно не отделял от административной). Поскольку воплощением Polizeistaat Петр I счел Швецию, то в ходе подготовки судебной реформы в качестве первоочередной встала задача адаптировать шведское судоустройство к российским условиям.

В соответствии с таковой задачей на протяжении 1718 г. Петр I, руководство Юстиц-коллегии и Г. Фик вырабатывали программу реорганизации отечественного суда. Итогом этой работы явилось издание закона от 19 декабря 1718 г. об укреплении инстанционности в судопроизводстве, в котором запечатлелись окончательные контуры будущей судебной системы России. Так был запущен маховик первой отечественной судебной реформы.

«БЫТЬ ПО МАНИРУ ШВЕДСКОМУ…»
Cценарии заимствования иностранных правовых институтов в ходе проведения административной и судебной реформ Петра I ⁶⁵

Вопрос об использовании зарубежного правового опыта в период осуществления государственных преобразований в России первой четверти XVIII в. следует отнести к числу изученных сравнительно подробно. Внимание к означенному сюжету со стороны ученых авторов вполне объяснимо: не вызывает сомнений, что первое в истории отечественного государства и права массированное заимствование иностранных правовых норм и институтов имело место именно в годы единодержавия Петра I. В свою очередь, апогей такового заимствования пришелся на второй этап петровских реформ, который претворялся в жизнь во второй половине 1710‐х – начале 1720‐х гг.

Несомненная уникальность российских государственных преобразований указанного периода заключалась в том, что при их подготовке был использован правовой опыт главным образом одного государства – Шведского королевства. Произошло это в связи с тем, что в 1716–1717 гг. в качестве стратегической цели реформирования государственного аппарата законодатель определил построение в России «полицейского» государства по шведскому образцу. По этой причине использование шведского правового опыта оказалось исследовано к настоящему времени наиболее детально.

Крупнейшим вкладом в изучение темы о шведском влиянии на государственные преобразования в России первой четверти XVIII в. необходимо признать диссертацию шведского правоведа К. Петерсона «Административная и судебная реформы Петра Великого: шведские образцы и процесс их адаптации», защищенную в ноябре 1979 г. на юридическом факультете Стокгольмского университета и изданную в том же году в виде монографии⁶⁶. Из российских ученых названную тему впервые затронул в 1850‐х гг. Ф. М. Дмитриев, затем к ней обратились А. Д. Градовский и Э. Н. Берендтс⁶⁷. В ХХ – начале XXI в. этот аспект изучался в России преимущественно историками, наиболее углубленно Г. А. Некрасовым и Е. В. Анисимовым⁶⁸. Вместе с тем доныне оказалось не подготовлено ни одной работы, специально посвященной вопросу о перенесении в Россию в петровское время французских, германских или, скажем, голландских правовых образцов. Также на сегодняшний день не появилось ни диссертационного, ни монографического исследования, в котором бы целостно рассматривалась проблема заимствования иностранного правового опыта в первой четверти XVIII в.⁶⁹ (наподобие известного труда И. Г. Щегловитова о зарубежном влиянии на проведение судебной реформы 1864 г.⁷⁰).

Неудивительно поэтому, что, несмотря на очевидные достижения предшественников, в литературе до настоящего времени не был акцентированно высказан тезис о неодномерности процесса заимствования иностранных правовых институтов, не был поставлен вопрос о тех сценариях, которые сложились в процессе их перенесения на российскую почву. В рамках настоящей работы впервые предпринимается попытка охарактеризовать таковые сценарии, в частности на материале административной и судебной реформ первой четверти XVIII в. Однако, прежде чем переходить к обозрению конкретных сценариев перенесения зарубежного правового опыта, необходимо сделать несколько оговорок.

Во-первых, нужно заметить, что вопрос о различных вариациях заимствования иностранного права оказался к настоящему времени достаточно подробно разработан в российском правоведении – в рамках проблемы рецепции права (трактуемой как неотъемлемый инструмент развития национальной правовой системы)⁷¹. Согласно устоявшейся точке зрения, рецепция может быть либо частичной, либо полной («полной системной», «тотальной»). Иными словами, в современной отечественной общей теории права утвердилось представление о наличии двух сценариев перенесения иностранных правовых образцов на национальную почву.

Во-вторых, при разрешении вопроса об иностранном влиянии на создание того или иного правового института представляется необходимым разграничивать два аспекта: сравнительно-правовой и сравнительно-исторический. С одной стороны, следует установить, какие именно зарубежные правовые институты могли быть в принципе использованы в качестве образца при подготовке учреждения рассматриваемого национального института. С другой – не менее важно определить, какого рода информацию о таковых зарубежных институтах имел возможность получить законодатель перед принятием решения об основании или введении соответствующего национального института.

На основе анализа обстоятельств проведения административной и судебной реформ в России 1700‐х – начала 1720‐х гг. представляется возможным констатировать, что в отмеченный период имела место реализация трех сценариев заимствования зарубежного правового опыта: 1) сопровождаемое минимальной адаптацией прямое перенесение на отечественную почву иностранных правовых институтов; 2) углубленная адаптация зарубежных образцов к российским условиям, попытки осуществить синтез зарубежных и отечественных правовых институтов; 3) поверхностное, фрагментарное заимствование иностранных правовых институтов.

Первый сценарий претворялся в жизнь в тех сферах преобразований, в которых соответствующие отечественные образцы либо отсутствовали как таковые, либо абсолютно не соответствовали проводимой законодателем линии реформирования. Прежде всего, здесь необходимо вспомнить о создании «регулярной» армии и военно-морского флота, что сопровождалось учреждением невиданных прежде органов военного управления и военного правосудия. Так, всецело заимствованными из Западной Европы явились учрежденные в ходе военно-судебной реформы 1700‐х – начала 1710‐х гг. военные суды (кригсрехты), впервые образовавшие обособленную подсистему в судебной системе России, а также соединенная с этими судами аудиторская служба.

В связи с этим особый интерес представляет вопрос об источниках тех законодательных актов, которые образовали нормативную основу организации и деятельности кригсрехтов и аудиторской службы. Таковыми актами, как известно, были: «Краткое изображение процесов или судебных тяжеб» 1712 г. (содержало нормы, регулирующие военное судоустройство и военно-уголовный процесс) и Артикул воинский 1714 г. (содержал военно-уголовные нормы). В 1715 г. оба этих акта были изданы в новых редакциях.

Вопрос о круге зарубежных нормативных источников, которые были использованы при составлении «Краткого изображения процесов…» и Артикула воинского, остается к настоящему времени проясненным не в полной мере. Что касается Артикула воинского 1714 г., то принято считать, что при его разработке привлекались акты шведского, датского и австрийского военного законодательства последней трети XVI – XVII в., особенно широко – нормы шведского Воинского артикула редакции 1683 г.⁷² (Caroli XI, Königs in Schweden, Kriegs-Articel, de an. 1683). Кроме того, В. В. Кучма высказал мнение, что при подготовке Артикула воинского были приняты во внимание также нормы уголовного законодательства Византии⁷³. В «Кратком изображении процесов…» источники, использованные при его составлении, оказались указаны непосредственно в заглавии редакции 1712 г.: «против римскоцесарских и саксонских прав учрежденное…»

По авторитетному мнению П. О. Бобровского, при подготовке «Краткого изображения процесов…» в самом деле использовались в первую очередь акты военного законодательства Саксонии, а также австрийские («римскоцесарские») и датские военно-процессуальные акты. Так, заключительный раздел «Краткого изображения процесов…» редакции 1715 г. – «О оглавлении приговоров…» – был почти всецело заимствован из седьмой главы датской Инструкции военным судам 1683 г. (Christiani V, Königs in Dannemarck, Kriegs-gerichts-instruction). В свою очередь, с точки зрения К. Петерсона, основным источником, использованным при разработке «Краткого изображения процесов…», был уже упоминавшийся шведский Воинский артикул редакции 1683 г.⁷⁴

Между тем, при всей неокончательной ясности, какие именно акты зарубежного военного законодательства оказались использованы при составлении «Краткого изображения процесов…» и Артикула воинского, со всей определенностью возможно констатировать, что акты российского законодательства XVII – начала XVIII в. при их подготовке не привлекались вовсе. Что же касается роли Петра I в разработке характеризуемых актов, то применительно к «Краткому изображению процесов…» никаких следов его участия не усматривается (чему не приходится удивляться, поскольку будущий император вообще не испытывал особого интереса к проблематике судопроизводства)⁷⁵. А вот в подготовке Артикула воинского Петр I принял весьма активное участие, внеся в черновую редакцию свыше 70 поправок и дополнений (все из которых вошли в редакцию 1714 г.). Часть этих поправок и дополнений носила стилистический характер, часть – вполне содержательный (как, например, собственноручно написанный царем раздел «Изъяснение о лишении чести»)⁷⁶. В данном случае трудно не согласиться с Э. Аннерсом, назвавшим Артикул воинский «творческим достижением» Петра I⁷⁷.

Однако, несмотря на всю работу российского законодателя над проектом Артикула воинского, необходимо признать, что этот законодательный акт остался в основе своей компиляцией западноевропейских уставов и инструкций. В еще большей мере очевиден компилятивный характер «Краткого изображения процесов или судебных тяжеб…». Вместе с тем отказ Петра I от использования предшествующих актов российского законодательства в рассматриваемом случае нельзя не признать обоснованным. Новоучрежденные кригсрехты с аудиторской службой (равно как и в целом реформированная «регулярная» армия и военный флот) являлись принципиально новыми объектами правового регулирования, что потребовало издания новаторских законодательных актов, источники для подготовки которых могли быть заимствованы единственно из Западной Европы.

Второй сценарий претворялся в жизнь в тех сферах преобразований, в которых сложились столь прочные национальные традиции государственного строительства и правового регулирования, что законодатель-реформатор не решился на их кардинальную ломку – прежде всего в системе местных и высших органов государственной власти, в системе органов городского самоуправления, в общем судебном устройстве, в уголовном и гражданском законодательстве, в формах систематизации законодательства. Так, несмотря на упомянутую стратегическую установку Петра I на систематическое перенесение на отечественную почву шведских правовых образцов, процесс этого перенесения осуществлялся отнюдь не прямолинейно, велась целенаправленная законотворческая работа по адаптации шведских институтов к российским условиям. В свою очередь, уже заимствованные институты через непродолжительное время, случалось, подвергались контрреформаторскому русифицированию.

К примеру, заимствованный из Швеции принцип структурного и функционального отделения судебных органов от административных сохранялся в государственном аппарате и в системе законодательства России менее пяти лет. Наиболее радикальное установление по разграничению полномочий между административными и судебными органами законодатель внес в ст. 22 Инструкции или наказа земским комиссарам от января 1719 г.: «А что до юстиции в уезде принадлежит, то впредь губернатору или воеводе и земскому комиссару до онаго дела не иметь». В той же ст. 22 руководящим должностным лицам низовых органов управления предписывалось (всецело в шведском духе) оказывать органам правосудия необходимое содействие: «Губернатору или воеводе яко началствующему всей губернии или провинции надлежит вышнему суду вспомогать <…> земскому комиссару яко нижнему начальнику в уезде нижнему суду вспоможение чинить»⁷⁸. Зарубежное влияние здесь совершенно очевидно: как установил К. Петерсон, в качестве источника для составления Инструкции земским комиссарам 1719 г. была использована шведская Инструкция дистриктным управителям (häradsfogde) 1688 г.⁷⁹

А вот в изданной в том же январе 1719 г. Инструкции или наказе воеводам Петр I уже отказался от столь буквального копирования иностранного правового образца – при всем том, что названная Инструкция была, как убедительно продемонстрировал К. Петерсон, подготовлена на основе шведской Инструкции ландсховдингам (landshövding) 1687 г.⁸⁰ В ст. 5 шведской Инструкции прямо говорилось: «Ландсховдинг да не будет никак касаться разбирательства спорных дел или смешивать свою и судебную должность – ни в городах, ни в деревне»⁸¹. В ст. 5 российской Инструкции воеводам исходная шведская норма подверглась существенной переработке: «Хотя ему, воеводе, не надлежит ссор, тяжебного дела между подданных судить и судьям в расправе их помешательство чинить, однако ж ему крепко смотреть, чтоб земские судьи по данной им инструкции уездный суд управляли и подданных продолжением и волокитами не утесняли»⁸².

Одновременно в ст. 6 российской Инструкции оказалось предусмотрено право воеводы вносить в надворный суд протесты на решения по гражданским делам, вынесенные размещенными в провинции судами первого звена. Иными словами, не желая вовсе порывать с многовековой отечественной традицией, по которой местный орган общего управления обладал на подведомственной территории всей полнотой власти, законодатель в 1719 г. сохранил за главой провинциальной администрации, в современном понимании, право надзора за деятельностью «нижних» судов.

Однако, несмотря на отмеченную адаптацию шведских правовых образцов к отечественным условиям, уже в 1722 г. последовала ликвидация городовых и провинциальных судов – с передачей их полномочий воеводским канцеляриям. Это означало свертывание первой российской попытки структурно и функционально обособить судебные органы от административных. Как емко выразился по этому поводу Ю. В. Готье, «западноевропейские идеи разбились о русскую жизнь»⁸³.

Крупнейшей попыткой осуществить синтез российской и шведской систем законодательства в первой четверти XVIII в. следует признать грандиозный проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг., подготовка которого осуществлялась главным образом Уложенной комиссией 1720 г. (в 1718–1719 гг. работа над проектом велась в Юстиц-коллегии)⁸⁴. Создававшийся во исполнение указания Петра I составить «Уложенье росийское с шведцким»⁸⁵, отмеченный проект разрабатывался, с одной стороны, в русле традиционного отечественного представления о едином кодифицированном акте как базисном элементе системы законодательства, а с другой – путем взаимосовмещения норм, извлеченных из широкого круга шведских и российских нормативных источников, особое место среди которых занимал предшествующий акт всеобщей кодификации отечественного законодательства – Уложение 1649 г.

Помимо Уложения 1649 г. и архаичного шведского Уложения Кристофера 1442 г. (Kristoffers landslag 1442), при составлении проектов новых статей Уложенная комиссия 1720 г. привлекала также отечественное законодательство конца 1690‐х – начала 1720‐х гг. и шведское и датское законодательство XVII в. Из числа шведских нормативных источников этого периода комиссия наиболее широко использовала королевский декрет о суде 1614 г. (Rättegångsordonantia 1614), Устав о наказаниях 1669 г. (Exekutionstadga 1669) и Процессуальный устав 1695 г. (Rättegångsstadga 1695), из датских – Уложение Христиана V 1683 г. (Christian V:s Danske Lov 1683)⁸⁶.

По мере накопления законопроектного материала перед Уложенной комиссией 1720 г. встал вопрос о композиционном построении проекта нового Уложения. На заседании 7 декабря 1722 г. Уложенная комиссия приняла ключевое решение предложить на рассмотрение Сената структуру законопроекта, состоявшую из трех книг: книга первая «О земском суде», книга вторая «О криминалных делах», книга третья «О делах гражданских»⁸⁷. С этого момента начался переход на отраслевую структуру создававшегося единого кодифицированного акта, что принципиально отличалось от структуры Уложения 1649 г., в котором в одних и тех же главах совмещались нормы как процессуального права, так и различных отраслей материального права⁸⁸.

Новая структура проекта Уложения была одобрена Правительствующим сенатом, по докладу Уложенной комиссии, 9 января 1723 г.⁸⁹ Соответственно, в справке от 1 марта 1723 г. о ходе подготовки нового Уложения уже констатировалось: «Уложенье сочиняется ныне на последующем фундаменте: <…> хотя в одной книге <…> но о каждых делах особыми книгами»⁹⁰. Как показал К. Петерсон, при разделении законопроекта на книги Уложенная комиссия 1720 г. использовала в качестве образца композицию состоявшего из шести книг датского Уложения 1683 г. При этом, по мнению К. Петерсона, в структуре российского законопроекта оказалось более последовательно, нежели в датском образце, проведено разграничение норм на процессуальные, гражданско-правовые и уголовно-правовые⁹¹. К данным, приведенным К. Петерсоном, следует добавить, что использование датского Уложения в качестве композиционного образца было особо оговорено Сенатом 9 января 1723 г. при упомянутом выше одобрении отраслевой структуры проекта Уложения⁹².

Необходимо отметить, что кодификаторы из Уложенной комиссии 1720 г. безусловно выполнили установление законодателя подготовить «Уложенье росийское с шведцким». Как установил А. С. Замуруев, нормы шведских нормативных актов были использованы в качестве источника при подготовке 32% статей проекта Уложения 1723–1726 гг. Источниками 30% статей проекта послужили нормы российского законодательства первой четверти XVIII в., источниками 15% статей – нормы Уложения 1649 г.⁹³

Третий из отмеченных выше сценариев претворялся в жизнь в тех случаях, когда законодатель либо не имел достаточных сведений об избранном в качестве образца зарубежном правовом институте, либо стремился лишь ограниченно модернизировать существовавший российский институт. Крайним выражением подобного сценария видится феномен использования иноязычной терминологии для обозначения новоучреждавшихся российских институтов, вообще не имевших зарубежных аналогов.

Скажем, совершенно очевидны глубокие различия между основанной в январе 1722 г. российской прокуратурой и ее зарубежным прообразом – прокуратурой Франции (ministère public, parquet)⁹⁴. К началу XVIII в. прокуратура Франции (основанная еще в 1302 г.) сложилась как разветвленный и строго централизованный орган власти с весьма разнообразными функциями, начиная с установленного в XVI в. полномочия генерального прокурора вносить в Парижский парламент королевские указы для их регистрации и до полномочий прокуроров по защите социально незащищенных лиц (miserabiles personae)⁹⁵. Однако доминирующей в компетенции французской прокуратуры все же стала функция уголовного преследования. Здесь роль прокуратуры заключалась прежде всего в возбуждении уголовного дела, в подготовке обязательных заключений на разных стадиях уголовного судопроизводства, а также в руководстве исполнением приговора.

Прокурорские заключения являлись обязательными на трех стадиях тогдашнего французского уголовного процесса. Первый раз прокурор выносил заключение по окончании предварительного розыска (inquisitio generalis), второй раз – после формального допроса обвиняемого и перед заключительной стадией предварительного расследования (reglement à l’ extra ordinaire) и в третий раз – по окончании предварительного расследования (inquisitio specialis), непосредственно перед докладом дела в суде.

Между тем, если обратиться к компетенции прокуратуры России первой четверти XVIII в., то станет очевидным, что ее базисным полномочием был достаточно слабо выраженный в круге ведения ministère public общий надзор за соблюдением законности. В свою очередь, никакими функциями уголовного преследования в момент учреждения российская прокуратура не наделялась. Подобная ситуация вполне объяснима, если коснуться вопроса о том, какой информацией располагал Петр I к началу 1720‐х гг. о французской прокуратуре.

Первым, от кого царь мог услышать о французских прокурорах, был, как представляется, А. А. Матвеев. Вне поля зрения предшествующих авторов остался примечательный документ, опубликованный в 1972 г. «Архив или статейный список московского посольства, бывшаго во Франции <…> в прошлом 1705 году…»⁹⁶. Между иного в означенном статейном списке оказалось упомянуто и о прокуратуре, в частности о генерал-прокуроре Парижского парламента. В том же разделе статейного списка Андрей Матвеев привел данные и о численности прокурорского корпуса Франции: «Прокураторов состоит число в 400 человек, которыя стряпают… в судах всякаго чину за людей»⁹⁷.

Разумеется, пространные статейные списки Петр I если и читал, то разве что для ознакомления с оперативной дипломатической информацией. А вот с составителем отмеченного статейного списка А. А. Матвеевым царь нередко соприкасался лично, особенно после его возвращения из‐за границы в 1715 г. В подобном контексте представляется вполне вероятным, что А. А. Матвеев мог рассказать царю о виденных им французских «прокураторах».

Во время пребывания в 1717 г. во Франции Петр I получил возможность наблюдать представителей французской прокуратуры самолично. Н. В. Муравьев ввел в научный оборот сведения французского источника о состоявшемся 19 июля 1717 г. посещении Петром I заседания Большой палаты Парижского парламента. В ходе этого заседания царь выслушал речь замещавшего генерал-прокурора генерал-адвоката Г. Ламуаньона (Guillaume de Lamoignon), выступившего с кратким заключением по существу рассматривавшегося дела⁹⁸.

Последние сведения о французской прокуратуре Петру I предоставил в 1721 г. контролер Адмиралтейской коллегии К. Н. Зотов, тесно соприкасавшийся тогда с царем в связи с разработкой Регламента Адмиралтейской коллегии. Младший сын влиятельного Н. М. Зотова, Конон Зотов длительно обучался морскому делу в Англии, Голландии, а с 1715 по 1719 г. во Франции. Получивший представления не только о навигации, но и о государственном устройстве западноевропейских стран Конон Никитич передал в мае 1721 г. Петру I подготовленный им проект, озаглавленный «Копия с письма к брату моему о генерал-ревизоре, что ныне во Франции называется генерал-прокурор, с отметками и с примерами нынешнего состояния в Великороссии».

Означенный проект был введен в научный оборот Н. П. Павловым-Сильванским и впервые опубликован в 1897 г.⁹⁹ В проекте Конона Зотова содержалось несколько сумбурно, но подробно изложенное предложение о создании в России должности «всенародного надзирателя или государственного стряпчего». Не углубляясь на этих страницах в характеристику данного проекта (уже не раз подробно рассматривавшегося в литературе¹⁰⁰), следует отметить, что полномочия замышлявшегося К. Н. Зотовым «государственного стряпчего» фрагментарно напоминали компетенцию генерал-прокурора Парижского парламента (procureur général du Parlement de Paris). Именно проект К. Н. Зотова послужил основой для выработки первой редакции закона «Должность генерала-прокурора», утвержденной 27 января 1722 г.¹⁰¹

Не вызывает сомнений, что ни сам Петр I, ни А. А. Матвеев, ни К. Н. Зотов заведомо не могли уяснить для себя процессуальные полномочия французской прокуратуры, что требовало специальной юридической подготовки. По этой причине принципиально важная для ministère public функция уголовного преследования объективно не могла быть принята во внимание Петром I – что, в свою очередь, обусловило наделение российской прокуратуры в момент основания вполне оригинальными надзорными полномочиями.

Наиболее же ярким примером использования иноязычного термина для обозначения вполне оригинального российского учреждения следует признать историю с Юстиц-коллегией. Дело в том, что созданная в 1717 г. Юстиц-коллегия не имела не только шведского, но и вообще какого-либо зарубежного образца¹⁰² – по причине возложения на нее функции судебного управления, невиданной для государственного аппарата ни одной из стран Европы¹⁰³. Что касается самого термина «Юстиц-коллегия», то, насколько можно понять, он впервые появился (в написании «Justice-Collegium») в записке Г.‐В. Лейбница, представленной Петру I в 1711 г.¹⁰⁴

Остается сказать несколько слов о персональном аспекте сценариев перенесения иностранных правовых институтов на российскую почву в первой четверти XVIII в. Исходя из имеющихся сведений, представляется возможным констатировать, что решающую роль в процессе такового перенесения сыграли немецкоязычные выходцы из новоприсоединенных к России балтийских провинций. С одной стороны, в среде тогдашнего балтийского дворянства и бюргерства было принято получать образование (в том числе юридическое) в германских и шведских университетах¹⁰⁵. С другой – немало перешедших в 1700‐х – начале 1710‐х гг. в российское подданство балтийцев успели не один год либо прослужить в шведской армии, либо проработать в шведских судебных и административных органах. Все это привело к тому, что в этой среде было несложно найти лиц, как имевших высокий образовательный уровень, так и хорошо знавших шведские административные и судебные процедуры.

Прежде всего, здесь необходимо вспомнить о таких фигурах, как Герман Бреверн (Hermann von Brevern), Магнус Нирот (Magnus Wilhelm von Nieroth), Сигизмунд Вольф (Sigismund Adam Wolf) и Эрнст Кромпейн (Ernst Friedrich Krompein). Уроженец г. Риги Герман Бреверн, получив в качестве базового философское образование в университете Альтдорфа, изучал затем два года юриспруденцию в Лейпцигском университете. Впоследствии, с 1693 по 1717 г., Г. Г. Бреверн состоял на различных судебных должностях в Риге (с перерывом на пребывание в 1708–1710 гг. на посту вице-губернатора шведской Лифляндии)¹⁰⁶. С должности вице-президента Рижского гофгерихта, указом Петра I от 15 декабря 1717 г., Герман Бреверн был определен вице-президентом новоучрежденной Юстиц-коллегии¹⁰⁷.

Уроженец Эйсенберга, города в Тюрингии, Эрнст Кромпейн до 1689 г. изучал юриспруденцию в университетах Йены и Лейпцига, затем работал адвокатом в Ревеле, а с 1695 г. служил аудитором в шведской армии. Попав в плен (по всей вероятности, при взятии Выборга) и перейдя на русскую службу, Э. Кромпейн получил в российской армии должность обер-аудитора, а с марта 1716 г. состоял в должности «камисара фисцы» (commisarius fisci) в Эстляндской губернской канцелярии. Сенатским указом от 26 сентября 1720 г. Эрнст Кромпейн был назначен асессором Юстиц-коллегии¹⁰⁸. Уроженец г. Нарвы Сигизмунд Вольф служил судьей в Дерптском ландгерихте (Dorpat Landgericht), с 1718 г. занимался переводами шведских нормативных актов в канцелярии Сената, а сенатским указом от 5 февраля 1719 г. был определен советником Юстиц-коллегии¹⁰⁹.

Магнус Нирот был полковником шведской армии, затем ландратом в Ревеле, а указом Петра I от 15 декабря 1717 г. был определен вице-президентом Камер-коллегии¹¹⁰. Судя по тому, что в 1720 г. М. Нирот основал в своем эстляндском имении училище для «шляхетных и нешляхетных учеников»¹¹¹, он являлся образованным человеком и поборником просвещения.

Все упомянутые лица являлись членами Уложенной комиссии 1720 г., принимали самое активное участие в подготовке проекта Уложения 1723–1726 гг. Показательно, что, как явствует из журнала заседаний Уложенной комиссии, одновременный отъезд из Санкт-Петербурга Г. Бреверна и М. Нирота привел к приостановке заседаний комиссии на период с 3 марта по 26 апреля 1721 г.¹¹² Наиболее же значительную роль в заимствовании иностранных правовых образцов из числа названных лиц сыграл Эрнст Кромпейн.

Сегодня можно признать установленным, что именно бывший шведский адвокат и бывший аудитор Эрнст Кромпейн явился составителем проектов как «Краткого изображения процесов или судебных тяжеб…», так и Артикула воинского¹¹³. Учитывая, что при составлении проекта Уложения 1723–1726 гг. Э. Кромпейн внес решающий вклад в разработку книги 2‐й («О процесе в криминалных или розыскных или пыточных делах»), его вклад в развитие российского законодательства и российской юриспруденции XVIII в. трудно переоценить.

О чем хотелось бы сказать в заключение? Историческая судьба рассмотренных выше законодательных актов, проекта Уложения и государственных институтов сложилась по-разному. «Краткое изображение процесов…» и Артикул воинский сохраняли юридическую силу до 1810–1830‐х гг.: для военного времени до издания в составе «Учреждений для управления Большой действующей армией» от 27 января 1812 г. Устава полевого судопроизводства и Полевого уголовного уложения¹¹⁴, а для мирного времени – до утверждения Военно-уголовного устава 1839 г. Грандиозный проект Уложения 1723–1726 гг., так и не будучи завершен, остался исключительно памятником юридической мысли России первой трети XVIII в. Основанная в большей мере по оригинальному замыслу Петра I российская прокуратура существует и сегодня, сохраняя в качестве одной из ключевых функцию общего надзора за соблюдением законности.

«У СОЧИНЕНИЯ УЛОЖЕНЬЯ РОСИЙСКОГО С ШВЕЦКИМ БЫТЬ…»
Уложенная комиссия 1720 г. и ее труды ¹¹⁵

История систематизации отечественного законодательства (прежде всего в форме кодификации) является в настоящее время одним из перспективных направлений историко-правовых исследований. В свою очередь, в истории кодификации XVIII в. особое место принадлежит проекту Уложения Российского государства 1723–1726 гг., подготовленному Уложенной комиссией 1720 г. Исходя из сведений, приводимых в литературе, отмеченный проект следует признать как наиболее значительным по объему, так и наиболее завершенным из числа законопроектов, выработанных уложенными комиссиями XVIII в.

Уложенная комиссия 1720 г. не раз привлекала внимание ученых авторов. Первым к истории означенной комиссии обратился М. М. Сперанский, упомянувший о ней в хрестоматийно известном «Обозрении исторических сведений о Своде законов»¹¹⁶. Однако подлинным первооткрывателем сюжета об Уложенной комиссии 1720 г. следует признать петербургского правоведа В. Н. Латкина, который посвятил Комиссии особый раздел докторской диссертации по государственному праву «Законодательные комиссии в России в XVIII ст.», защищенной в 1887 г. на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета¹¹⁷ и изданной в том же году в виде монографии.

Широко использовав архивные источники, В. Н. Латкин вкратце осветил предысторию создания и внешнюю историю Уложенной комиссии 1720 г. (ее структуру, персональный состав, взаимодействие с Сенатом, динамику проведения заседаний за 1720–1723 гг.), а также законопроектную работу Комиссии (хотя и не предприняв анализа проекта Уложения 1723–1726 гг.)¹¹⁸. В 1888 г. на диссертационную монографию В. Н. Латкина появилась развернутая рецензия А. Н. Зерцалова. Правда, коснувшись раздела об Уложенной комиссии 1720 г., А. Н. Зерцалов ограничился лишь тем, что привел разрозненные дополнительные сведения о предыстории ее создания, а также о деятельности и персональном составе в 1724 г.¹¹⁹

В начале ХХ века Уложенной комиссии 1720 г. уделили некоторое внимание А. Н. Филиппов (в связи с вопросом о законотворческой деятельности Сената в первой четверти XVIII века) и М. С. Померанцев (в связи с вопросом об участии в Комиссии генерал-рекетмейстера В. К. Павлова)¹²⁰. В советский период наиболее значительные изыскания, посвященные характеризуемой Уложенной комиссии, предпринял ленинградский историк А. Г. Маньков. В первой половине 1970‐х гг. А. Г. Маньков опубликовал три статьи, в которых впервые дал подробную характеристику составленного Комиссией проекта Уложения 1723–1726 гг., а также углубленно рассмотрел отдельные вопросы, связанные с содержанием этого законопроекта¹²¹.

В начале XXI в. Уложенной комиссии 1720 г. небольшие разделы посвятили М. В. Бабич в диссертационной монографии 2003 г., а также В. А. Томсинов в специальном учебном пособии 2010 г.¹²² Кроме того, в разное время деятельность Уложенной комиссии 1720 г. обзорно затронули Г. Ф. Шершеневич и О. А. Омельченко¹²³. Крупнейшим же вкладом в изучение темы об Уложенной комиссии 1720 г. и ее трудах явились работы А. С. Замуруева. Ученик А. Г. Манькова, А. С. Замуруев подготовил ряд статей, посвященных проекту Уложения 1723–1726 гг.¹²⁴, а также кандидатскую диссертацию «Проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг. – памятник отечественной политико-правовой мысли»¹²⁵, успешно защищенную в январе 1993 г. в Санкт-Петербургском филиале Института российской истории РАН.

Из числа зарубежных авторов существенный вклад в изучение темы внес шведский правовед К. Петерсон. К. Петерсон остановился на вопросе об Уложенной комиссии и подготовленном ею законопроекте в диссертационной монографии 1979 г., а затем в фундаментальной статье 1983 г. «Использование датского и шведского права в законодательной комиссии Петра Великого 1720–1725 гг.», оставшейся, правда, малоизвестной в России¹²⁶.

Между тем, несмотря на очевидные достижения предшественников, следует констатировать, что организация и деятельность Уложенной комиссии 1720 года оказались к настоящему времени освещены недостаточно целостно и не вполне систематически. Так, не получили надлежащего прояснения вопросы: 1) о кодификационной концепции Петра I; 2) о политико-правовом контексте деятельности кодификаторов; 3) о стадиях законодательного процесса; 4) о взаимодействии Уложенной комиссии и Правительствующего сената в процессе законотворчества. В предшествующей литературе остались вовсе не затронутыми вопросы о степени подготовленности членов Комиссии к законотворческой деятельности и об их персональном вкладе в составление проекта Уложения.

В настоящей статье предпринята попытка осветить историю Уложенной комиссии 1720 года, опираясь в основном на архивный материал. Источниковой основой статьи послужили прежде всего делопроизводственные и законопроектные материалы Уложенной комиссии 1720 года, компактно отложившиеся к настоящему времени в фонде 342 Российского государственного архива древних актов – в первую очередь протоколы заседаний Комиссии за 1720–1724 гг. (Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1).

Переходя к вопросу о концепции кодификации, сложившейся у Петра I еще до создания Уложенной комиссии 1720 года, необходимо отметить то обстоятельство, что в середине 1710‐х гг. Петр I пребывал в убеждении, что основой системы отечественного законодательства должен являться единый кодифицированный акт. Показательно, что уже в законе от 20 мая 1714 г. о подтверждении юридической силы Уложения 1649 г. говорилось, что данное Уложение сохраняет силу до тех пор, пока не будет подготовлена его новая редакция («дондеже оное Уложение… изправлено и в народ публиковано будет»)¹²⁷. А в заключительной части Наказа «майорским» следственным канцеляриям от 9 декабря 1717 г. Петр I удрученно констатировал, что «…Устава земского полного и порядочного не имеем»¹²⁸.

К концу 1710‐х гг. концепция создания акта всеобщей кодификации российского законодательства претерпела радикальное изменение. Если ранее предполагалось, что новое Уложение будет создаваться на основе синтеза Уложения 1649 г. и отечественного законодательства второй половины XVII – начала XVIII в., то к моменту учреждения Уложенной комиссии 1720 года законодатель стал исходить совсем из иной политико-правовой установки и, как следствие, из иной кодификационной концепции. В окончательном виде новая кодификационная концепция сложилась у Петра I, по всей очевидности, в 1717 г. Кроме того, вероятно, на стыке 1717 и 1718 гг. царь возложил кодификационные работы на только что основанную Юстиц-коллегию. По крайней мере, в п. 5 доклада Петру I от мая 1718 г. Юстиц-коллегия уже запросила для подготовки нового Уложения дополнительные штатные единицы.

Как явствует из формулировки в отмеченном пункте доклада, кодификационная деятельность Юстиц-коллегии должна была заключаться в «соединении… Росийского уложения, новосостоятелных указов и Швецкого уставу»¹²⁹. В приведенной формулировке, думается, как раз и нашла отражение новая концепция создания акта всеобщей кодификации российского законодательства. Иными словами, законодатель поставил перед Юстиц-коллегией задачу осуществить синтез норм Уложения 1649 года, текущего российского законодательства и шведского кодекса.

Новая кодификационная концепция сложилась отнюдь не случайно. Не останавливаясь на этих страницах на рассмотрении политико-правовых воззрений Петра I (что было предпринято в рамках иных работ¹³⁰), следует отметить, что основой этих воззрений стала концепция «полицейского» государства (Polizeistaat), исподволь, но твердо усвоенная царем к середине 1710‐х гг. В свою очередь, в тот же период Петр I принял стратегическое решение о построении в России идеального «полицейского» государства не с «чистого листа», а по какому-либо зарубежному образцу. В итоге к 1717 г. в качестве такового образца царь избрал, как известно, Шведское королевство.

С точки зрения современных взглядов на проблему рецепции права возможно констатировать, что монарх-реформатор принял решение осуществить частичную рецепцию шведских правовых норм и институтов. Соответственно, новая кодификационная концепция, в отличие от прежней, полностью соответствовала только что утвердившейся стратегической установке Петра I на всемерное использование шведского административного и правового опыта¹³¹.

К настоящему времени о начале разработки проекта нового Уложения в Юстиц-коллегии известно сравнительно немного. Установлено лишь, что в мае 1718 г. коллегия направила Поместному приказу и Канцелярии земских дел распоряжение о своде глав Уложения 1649 года (использовавшихся названными судебными органами в правоприменительной деятельности) с отечественными законодательными актами второй половины XVII – начала XVIII в. В самой Юстиц-коллегии занялись сведением части Уложения 1649 года со шведским Земским уложением 1608 г. – как в русском переводе оказалось наименовано архаичное Уложение Кристофера 1442 г. (Kristoffers landslag 1442), добытое в Швеции в типографском издании 1608 г.¹³²

Характерно, что против широкого использования Уложения Кристофера 1442 года при подготовке проекта российского Уложения выступил не кто-нибудь, а вице-президент Юстиц-коллегии бывший шведский судья Герман Бреверн (Hermann von Brevern). В составленной по указанию Петра I особой записке о принципах подготовки нового Уложения Г. Бреверн отметил, что шведские законы «в том виде, в каком они содержатся в опубликованном шведском Земском уложении, уже устарели, будучи в значительной мере заимствованы из канонического права и соответствуют времени, давно ушедшему даже в Швеции, и реальности, сильно отличающейся от положения вещей в России…»¹³³. Как бы то ни было, несмотря на возражения Г. Бреверна, работа с Уложением Кристофера 1442 года продолжилась. 18 апреля 1719 г. подготовленные в Юстиц-коллегии законопроектные материалы были затребованы в Правительствующий сенат¹³⁴.

Стремясь поскорее завершить составление нового Уложения, 9 декабря 1719 г. Петр I издал указ о заслушивании подготовленного Юстиц-коллегией проекта в Сенате. Согласно именному указу от 9 декабря 1719 г., сенаторы обязывались заслушивать представленный им законопроект начиная с 7 января 1720 г., с тем чтобы завершить обсуждение к концу октября 1720 г.¹³⁵

Очень скоро, однако, выяснилось, что установленные в именном указе от 9 декабря 1719 г. сроки оказались на практике неисполнимыми. Открылось, что разработанный в Юстиц-коллегии законопроект был далек от совершенства, и уже 21 января 1720 г. Сенат отправил его на доработку обратно в коллегию¹³⁶. Поскольку Юстиц-коллегия не смогла осуществить требуемую доработку в сжатые сроки, Правительствующий сенат принял решение кардинально изменить организацию подготовки проекта нового Уложения.

8 августа 1720 г. был издан сенатский указ, согласно которому для «сочинения Уложенья росийского с шведцким» при Сенате учреждалась особая кодификационная комиссия¹³⁷. Согласно отмеченному указу, Комиссия должна была состоять из коллегиального присутствия (в составе восьми поименованных лиц) и канцелярии во главе с двумя секретарями, один из которых владел бы немецким языком. В работе присутствия предусматривалось также участие сменного сенатора.

Укомплектовать канцелярию Комиссии предписывалось путем временного откомандирования подьячих и переводчиков из центральных органов власти («колегей и канцелярей»). Подготовленный законопроектный материал Комиссия обязывалась еженедельно представлять для рассмотрения общему собранию Правительствующего сената. Так была создана Уложенная комиссия 1720 года¹³⁸.

На основании сенатского указа от 8 августа 1720 г. и упомянутых выше нормативных и распорядительных актов 1710‐х гг. представляется возможным реконструировать следующие стадии законодательного процесса, которые должны были сложиться в связи с деятельностью Уложенной комиссии 1720 года: стадия законодательной инициативы, стадия выработки законопроекта (не выделяемая для современного законодательного процесса), стадия обсуждения законопроекта, стадия утверждения и стадия обнародования. В качестве стадии законодательной инициативы в данном случае, думается, следует рассматривать отмеченные выше указания Петра I касательно подготовки нового единого кодифицированного акта и его общего содержания.

Далее наступала стадия выработки законопроекта, которую предстояло всецело осуществить Уложенной комиссии (с участием сменного сенатора). Стадия обсуждения должна была заключаться в рассмотрении подготовленного Комиссией проекта Уложения общим собранием Правительствующего сената. Затем законопроект поступал на утверждение монарху, после чего Уложение подлежало официальному типографскому опубликованию (за которое тогда отвечала сенатская канцелярия).

Рассмотрение внешней истории Уложенной комиссии представляется целесообразным начать с вопроса о динамике ее заседаний. Согласно «протокольной записке» (книге протоколов) Комиссии, ее первое заседание состоялось 31 августа 1720 г., последнее – 16 декабря 1724 г.¹³⁹ Всего же, как удалось установить по «протокольной записке», на протяжении 1720–1724 гг. состоялось 347 заседаний присутствия Уложенной комиссии 1720 года.

Интенсивность работы Комиссии была в разные годы неодинакова: в 1720 г. – 31 заседание, в 1721 г. – 81, в 1722 г. – 77, в 1723 г. – 93, в 1724 г. – 67. При этом необходимо отметить, что, как явствует из книги протоколов, законопроектная работа велась отнюдь не на всех заседаниях – это зависело от кворума членов присутствия (каковой, не будучи нормативно регламентирован, составлял, насколько можно понять, три-четыре человека). Более всего заседаний было фактически отменено в 1724 г. – 32 (47,7% от общего числа проведенных в этом году) и в 1721 г. – 16 (19,7%)¹⁴⁰. Всего за 1720–1724 гг. обсуждение проекта Уложения не проводилось на 65 заседаниях Комиссии (18,7% от общего числа заседаний).

Наиболее значительные перерывы образовались в деятельности Уложенной комиссии из‐за последовавшего в 1722 г. ее переезда, вслед за Сенатом, из Санкт-Петербурга в Москву, а в 1723 г. – обратно в Санкт-Петербург. В результате означенных переездов Комиссия вовсе не собиралась с 23 февраля по 26 августа 1722 г. и с 1 марта по 23 июля 1723 г. Наконец, необходимо упомянуть о не отмеченном предшествующими авторами перерыве в работе Уложенной комиссии, последовавшем с 20 февраля по 3 августа 1724 г. Судя по всему, данный перерыв был обусловлен выездом основного состава Комиссии опять-таки в Москву – на мероприятия, связанные с коронацией Екатерины Алексеевны.

В состав присутствия Уложенной комиссии 1720 года согласно книге протоколов на протяжении 1720–1724 гг. входило 17 лиц. При комплектовании присутствия Комиссии, сообразно поставленной перед ней кодификационной задаче, был использован принцип совмещения в его составе имевших представление о шведском законодательстве иностранных специалистов, состоявших на русской службе, и сведущих в отечественном законодательстве российских администраторов.

Из числа иностранных специалистов в деятельности Комиссии приняли участие: уже упоминавшийся Герман Бреверн, Магнус Нирот (Magnus Wilhelm von Nieroth), Сигизмунд Вольф (Sigismund Adam Wolf) и Эрнст Кромпейн (Ernst Friedrich Crompein [Krompein]). Все эти лица не один год проработали в шведских административных и судебных органах и были не понаслышке знакомы со шведской системой законодательства. Наиболее искушенными в юриспруденции из них являлись Г. Бреверн и Э. Кромпейн¹⁴¹.

Включенные в состав Уложенной комиссии 1720 года российские администраторы, не обладая специальной юридической подготовкой, имели в большинстве своем значительный опыт административной и судебной деятельности, что предполагало их знание действующего законодательства. Из русских членов Комиссии наиболее искушенными в практическом законоведении являлись, как представляется, Ф. С. Мануков, С. Т. Клокачев, И. Н. Плещеев и В. Н. Зотов. Особенно в данном случае необходимо выделить Федосея Манукова.

Начавший трудовой путь подьячим еще в 1680 г., 32 года проработавший в Поместном приказе, а затем последовательно занимавший должности санкт-петербургского ландрихтера и товарища санкт-петербургского воеводы¹⁴², Ф. С. Мануков являл собой настоящего законоискусника старомосковской закалки. В бытность исполнения Федосеем Семеновичем должности президента Вотчинной коллегии его обширные законоведческие познания даже вызвали раздражение у прокурора коллегии, вчерашнего офицера-фронтовика А. Г. Камынина. В доношении от 28 октября 1724 г. Афанасий Камынин между иного пожаловался генерал-прокурору Сената о том, что

при слушании дел многажды случалось и ныне есть: ис членов колежских, а особливо Мануков, ис тех, кои изстари в Поместном приказе, скажет: «Не все указы выписаны», и напамятовал указ, в какой книге при том объявит, которых другому, а паче которые из салдат, и ведать невозможно¹⁴³.

Длительным стажем административно-судебной деятельности обладал и Степан Клокачев, который успел до 1720 г. поработать на должностях воеводы в Коротояке, воронежского ландрихтера, санкт-петербургского вице-губернатора, судьи Санкт-Петербургского надворного суда. Иван Плещеев с 1715 по 1719 г. возглавлял особую следственную канцелярию, а 19 июня 1719 г. был назначен судьей Московского надворного суда. Старший сын близкого к Петру I генерал-президента Ближней канцелярии Н. М. Зотова, Василий Зотов в разное время занимал должности олонецкого воеводы, коменданта Нарвы, коменданта новозавоеванного Ревеля, генерального ревизора Сената, а в 1719 г. возглавил Канцелярию переписных дел¹⁴⁴. Этих четырех лиц следует признать в наибольшей мере подготовленными к законопроектной деятельности из числа русских членов присутствия Уложенной комиссии 1720 года.

Нельзя обойти упоминанием и бессменного главу канцелярии Комиссии А. С. Сверчкова, без устали руководившего всей многообразной подготовительной работой по составлению проекта нового Уложения. Вполне опытный приказной делец (правда, с не очень ясным прошлым¹⁴⁵), служивший прежде на подьяческих должностях в сенатской канцелярии и в Земском приказе, а 27 сентября 1719 г. произведенный в секретари и назначенный главой Крепостной конторы Юстиц-коллегии¹⁴⁶ Авраам Сверчков был определен в канцелярию Комиссии сенатским указом от 19 августа 1720 г.¹⁴⁷ Примечательно, что уже в период работы в Уложенной комиссии, сенатским указом от 16 мая 1721 г., Авраам Степанович был произведен в обер-секретари¹⁴⁸.

Впрочем, и подьяческий состав канцелярии Уложенной комиссии формировался отнюдь не из случайных людей. Согласно учредительному сенатскому указу от 19 августа 1720 г., в канцелярию Комиссии предписывалось откомандировать тех канцелярских служащих Юстиц-коллегии, которые принимали участие в охарактеризованных выше кодификационных работах, осуществлявшихся коллегией в 1718–1719 гг.

Состав присутствия Уложенной комиссии 1720 года не отличался стабильностью. Достаточно сказать, что из восьми лиц, назначенных в Комиссию сенатским указом от 8 августа 1720 г., до конца 1724 г. доработали лишь двое – С. Вольф и М. Нирот. При этом, как явствует из книги протоколов, 12 из 17 членов Комиссии (70,5%) приняли участие менее чем в трети общего числа ее заседаний. Подобную ситуацию возможно объяснить прежде всего тем обстоятельством, что должностные лица, назначенные в Комиссию, не освобождались от исполнения основных служебных обязанностей. Тем самым вопрос о посещении заседаний Комиссии оказывался в зависимости преимущественно от субъективной заинтересованности члена присутствия в законопроектной деятельности.

Кроме того, вследствие занятий по основному месту службы далеко не все члены присутствия имели возможность следовать за Комиссией при ее вышеотмеченных переездах. К примеру, в феврале 1722 г. при перемещении Уложенной комиссии в Москву в Санкт-Петербурге остались С. Вольф, Е. П. Зыбин и Ф. С. Мануков, причем двое последних не вернулись более в состав Комиссии. В то же время судьи Московского надворного суда Г. Т. Ергольский и М. В. Желябужский входили в присутствие Комиссии только в период ее пребывания в Москве.

Согласно книге протоколов, более всего заседаний – 208 – посетил вице-президент М. Нирот (73,7% от числа фактически состоявшихся, 59,9% от общего числа). 184 заседания посетил советник С. Вольф, 183 – советник Ф. В. Наумов. Немало внимания делу подготовки нового Уложения уделил и С. Т. Клокачев, принявший участие в 165 заседаниях.

Весьма добросовестно относился к законопроектной работе асессор Э. Кромпейн, включенный в состав присутствия Комиссии в августе 1722 г. в Москве и успевший до выбытия в феврале 1724 г. поучаствовать в 126 заседаниях¹⁴⁹. В 107 заседаниях Комиссии (с 31 августа по 1720 г. по 22 февраля 1722 г.) принял участие Ф. С. Мануков, в 83 заседаниях (с 24 июля 1723 г. по 14 декабря 1724 г.) – И. Н. Плещеев.

Особо здесь следует упомянуть о Г. Бреверне. К моменту включения в состав Уложенной комиссии (по учредительному сенатскому указу от 8 августа 1720 г.) Герман Бреверн был уже серьезно болен¹⁵⁰. Несмотря на это, Г. Бреверн нашел в себе силы принять участие в 25 заседаниях Комиссии в 1720 г. и в 12 заседаниях в 1721 г. 3 июля 1721 г. вице-президент Юстиц-коллегии скончался¹⁵¹.

В условиях, когда состав присутствия Комиссии был недостаточно стабилен, объективно возрастала роль канцелярии (состав которой отличался большим постоянством) и особенно ее руководителя. С внешней стороны роль А. С. Сверчкова в делах Уложенной комиссии отразил тот факт, что начиная с 27 августа 1722 г. его присутствие стало фиксироваться в протоколах заседаний. Когда же Авраам Степанович занемог, то заседания Комиссии со 2 по 12 марта 1723 г. были приостановлены, вплоть до его выздоровления¹⁵².

Наконец, необходимо коснуться вопроса об участии в подготовке и обсуждении проекта нового Уложения Правительствующего сената. Прежде всего, стоит отметить, что уже 17 октября 1720 г. Сенат, по существу, отменил собственное решение двухмесячной давности о еженедельном обсуждении общим собранием законопроектного материала, подготовленного Уложенной комиссией¹⁵³. Впрочем, и до 17 октября 1720 г. данный порядок не соблюдался. Как удалось установить по книге протоколов, единственное обсуждение общим собранием Сената материалов, представленных Комиссией, состоялось 17 августа 1721 г.¹⁵⁴ Таким образом, следует констатировать, что такая стадия законодательного процесса, как обсуждение проекта Уложения общим собранием Правительствующего сената, в 1720–1724 гг. не реализовалась на практике.

Что касается сменных сенаторов, то их участие в заседаниях Уложенной комиссии также не было особенно активным. Согласно книге протоколов, сменные сенаторы участвовали всего в 31 заседании Комиссии (10,9% от числа фактически состоявшихся, 8,9% от общего числа). Более всего внимания законопроектной работе уделили сенаторы Ф. М. Апраксин и П. П. Шафиров, каждый из которых принял участие в девяти заседаниях Комиссии.

Куда больший вклад в подготовку проекта нового Уложения внес представитель Святейшего синода известный своей ученостью архимандрит Гавриил [Бужинский], оставивший след в развитии отечественной юриспруденции как переводчик сочинения С. Пуфендорфа «О должности человека и гражданина»¹⁵⁵. В период пребывания в составе Комиссии с октября 1722 г. по декабрь 1723 г. архимандрит Гавриил участвовал в 72 ее заседаниях (25,5% от числа фактически состоявшихся).

Остается добавить, что немало внимания работе Уложенной комиссии уделял Петр I, один раз даже посетивший ее заседание (13 сентября 1720 г.)¹⁵⁶. Например, 16 марта 1721 г. царь предписал внести в проект нового Уложения нормы из законодательных актов 1710‐х гг. об усилении ответственности за взяточничество и казнокрадство¹⁵⁷. А 20 января 1724 г. Петр I указал, что все впредь издаваемые законодательные акты («указы… в определение вечное») должны передаваться в Комиссию для учета при подготовке законопроекта («отдавать… к Уложенью, хотя оное еще не окончалось»)¹⁵⁸.

Постепенное свертывание работы Уложенной комиссии началось осенью 1724 г. Как явствует из книги протоколов, если в сентябре из 13 заседаний Комиссии фактически не состоялись из‐за отсутствия кворума два, то в октябре из восьми заседаний – шесть. В ноябре же и в декабре 1724 г. сорванными оказались все 14 заседаний. Последнее заседание Комиссии, имевшее кворум, состоялось 26 октября 1724 г.¹⁵⁹

24 ноября 1724 г. попытку активизировать деятельность Уложенной комиссии предпринял Магнус Нирот, известивший обер-прокурора Сената, что «Уложенье не сочиняетца»¹⁶⁰. Несмотря на обещание обер-прокурора доложить вопрос Правительствующему сенату, ситуация никак не изменилась. Лишь 10 февраля 1725 г. состоялся Сенатский указ о пополнении присутствия Комиссии¹⁶¹, который, однако, не был исполнен. История Уложенной комиссии 1720 года закончилась.

Обращаясь к трудам Комиссии, следует отметить, что первоначально ее работа сводилась (как незадолго до того кодификационная деятельность Юстиц-коллегии) преимущественно к параллельному обсуждению норм Уложения 1649 года и Уложения Кристофера 1442 года. Соответственно, при выработке проектов новых статей Уложенная комиссия широко привлекала как отечественное законодательство конца 1690‐х – начала 1720‐х гг., так и шведское и датское законодательство XVII в. Особым Сенатским указом от 26 сентября 1720 г. коллегии, Преображенский и Монастырский приказы, Тайная канцелярия и Главный магистрат обязывались предоставить Уложенной комиссии отложившиеся в их делопроизводстве нормативные акты, изданные в пополнение соответствующих глав Уложения 1649 года¹⁶².

Достойно упоминания, что в бытность Комиссии в Москве 26 сентября 1722 г. в ее распоряжение был передан проект новой редакции Уложения 1649 года, составленный Палатой об уложении 1700 года¹⁶³ (дальнейшая судьба этого законопроекта осталась неизвестной). Из числа шведских нормативных источников, помимо Уложения Кристофера 1442 года, Уложенная комиссия 1720 года использовала прежде всего королевский декрет о суде 1614 года (Rättegångsordonantia 1614), Устав о наказаниях 1669 года (Exekutionstadga 1669) и Процессуальный устав 1695 г. (Rättegångsstadga 1695), из числа датских – Уложение Христиана V 1683 г. (Christian V:s Danske Lov 1683)¹⁶⁴.

Показательно, что уже во второй месяц работы, на заседании 21 сентября 1720 г. Уложенная комиссия определила вывести за рамки своей работы выработку норм военного законодательства (полностью сняв с обсуждения главы 7 и 8 Уложения 1649 года)¹⁶⁵. Тем самым был очерчен исключительно общегражданский характер разрабатывавшегося единого кодифицированного акта.

По мере накопления законопроектного материала перед комиссией со всей остротой встал вопрос о композиционном построении проекта нового Уложения. На заседании 7 декабря 1722 г. Уложенная комиссия приняла ключевое решение предложить на рассмотрение Сената структуру законопроекта, состоявшую из трех книг: книга первая «О земском суде», книга вторая «О криминалных делах», книга третья «О делах гражданских»¹⁶⁶. С этого момента начался переход на отраслевую структуру создававшегося единого кодифицированного акта, что принципиально отличалось от структуры Уложения 1649 года, в котором в одних и тех же главах совмещались нормы как процессуального права, так и различных отраслей материального права¹⁶⁷.

Новая структура проекта Уложения была одобрена Правительствующим сенатом, по докладу Уложенной комиссии, 9 января 1723 г.¹⁶⁸ Соответственно, в справке о ходе подготовки нового Уложения, направленной А. С. Сверчковым в императорский Кабинет при доношении от 1 марта 1723 г., уже констатировалось: «Уложенье сочиняется ныне на последующем фундаменте: …хотя в одной книге… но о каждых делах особыми книгами»¹⁶⁹.

Как показал К. Петерсон, при разделении законопроекта на книги Уложенная комиссия 1720 года использовала в качестве образца композицию состоявшего из шести книг датского Уложения 1683 года. При этом, по мнению К. Петерсона, в структуре российского законопроекта оказалось более последовательно, нежели в датском образце, проведено разграничение норм на процессуальные, гражданско-правовые и уголовно-правовые¹⁷⁰. К данным, приведенным К. Петерсоном, следует добавить, что использование датского Уложения в качестве композиционного образца было особо оговорено Сенатом 9 января 1723 г. при упомянутом выше одобрении отраслевой структуры проекта Уложения¹⁷¹.

После свертывания работы Уложенной комиссии в конце 1724 г. обработка законопроекта велась исключительно служащими канцелярии во главе с А. С. Сверчковым. 10 сентября 1726 г. А. С. Сверчков (от имени de facto уже не функционировавшей Комиссии) предложил представить обработанные к тому времени законопроектные материалы на обсуждение Сената¹⁷². Приготовленный на обсуждение проект нового Уложения состоял из четырех книг, 120 глав и 2113 статей («артикулов»)¹⁷³. В первых двух книгах итоговой редакции законопроекта содержались законодательные предположения, в которых регулировались организация суда и процессуальная деятельность. Состоявшая из 25 глав книга первая законопроекта «О процесе, то есть о суде, месте и о лицах, к суду надлежащих» посвящалась судоустройству и судопроизводству (преимущественно гражданскому)¹⁷⁴.

Состоявшая из 12 глав и 129 статей книга вторая «О процесе в криминалных или розыскных, пыточных делах» касалась исключительно уголовного судопроизводства¹⁷⁵. В названной книге предполагалось регламентировать все стадии уголовного процесса – от стадии возбуждения уголовного дела (чему посвящался ряд статей главы 1 «О испытании злодейств, и каким процесом во оных поступать надлежит») до стадии исполнения приговора (глава 12 «Что при эксекуции надлежит исполнять»)¹⁷⁶. Поныне не рассматривавшаяся в литературе книга вторая проекта Уложения 1723–1726 гг. была составлена главным образом Э. Кромпейном на основе преимущественно шведских нормативных источников. Как представляется, книга «О процесе в криминалных или розыскных, пыточных делах» явилась первым опытом подготовки общегражданского уголовно-процессуального кодекса России, на 130 лет опередившим Устав уголовного судопроизводства 1864 г.

Остается добавить, что кодификаторы из Уложенной комиссии 1720 года безусловно выполнили поручение законодателя подготовить «Уложенье росийское с шведцким». Как установил А. С. Замуруев, шведские нормативные акты были использованы в качестве источника при подготовке 32,2% статей проекта Уложения 1723–1726 гг. Источниками 29,9% статей проекта послужили нормы российского законодательства первой четверти XVIII в., источниками 15,1% статей – нормы Уложения 1649 года¹⁷⁷.

Однако, несмотря на реализацию передовой на тот момент кодификационной концепции, судьба проекта Уложения Российского государства 1723–1726 гг. сложилась печально. Не будучи ни доработан, ни обсужден Сенатом, законопроект не вступил в силу, оставшись исключительно памятником отечественной политико-правовой мысли первой половины 1720‐х гг. Подобную судьбу проекта Уложения 1723–1726 гг. возможно объяснить тем обстоятельством, что преемники Петра I полностью отказались от стратегической установки на построение в России «полицейского» государства и, как следствие, от линии на всемерное использование в отечественном государственном строительстве и законодательстве шведских образцов.

Подводя итог вышесказанному, следует заключить, что перед Уложенной комиссией 1720 года была поставлена весьма непростая в своей нетрадиционности задача подготовить единый кодифицированный акт на основе синтеза норм российского и шведского права. После вступления в силу этот единый кодифицированный акт должен был стать нормативной основой функционирования выстраивавшегося Петром I «полицейского» государства. В соответствии с поставленной задачей в состав Уложенной комиссии были включены, с одной стороны, сведущие в шведском законодательстве и имевшие представление о теоретической юриспруденции иностранные специалисты, состоявшие на русской службе, а с другой – обладавшие навыками практического законоведения российские администраторы. Подобный кадровый состав присутствия Комиссии образовал весомую предпосылку для успешной выработки проекта нового Уложения.

Несмотря на затяжные перерывы в работе, связанные с переездами из Санкт-Петербурга в Москву и обратно и на недостаточно стабильный состав присутствия, Уложенная комиссия в основном выполнила поставленную задачу, подготовив в ходе 347 заседаний проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг. Ключевой новацией в составлении этого законопроекта явилась первая в истории отечественного права попытка осуществить построение единого кодифицированного акта по отраслевому принципу, композиционно обособив разделы, содержащие нормы материального и процессуального права, а также разделы, содержащие нормы гражданского и уголовного права.

Вследствие недостаточного внимания, уделявшегося делу составления проекта нового Уложения Правительствующим сенатом, деятельность Уложенной комиссии была свернута в конце 1724 г. и более не возобновлялась. В свою очередь, из‐за последовавшей после кончины Петра I радикальной смены политико-правовых ориентиров законодателя обширные труды Уложенной комиссии 1720 года в значительной мере пропали втуне, поскольку проект Уложения 1723–1726 гг. не был завершен и не получил утверждения.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Книга протоколов заседаний Уложенной комиссии 1720 г. ¹⁷⁸

[Извлечение]

[1720 г. сентября 21] …И при том собрании: главы 7 «О службе ратных людей», 8 «О искуплении пленных» [Уложения 1649 г.] отставить, понеже оныя главы к гражданским правам неприличны, и его царское величество изволили Военной устав сочинить, в котором пространно о том изображено.

[1720 г. октября 17] …И при выходе Высокоправителствующий Сенат изволили заседающим членам объявить, дабы они за случающими их, Высокоправителствующего Сената, нужды в камор-аудиенц во учрежденныя дни, в понеделники, среды и в пятки были, оное Уложение сочиняли одни, и то свое сочинение предлагали им, Высокоправителствующему Сенату, к докладу или определенной от них одной персоне.

[1721 г. августа 14] …Нотариус Елесов объявил, что господа сенаторы для сочинения Рос[c]ийского уложенья будут иметь съезд свой по четвергам.

[1722 г. августа 28] …Оным собранием сочинили доношение и подали в Сенате таково: …Высокоправителствующаго Сената просим, дабы повелено было к тому сочинению определить ис [Главного] магистрата ис членов, також и от Святейшаго Правителствующаго Синода не изволите ль определить кого, понеже в том Уложенье и до духовных гражданских прав касаетца.

[1722 г. сентября 26] …Определенным ис Правителствующаго Сената у сочиненья Уложенья членом объявил Столовой полаты шатерничей Артемей Артемьев сын Тютчев: прежнее де Уложенье, которое сочинялось боярином князь Иваном Борисовичем Троекуровым с товарыщи, а стоит в Грановитой полате. И по тому объявлению оные члены то сочиняемое Уложенье ис той Грановитой полаты приказали взять в Столовую полату и переписать, что есть того Уложенья и к нынешнему что принадлежит, выписывать к слушанью. И оное Уложенье того ж числа взято. А по осмотру то Уложенье в 8‐ми ящиках за замками и за печатми, которые печати погнили.

[1722 г. ноября 5] …Обер-секретарь Сверчков заседающим членом словесно объявил, что будут иметь заседание у сочинения Уложенья из сенаторов по одной персоне, и для того в Правителствующем Сенате в протоколе ноября 2‐го числа записано.

[1723 г. января 9] …При заседании господа члены розгаваривали, что свод к слушанью Уложенья учинен на фундаменте Рос[c]ийского уложения [1649 г.]. А в Рос[c]ийском уложении везде во всех главах упоминаетца и о процесах, и судах, и судьях, и о криминалных // делех, а по сему надлежит порознь, дабы помешателства не было. И для того из заседающих членов господин полковник [Г. Т. Ергольский] ходил в Сенат и, возвратясь, объявил, что господа сенаторы тот доклад за благо изволили принять и повелели с начала Уложенья слушать и розносить в разные книги главы, артикулы и пункты таким порядком, как Правителствующаго Синода господин советник и архимандрит Гавриил изволил объявить, по примеру Дацкого уложенья. И тако господа члены начали то Уложенье слушать по порядку Дацкого уложенья с судебных процесов.

[1723 г. марта 1] …Уложенье сочиняется ныне на последующем фундаменте: понеже в прежнем Уложенье [1649 г.] судебныя процесы были в таком порядке: где о суде, в том месте и о креминалных и вотчинных, и других делах упомянулось. О том же в других главах в разных местах находится. Того ради начало и основание нового Уложенья в такой силе сочиняется: хотя в одной книге сообщено будет, но о каждых делах особыми книгами. Например: 1. «О судебном процесе». 2. «О креминалных делах» и протчем 5 или 6 книг будет, а в них главы и артикулы особыя. А дела о государственных преступлениях в креминалной книге будут особо и обще таким порятком: // глава «О страсе божии», глава «Вины против величествия», глава «О фалшивых манетах, печатях, и которыя будут указы делать собою». А протчии о партикулярных преступлениях, в них же и о кражах государевых денег и протчаго упоминается. А в книге «О судебных процесах» понеже в ней надлежит о всем упомянуто быть: 1) о законодателе и законах, как оныя хранимы имеют быть; 2) о месте и о суде, и о каких делах где бить челом и доносить; 3) о свидетелях; 4) о пытках; 5) о преступлении судей в челобитчиковых делах и в государственных особо. И протчия главы собираются по случаю дела, дабы о том инде не упомянулось.

[1724 г. ноября 24] …Вице-президент барон Нирот объявил, что он доносил господину обер-прокурору, что Уложенье не сочиняетца октября з 20 числа. И он, господин обер-прокурор, о том хотел доложить Правителствующему Сенату.

Часть II. Люди

ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩИЙ СЕНАТ В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII В.
Кадровый выбор Петра I ¹⁷⁹

Среди органов власти, учрежденных в ходе реформ Петра I, особое место принадлежит Правительствующему сенату. Именно Сенату – при всех изменениях в его компетенции – довелось сохранять незыблемое положение в высшем звене государственного аппарата России на протяжении более чем двух столетий. Основанный Петром I в год злосчастного Прутского похода, Сенат благополучно просуществовал до наступления советских времен, будучи упразднен уже правительством В. И. Ленина¹⁸⁰.

На всем протяжении истории Сената должность сенатора (так и не обретшая никогда статуса чина¹⁸¹) считалась одним из венцов бюрократической карьеры, была пределом мечтаний для многих поколений российских чиновников. Что же касается первой четверти XVIII в., то в этот период сенаторская должность являлась и вовсе высшей ступенью правительственной карьеры. Соответственно, лица, назначенные на эту должность («господа Сенат», как их именовал Петр I), образовывали собой верхушечный сегмент как тогдашней бюрократии, так и правящей элиты России.

Обращаясь к историографии, следует отметить, что обстоятельства создания и первоначального функционирования Правительствующего сената оказались изучены к настоящему времени вполне систематически (и значительно лучше, нежели его история более поздних времен¹⁸²). В частности, Сенату Петра I были посвящены магистерское диссертационное исследование С. А. Петровского, защищенное в 1875 г. на юридическом факультете Московского университета¹⁸³ и изданное в том же году в виде монографии, фундаментальный очерк А. Н. Филиппова (1911), статьи П. И. Иванова (1857) и Г. Н. Анпилогова (1941), разделы в трудах Р. Виттрама (1964) и Е. В. Анисимова (1997)¹⁸⁴.

Однако что касается персонального состава присутствия Сената в первой четверти XVIII в., то этот вопрос не привлекал доныне необходимого внимания исследователей. В предшествующей литературе можно встретить лишь разрозненные замечания о сенаторах того времени (более подробные – в отмеченных трудах А. Н. Филиппова, Е. В. Анисимова и в монографии П. Бушковича 2001 г.¹⁸⁵). В свою очередь, в авторитетном указателе Н. А. Мурзанова 1911 г.¹⁸⁶ данные о сенаторах Петра I не отличаются полнотой и точностью.

Между тем без углубленного анализа сведений о лицах, ставших сенаторами в первой четверти XVIII в., представляется невозможным составить надлежаще целостное представление ни об истории Правительствующего сената, ни об истории кадровой политики Петра I, ни об истории правящей элиты означенного периода. Настоящая работа являет собой первую попытку преодолеть названный историографический пробел, систематически охарактеризовать эволюцию персонального состава присутствия Правительствующего сената с момента основания и до кончины Петра I. Источниковой основой работы послужили главным образом материалы сенатского делопроизводства 1710–1720‐х гг., целостно отложившиеся к настоящему времени в фонде 248 Российского государственного архива древних актов.

Для начала необходимо заметить, что наиболее существенному обновлению сенаторский корпус петровского времени подвергся в 1718 г., что было связано с осуществленной тогда реорганизацией Сената. Не останавливаясь здесь на подробностях этой реорганизации (исчерпывающе охарактеризованной в отмеченных выше работах предшественников), следует лишь указать, что, согласно ст. 1 закона «Должность Сената» в редакции от декабря 1718 г., должность сенатора оказалась совмещена с должностью президента коллегии¹⁸⁷. А вот вторая проведенная Петром I реорганизация Сената – 1722 г. (основным нововведением которой явилось, напротив, «разведение» должностей сенатора и президента коллегии) – на составе сенатского присутствия никак не отразилась. Тем самым в истории сенаторского корпуса первой четверти XVIII в. представляется возможным выделить два этапа: 1711–1718 гг. и 1718–1725 гг., в рамках которых было сформировано два состава Сената.

Как удалось установить, за неполное 14-летие функционирования Сената в правление Петра I – с февраля 1711 г. по январь 1725 г. – на должность сенатора было назначено 25 лиц¹⁸⁸. Соответственно, на протяжении февраля 1711 – 1718 г. должность сенатора занимали 11 человек (сенаторы «первого призыва»), а на протяжении 1718 – января 1725 г. – 16 человек (сенаторы «второго состава»). Уместно заметить, что во «второй состав» петровского Сената попали лишь два сенатора «первого призыва»: И. А. Мусин-Пушкин и Я. Ф. Долгоруков, которые, будучи определены президентами коллегий, оказались, по существу, переназначены в сенатское присутствие.

Что касается характера и динамики сенаторских назначений, то для начала, согласно учредительному именному указу от 22 февраля 1711 г., в ряды сенаторов попало одномоментно девять лиц¹⁸⁹. Затем, на протяжении августа 1711 – июня 1715 г. сенатское присутствие было пополнено двумя лицами (Я. Ф. Долгоруковым и П. М. Апраксиным), назначенными в индивидуальном порядке. Далее, в 1718 г., последовало коллективное назначение в Сенат 11 руководителей коллегий (10 президентов и вице-президента Коллегии иностранных дел П. П. Шафирова).

Наконец, в 1721–1724 гг. пять лиц были определены в Сенат вновь в индивидуальном порядке¹⁹⁰. Последнее осуществленное Петром I назначение в Сенат (Г. Д. Юсупов) состоялось 8 декабря 1724 г.¹⁹¹ В итоге по состоянию на январь 1725 г. в составе сенатского присутствия насчитывалось 10 человек – почти столько же, как и в момент основания Правительствующего сената.

Примечательно, что к настоящему времени так и не удалось выявить особого указа, согласно которому должность сенатора заняли главы коллегий. По всей очевидности, подобный указ вообще не издавался. Первым же документом, содержащим подписи нового состава сенатского присутствия, каковой довелось встретить автору, явился сенатский указ от 3 декабря 1718 г. о производстве в дьяки Г. В. Васильева¹⁹².

На протяжении февраля 1711 г. – января 1725 г. пять человек выбыли из рядов сенаторов в связи со смертью: А. А. Вейде, Г. Ф. Долгоруков, Я. Ф. Долгоруков, Д. К. Кантемир, Г. А. Племянников (20% сенатского присутствия). Четверо покинули присутствие Сената в связи с назначением на иные должности или в связи с реорганизацией 1718 г.: П. М. Апраксин, П. А. Голицын, М. М. Самарин, Т. Н. Стрешнев (16%), один человек – Н. П. Мельницкий – вышел в отставку¹⁹³ (4%). Наконец, сенаторские полномочия четырех сенаторов оказались прекращены по приговору суда: В. А. Апухтина, Г. И. Волконского, М. В. Долгорукова, П. П. Шафирова (16%).

Менее всего в описываемое время пробыли на должности сенатора Н. П. Мельницкий (с февраля 1711 г. по февраль 1712 г.), А. А. Вейде (с декабря 1718 г. по июнь 1720 г.) и Д. К. Кантемир (с февраля 1721 г. по август 1723 г.)¹⁹⁴ (не учитывая здесь определенных в Сенат в последний год правления Петра I Н. И. Репнина и Г. Д. Юсупова). Наиболее длительный сенаторский стаж имел И. А. Мусин-Пушкин – единственный сенатор «первого призыва», доработавший в Сенате вплоть до кончины первого российского императора¹⁹⁵.

Чтобы более целостно представить линию кадровой политики Петра I в отношении формирования сенаторского корпуса, целесообразно будет сравнить сенаторов 1711–1718 и 1718–1724 гг. по следующим показателям: 1) возраст; 2) титулованность и родственные связи с царствующим домом; 3) чиновный статус и должностное положение, достигнутое до назначения в Сенат; 4) специфика опыта предшествующей службы. При всем том, что автору не удалось найти документального подтверждения ряду приводимых в литературе сведений о времени рождения правительственных деятелей первой четверти XVIII в., картина с возрастом лиц, определенных в сенаторы, выглядит так: в 1711–1718 гг. в Сенате заседали преимущественно немолодые сановники. Средний возраст 10 сенаторов «первого призыва» (без Н. П. Мельницкого¹⁹⁶) составил 53 года, причем семь человек (70%) были назначены в Сенат будучи старше 50 лет¹⁹⁷.

Наиболее почтенный возраст к моменту определения в сенаторы – 67 лет – имел Т. Н. Стрешнев (датой его рождения принято считать 1644 г.). Следующий по возрасту – Я. Ф. Долгоруков – был назначен в Сенат в 61 год¹⁹⁸. В феврале 1711 г. в Сенат попали и значительно более молодые люди: 42-летний М. В. Долгоруков¹⁹⁹ и 41-летний (вроде бы) Г. И. Волконский.

Сенатское присутствие 1718–1724 гг. ничуть не омолодилось: средний возраст назначения в Сенат в этот период составил 54 года. При этом 11 из 16 сенаторов «второго состава» (включая И. А. Мусина-Пушкина и Я. Ф. Долгорукова) получили назначение в возрасте свыше 50 лет (69%). Патриархом реорганизованного Сената стал Яков Долгоруков, переназначенный в 68 лет. В возрасте 65 лет попал в Сенат П. А. Толстой²⁰⁰. Самыми же молодыми сенаторами конца 1710‐х – первой половины 1720‐х гг. оказались П. П. Шафиров, ставший сенатором в 45 лет²⁰¹, и А. Д. Меншиков, ставший сенатором в 46 лет. Таким образом, возможно констатировать, что в отношении возрастного показателя кадровая политика Петра I при формировании Сената не претерпела на протяжении 1711–1724 гг. никаких изменений.

Что касается титулованности, то из 11 сенаторов 1711–1718 г. четыре являлись князьями (Г. И. Волконский, П. А. Голицын, М. В. и Я. Ф. Долгоруковы) и два – новопожалованными графами (И. А. Мусин-Пушкин и П. М. Апраксин) (суммарно 54% тогдашнего сенатского присутствия). Три сенатора «первого призыва» имели родственные связи с царствующим домом: Т. Н. Стрешнев приходился однородцем царице Евдокии Лукьяновне (бабушке Петра I по отцовской линии), П. М. Апраксин – старшим братом вдовствующей царице Марфе Матвеевне, а И. А. Мусин-Пушкин, вероятно, являлся сводным братом Петра I, внебрачным сыном царя Алексея Михайловича²⁰² (27% сенатского присутствия).

Заметно больше титулованных лиц оказалось в Сенате «второго состава». Из 16 сенаторов 1718–1724 гг. родовые княжеские титулы имели шесть человек (Д. М. Голицын, Г. Ф., В. Л. и Я. Ф. Долгоруковы, Н. И. Репнин и Г. Д. Юсупов), «новоманерный» титул графа (к моменту назначения) – четыре человека (Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин, А. А. Матвеев²⁰³, И. А. Мусин-Пушкин). А. Д. Меншиков обладал целым набором приобретенных (преимущественно в 1700‐х гг.) российских и зарубежных титулов, самыми высокими из которых являлись титулы светлейшего князя и герцога. Титул светлейшего князя имел с 31 июня 1711 г. и Д. К. Кантемир²⁰⁴. Наконец, П. П. Шафиров носил пожалованный ему 30 мая 1710 г. (первому в России) титул барона²⁰⁵ (суммарно 81% тогдашнего сенатского присутствия).

Лишь Я. В. Брюс, А. А. Вейде и П. А. Толстой пришли в Сенат нетитулованными (впрочем, Яков Брюс был возведен в графское достоинство уже 18 февраля 1721 г., а Петр Толстой – 7 мая 1724 г.). Остается добавить, что из числа лиц, родственно связанных с царствующим домом, в Сенате конца 1710‐х – первой половины 1720‐х гг. заседали Ф. М. Апраксин – старший брат покойной к тому времени царицы Марфы Матвеевны, Г. И. Головкин, приходившийся Петру I троюродным дядей²⁰⁶, и все тот же И. А. Мусин-Пушкин (19% сенатского присутствия).

Таким образом, возможно констатировать, что после 1718 г. прослойка титулованных лиц в составе сенатского присутствия значительно увеличилась. Следует заметить, однако, что если среди сенаторов «первого призыва» отсутствовали представители «новой знати» – лица недворянского происхождения, то в составе Сената 1718–1724 гг. таковых насчитывалось двое: сын дворцового конюха А. Д. Меншиков и сын холопа П. П. Шафиров²⁰⁷ (12% тогдашнего сенаторского корпуса)²⁰⁸. Кроме того, нельзя не отметить, что на протяжении февраля 1711 г. – января 1725 г. почти не изменилась доля сенаторов, имевших родовые княжеские титулы (среди сенаторов «первого призыва» их было 36%, а среди сенаторов «второго состава» – 38%²⁰⁹). Так что по признаку аристократичности сенатское присутствие 1718–1724 гг. почти не отличалось от присутствия 1711–1718 гг.

Что касается чиновного статуса и прежнего должностного положения, то в Сенате 1711–1718 гг. высший для России начала XVIII в. чин боярина имели четыре лица: П. М. Апраксин, Я. Ф. Долгоруков, И. А. Мусин-Пушкин и Т. Н. Стрешнев (36% тогдашнего сенатского присутствия). Кроме того, И. А. Мусин-Пушкин носил «новоманерный» чин тайного советника, в который он был произведен (одним из первых в России) 18 июля 1709 г. Вместе с тем пять лиц (В. А. Апухтин, М. В. Долгоруков, Н. П. Мельницкий, Г. А. Племянников, М. М. Самарин) получили назначение в Сенат, находясь в старинном чине стольника, не входившего в систему думных чинов (45% сенатского присутствия).

По прежнему служебному положению наиболее высокопоставленными должностными лицами среди сенаторов «первого призыва» являлись все те же Я. Ф. Долгоруков, И. А. Мусин-Пушкин и Т. Н. Стрешнев, успевшие поработать в Боярской думе. К их числу представляется возможным добавить и П. М. Апраксина, еще 29 июня 1689 г. произведенного в окольничие²¹⁰ (суммарно 36% тогдашнего сенатского присутствия). Еще три лица возглавляли до назначения в Сенат центральные органы власти: Н. П. Мельницкий – Военный приказ, Г. А. Племянников – Адмиралтейский приказ, М. М. Самарин – Мундирную канцелярию (27%; суммарно 64% сенатского присутствия). Потолком досенаторской карьеры Г. И. Волконского явилась должность ярославского обер-коменданта, а П. А. Голицына – должность архангелогородского губернатора.

В Сенате «второго состава» доля лиц, имевших наивысшие чины, заметно уменьшилась. Чины, попавшие в 1722 г. в I класс Табели о рангах, носили к моменту определения в Сенат четыре лица: Ф. М. Апраксин – генерал-адмирала, Г. И. Головкин – канцлера, А. Д. Меншиков и Н. И. Репнин – генерал-фельдмаршала (25% сенатского присутствия 1718–1724 гг.). К ним, правда, представляется возможным добавить еще трех лиц, которые состояли в чинах, отнесенных впоследствии ко II классу Табели: Я. В. Брюс попал в Сенат в чине генерал-фельдцейхмейстера, а Г. Ф. Долгоруков и П. А. Толстой – действительными тайными советниками (19% сенатского присутствия; суммарно 44%).

В то же время среди сенаторов 1718–1724 гг. вообще не оказалось лиц «негенеральских» чинов (то есть ниже IV класса Табели о рангах). Четыре лица (Д. М. Голицын, В. Л. Долгоруков, Д. К. Кантемир, А. А. Матвеев) попали в Сенат в чине тайного советника (изначально IV класс Табели, повышенный, по закону от 7 мая 1724 г., до III класса²¹¹). В свою очередь, Г. Д. Юсупов был назначен сенатором, находясь в чине генерал-майора (IV класс Табели).

По наивысшей точке прежней карьеры большинство сенаторов «второго состава» являлись главами центральных органов власти (10 человек – 63%), а Я. Ф. Долгоруков и И. А. Мусин-Пушкин (как уже говорилось) – сенаторами «первого призыва» (13%; суммарно 76%). Лишь В. Л. и Г. Ф. Долгоруковы перед приходом в Сенат занимали должности глав дипломатических представительств (во Франции и Польше), а Г. Д. Юсупов – строевую должность в Преображенском полку. Наконец, покинувший Турцию в 1711 г. бывший господарь Молдавии Д. К. Кантемир до определения в Сенат вообще не состоял на российской государственной службе. Таким образом, возможно констатировать, во-первых, что по показателю чиновного статуса и прежнего должностного положения сенатское присутствие 1711–1718 гг. являлось заметно более однородным, нежели присутствие 1711–1718 гг., а во-вторых, что среди сенаторов «второго состава» увеличилось число тех, кто перед назначением в Сенат занимал высший административный пост.

Что касается специфики опыта предшествующей службы, то касательно пяти сенаторов «первого призыва» (Г. И. Волконского, Г. А. Племянникова, М. В. Долгорукова, Н. П. Мельницкого, М. М. Самарина) целостного представления об их карьере составить к настоящему времени не удалось. В данном случае возможно лишь указать, что по меньшей мере двое из отмеченных лиц имели внушительный стаж пребывания на государственной службе: Назарий Мельницкий начал служить, как уже говорилось, в 1663/64 г., Михаил Самарин – в 1672 г.²¹²

Возможно также предположить, что большинство сенаторов 1711–1718 гг. имели за плечами традиционную для того времени «пеструю» карьеру, включавшую и участие в военных действиях, и придворную службу, и руководство местными и центральными органами власти, и выполнение дипломатических поручений. В этом смысле представляется характерным фрагмент упоминавшегося выше именного указа от 27 февраля 1712 г. об отставке Н. П. Мельницкого, в котором говорилось о том, что сенатор с почетом увольнялся «за многия ево полевыя и посолские, и осадные службы»²¹³. А вот В. А. Апухтин, начав служить в 1668/69 г., успел до назначения в Сенат неоднократно поучаствовать в боевых действиях, был членом посольства Д. М. Голицына в Турцию, побывал стряпчим царя Федора Алексеевича и генерал-адъютантом Б. П. Шереметева²¹⁴.

Наиболее значительным служебным опытом среди сенаторов «первого призыва» неоспоримо обладали П. М. Апраксин, Я. Ф. Долгоруков, И. А. Мусин-Пушкин и Т. Н. Стрешнев. Бывший воспитатель (поддядька) Петра-царевича, Тихон Стрешнев, помимо присутствия в Боярской думе пробыл почти четверть века главой одного из ключевых приказов – Разрядного, с сентября 1697 г. руководил объединенными Конюшенным приказом и Приказом Большого дворца, он же стал первым московским губернатором. Иван Мусин-Пушкин успел до назначения в Сенат потрудиться в Боярской думе, пребыть на воеводствах в Смоленске и Астрахани, поруководить воссозданным Монастырским приказом, управлявшим гигантским вотчинным хозяйством русской церкви.

Яков Долгоруков, участник церемонии свадьбы родителей Петра I²¹⁵, не только заседал некогда в Боярской думе, но и возглавлял в разное время Казанский и Белгородский разряды, Московский судный, объединенный Рейтарский и Иноземский приказы, Военную канцелярию, посольство 1687–1688 гг. во Францию и Испанию, участвовал во Втором Крымском и Первом Азовском походах. Попав в ноябре 1700 г. под Нарвой в шведский плен, Яков Федорович решился организовать побег. 3 июня 1711 г., во время перевозки морем, группа военнопленных во главе с Я. Ф. Долгоруковым сумела разоружить конвой, захватить корабль и (что не менее поразительно) привести его в Ревель²¹⁶. Неудивительно, что после определения в Сенат Яков Долгоруков занял в нем первенствующее положение. По свидетельству осведомленного Л. Ф. Магницкого, другие сенаторы «ему, князь Якову [Долгорукову], яко презусу сущу… во всем уступаху»²¹⁷.

В Сенате 1718–1724 гг. большинство сенаторов также имели за плечами вполне «пеструю» карьеру. Опытом и административной, и военной, и дипломатической деятельности обладали по меньшей мере четыре сенатора «второго состава»: Я. В. Брюс, Д. М. Голицын, Я. Ф. Долгоруков, П. А. Толстой. Еще шесть сенаторов имели административный и военный или же военный и дипломатический опыт: Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин, Г. Ф. Долгоруков, А. А. Матвеев, А. Д. Меншиков, Н. И. Репнин (суммарно 63% тогдашнего сенатского присутствия). Например, в послужной список Якова Брюса досенаторского периода входило: воеводство в Новгороде, многолетнее управление артиллерийским ведомством, руководство российской делегацией на Аландском конгрессе. Воевать же Яков Брюс начал с Первого Крымского похода, пройдя затем фронтовыми дорогами Азовских походов, большинства кампаний Северной войны и Прутского похода²¹⁸.

Вместе с тем при формировании Сената в 1718–1724 гг. уже более отчетливо проявилась тенденция «специализации» сенаторов по роду прежних занятий. Причем означенная «специализация» могла быть двух вариантов: либо военная, либо дипломатическая. Из рядов «чистых» дипломатов Петр I рекрутировал в Сенат В. Л. Долгорукова и П. П. Шафирова, из рядов генералитета – А. А. Вейде и Г. Д. Юсупова (25% сенатского присутствия).

Если же попытаться рассмотреть сенаторов «второго состава» по признаку преобладающего сегмента их профессионального опыта (при всей сложности и зыбкости выявления такового), то картина получится следующая: более всего в Сенат 1718–1724 гг. попало лиц с преимущественно военным или военно-административным опытом (Ф. М. Апраксин²¹⁹, Я. В. Брюс, А. А. Вейде, А. Д. Меншиков, Н. И. Репнин, Г. Д. Юсупов – 38% сенатского присутствия). Несколько меньше в тогдашнем Сенате оказалось лиц с доминировавшим опытом дипломатической деятельности (В. Л. и Г. Ф. Долгоруковы, А. А. Матвеев, П. А. Толстой, П. П. Шафиров – 31% сенатского присутствия). Наконец, в очевидном меньшинстве в Правительствующем сенате конца 1710‐х – первой половины 1720‐х гг. находились лица с исключительно или преимущественно административным опытом прежней службы (Д. М. Голицын, Г. И. Головкин, Я. Ф. Долгоруков, И. А. Мусин-Пушкин – 25%)²²⁰. Таким образом, возможно констатировать, что по показателю специфики опыта прежней службы сенатское присутствие 1718–1724 гг. явилось более «специализированным» (по военной и дипломатической части), нежели присутствие 1711–1718 гг.

Наконец, представляется уместным коснуться такого аспекта истории сенаторского корпуса первой четверти XVIII в., как уголовное преследование сенаторов. По имеющимся на сегодня у автора сведениям, из 25 сенаторов 1711–1724 гг. под судом и следствием в описываемый период перебывало 17 человек (68% сенатского присутствия)²²¹. Эта впечатляющая цифра, правда, зримо убавится, если принять во внимание, сколько лиц привлекалось к уголовной ответственности по эпизодам, связанным с пребыванием именно в должности сенатора.

Как удалось установить, за преступные деяния, совершенные с использованием сенаторского положения, уголовному преследованию подверглось 10 лиц (40% сенатского присутствия)²²², причем шести из них были вынесены приговоры (24%). Показательно, что три сенатора оказались под следствием (или судом) по обвинению в совершении государственных преступлений, а семь – по обвинению в преступлениях против интересов службы (получение взятки, казнокрадство, злоупотребление должностными полномочиями, служебный подлог). Из числа сенаторов «первого призыва» под следствие и суд попало пять (45%), из числа сенаторов «второго состава» – четыре (25%). Более всего сенаторов оказалось привлечено к суду в связи с «подрядной аферой» и с процессом П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева.

Что касается разоблаченной фискальской службой «подрядной аферы» (вполне подробно освещенной в монографиях Н. И. Павленко и П. Бушковича²²³), то за причастность к ней были осуждены два сенатора (В. А. Апухтин и Г. И. Волконский). Приговор Василию Апухтину и Григорию Волконскому был приведен в исполнение 6 апреля 1715 г. на Троицкой площади Санкт-Петербурга. Согласно записи в «Походном журнале» Петра I, на эшафоте был

объявлен указ: сенаторам двум, Волконскому и Апухтину за вины их (что они, преступая присягу, подряжались сами чюжими имянами под правиант и брали дорогую цену, и тем народу приключали тягость) указано их казнить смертью, однако от смерти свобожены, толко за лживую их присягу обожжены у них языки, и имение их все взято на государя…²²⁴

Кроме того, за причастность к афере Василий Андреевич и Григорий Иванович были выведены из состава Правительствующего сената.

Еще три сенатора были осуждены на процессе П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева²²⁵ (сам Петр Шафиров, Д. М. Голицын и Г. Ф. Долгоруков). П. П. Шафирова, признанного виновным в служебном подлоге и нарушении порядка на заседаниях Сената, Вышний суд приговорил 13 февраля 1723 г. к смертной казни, лишению титула и чинов и конфискации имущества (при утверждении приговора смертную казнь Петр I заменил на ссылку в Якутию)²²⁶. Согласно записи в книге протоколов Сената от 15 февраля 1723 г., «барон Шафиров взвожен был на учиненной… рундук и по объявлении ево вины кладен был на плаху, и над шеею ево палач держал топор. А после того ему объявлено, что его величество… пожаловал ево животом…»²²⁷

13 февраля 1723 г. был вынесен приговор также Дмитрию Голицыну и Григорию Долгорукову. Признанные виновными в умышленном подписании незаконно оформленного сенатского указа от 26 сентября 1722 г. и в поддержке П. П. Шафирова в его отказе покинуть заседание Сената 31 октября 1722 г., они были осуждены к лишению должностей, чинов, домашнему аресту и штрафу в 1550 рублей каждый²²⁸. Впрочем, уже 19 февраля 1723 г. Дмитрий Михайлович и Григорий Федорович были прощены императором, освобождены из-под ареста, восстановлены в чинах и возвращены к присутствию в Сенате²²⁹.

Три сенатора (П. М. Апраксин, М. В. Долгоруков и М. М. Самарин) подверглись уголовному преследованию в ходе процесса царевича Алексея Петровича, в связи с чем в феврале – марте 1718 г. они были арестованы²³⁰. Для Петра Апраксина и Михаила Самарина итог разбирательства оказался благоприятен: еще на стадии предварительного расследования они «очистились», согласно именному указу от 7 марта 1718 г., были освобождены из-под стражи²³¹ и вернулись (хотя и ненадолго) к отправлению сенаторских обязанностей. А вот Михаилу Долгорукову причастность к делу опального царевича²³² обернулась лишением должности сенатора и ссылкой в деревню.

Наконец, еще три сенатора – Я. Ф. Долгоруков, А. Д. Меншиков и М. М. Самарин – попали (по обвинению в преступлениях против интересов службы) под следствие «майорских» следственных канцелярий, но так и не были осуждены. Еще до назначения сенатором Александр Меншиков перебывал под следствием канцелярий В. В. Долгорукова, Г. И. Кошелева и Ф. Д. Воронова, а уже после вхождения в состав сенатского присутствия – канцелярий М. Я. Волкова, П. М. Голицына и Г. А. Урусова. Многообразные злоупотребления Я. Ф. Долгорукова одновременно разбирали следственные канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова и А. Я. Щукина.

Особенно многочисленные обвинения были предъявлены Якову Долгорукову. По сведениям, собранным фискальской службой, Яков Федорович покрывал коррумпированных чиновников, отдавал в коммерческую «прокрутку» казенные деньги, приложил руку к расхищению выморочного имущества боярина А. С. Шеина, неустанно брал взятки²³³. Правосудие едва не свершилось в 1718 г., когда следственная канцелярия И. И. Дмитриева-Мамонова изобличила Я. Ф. Долгорукова в крупномасштабных финансовых махинациях по «китайскому торгу».

По распоряжению Петра I, дело Якова Долгорукова было передано на рассмотрение особого военно-судебного присутствия – Генерального суда. Но, согласно Выписке по делу, царь остановил затем судебный процесс²³⁴. В итоге не пострадавший даже карьерно Яков Федорович отошел во благости в мир иной 20 июня 1720 г. и был погребен с наивозможными почестями, в присутствии Петра I, в Александро-Невском монастыре²³⁵. Таковыми явились очертания криминального блика на коллективном портрете сенаторов петровского времени.

В заключение хотелось бы в целом сопоставить сенатское присутствие 1711–1718 гг. с присутствием 1718–1724 гг. Сходством в составе этих присутствий следует признать, во-первых, почти одинаковый средний возраст сенаторов (что свидетельствовало об устойчивом стремлении Петра I назначать в Сенат профессионально и житейски опытных лиц). Во-вторых, нельзя не обратить внимание на примерно одинаковую в обоих составах долю сенаторов, носивших родовые титулы.

Более того: складывается впечатление, что Петр I установил своего рода квоту присутствия в Сенате представителей двух аристократических родов – Голицыных и Долгоруковых. Выведя в 1713 г. из рядов сенаторов П. А. Голицына (вся дальнейшая карьера которого прошла на губернаторских должностях), в 1718 г. царь включил в число сенаторов Д. М. Голицына, приходившегося Петру Голицыну двоюродным братом. Соответственно, после смерти Я. Ф. Долгорукова (последовавшей, как уже отмечалось, 20 июня 1720 г.) в Сенат в 1721 г. был назначен его младший брат Г. Ф. Долгоруков. В свою очередь, перед самой кончиной Григория Долгорукова (15 августа 1723 г.²³⁶) в Сенат 10 августа 1723 г. был определен его племянник В. Л. Долгоруков²³⁷. Наконец, не стоит забывать о присутствии в Сенате на всем протяжении 1711–1724 гг. небольшой группы лиц, связанных с царствующим домом родственными узами, – что отражало, думается, некую психологическую установку Петра I (вероятно, подсознательную).

В чем же возможно усмотреть различие между сенаторами «первого призыва» и «второго состава»? Главное различие, как представляется, заключалось в степени личной известности будущих сенаторов Петру I. Общепонятно, что при решении вопроса о назначении высших должностных лиц любой прагматически настроенный правитель государства будет исходить, с одной стороны, из деловых и моральных качеств претендента на должность, а с другой – из его политической лояльности. Однако все эти качества могут быть в полной мере оценены только в условиях сколько-нибудь регулярного личного соприкосновения правителя с претендентом.

В этом смысле состав Сената 1711–1718 гг. состоял более чем наполовину из лиц, заведомо малоизвестных будущему императору. Ни В. А. Апухтин, ни Г. И. Волконский, ни М. В. Долгоруков, ни Н. П. Мельницкий, ни Г. А. Племянников, ни М. М. Самарин никогда не входили до 1711 г. в окружение царя и являлись скорее представителями в Сенате могущественных Ф. М. Апраксина, А. Д. Меншикова, Б. П. Шереметева²³⁸, а также клана Долгоруковых. Неудивительно, что при подобном подходе к формированию сенатского присутствия дело дошло до того, что в Сенат попал не владевший грамотой М. В. Долгоруков²³⁹.

Объяснить таковой кадровый выбор возможно единственно тем, что в момент учреждения Сената Петр I не решился назначить туда ряд доверенных лиц, находившихся (в отличие от И. А. Мусина-Пушкина и Т. Н. Стрешнева) на руководящих должностях вне Москвы: либо в действующей армии (Я. В. Брюс, А. А. Вейде, М. М. Голицын, В. В. Долгоруков, Б. П. Шереметев), либо в таких стратегически важных административных центрах, как Азов и Санкт-Петербург (Ф. М. Апраксин, А. Д. Меншиков), либо в ответственных посольствах за рубежом (Б. И. Куракин, Г. Ф. Долгоруков, А. А. Матвеев). В разгар Северной войны, в месяц начала Прутского похода царь опасался, по всей вероятности, ослабить соответствующие звенья государственного аппарата и военного командования. Наконец, не стоит забывать, что группа правительственных и военных деятелей находилась в феврале 1711 г. еще в шведском плену (здесь достаточно вспомнить Я. Ф. Долгорукова и И. Ю. Трубецкого).

Принципиально иная ситуация сложилась с комплектованием Сената в 1718–1724 гг. В 1718 г., в преддверии победоносного завершения Северной войны Петр I решился образовать Сенат исключительно из могущественных «господ вышних командиров». В итоге в корпус сенаторов «второго состава» поголовно вошли деятели, длительно лично известные царю и позитивно зарекомендовавшие себя как политической лояльностью (что было окончательно проверено по ходу драматического процесса Алексея Петровича), так и успешной деятельностью в административной, военной и дипломатической сферах в годы Северной войны²⁴⁰.

Вместе с тем до самого 1722 г. Петр I по инерции продолжал линию «кадровой экономии», так и не решался нарушить установленное в 1718 г. совмещение должностей сенатора и президента коллегии. Как бы то ни было, итоговым кадровым выбором Петра I в деле формирования сенатского присутствия следует признать выбор в пользу преданных ему, опытных профессионалов, часть из которых имела аристократическое происхождение. Благодаря таковому выбору царя и императора в конце 1710‐х – первой половине 1720‐х гг. Сенат стал подлинно Правительствующим, а сенаторы окончательно образовали собой верхушечный сегмент правящей элиты России.

В КАКОМ ВОЗРАСТЕ НАЧИНАЛИ СЛУЖБУ ПОДЬЯЧИЕ В КОНЦЕ XVII – НАЧАЛЕ XVIII В.?²⁴¹

Вопрос о возрасте, в котором поступали на государственную гражданскую службу, представляется на первый взгляд узким, вряд ли заслуживающим исследовательского внимания. Однако узость этого вопроса обманчива.

Во-первых, без сведений о возрасте начала службы невозможно составить целостного представления о корпусе государственных служащих в соответствующий исторический период и подготовить надлежаще подробный коллективный портрет той или иной группы этих служащих.

Во-вторых, в России до начала XIX в., когда к государственным служащим, независимо от занимаемой должности, не предъявлялось никаких квалификационных требований, возраст поступления на гражданскую службу следует признать весомым (хотя и косвенным) показателем квалификации чиновников. Ведь при крайне слабом в те времена развитии отечественной системы школьного образования профессиональную подготовку гражданские служащие получали главным образом непосредственно на рабочем месте, путем практического обучения. В подобных условиях очевидно, что чем раньше человек вступал в службу, тем он оказывался более обучаем, восприимчив к усвоению профессиональных навыков, что было существенной предпосылкой формирования у него в дальнейшем высокого квалификационного уровня.

Между тем вопрос о времени начала трудовой деятельности государственными гражданскими служащими XVII–XVIII вв. доныне не рассматривался в литературе – ни в обобщающих исследованиях по истории российской бюрократии того времени²⁴², ни в работах, в которых специально характеризовался персональный состав тех или иных правительственных учреждений²⁴³. Не приведено ни единого упоминания о чьем-либо возрасте начала службы и в новейшем фундаментальном справочнике Н. Ф. Демидовой о корпусе дьяков и подьячих XVII в.²⁴⁴

Такая ситуация вполне объяснима. Дело в том, что до введения в 1764 г. формулярных списков чиновников сведения об их возрасте крайне редко фиксировались в делопроизводственной документации. Еще реже в одном документе совмещались данные и о возрасте, и о времени поступления соответствующего лица на гражданскую службу.

Применительно к периоду до 1760‐х гг. к настоящему времени удалось выявить всего три подборки документов, в которых оказались систематически отражены сведения как о возрасте государственных служащих, так и о времени определения их к «статским делам». Исходя из массива данных, содержащихся в этих подборках, а также из стремления уяснить те традиции комплектования правительственных учреждений канцелярским персоналом, которые существовали в нашей стране до административных преобразований 1710‐х – начала 1720‐х гг., хронологическими рамками настоящей работы были определены 1689–1710 гг.

Первая из упомянутых подборок документов состоит из составленных в августе – сентябре 1722 г. списков канцелярских служащих ряда местных учреждений Северо-Запада – Ревельской губернской и гарнизонной канцелярий, Нарвской провинциальной канцелярии, таможни, камерирской и рентмейстерской контор, Выборгской провинциальной канцелярии, таможни, камерирской и рентмейстерской контор, канцелярии выборгского ландрихтера, Дерптской городовой канцелярии, а также Канцелярии над Ингерманландией²⁴⁵. Из этих списков довелось извлечь сведения о 25 лицах, начавших службу подьячими в 1689–1710 гг.

Вторую подборку образовал фрагмент переписи канцелярских служащих центральных учреждений 1737–1738 гг. Несмотря на то что формуляр означенной переписи не предусматривал сбора информации о возрасте служащих, по какой-то причине такую информацию предоставила Военная коллегия (причем по персоналу не только аппарата коллегии, но подведомственных контор и учреждений)²⁴⁶. Здесь удалось отыскать данные о 20 служащих, вступивших в «подьяческий чин» в рассматриваемый период.

Третья подборка документов – это материалы масштабной переписи чиновников 1754–1756 гг., введенные в научный оборот и специально охарактеризованные С. М. Троицким²⁴⁷. В ходе переписи 1754–1756 гг. возраст государственных служащих указывался уже в обязательном порядке²⁴⁸. По материалам этой переписи среди персонала высших и центральных органов власти были выявлены сведения о 30 лицах, начавших гражданскую службу в 1689–1710 гг. Старейшим чиновником, которого перепись застала на рабочем месте, оказался М. П. Лосев, определившийся в подьячие Приказа Большого дворца как раз в 1689 г. В 1754 г. 77-летний Марко Лосев как ни в чем не бывало трудился в должности секретаря в Московской Дворцовой конторе (то есть по существу в том же ведомстве, в которое он устроился 65 лет назад)²⁴⁹.

Кроме данных из упомянутых подборок документов, информация о возрасте и начале приказной службы шести лиц, начавших приказную службу в конце XVII – начале XVIII в., оказалась зафиксированной в Записной книге приездов на смотр дворян 1721–1722 гг.²⁵⁰ Наконец путем совмещения сведений о возрасте и о начале службы, извлеченных из разных документов, удалось определить время поступления в подьячие в рассматриваемый период еще пяти человек – И. Н. Венюкова, А. Ф. Докудовского, С. И. Иванова, П. А. Ижорина и И. Г. Молчанова.

Таким образом, стал известен возраст 86 лиц, поступивших на гражданскую службу в 1689–1710 гг. Из них на протяжении 1689–1699 гг. в подьячие определилось 23 человека, а на протяжении 1700–1710 гг. – 63. Данная выборка представляется вполне репрезентативной (табл. 1).

Наибольшее число из круга указанных лиц поступили на службу в 1704, так же как в 1707 и 1709 гг. (по девять человек). Восемь человек начали службу в 1706 г. и семь – в 1705 г. Всего же за пятилетие 1703–1707 гг. в подьячие определилось 38 человек (44,2% рассматриваемого числа лиц).

Что касается возраста поступления на службу, то 21 человек (24,4%) начали ее в 18 лет и старше. Из них пять человек определились в приказные учреждения в возрасте 23 лет, четверо – в 18 лет, по два человека – в возрасте 19, 22, 24 и 27 лет. Позднее всех вступили в «подьяческий чин» Иакинф Яковлев, начавший работу в Разрядном приказе в 1699 г. в возрасте 33 лет, и Ефим Савоскеев, определившийся в Великолукскую приказную избу в 1706 г. в 31 год (чем означенные лица занимались до поступления на приказную службу, из выявленных документов неясно)²⁵¹.

В свою очередь, 65 человек (75,6%) начали трудовой путь в возрасте до 18 лет, в том числе 35 человек – в возрасте до 15 лет (40,7%). Больше всего лиц поступили в подьячие в возрасте 14 лет – 13 человек (15,1%), в 13 и 12 лет – 10 и девять человек (11,6 и 10,5%). В 16 и 17 лет начали гражданскую службу по восемь человек, в 15 лет – шесть человек и в 11 лет – пять. Таким образом, немногим менее половины лиц, вступивших в службу в 1689–1710 гг. (43,0%), определились к «статским делам» 11–14-летними подростками. Суммарный средний возраст начала государственной гражданской службы всех рассматриваемых 86 лиц составил 15,7 года (табл. 2).

Таблица 1

Таблица 2

По собранным данным, к сожалению, не удалось выявить различие в возрасте начала службы в местных и центральных органах власти (каковое, несомненно, существовало). Несмотря на то что первое место работы было названо в сведениях о 70 бывших приказных, среди них оказался всего 21 человек, определившийся в местные учреждения – что представляется недостаточным для репрезентативных подсчетов. Предположительно, в местные органы власти чаще поступали в более старшем возрасте. Что же касается 49 лиц, начавших службу в 1689–1710 гг. в центральных учреждениях, то их средний возраст вступления в «подьяческий чин» составил 14,8 года.

Глубоко примечательно, что охарактеризованные подборки документов зафиксировали заметно различавшийся средний возраст поступления на приказную службу в 1689–1710 гг. Согласно материалам о 25 подьячих местных учреждений Северо-Запада 1722 г., средний возраст их вступления в службу составил 20,0 года. Средний возраст определения к «статским делам» 20 канцелярских служащих Военной коллегии и подведомственных ей учреждений составил 15,5 года. Наконец, средний возраст начала службы 30 бывших приказных, попавших в перепись 1754–1756 гг., составил 11,4 года.

Чем же возможно объяснить подобный разнобой в средних цифрах возраста начала службы (особенно разительный между данными 1722 и 1754–1756 гг.)? Отмеченное расхождение представляется возможным объяснить различием квалификационного уровня лиц, попавших в соответствующие списки чиновников. В самом деле, подьячие, трудившиеся в 1722 г. в местных учреждениях новозавоеванных территорий, образовывали, несомненно, группу карьерных неудачников. Служба в недавно присоединенных к России городах, в которых русское гражданское население в то время либо вовсе отсутствовало (Выборг, Ревель), либо было весьма малочисленным (Нарва, Дерпт), являлась полнейшим служебным тупиком – особенно для лиц, начинавших службу в Москве (каковых среди 19 подьячих, очутившихся в указанных городах, насчитывалось по меньшей мере десять человек). Не менее бесперспективной была служба (в аспекте карьерной перспективы) и в расположенной в Санкт-Петербурге карликовой Канцелярии над Ингерманландией.

Скажем, начавший службу в 22 года в 1697 г. в Конюшенном приказе Василий Посников явно не мечтал о том, чтобы оказаться четверть века спустя в возрасте 47 лет подьячим средней статьи в Выборгской рентмейстерской конторе²⁵². Вряд ли рвался на окраину империи Андрей Копцов, поступивший на службу в 1706 г. в возрасте 24 лет в Провиантский приказ. Между тем перепись 1722 г. застала 39-летнего А. Копцова на низшей должности молодого подьячего в Нарвской рентмейстерской конторе²⁵³. По всей вероятности, не испытывал воодушевления от поворотов карьеры и Григорий Семенов, определившийся в 23 года в 1702 г. молодым подьячим в Разрядный приказ, а в 1722 г. пребывавший в той же самой должности в Ревельской гарнизонной канцелярии²⁵⁴. Столь же очевидно, что, если бы три поименованных приказных служителя обладали высоким профессиональным уровнем, московское руководство не стало бы откомандировывать их в дальние ингерманландские и балтийские края. Мягко говоря, не блестящая карьера ожидала и наиболее поздно начавшего приказную службу упомянутого выше Иакинфа Яковлева: в 1722 г. на пятьдесят седьмом году жизни он состоял по-прежнему подьячим в Канцелярии над Ингерманландией.

Обратная ситуация сложилась с бывшими приказными, доработавшими до середины XVIII в. Из 30 государственных служащих, начавших трудовой путь в 1689–1710 гг. и попавших в перепись 1754–1756 гг., 24 человека (80,0%) занимали должности от секретаря и выше (то есть начиная с X класса Табели о рангах). При этом среди шести остальных не оказалось лиц в должностях ниже актуариуса, архивариуса и комиссара (XIV класс Табели). Иными словами, преимущественно это были люди, сумевшие как достичь очевидных карьерных успехов, так и закрепиться в рядах московско-петербургской бюрократии. В свою очередь, в отличие от тех «приказнослужителей», кто, поступив в подьячие уже великовозрастными, оказались затем на низовых канцелярских должностях на северо-западных окраинах империи, будущие секретари и советники начинали службу в основном в достаточно юном возрасте.

К примеру, П. Ф. Булыгин определился в подьячие в Ратушу в том же 1702 г., что и упомянутый выше Григорий Семенов в Разрядный приказ. Правда, Петр Булыгин вступил в «подьяческий чин» в 10 лет, будучи моложе Г. Семенова 13 годами. Зато Петру Федоровичу довелось куда более продвинуться в карьере, нежели будущему ревельскому гарнизонному подьячему. В 1754 г. 62-летний П. Ф. Булыгин был титулярным советником (IX класс Табели) и одним из руководителей Санкт-Петербургской портовой таможни²⁵⁵. А вот начавший в 1702 г. службу подьячим в Симбирской приказной избе в возрасте 13 лет Ф. И. Андреев уже в июле 1741 г. был произведен в коллежские асессоры (VIII класс Табели), а к 1754 г. оказался в руководстве Главной полицмейстерской канцелярии²⁵⁶.

Если же для полноты картины вычленить лиц, достигших чинов и должностей от X класса Табели о рангах и выше из всех 89 рассматриваемых государственных служащих, то таковых окажется 34 человека. Из числа этих лиц только один – Борис Никитин – начал службу в возрасте старше 17 лет (а именно в 18 лет), а 21 человек (61,7% этого круга) определились в подьячие в возрасте от 13 лет и младше, причем семь человек – в возрасте моложе 12 лет. Средний возраст поступления успешных в карьере чиновников на приказную службу составил 13,0 года.

К примеру, Иван Рудин, поступив в подьячие Провиантского приказа в 1702 г. в возрасте 12 лет, дослужился впоследствии до секретаря в Военной коллегии (IX класс Табели о рангах)²⁵⁷. Д. И. Невежин, начав службу в 1706 г. также в возрасте 12 лет, был уже в декабре 1721 г. произведен в секретари в Юстиц-коллегию, а в июне 1734 г. назначен обер-секретарем Правительствующего сената (VI класс Табели)²⁵⁸. Вступивший в службу в 1708 г. в том же 12-летнем возрасте А. Ф. Васильев в 1754 г. трудился в должности советника (VI класс Табели) в Главной дворцовой канцелярии²⁵⁹. Кстати, в те же 12 лет определился в подьячие в 1689 г. и упомянутый ветеран приказной службы секретарь М. П. Лосев.

Наиболее высокого служебного статуса из числа рассматриваемых бывших приказных достигли М. С. Козмин и И. А. Черкасов. Начав гражданскую службу в 1703 г. в возрасте 13 лет, Матвей Козмин в феврале 1720 г., в неполные 30 лет, стал дьяком в Камер-коллегии, а в сентябре 1722 г. был переведен в канцелярию Сената. Будучи определен 14 октября 1724 г. обер-секретарем Правительствующего сената, Матвей Семенович пробыл на этой должности почти треть века, до назначения 29 марта 1753 г. вице-президентом Камер-коллегии (V класс Табели)²⁶⁰. Венцом карьеры Матвея Козмина явилась должность руководителя Главной соляной конторы и «генеральский» чин действительного статского советника (IV класс Табели)²⁶¹.

Младше М. С. Козмина на два года, Иван Черкасов (сын стряпчего Тамбовского архиерейского дома) начал службу аналогично в 13 лет в 1705 г. во Владимирской приказной избе. Попав в 1712 г. на должность подьячего в царский Кабинет, Иван Антонович стал впоследствии кабинет-секретарем сначала императрицы Екатерины Алексеевны, а затем императрицы Елизаветы Петровны. За свои труды И. А. Черкасов был 24 мая 1742 г. пожалован титулом барона, а в сентябре 1757 г. произведен в действительные тайные советники (II класс Табели о рангах)²⁶².

Чтобы окончательно уяснить, существовала ли взаимная связь между ранним вступлением в приказную службу и последующими карьерными достижениями соответствующих лиц, представляется уместным рассмотреть собранные данные в обратной проекции – подсчитать, какое количество лиц, начавших службу в возрасте до 13 лет, достигло служебного успеха. Всего из характеризуемых круга 86 лиц в возрасте младше 14 лет начало службу чуть более трети – 29 человек, в том числе четверо в возрасте до 10 лет и один в возрасте 10 лет. Из этого числа 25 человек (86,2%) дослужилось до чинов, входивших в Табель о рангах, в том числе 23 человека (79,3%) – до чинов от X класса и выше. И это при том условии, что в Табель о рангах не попала некогда вполне статусная, «полудьяческая» должность подьячего с приписью, отчего в число карьерно успешных лиц в рамках приведенных подсчетов оказался не внесен П. М. Юрьев, который, начав приказную службу в 1700 г. в возрасте 13 лет, в 1722 г. состоял подьячим с приписью в Калуге²⁶³.

Противоположная картина вырисовывается, если обобщить сведения о карьере 21 человека, начавших в 1689–1710 гг. приказную службу в возрасте в 18 лет и старше. Из этого круга лишь три человека (14,3%) достигли чинов, внесенных в Табель о рангах, причем всего один (4,8%) сумел занять должность выше XI класса. Этим единственным был упоминавшийся Борис Никитин, поступивший в службу в 1706 г. в 18 лет в Адмиралтейский приказ и достигший к 1754 г. должности обер-секретаря Адмиралтейской коллегии (VII класс Табели)²⁶⁴. 16 августа 1760 г., на пятьдесят четвертом году службы в военно-морском ведомстве обер-секретарь Б. Никитин был произведен в коллежские советники²⁶⁵. Еще два человека – В. Д. Воронов и П. Жуков – дослужились до комиссаров (XIV класс Табели).

Карьеры всех остальных лиц, поступивших в «подьяческий чин» после 17 лет, сложились не лучшим образом. Помимо подьячих-неудачников из местных учреждений Северо-Запада, о которых шла речь выше, здесь можно вспомнить Леонтия Лустина, определившегося в Новгородскую приказную палату в 1704 г. в 24 года. В 1738 г. 58-летний Л. Лустин пребывал на весьма скромной должности подканцеляриста (как с начала 1720‐х гг. стали именоваться подьячие средней статьи) в Военной коллегии. Руководство было не слишком довольно работой Леонтия, аттестовав его следующим образом: «Писать умеет, токмо стар и при свече мало видит. К тому ж худо слышит. А пьянства… за ним не видно»²⁶⁶.

Сходно развивалась карьера Ивана Дьяконова, начавшего службу в 1710 г. в Ярославской приказной избе в 21 год. В 1738 г. 49-летний И. Дьяконов состоял подканцеляристом в Генеральном сухопутном госпитале. Деловые качества Ивана госпитальное начальство охарактеризовало довольно критически: «Управляет за главного писаря не с радением и ленив… К тому же писать не умеет»²⁶⁷.

По всей вероятности, не задалась карьера и у Л. М. Захарьина, поступившего в 1699 г. в Сыскной приказ в возрасте 23 лет: при явке на смотр дворян в 1722 г. он не обозначил ни своего чина, ни какого-либо места службы²⁶⁸. Даже до не вошедшей в Табель о рангах должности старого подьячего (переименованной в начале 1720‐х гг. в канцеляриста) дослужились всего двое из характеризуемого круга – Иван Иванов и Филипп Суровцев. Учитывая, однако, что на приказную службу 23-летний Ф. Суровцев определился в 1697 г. не куда-нибудь, а в Посольский приказ (отработав затем в Приказе Большого дворца и в Ратуше), должность старого подьячего Выборгской камерирской конторы, которую он занимал в 1722 г., вряд ли являлась пределом его мечтаний²⁶⁹.

При всей очевидности того факта, что бюрократическая карьера вековечно складывалась под влиянием многих факторов, приведенные цифры, думается, со всей определенностью свидетельствуют о том, что раннее определение в подьячие в конце XVII – начале XVIII в. являлось одним из ключевых предпосылок последующих успехов в службе. Разумеется, эта предпосылка могла воплотиться в жизнь при условии, если юный государственный служащий был в принципе обучаем и надлежаще мотивирован на бюрократическую деятельность. Остается только гадать, что именно помешало карьере, скажем, потомственного подьячего Ивана Голубцова, поступившего в 11 лет в 1698 г. в Сыскной приказ, а в 1738 г., на сороковом году службы, пребывавшего в подканцеляристах Военной коллегии²⁷⁰, – природное «малоумие», леность или какая-нибудь развившаяся с возрастом склонность к «пьянственным поступкам».

Подводя итог, следует констатировать, что на основании обработки сведений о 86 бывших приказных средний возраст поступления на государственную гражданскую службу в России в 1689–1710 гг. был исчислен в 15,7 года, причем средний возраст начала службы в центральных органах власти составил 14,8 года. Наиболее значительная доля из отмеченного круга лиц (40,7%) определилась к «статским делам» в возрасте до 15 лет (в то время как в возрасте старше 18 лет – только 18,6%). При отсутствии тогда в нашей стране системы школьного образования столь раннее вступление в службу значительной части подьячих способствовало формированию у них высокой квалификации (посредством длительного практического обучения непосредственно на рабочем месте). Не случайно, как явствует из собранных данных, 86,2% лиц, начавших приказную службу в описываемое время в возрасте до 13 лет, достигли впоследствии чинов, включенных в Табель о рангах, причем 79,3% из них дослужилось до чинов от секретаря и выше.

ПОСЛЕДНИЕ ДЬЯКИ
Из истории реформирования системы гражданских чинов России в первой четверти XVIII в. ²⁷¹

В ряду преобразований Петра I, столь многое переменивших в государственном устроении и социальном укладе России, особенное место заняло реформирование системы гражданских чинов, которое явилось одной из значимых граней административных преобразований 1699–1723 гг., затронувших все звенья отечественного государственного механизма. Совершенно очевидно, что без освещения изменений в иерархии и составе гражданских чинов невозможно составить надлежаще целостного представления ни об административных преобразованиях первой четверти XVIII в., ни об истории государственной службы и бюрократии того времени.

Нельзя сказать, чтобы вопрос о развитии системы гражданских чинов в петровское время вовсе не привлекал внимания исследователей. Историографическая ситуация сложилась, однако, таким образом, что отмеченный вопрос оказался затронут преимущественно в рамках изысканий, посвященных Табели о рангах 1722 г.²⁷² Но ни одной специальной работы о преобразовании системы российских гражданских чинов в первой четверти XVIII в. на сегодняшний день так и не появилось.

Настоящая статья являет собой первую попытку рассмотреть совокупность изменений в системе канцелярских чинов петровского времени. Наибольшее внимание в статье уделено сюжету о ликвидации чина дьяка в контексте судьбы дьяческого корпуса в 1700‐х – начале 1720‐х гг.

Источниковую основу статьи образовали главным образом документы фонда 248 «Сенат и его учреждения» Российского государственного архива древних актов. Именно в этом необъятном фонде отложился основной массив документации о производстве в старшие канцелярские чины за 1711–1725 гг. Соответствующие сенатские указы 1715–1721 гг. (по большей части с сопровождающими документами) оказались компактно включены в состав книг 647, 648, 649 и 650.

Кроме того, в собрании фонда 248 благополучно сохранились отличающиеся высокой степенью полноты записные книги сенатских и адресованных Сенату именных указов за 1719–1722 гг. (книги 1882–1887 и 1889 гг.). В отмеченные материалы сенатского делопроизводства не попали лишь указы о производстве в старшие канцелярские чины по синодальному ведомству за 1721–1722 гг. (их насчитывается незначительное количество) да некоторые сенатские и именные указы 1718–1721 гг.

Что касается публикаций документальных источников по теме статьи (источники повествовательные при ее подготовке не привлекались), то здесь следует отметить прежде всего «Доклады и приговоры, состоявшиеся в Правительствующем сенате в царствование Петра Великого»²⁷³. В этом известном шеститомнике в форме пересказа изложено значительное количество сенатских документов за февраль 1711 – июнь 1716 г., включая материалы дел о производстве в дьяки. Помимо этого, необходимо упомянуть об изданных А. И. Успенским списке дьяков 1699 г., а А. В. Захаровым – боярском списке 1706 г., который (как и боярские списки прочих лет) завершался разделом «Дьяки»²⁷⁴.

Систему канцелярских чинов, существовавшую в нашей стране к началу административных преобразований Петра I, емко и выразительно описали в коллективной челобитной 1686 г. переводчики Посольского приказа: «Подьяческой чин, быв в молодых, переменяются в средние, а из средних в старые подьячие. А из старых за свои приказные работы получают государскую милость, чин диачества, радуются и веселятся в государской милости с женами и детми…»²⁷⁵

Иными словами, в челобитной констатировалось, что на исходе XVII в. основными канцелярскими чинами в России являлись: молодой подьячий, подьячий средней статьи, старый подьячий, дьяк. По вполне понятной причине в челобитной переводчиков остались неупомянутыми подьячий с приписью (занимавший положение между старым подьячим и дьяком) и подьячий со справой (занимавший положение между подьячим средней статьи и старым подьячим): эти чины были сравнительно редки, и к тому же такие подьячие отсутствовали в штате Посольского приказа. Рассмотрение вопроса о реформировании в первой четверти XVIII в. старомосковской системы канцелярских чинов имеет смысл начать с веселящего «чина диачества».

Появившийся еще во времена Ивана Калиты чин дьяка получил распространение после завершения централизации русских земель. И чем разветвленнее по структуре и многолюднее по кадровому наполнению становился отечественный государственный аппарат, тем более возрастало в нем значение дьяков. Будучи обыкновенно знатоками как законодательства, так и техники делопроизводства, обладая изрядным профессиональным и житейским опытом, уверенно ориентировавшиеся в хитросплетениях ведомственных интересов и дебрях судопроизводства, ревностные хранители приказных традиций, дьяки цепко держали в руках нити канцелярского правления, обеспечивая бесперебойную работу год от года усложнявшегося государственного механизма России.

Эволюция дьяческого корпуса (к этой теме впервые обратился в середине 1880‐х гг. Н. П. Лихачев) изучена неравномерно: если дьячество XV–XVI вв. оказалось исследовано едва ли не всесторонне²⁷⁶, то дьяки XVII в. удостоились меньшего внимания ученых²⁷⁷, и, наконец, вовсе никаких специальных изысканий не было предпринято о дьяках начала XVIII в. Что же до ликвидации чина дьяка, то по этому поводу в литературе уже не раз высказывалось общее суждение о замене чина дьяка чином секретаря²⁷⁸. Однако никаких подробностей о процессе таковой замены доныне не приводилось, если не считать подборки примеров, приведенных в монографии Е. В. Анисимова 1997 г.²⁷⁹

XVIII век Россия встретила с внушительным дьяческим корпусом. Из упомянутой публикации А. И. Успенского явствует, что по состоянию на январь 1699 г. в стране насчитывалось 143 дьяка. Сообразно существовавшему в то время построению государственного аппарата, основная часть дьяков трудилась в центральных ведомствах в Москве. Лишь 29 дьяков (20,2% списочного состава) находились в «городах з бояры и воеводы»²⁸⁰.

Список дьяков 1699 г. отразил несомненно высшую точку в развитии дьяческого корпуса России. В отличие от XVII в., когда численность дьяков непрерывно возрастала, в 1700–1712 гг. их количество стало мало-помалу, но неуклонно снижаться. В боярском списке 1706 г. были упомянуты уже 134 дьяка (включая семь умерших и одного, находившегося в плену)²⁸¹.

В боярском списке 1708 г. дьяков было упомянуто 133 (из них восемь умерших), а в боярском списке 1709 г. – 127 (из них пять умерших)²⁸². В опубликованной в 1883 г. копии боярского списка 1712 г. оказался зафиксирован уже 121 дьяк (включая 16 умерших и двоих постригшихся в монахи)²⁸³. Нельзя не отметить, что к началу 1710‐х гг. персональный состав дьяческого корпуса существенно обновился: из 143 дьяков, вошедших в список 1699 г., в списке 1712 г. фигурировало лишь 25 (23,8%; без учета лиц, отмеченных в 1712 г. как умершие).

Применительно к началу 1710‐х гг. в отношении дьяческого корпуса следует отметить две тенденции кадровой политики. Первая из них заключалась в нараставшем перераспределении дьяческих кадров между центральными и местными органами власти (что явилось последствием I губернской реформы). Достаточно сказать, что если в 1706 г. на службе в центральных ведомствах числилось 108 дьяков, то в 1715 г. – лишь 51 (без сведений по Посольскому приказу, Посольской и Артиллерийской канцеляриям)²⁸⁴. При этом в 1715 г. в Московской губернской канцелярии состояло 18 дьяков, а в Санкт-Петербургской – четыре. Вторая тенденция состояла в некотором размывании дьяческого корпуса: в отмеченный период дьяков начали время от времени назначать на новые должности по гражданскому управлению, что меняло их прежний чиновный статус. Так, в сенатских документах 1712 и 1715 гг. оказались упомянуты четыре дьяка, ставшие губернскими комиссарами при Сенате, и два дьяка, ставшие ландрихтерами²⁸⁵. Для сравнения уместно вспомнить, что в боярском списке 1706 г. фигурировал единственный дьяк, назначенный на новую гражданскую должность (обер-инспектора), – А. А. Курбатов²⁸⁶.

Далее необходимо коснуться вопроса о порядке дьяческого чинопроизводства в 1710‐х – начале 1720‐х гг. Для начала следует отметить, что, несмотря на то что de jure полномочия Правительствующего сената по производству в старшие канцелярские чины были закреплены лишь в законе «Должность Сената» в редакции от 27 апреля 1722 г.²⁸⁷, определение в дьяки осуществлялось сенатскими указами начиная уже с марта 1711 г. За 1713–1722 гг. довелось выявить всего три случая, когда производство в дьяки последовало путем издания именных указов (Б. П. Степанова 30 мая 1715 г. в Аптекарскую канцелярию, С. Г. Большова 26 ноября 1718 г. в следственную канцелярию И. Н. Плещеева, К. Ф. Евреинова 17 апреля 1719 г. в Канцелярию ладожского канального строения)²⁸⁸.

Ординарный (хотя и не всегда соблюдавшийся) процесс производства в дьяки не отличался сложностью. Для начала коллегия, приказ или канцелярия направляла в Сенат доношение, в котором мотивировалась необходимость произвести того или иного подьячего в дьяки (кончина, отставка или откомандирование прежнего дьяка, расширение штатов). На основании этого издавался соответствующий сенатский указ. Далее новоявленный дьяк приводился к присяге (в Москве в Успенском соборе, в Санкт-Петербурге – в Петропавловском), и с него, по силе именного указа от 23 мая 1715 г., взыскивалось 100 рублей на «пропитание болных и раненых»²⁸⁹. Завершалось все оформлением в канцелярии Сената особого документа, каковым орган власти, испытывавший нужду в новом дьяке, уведомлялся о состоявшемся производстве.

Теперь следует перейти к обозрению сведений о динамике производств в «чин диачества» за последние 10 лет его существования. На протяжении 1713 г. в дьяки было произведено 11 приказных служителей²⁹⁰: восемь лиц стали дьяками в местных органах власти (72,7% производств); центральные ведомства пополнились в 1713 г. соответственно тремя дьяками (27,2%).

В 1714 г. «чин диачества» получили семь человек²⁹¹. Правда, с местами дьяческих назначений ситуация сложилась обратная той, какая была в предшествующий год: шесть человек стали дьяками в центральных и высших органах и учреждениях (85,7% производств), и лишь единственное производство состоялось в местный орган власти (14,3%).

В 1715 г. количество дьяческих производств возросло более чем в два раза: на протяжении этого года их состоялось 16²⁹². Шесть подьячих стали дьяками в центральных органах власти (37,5% производств), 10 – в местных органах (62,5%). Кроме того, в 1715 г. двух дьяков востребовали на новые должности в гражданском управлении (в ландраты и ландрихтеры Нижегородской губернии)²⁹³.

Между тем 1715 год принес дьякам не только значительное пополнение рядов, но и кардинальное изменение в оплате труда. Как известно, законом от 28 января 1715 г. в России впервые были введены единые оклады денежного и хлебного жалованья для государственных гражданских служащих всех уровней, состоявших в штатах губернских и иных местных органов власти²⁹⁴. Согласно этому закону, дьякам устанавливался оклад в 120 рублей и 60 четвертей хлеба в год (дьякам, работавшим в Санкт-Петербургской губернии и в «завоеванных городах», оклад полагался вдвое больше). Представляется очевидным, что включение дьяков в сетку новых окладов свидетельствует о том, что в 1715 г. законодатель и отдаленно не помышлял о ликвидации «чина диачества».

Как бы то ни было, в последующие два года количество производств в дьяки резко сократилось: в 1716 г. их состоялось пять²⁹⁵, а в 1717 г. – всего четыре²⁹⁶. В 1716 г. трое подьячих стали дьяками в центральных ведомствах (60,0% производств) и двое – в местных органах власти (40,0%). В 1717 г. в центральные и местные органы было произведено по два дьяка.

Подобную ситуацию, впрочем, можно объяснить. С одной стороны, в 1716–1717 гг. Петр I находился в длительной зарубежной поездке, вследствие чего никаких структурных изменений в отечественном государственном аппарате не происходило. С другой стороны, не приходится сомневаться, что осведомленные об умонастроениях царя «господа вышние командиры» пребывали тогда в некотором оцепенении в ожидании новой волны административных преобразований. В малоприметном здании Сената в Петропавловской цитадели чем дальше, тем отчетливее сгущалась давящая атмосфера «затишья перед бурей».

И эта буря, как известно, грянула. В крайне сжатые сроки, на протяжении 1718–1721 гг., были проведены коллежская, судебная, II губернская и II городская реформы. Более того: в отличие от предшествующих изменений государственного аппарата, осуществлявшихся в большей мере бессистемно, начавшиеся в декабре 1717 г. административные преобразования планировались и проводились Петром I в жизнь во взаимной увязке, на твердой политико-правовой основе, в русле стратегической установки на широкое заимствование государственного и правового опыта Шведского королевства. Итогом этого реформирования должно было стать построение в России «полицейского» государства (Polizeistaat) по шведскому образцу.

Совершенно очевидно, что в подобной обстановке рано или поздно законодатель не мог не задуматься над вопросом о дальнейшей судьбе прежней системы российских канцелярских чинов. Столь же очевидно, что при той установке на всемерное использование зарубежного административного опыта, каковая сложилась у Петра I в 1716–1717 гг., шансов оказаться сохраненными у старомосковских приказных чинов не оставалось. Впрочем, дело здесь было не только в субъективном настрое законодателя. Представляется неоспоримым, что любое значительное преобразование государственного механизма во все времена объективно должно сопровождаться обновлением административной терминологии. Попытки именовать новые государственные и правовые институты (равно как и новые явления социальной жизни) архаичными терминами заведомо обречены на неудачу.

И тем более поразительно, что решение отвергнуть приказные чины сложилось у Петра I отнюдь не в одночасье. Еще в собственноручно написанной между октябрем и декабрем 1717 г. предварительной росписи коллегий и их штата будущий император обозначил в качестве главы коллежской канцелярии «секретаря или дьяка», а относительно низового звена канцелярских служащих отметил: «Подьячие трех статей». В свою очередь, в иерархической системе между подьячими и «секретарем или дьяком» в предварительной росписи штата коллегий впервые появились такие заимствованные из Швеции канцелярские должности, как «нотарий» (нотариус, шв. notarie), «актуарий» (актуариус, aktuarie) и «регистратор» (registrar)²⁹⁷.

А вот в утвержденном царем 11 декабря 1717 г. образцовом штате коллегии упоминание о дьяке уже исчезло, вместо чего появилась формулировка: «1 секретарь». Подьячие же трех статей в утвержденном штате благополучно сохранились²⁹⁸. Таким образом, на исходе 1717 г. еще недавно столь значимый «чин диачества» – предел мечтаний не одного поколения приказных – оказался не включен в новоявленную систему коллежских должностей. В эту систему должностей не попал и подьячий с приписью, иерархическую позицию которого заместили нотариус, актуариус и регистратор.

Новая система коллежских канцелярских должностей была окончательно закреплена в Генеральном регламенте от 28 февраля 1720 г., исходной основой подготовки которого, как известно, послужил шведский «Kansliordningen» от 28 сентября 1661 г. Генеральному регламенту Петр I придавал особое значение: этот закон, увенчав собой систему регламентов отдельных коллегий, призван был завершить формирование нормативной основы деятельности реформированных центральных органов власти. По этой причине разрабатывался Генеральный регламент на редкость тщательно: достаточно сказать, что количество его черновых редакций достигло 12²⁹⁹.

Уже в редакции А законопроекта (завершенной в декабре 1718 г.) в общий список канцелярских должностей не только не вернулось упоминание о дьяке (на месте которого незыблемо сохранился секретарь), но и исчезло упоминание о подьячих трех статей, место которых заняли «канцеляристы» и «копиисты»³⁰⁰. Несмотря на то что, как показал К. Петерсон в монографии 1979 г., Генеральный регламент в окончательной редакции имел мало общего с «Kansliordningen» 1661 г.³⁰¹, старомосковские приказные чины в нем так и не появились. Таким образом, с утверждением Генерального регламента «подьяческой чин» оказался бесповоротно замещенным в коллежских канцеляриях заимствованными из Швеции должностями канцеляриста (шв. kanslist) и копииста (шв. kopist)³⁰².

Однако исключение приказных чинов из номенклатуры коллежских должностей еще не означало, что эти чины не могли быть сохранены в иных звеньях форсированно реформировавшегося государственного аппарата России. В первую очередь здесь необходимо вспомнить опубликованную Н. А. Воскресенским интереснейшую записку, собственноручно написанную Петром I 26 ноября 1718 г. В записке содержался перечень должностей, утвержденных в местных административных и судебных органах Швеции, с переводом их на русский язык. Третьей позицией в перечне царь отметил: «…Лантсекретарь – земской дьяк»³⁰³. Это означало, что в последние месяцы 1718 г., в разгар подготовки II губернской реформы, Петр I вовсе не исключал использование термина «дьяк» (хотя и в несколько модернизированном виде) для обозначения главы канцелярии в преобразуемом местном органе власти – взамен шведского «landssekreterare».

Начертанному собственной рукой царя термину «земский дьяк» в самом деле было суждено оставить след в российском законодательстве. 20 апреля 1720 г. был утвержден поныне малоизученный «Наказ земским дьякам или секретарям об исправлении их должности»³⁰⁴, изданием которого завершилось формирование нормативной основы II губернской реформы. Итак, можно заключить, что в 1717–1720 гг. чин дьяка, будучи de jure заменен на чин секретаря в центральном сегменте реформированного государственного аппарата, благополучно сохранился в сегменте местном. На практике все сложилось, однако, совсем иначе.

Но прежде чем переходить к обозрению динамики производств в дьяки и секретари в 1718–1722 гг., следует остановиться на вопросе о зарождении на российской почве «секретарского чина». По мнению Н. А. Смирнова, термин «секретарь» произошел от польского «sekretarz». Позднее М. Фасмер указал, что названный термин мог восходить еще и к немецкому «Sekretär»³⁰⁵.

Сначала в России появился чин «тайного секретаря». В этот чин в 1703 г. был произведен переводчик Посольского приказа П. П. Шафиров³⁰⁶. Учитывая, что он служил переводчиком с немецкого языка³⁰⁷ и неоднократно бывал в германских государствах, можно с уверенностью сказать, что новый чин явился калькой с прусского чина «Geheimsekretär». Инициатором перенесения в отечественный бюрократический обиход чина «Geheimsekretär», вероятнее всего, выступил сам Петр Шафиров. Входивший в ту пору в ближайшее окружение царя, Петр Павлович, несомненно, имел возможность выхлопотать у Петра I им самим же предложенный «новоманерный» чин.

Как бы то ни было, дальнейшего распространения чин тайного секретаря не получил, более никому не присваивался и прекратил бытование после состоявшегося 16 июля 1709 г. производства Петра Шафирова в подканцлеры³⁰⁸. Кроме того, следует отметить, что, по данным А. В. Захарова, в боярских списках 1706–1710 гг. с не повторявшимся более чином «генерального писаря и секретаря» упоминался бывший резидент в Польше Л. С. Судейкин.

Первым же «чистым» российским секретарем стал старый подьячий Посольского приказа В. В. Степанов, произведенный в этот чин 13 апреля 1707 г.³⁰⁹ Вторым по счету в секретари (вновь в Посольский приказ) был 9 мая 1708 г. произведен старый подьячий Малороссийского приказа П. В. Курбатов³¹⁰. Дальнейшие производства в «секретарской чин» последовали опять-таки в дипломатическом ведомстве: в 1710–1711 гг. в секретари в Посольский приказ были произведены переводчики М. П. Шафиров (младший брат подканцлера), А. И. Остерман, Г. Волков³¹¹.

В 1711 г. в системе российских канцелярских чинов появился чин «обор-секретаря» (обер-секретаря). Чин этот восходил, несомненно, к немецкому «Ober-sekretär» (вообще приставка «ober-» употреблялась тогда именно в германском бюрократическом обиходе³¹²). Чин обер-секретаря был введен в связи с учреждением 22 февраля 1711 г. Правительствующего сената. В самый день основания Сената в названный чин был произведен бывший президент Ижорской канцелярии (а до того дьяк) А. Я. Щукин³¹³.

По всей вероятности, изначально чин обер-секретаря увязывался с должностью руководителя канцелярии Сената. Довелось встретить, правда, свидетельство о чуть было не последовавшем в 1711 г. втором производстве в обер-секретари. В письме подканцлеру П. П. Шафирову от 25 сентября 1712 г. секретарь В. В. Степанов между прочим пооткровенничал о том, что «государыня царица в прошлой год обещала исходатайствовать у государя обор-секретарство, и тем от ево ж был обнадеживан…»³¹⁴.

Судя по всему, речь в письме шла о возможном производстве Василия Степанова в обер-секретари отнюдь не в Сенат (позиции А. Я. Щукина были незыблемы), а в Посольскую канцелярию. Как бы то ни было, новый чин В. В. Степанов так и не получил, и Анисим Щукин остался единственным в России обер-секретарем до 1719 г., когда начались производства в обер-секретари в новоучрежденные коллегии.

Чтобы завершить обозрение вариаций чина секретаря в 1700–1710‐х гг., необходимо добавить, что в упоминавшейся выше редакции А проекта Генерального регламента был предусмотрен «штац-секретарь» – первый помощник главы ведомства³¹⁵. Однако этот чин (восходивший неоспоримо к шведскому «statssekretare») оказался устранен уже в редакции Д законопроекта и не вошел в состав российских гражданских чинов первой четверти XVIII в. Зато в 1720 г. в официальном обиходе начал использоваться чин «земского секретаря», как на шведский манер стали именовать главу канцелярии реформированных местных органов власти. Насколько удалось установить, первым этот чин получил подьячий Федор Истомин, произведенный 19 августа 1720 г. в земские секретари в Великолукскую провинциальную канцелярию³¹⁶.

Переходя к вопросу о динамике производств в дьяки и секретари после 1717 г., следует отметить, что в 1718 г. суммарное количество таковых производств достигло 16³¹⁷: в дьяки состоялось 11 производств (68,7%), а в секретари – 5 (все в Посольскую канцелярию) (31,3%). В центральные и местные органы власти в 1718 г. состоялось равное число производств – по восемь.

В 1719 г. в секретари и дьяки был произведен 21 канцелярский служитель³¹⁸: 11 в дьяки (52,3% производств) и 10 в секретари (47,6%). В высшие и центральные органы власти состоялось 16 производств (76,1%), в местные – 5 (23,8%). В 1720 г. в дьяки и секретари (земские секретари) произвели 46 лиц³¹⁹: в дьяки – 15 (32,6% производств), в секретари – 31 (67,4%). Центральные органы пополнились в 1720 г. 15 дьяками и секретарями (32,6%), местные органы – 31 (67,4%).

В 1721 г. производств в дьяки и секретари (земские секретари) состоялось 23³²⁰. Несмотря на уже проведенные к этому времени масштабные административные преобразования, число дьяческих и секретарских производств оказалось почти одинаковым. Дьяками в 1721 г. стало 11 приказных служителей (47,8% производств), секретарями – 12 (52,1%). В дьяки и в секретари в центральные органы власти было произведено 18 лиц (78,2%), в местные органы – пять (21,7%).

И даже в 1722 г., на пятом году построения в нашей стране Polizeistaat, из 52 производств в старшие канцелярские чины дьяческих оказалось пять (9,6%)³²¹. А вот после 1722 г. чин дьяка более никому уже не присваивался. Насколько удалось установить, последнее в истории отечественной государственности производство в «чин диачества» состоялось 8 мая 1722 г., когда подьячий Василий Воронов был произведен в дьяки в переписную канцелярию Сибирской губернии.

В 1718–1722 гг. в отношении производств в дьяки и секретари возможно отметить две тенденции кадровой политики. Первая из них заключалась в том, что с 1719 г. начались производства в секретари из дьяков (что свидетельствовало об окончательном статусном размежевании этих чинов). Так, в 1719 г. секретарями стали три дьяка (двое в Сенате, один в Юстиц-коллегии), в 1720 г. – один (в Астраханской губернской канцелярии), в 1721 г. – четверо (в Сенате, в Тайной канцелярии, в следственной канцелярии П. М. Голицына, в Санкт-Петербургской провинциальной канцелярии). В 1722 г. в секретари было произведено восемь дьяков. Кроме того, 13 июня 1722 г. появился сенатский указ, согласно которому дьякам Главного магистрата надлежало впредь «писатца секретарями»³²². Издание такового указа было вполне объяснимым: в учрежденном в 1720 г. коллегиально устроенном Главном магистрате по состоянию на декабрь 1721 г. числилось три дьяка и ни одного секретаря³²³.

Вторая тенденция состояла в том, что в описываемый период производство в дьяки происходило не только в «старые учреждения» (как отметил Е. В. Анисимов³²⁴), но и в реформированные органы власти. Даже в коллегии (вопреки образцовому штату 1717 г. и Генеральному регламенту) в 1719–1722 г. состоялось семь дьяческих производств. Что примечательно, пять из этих производств (относившихся к 1720–1721 гг.) пришлись на Камер-коллегию (причем на ее центральный аппарат). По всей вероятности, возглавлявший в ту пору коллегию Д. М. Голицын испытывал некое тяготение к «чину диачества».

Но особенно часто в дьяки производили в «майорские» следственные канцелярии (семь производств 1718–1721 гг.), в Канцелярию рекрутного счета (три производства того же времени) и в переписные канцелярии (три производства 1722 г.). В то же время в губернские и провинциальные канцелярии в 1719–1722 гг. производились исключительно секретари либо земские секретари. Ни одного производства в дьяки (земские дьяки) в эти органы так и не последовало.

Уместно добавить, что в 1719 г. в России появился еще один старший канцелярский чин – доныне не упоминавшийся в литературе «канцлейдиректор», несомненная калька с прусского «Kanzleidirector». Этим чином начали тогда именоваться два видных петербургских чиновника: секретарь походной канцелярии А. Д. Меншикова А. Я. Волков и дьяк Ревизион-коллегии А. С. Маслов. Трудно сказать, кто из них первым прознал о звучном прусском чине (более вероятно, что это был Алексей Волков, успевший поездить со своим «патроном» по европейским краям). Как бы то ни было, но век чина канцлейдиректора на российской почве оказался короток. Алексей Яковлевич уже 28 мая 1719 г. стал обер-секретарем Военной коллегии, а Анисим Маслов 17 декабря 1720 г. – обер-секретарем Ревизион-коллегии³²⁵.

Утверждение 24 января 1722 г. «Табели о рангах всех чинов воинских, статских и придворных», как известно, подвело черту под реформированием Петром I как системы российских гражданских чинов в целом, так и канцелярских чинов в частности. Особенное значение Табели о рангах для канцелярских чинов состояло в том, что, во-первых, в их составе были окончательно закреплены пришедшие на смену приказным чинам обер-секретарь, секретарь, нотариус, актуариус, регистратор (земский секретарь, канцелярист и копиист в Табель не попали). Во-вторых, заимствованные из Швеции исходно как чины-должности нотариус, актуариус и регистратор, согласно ст. 17 Табели, окончательно обрели правовую природу чина³²⁶.

Однако даже издания Табели о рангах оказалось недостаточным для окончательного упразднения «чина диачества». 14 января 1726 г. состоялся доныне не вводившийся в научный оборот сенатский указ, в котором всем дьякам, находившимся на государственной службе, было предписано «писатца секретарями»³²⁷. Но эпопея с чином дьяка не завершилась и на этом.

Как явствует из опубликованных материалов Верховного тайного совета, на заседании 13 марта 1727 г. был негаданно поднят вопрос о необходимости заново ввести дьяков и подьячих с приписью в штаты местных органов власти. Согласно журнальной записи, решение «верховников» звучало безапелляционно: «…Надобно определить так, как прежде бывало: где были дьяки, тут быть дьяком, а где не были, тут с приписью»³²⁸. Затруднительно в точности сказать, кого именно из четырех участников заседания – А. Д. Меншикова, Ф. М. Апраксина, Г. И. Головкина или Д. М. Голицына – посетила мысль частично восстановить приказные чины. С долей уверенности возможно предположить, что мысль эта принадлежала известному своими консервативными взглядами Дмитрию Голицыну, шестью годами ранее столь упорно сохранявшему дьяков во вверенной ему Камер-коллегии.

Что бы там ни было, но возвращения чинов дьяков и подьячих с приписью в 1727 г. не состоялось. В обстановке нового витка борьбы за власть в высшем руководстве страны, каковой последовал после кончины Екатерины I, вопрос о судьбе старинных приказных чинов оказался не самым первоочередным. «Чину диачества» суждено было наконец уйти в административное небытие³²⁹.

Последним же дьяком России, по всей очевидности, необходимо признать М. С. Козмина. Начавший приказную службу в 1703 г. в 12-летнем возрасте, Матвей Козмин был 9 февраля 1720 г. произведен из подьячих в дьяки в Камер-коллегию. Будучи переведен в сентябре 1722 г. в канцелярию Сената, Матвей Семенович стал там секретарем, а в октябре 1724 г. – обер-секретарем³³⁰. Достигший впоследствии чина действительного статского советника и должности вице-президента Камер-коллегии, М. С. Козмин скончался 29 декабря 1764 г.³³¹ С уходом из жизни Матвея Козмина история дьяческого корпуса завершилась окончательно.

Подводя итог изложенному выше, следует констатировать, что старомосковские канцелярские чины разделили судьбу приказной системы, далеко не в одночасье, но кардинально и бесповоротно преобразованной Петром I. Не имевший шансов сохраниться в конструкции Polizeistaat, дьяческий чин был, однако, слишком глубоко вплетен в ткань российской бюрократической традиции, и оттого его вытеснение из официального обихода происходило отнюдь не просто и заняло не один год. А вот влиятельнейшая роль в делах управления и суда, которую дьяки играли в XVI–XVII вв., вполне перешла к новоявленным секретарям. Эта значимая роль главы канцелярии – законоискусника и знатока административных процедур – сохранялась до тех пор, пока на руководящие должности в государственном аппарате России не стали назначаться лица, отвечавшие высоким квалификационным требованиям. Но это была уже совсем другая эпоха.

РУКОВОДИТЕЛИ ФИСКАЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ РОССИИ
Линии судеб ³³²

В ряду административных преобразований Петра I особое место заняло учреждение фискальской службы – первого в истории отечественной государственности специализированного органа надзора. Просуществовавшая немногим более четверти века, с марта 1711 г. по декабрь 1729 г., Фискальская служба России оказалась изучена к настоящему времени сравнительно подробно³³³. Однако до сегодняшнего дня так и не появилось работ, специально посвященных кадровому составу фискальской службы (за исключением небольшой статьи 1998 г. о М. А. Косом³³⁴). Между тем без освещения вопроса о персональном составе того или иного органа власти наши представления об этом органе не будут обладать ни надлежащей полнотой, ни целостностью.

В настоящей статье предпринята попытка реконструировать обстоятельства биографий руководящих должностных лиц фискальской службы. Посредством подобных изысканий возможно уяснить как специфику административного и житейского опыта, так и особенности духовного облика и характера лиц, оказавшихся во главе наиболее могущественного контрольно-надзорного ведомства России XVIII в.

Не вдаваясь в характеристику источниковой основы статьи (каковую образовали преимущественно архивные материалы, разрозненно отложившиеся в девяти фондах двух федеральных архивов), представляется уместным высказать по этому поводу единственное замечание. Дело в том, что, в отличие от неизменно издававшихся актов о назначении соответствующих лиц на руководящие должности в фискальскую службу, особые акты об освобождении этих же лиц от названных должностей оформлялись далеко не всегда. Отстранение руководителей фискальской службы (как и других высших администраторов того времени) могло происходить либо по факту назначения на иные должности, либо по факту возбуждения в отношении их уголовного преследования. В последнем случае, однако, остается неясным, в какой именно момент попавший под следствие чиновник считался уволенным от должности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Евгений Викторович Анисимов – доктор исторических наук, ординарный профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», главный научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН.

Вернуться

2

Евгений Владимирович Акельев – кандидат исторических наук, доцент Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», старший научный сотрудник Центра истории России Нового времени Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Вернуться

3

Е. Б. Смилянская в своих воспоминаниях (см. мемориальный раздел этой книги) цитирует письмо Д. О. Серова от 4 июня 2011 г., сохранившееся в ее электронной почте. К этому письму Д. О. Серов прикрепил свою работу о М. А. Косом, пояснив, что «статью эту приняли в следующий номер „ваковского“ „Вестника НГУ. Сер. История“, но при этом заставили совершенно „по-живому“ сократить. Тебе я посылаю исходный вариант».

Вернуться

4

Впервые опубликовано: Актуальные проблемы российского права. 2013. № 8. С. 933–939.

Вернуться

5

В современной литературе концепцию «полицейского» государства (равно как и попытки ее реализации в практике государственного строительства в Западной Европе и России) наиболее развернуто осветил М. Раев (Раев М. Регулярное полицейское государство и понятие модернизма в Европе XVII–XVIII веков: попытка сравнительного подхода к проблеме // Американская русистика. Вехи историографии последних лет. Императорский период: антология. Самара, 2000. С. 48–79). См. также диссертационное исследование Э. Б. Курзенина, специально посвященное рассмотрению политико-правовых взглядов С. Пуфендорфа, внесшего значительный вклад в развитие концепции «полицейского» государства: Курзенин Э. Б. Политико-правовое учение Самюэля Пуфендорфа: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Н. Новгород, 1999.

Вернуться

6

Маньков А. Г. Законодательство и право России второй половины XVII в. СПб., 1998. С. 16; Акишин М. О. «Общее благо» и государев указ в эпоху Петра Великого // Ленинградский юридический журнал. 2010. № 3. С. 103.

Вернуться

7

Законодательные акты Петра I / Сост. Н. А. Воскресенский. М.; Л., 1945. Т. 1. С. 52.

Вернуться

8

Законодательные акты Петра I. С. 41.

Вернуться

9

«Розыскать накрепко, правдою, без всяких приказных крючков»: указы Петра I, Екатерины I и Сената в области судоустройства и уголовной политики. 1716–1726 гг. // Исторический архив. 2000. № 6. С. 202.

Вернуться

10

Полное собрание законов Российской империи с 1649 года (далее – ПСЗ). СПб., 1830. Т. 5. № 2785. С. 88–89.

Вернуться

11

Подробнее см.: Новомбергский Н. Я. К вопросу о внешней истории Соборного уложения 1649 года // Исторические записки. М.; Л., 1947. Т. 21. С. 44–45.

Вернуться

12

Подсчитано по: Описание изданий гражданской печати. 1708 – январь 1725 г. / Сост. Т. А. Быкова и М. М. Гуревич. М.; Л., 1955; Описание изданий, напечатанных при Петре I: сводный каталог. Дополнения и приложения / Сост. Т. А. Быкова, М. М. Гуревич, Р. И. Козинцева. Л., 1972.

Вернуться

13

Описание изданий гражданской печати. С. 192–193, 208, 217, 235, 267–268, 331.

Вернуться

14

Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5947. № 104. Л. 3 – 3 об.

Вернуться

15

См.: Копии всех его царского величества указов, публикованных от 714 года с марта 17 дня по нынешней 1718 год. СПб., 1718 (экземпляр Отдела редкой книги Библиотеки РАН).

Вернуться

16

Калнынь В. Е. Очерки истории государства и права Латвии в XI–XIX веках: эпоха феодализма и домонополистического капитализма. Рига, 1980. С. 84.

Вернуться

17

Описание изданий гражданской печати. С. 230, 256, 332–333, 435–436, 474.

Вернуться

18

См.: Копии его царского величества указов, публикованных от 1714 года с марта 17 дня по нынешней 1719 год. СПб., 1719 (экземпляр Отдела редкой книги Библиотеки РАН).

Вернуться

19

Копии его царского величества указов, состоявшихся в 1719 и в 1720 годех. СПб., 1721. С. II, 1–5 (экземпляр Отдела редкой книги Библиотеки РАН).

Вернуться

20

Крупнейшим вкладом в изучение темы о шведском влиянии на государственные преобразования в России конца 1710‐х – начала 1720‐х гг. на сегодня следует признать диссертацию К. Петерсона «Административная и судебная реформы Петра Великого: шведские образцы и процесс их адаптации», защищенную в ноябре 1979 г. на юридическом факультете Стокгольмского университета и изданную в том же году в виде монографии (см.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Lund, 1979). Современное автореферативное изложение материалов этого исследования см.: Петерсон К. Реформы Петра I в сфере государственного управления и их шведские прототипы // Полтава: судьбы пленных и взаимодействие культур. М., 2009. С. 257–271.

Вернуться

21

Подробнее см.: Серов Д. О. Забытые редакции Артикула воинского и «Краткого изображения процесов или судебных тяжеб» (из истории кодификации военного законодательства России XVIII в.) // Lex Russica. Научные труды Московской государственной юридической академии. 2013. № 2. С. 113–121.

Вернуться

22

ПСЗ. Т. 5. № 3295. С. 637.

Вернуться

23

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Stockholm, 1979. P. 268.

Вернуться

24

Ibid. P. 270–281.

Вернуться

25

Цит. по: Ibid. P. 272.

Вернуться

26

ПСЗ. Т. 5. № 3294. С. 625.

Вернуться

27

Наибольшим вкладом в изучение проекта Уложения 1723–1726 гг. следует признать оставшуюся малоизвестной в России статью К. Петерсона 1983 г. «Использование датского и шведского права в Уложенной комиссии Петра Великого 1720–1725 гг.», а также защищенную в январе 1993 г. диссертацию А. С. Замуруева, опубликованную в 2006 г. (Peterson C. Användningen av dansk och svensk rätt i Peter den stores lagkommission, 1720–1725 // Danske og Norske Lov i 300 är / Red. Ditlev Tamm. Køpenhavn, 1983. S. 369–404; Замуруев А. С. Проект Уложения Российского государства 1723–1726 годов – памятник отечественной политико-правовой мысли // Замуруев А. С. Работы разных лет. Псков, 2006. С. 156–366).

Вернуться

28

Замуруев А. С. Проект. С. 313.

Вернуться

29

Подробнее см.: Серов Д. О. Петр I и прокуратура Франции // Законность. 2011. № 1. С. 58–60.

Вернуться

30

В этом отношении особенно показательны безуспешные попытки К. Петерсона отыскать аналог Юстиц-коллегии в судебной системе Швеции начала XVIII в. (Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. Р. 307–311).

Вернуться

31

Petschauer P. The Philosopher and the Reformer: Tsar Peter, G. W. Leibniz and the College System // Canadian-American Slavic Studies. 1979. Vol. 13. № 4. Р. 486.

Вернуться

32

Впервые опубликовано: Lex Russica. 2007. № 5. С. 813–828.

Вернуться

33

Кавелин К. Д. Устройство гражданских судов от Уложения царя Алексея Михайловича до Петра Великого // Юридические записки, издаваемые Петром Редкиным. М., 1842. Т. 2. С. 83–119; Троцина К. Е. История судебных учреждений в России. СПб., 1851. С. 123–186; Дмитриев Ф. М. История судебных инстанций и гражданского апелляционного судопроизводства от Судебника до Учреждения о губерниях. М., 1859. С. 441–450, 483–487, 502–506, 535–580.

Вернуться

34

Готье Ю. В. Отделение судебной власти от административной // Судебная реформа. М., 1915. Т. 1. С. 186.

Вернуться

35

Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого: Провинция 1719–27 гг. М., 1902. С. 164–256; Чельцов-Бебутов М. А. Курс уголовно-процессуального права: Очерки по истории суда и уголовного процесса в рабовладельческих, феодальных и буржуазных государствах. [2‐е изд.] СПб., 1995. С. 701–715; Ефремова Н. Н. Судоустройство России в XVIII – первой половине XIX в. (Историко-правовое исследование). М., 1993. С. 27–77; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 305–355.

Вернуться

36

Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России: История. Документы. М., 2003. Т. 2. С. 120–150; Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы. СПб., 2003. С. 153–172; Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I: Юстиц-коллегия: Учеб. пособие. Новосибирск, 2003; Лонская С. В. Российские судебные реформы XVIII–XX века: Учеб. пособие. Калининград, 2003. С. 6–35.

Вернуться

37

Акишин М. О. Судебная реформа Петра I: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 2005. Достойно удивления, что значительная часть автореферата представляет собой обозрение хрестоматийно известных сведений о развитии судебной системы и уголовно-процессуального права России в первой четверти XVIII в.

Вернуться

38

В новейшей литературе концепция «полицейского» государства (равно как и попытки ее практической реализации в Западной Европе и России) наиболее развернуто освещена М. Раевым (Раев М. Регулярное полицейское государство и понятие модернизма в Европе XVII–XVIII веков: попытка сравнительного подхода к проблеме // Американская русистика. Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология / Пер. с англ. Самара, 2000. С. 48–79).

Вернуться

39

Подробнее о концепции камерализма см.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 5–10, 114–115; Аннерс Э. История европейского права / Пер. со шведского. М., 1996. С. 239–241; Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. СПб., 1997. С. 104–105.

Вернуться

40

Об истории складывания теории разделения властей в XVII – начале XVIII в. см.: Ячевский В. В. Учение о разделении властей: исторический аспект // Юридические записки. Воронеж, 1997. Вып. 6. С. 134–136; Разделение властей: Учеб. пособие / Под ред. М. Н. Марченко. 2‐е изд. М., 2004. С. 13–25.

Вернуться

41

Крупнейшим вкладом в изучение темы о шведском влиянии на государственные преобразования в России первой четверти XVIII в. нельзя не признать отмеченный выше диссертационный труд К. Петерсона. В нашей стране рассматриваемую тему впервые затронул в 1860‐х гг. правовед А. Д. Градовский. В ХХ в. тема о шведском влиянии разрабатывалась в России исключительно историками, наиболее плодотворно – Г. А. Некрасовым и Е. В. Анисимовым (Градовский А. Д. Высшая администрация России XVIII ст. и генерал-прокуроры. СПб., 1866. С. 92–93, 96; Некрасов Г. А. Учреждение коллегий и шведское законодательство // Общество и государство в феодальной России: Сб. статей. М., 1975. С. 334–343; Анисимов Е. В. «Шведская модель» с русской «особостью»: реформа власти и управления при Петре Великом // Звезда. 1995. № 1. С. 133–150).

Вернуться

42

О судоустройстве Швеции начала XVIII в. см.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 62, 251, 309–310, 312, 318–319.

Вернуться

43

Законодательные акты Петра I. С. 368.

Вернуться

44

В 1702 г. по обстоятельствам военного времени Лифляндский апелляционный суд был передислоцирован в Ригу (см.: Егоров Ю. А. Вопросы истории государства и права Эстонской ССР до Октябрьской революции. Тарту, 1978. Вып. 4. С. 49).

Вернуться

45

Цит. по: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 310.

Вернуться

46

История Тартуского университета. 1632–1982 / Под ред. К. Сийливаска. Таллин, 1982. С. 18, 28, 33.

Вернуться

47

Tering A. Über die Juristenausbilding der Mitglieder des Hofgerichts in Dorpat (Tartu) 1630–1710 // Ученые записки Тартуского университета. Тарту, 1989. Вып. 868. S. 30, 49–50. Примечательно, что в 1693 г. руководство Дерптского университета выступило с инициативой (впрочем, безрезультатной) организовать практику студентов юридического факультета в Лифляндском апелляционном суде (История Тартуского университета. С. 38–39).

Вернуться

48

Некрасов Г. А. Учреждение коллегий. С. 340; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 84–85; Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 117–118.

Вернуться

49

Petschauer P. The Philosopher. P. 478–473, 486.

Вернуться

50

Законодательные акты Петра I. С. 218.

Вернуться

51

См.: Законодательные акты Петра I. С. 220.

Вернуться

52

Там же. С. 368.

Вернуться

53

См.: Там же. С. 284–285.

Вернуться

54

РГАДА. Ф. 248. Кн. 58. Л. 34–35 (проект Г. Фика), Л. 314 – 314 об. (проект А. А. Матвеева). «Всеподданнейшие замечания…» написаны по-немецки и представляют собой автограф Генриха Фика (подстрочный перевод этого текста для настоящей статьи выполнил И. А. Канакин).

Вернуться

55

Богословский М. М. Областная реформа. С. 167–172; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 319–324; Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I. С. 119–122.

Вернуться

56

См.: Законодательные акты Петра I. С. 369–370.

Вернуться

57

Законодательные акты Петра I. С. 372.

Вернуться

58

По мнению К. Петерсона, в докладе А. А. Матвеева от 3 декабря 1718 г. Юстиц-коллегия «была приравнена к Шведскому апелляционному суду» (Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 325).

С приведенной точкой зрения трудно согласиться. Как уже говорилось, Шведский апелляционный суд (Svea hovrätt) функционировал в системе иных апелляционных судов королевства. Между тем Андрей Матвеев (в отличие от Г. Фика) никогда не проектировал такого звена российской судебной системы, как апелляционные (надворные) суды. Наименование в декабрьском докладе Юстиц-коллегии «надворным судом» являлось не более чем механическим использованием буквального перевода немецкого термина «Hofgericht», отчего-то привлекшего внимание А. А. Матвеева.

Вернуться

59

См.: Законодательные акты Петра I. С. 286, 289.

Вернуться

60

Публикацию черновых редакций проекта закона от 19 декабря 1718 г. см.: Законодательные акты Петра I. C. 372–377.

Вернуться

61

Там же. С. 373.

Вернуться

62

Там же. С. 374.

Вернуться

63

Там же. С. 375. (Слова «в знатных губерниях учрежден будет» вписаны Петром I.)

Вернуться

64

Нельзя не обратить внимание на неточность в интерпретации судоустройственных положений закона от 19 декабря 1718 г., допущенную К. Петерсоном. Шведский правовед ошибочно счел (вопреки смыслу ст. 2 закона) относящимися к разным звеньям судебной системы городовые и провинциальные суды. Вследствие этого К. Петерсон пришел к неверному выводу об утверждении в законе от 19 декабря 1718 г. пятизвенной судебной системы (Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 326).

Вернуться

65

Впервые опубликовано: Феномен реформ на западе и востоке Европы в начале нового времени (XVI–XVIII вв.): сб. ст. / под ред. М. М. Крома, Л. А. Пименовой. СПб., 2013. С. 250–269.

Вернуться

66

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Lund, 1979 [Rättshistoriskt Bibliotek. Bd. 29]. Значительно более позднее автореферативное изложение материалов этого исследования см.: Он же. Реформы Петра I в сфере государственного управления и их шведские прототипы // Полтава: судьбы пленных и взаимодействие культур. М., 2009. С. 257–271.

Вернуться

67

Дмитриев Ф. М. История. С. 444; Градовский А. Д. Высшая администрация. С. 92–93, 96; Берендтс Э. Н. Несколько слов о «коллегиях» Петра Великого // Временник Демидовского юридического лицея. Ярославль, 1897. Кн. 71. С. 6, 8.

Вернуться

68

Некрасов Г. А. Русско-шведские культурные связи в первой четверти XVIII века // Скандинавский сборник. Таллин, 1977. Вып. 22. С. 189–197; Троицкий С. М. Об использовании опыта Швеции при проведении административных реформ в России в первой четверти XVIII века // Вопросы истории. 1977. № 2. С. 67–75; Анисимов Е. В. «Шведская модель». С. 133–150. См. также: Федосова Э. П. Из истории российской государственности (шведский опыт) // Россия и мировая цивилизация: [Сб. статей.] М., 2000. С. 185–194; Алексеева Е. В. Использование европейского опыта управления государством при Петре I // Вопросы истории. 2006. № 2. С. 15–31. Интерес к Швеции со стороны непосредственно Петра I наиболее целостно рассмотрел Д. М. Шарыпкин в статье и монографии 1980 г. (Шарыпкин Д. М. Шведская тема в русской литературе петровской поры // Русская культура XVIII века и западноевропейские литературы: Сб. статей / Отв. ред. М. П. Алексеев. Л., 1980. С. 15–18; Он же. Скандинавская литература в России. Л., 1980. С. 41–46).

Вернуться

69

Из числа обзорных работ, посвященных использованию зарубежного правового опыта в России XVIII в. в целом, см.: Шарф К. Монархия, основанная на законе, вместо деспотии. Трансфер и адаптация европейских идей и эволюция воззрений на государство в России в эпоху Просвещения // «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе»: к проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. М., 2008. С. 9–45.

Вернуться

70

См.: Щегловитов И. Г. Влияние иностранных законодательств на составление Судебных Уставов 20 ноября 1864 года. Пг., 1915.

Вернуться

71

Из общих работ о рецепции права см., например: Рыбаков В. А. Рецепция права: общетеоретический аспект // Вестник Омского университета. Сер. Право. 2007. № 4. С. 5–12. Из современных исследований рецепции права применительно к России см., в частности: Княгинин В. Н. Рецепция зарубежного права как способ модернизации российской правовой системы // Правовая реформа и зарубежный опыт: Сб. науч. статей. Красноярск, 2000. С. 11–23; Рыбаков В. А. Рецепция права: общетеоретические вопросы: моногр. Омск, 2009. С. 175–272; Ткаченко С. В. Правовые реформы в России: проблемы рецепции западного права: моногр. Самара, 2008 (последняя работа носит, впрочем, в большей мере политологический, а отчасти и публицистический характер).

Вернуться

72

Бобровский П. О. Происхождение Артикула воинского и Изображения процессов Петра Великого по Уставу воинскому 1716 г.: историческое исследование. 2‐е изд. СПб., 1881. С. 9–10, 33–42; Hoffmann P. Peter der Große als Militärreformer und Feldherr. Francfurt am Main, 2010. S. 164.

Вернуться

73

Кучма В. В. Феномен рецепции византийского права в российском военно-уголовном законодательстве Петра I // Античная древность и средние века. Ставрополь, 1995. Вып. 27. С. 7–18. В. В. Кучма не привел, однако, никаких данных, свидетельствующих об ознакомлении Петра I с переводами актов византийского законодательства (что могло затем отразиться в законотворческом процессе).

Вернуться

74

Бобровский П. О. Происхождение Артикула. С. 29, 43–46; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 338–339.

Вернуться

75

Подробнее см.: Серов Д. О. Из истории военного законодательства России XVIII века: «Краткое изображение процесов или судебных тяжеб» (разыскания о внешней истории текста) // Война и оружие. Новые материалы и исследования: труды Третьей междунар. науч.-практич. конф. СПб., 2012. Ч. 3. С. 180–186.

Вернуться

76

Публикацию всех этих поправок и дополнений, подготовленную П. П. Епифановым, см.: Военные уставы Петра Великого / Под ред. Н. Л. Рубинштейна. М., 1946. С. 66–79.

Вернуться

77

Цит. по: Hoffmann P. Peter der Große. S. 165.

Вернуться

78

ПСЗ. Т. 5. № 3295. СПб., 1830. С. 637.

Вернуться

79

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 268.

Вернуться

80

Ibid. P. 270–281.

Вернуться

81

Цит. по: Ibid. P. 272.

Вернуться

82

ПСЗ. Т. 5. № 3294. С. 625.

Вернуться

83

Готье Ю. В. Отделение судебной власти. С. 193.

Вернуться

84

Наибольшим вкладом в изучение проекта Уложения 1723–1726 гг. следует признать оставшуюся малоизвестной в России статью К. Петерсона 1983 г. «Использование датского и шведского права в Уложенной комиссии Петра Великого 1720–1725 гг.», а также защищенную в январе 1993 г. диссертацию А. С. Замуруева (Peterson C. Användningen. S. 369–404; Замуруев А. С. Проект. С. 156–366). См. также: Латкин В. Н. Законодательные комиссии в России в XVIII ст.: историко-юридическое исследование. СПб., 1887. Т. 1. С. 21–44; Маньков А. Г. Использование в России шведского законодательства при составлении проекта Уложения 1720–1725 гг. // Исторические связи Скандинавии и России IX–XX вв.: Сб. статей. Л., 1970. С. 112–126; Томсинов В. А. Юридическое образование и юриспруденция в России в XVIII столетии. М., 2010. С. 39–44; Серов Д. О. «У сочинения Уложенья росийского с швецким быть…»: Уложенная комиссия 1720 г. и ее труды // Институты государства и права в их историческом развитии: Сб. науч. статей. М., 2012. С. 139–160.

Вернуться

85

РГАДА. Ф. 248. Кн. 660. Л. 231 – 231 об.

Вернуться

86

Peterson C. Användningen. S. 388, 390.

Вернуться

87

Замуруев А. С. Проект. С. 200.

Вернуться

88

В справке Уложенной комиссии от 1 марта 1723 г. подобная структура Уложения 1649 г. описывалась следующим образом: «В прежнем Уложенье судебные процесы были в таком порядке: где о суде, в том месте и о креминалных и о вотчинных и других делах упомянулось» (РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 58 об.).

Вернуться

89

Там же. Л. 48 об. – 49.

Вернуться

90

Там же. Л. 58 об.

Вернуться

91

Peterson C. Användningen. S. 388–389.

Вернуться

92

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 49.

Вернуться

93

Замуруев А. С. Проект. С. 313.

Вернуться

94

В литературе традиционно считалось, что образцом для учреждения должности российского генерал-прокурора мог послужить также шведский высший омбудсмен (högste ombudsman), должность которого была учреждена королевским указом от 26 октября 1713 г. Доводы в опровержение этой точки зрения см.: Серов Д. О. Фискальская служба и прокуратура России в первой трети XVIII в.: Моногр. Palmarium Academic Publishing, 2012. С. 172–175.

Вернуться

95

По истории французской прокуратуры XIV–XVIII вв. см. прежде всего: Муравьев Н. В. Прокурорский надзор в его устройстве и деятельности: пособие для прокурорской службы. М., 1889. Т. 1. С. 54–71; Веретенников В. И. Очерки истории генерал-прокуратуры в России доекатерининского времени. Харьков, 1915. С. 36–50; Казанцев С. М. Королевская прокуратура во Франции и царская прокуратура в России // Актуальные проблемы истории государства и права, политических и правовых учений. Самара, 2001. С. 122–128. Из современных зарубежных работ см. раздел в коллективной монографии французских правоведов «История прокуратуры»: Histoire du parquet / Sous la dir. J.‐M. Carbasse. Paris, 2000. P. 23–219.

Вернуться

96

См.: Русский дипломат во Франции (Записки Андрея Матвеева) / Публ. И. С. Шарковой; под ред. А. Д. Люблинской. Л., 1972.

Вернуться

97

Там же. С. 204.

Вернуться

98

Муравьев Н. В. Прокурорский надзор. С. 268–269.

Вернуться

99

См.: Павлов-Сильванский Н. П. Проекты реформ в записках современников Петра Великого: опыт изучения русских проектов и неизданные их тексты. 2‐е изд. М., 2000. С. 257–260.

Вернуться

100

См.: Там же. С. 100–103; Веретенников В. И. Очерки истории. С. 33–36.

Вернуться

101

Об истории разработки закона «Должность генерала-прокурора» наиболее подробно см.: Серов Д. О. Фискальская служба и прокуратура. С. 195–215.

Вернуться

102

В этом отношении особенно показательны безуспешные попытки К. Петерсона отыскать аналог Юстиц-коллегии в судебной системе Швеции начала XVIII в. (Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. Р. 307–311).

Вернуться

103

Подробнее см.: Серов Д. О. Зарождение судебного управления в России при Петре I // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2009. № 5. С. 173–180.

Вернуться

104

Petschauer P. The Philosopher. Р. 486.

Вернуться

105

По этому поводу см. в первую очередь: Tering A. Über die Juristenausbilding. S. 28–56. К примеру, из числа лиц, занимавших судейские должности в Лифляндском надворном суде в 1630–1700 гг., 20 человек прошли обучение в университете в Упсале, 15 – в Лейдене, 10 – в Кенигсберге, столько же – в Йене и Хельмштедте. Девять будущих судей надворного суда отучились в университете в Ростоке, семеро – в Дерпте, шестеро – во Франкфурте-на-Одере и в Альтдорфе, пятеро – в Лейпциге, четверо – в Або (Ibid. S. 34).

Вернуться

106

Brevern G. Zur Geschichte der Familie von Brevern. Berlin, 1878. Bd. 1. S. 25–26, 34, 36, 40.

Вернуться

107

Законодательные акты Петра I. С. 220.

Вернуться

108

РГАДА. Ф. 248. Кн. 377. Л. 287; Кн. 1886. Л. 229 об. – 230; Erik-Amburger-Datebank: Ausländer im vorrevolutionären Russland, Ernst Friedrich Krompein, oid: 71404 (http://88.217.241.77/amburger/; 04.12.2007).

Вернуться

109

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1882. Л. 39; Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I. С. 165, 175.

Вернуться

110

Peterson C. Användningen. S. 381.

Вернуться

111

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет за сто лет его существования (1802–1902): исторический очерк. Юрьев, 1902. Т. 1. С. 87–88.

Вернуться

112

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 20 об.

Вернуться

113

Имя Э. Кромпейна («Эрiст Фрiдрiх КромъпеÏн») как составителя обозначено на титульном листе типографского издания «Краткого изображения процесов…» редакции 1712 г. На то, что Эрнст Кромпейн мог быть еще и составителем проекта Артикула воинского, впервые указал П. О. Бобровский (Бобровский П. О. Военные законы Петра Великого в рукописях и первопечатных изданиях: историко-юридическое исследование. СПб., 1887. С. 10, 52). Это предположение Петра Бобровского оказалось подтверждено опубликованным в 1930 г. авторитетным свидетельством Г. Фика (Heinrich Fick) (Cederberg A. R. Heinrich Fick: Ein Beitrag zur Russischen Geschichte des XVIII. Jahrhunderts. Beilage 4 // Acta et Commentationes Universitas Tartuensis. Tartu–Dorpat, 1930. Bd. 17. S. 98). Рекомендуя Петру I в [1719 г.] назначить Э. Кромпейна на более высокую должность, Генрих Фик аттестовал его как «добросовестного и ученого мужа, досконально знающего судебные, полицейские и фискальские дела» (Ibid.).

Вернуться

114

ПСЗ. Т. 32. № 24975. С. 75–84.

Вернуться

115

Впервые опубликовано: Институты государства и права в их историческом развитии: сб. науч. статей / под ред. Т. Е. Новицкой. М., 2012. С. 139–160.

Вернуться

116

Сперанский М. М. Руководство к познанию законов. СПб., 2002. С. 128.

Вернуться

117

Магистерские и докторские диссертации, защищенные на юридических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Библиографический указатель / Сост. Г. Г. Кричевский. Ставрополь, 1998. С. 119.

Вернуться

118

Латкин В. Н. Законодательные комиссии. С. 21–44.

Вернуться

119

Зерцалов А. Н. Замечания на книгу В. Н. Латкина «Законодательные комиссии в России в XVIII ст.: историко-юридическое исследование». Т. 1 // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1888. Кн. 1. С. 16–18.

Вернуться

120

Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат в царствование Петра Великого // История Правительствующего Сената за двести лет 1711–1911 гг. СПб., 1911. Т. 1. С. 317–319; Померанцев М. С. Генерал-рекетмейстер и его контора в царствование Петра Великого // Русский архив. 1916. Кн. 2. Вып. 5–6. С. 244–246.

Вернуться

121

Маньков А. Г. Использование в России. С. 112–126; Он же. Проект. С. 157–166; Он же. Крепостное право и дворянство в проекте Уложения 1720–1725 гг. // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв.: Сб. статей. М., 1975. С. 159–180.

Вернуться

122

Бабич М. В. Государственные учреждения XVIII в.: Комиссии петровского времени. М., 2003. С. 130–133, 270–274; Томсинов В. А. Юридическое образование. С. 39–44.

Вернуться

123

Шершеневич Г. Ф. История кодификации гражданского права в России // Ученые записки Императорского Казанского университета. 1899. Кн. 2. С. 69–70; Омельченко О. А. Кодификация права в России в период абсолютной монархии (вторая половина XVIII века): Учеб. пособие. М., 1989. С. 8–10. Вместе с тем в более современных обзорах систематизации российского законодательства XVIII в. Комиссия и ее труды оказались либо вовсе не упомянуты, либо упомянуты одной строкой (см.: Юртаева Е. А. История систематизации законодательства в России // Систематизация законодательства в Российской Федерации. СПб., 2003. С. 265; Ефремова Н. Н. Развитие и систематизация источников судебного права Российской империи (XVIII – первая половина XIX в.) // Российский юридический журнал. 2008. № 3. С. 120–125).

Вернуться

124

Замуруев А. С. Основы российской государственности в проекте Уложения 1723–1726 гг. // Российская государственность: история и современность: Сб. науч. трудов. СПб., 1992. С. 8–10; Он же. Совершенствование юридических основ российского абсолютизма в 20‐х годах XVIII в. // Российский менталитет: история и современность: Сб. науч. трудов. СПб., 1993. С. 17–23; Он же. Приемы и методы кодификации при подготовке проекта Уложения Российского государства в 20‐е годы XVIII века (на примере глав о противоцерковных преступлениях) // Вспомогательные исторические дисциплины. СПб., 1994. Т. 25. С. 117–126.

Вернуться

125

Публикацию полного текста названной диссертации см.: Замуруев А. С. Проект. С. 156–366.

Вернуться

126

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 340–345; Idem. Användningen. S. 369–404.

Вернуться

127

Законодательные акты Петра I. С. 41.

Вернуться

128

Розыскать накрепко. С. 202.

Вернуться

129

Законодательные акты Петра I. С. 369.

Вернуться

130

Серов Д. О. Судебная реформа Петра I: историко-правовое исследование. М., 2009. С. 144–148. См. также: Томсинов В. А. История русской политической и правовой мысли X–XVIII века. М., 2003. С. 168–174.

Вернуться

131

Крупнейшим вкладом в изучение темы о шведском влиянии на государственные преобразования в России конца 1710‐х – начала 1720‐х гг. на сегодня следует признать диссертацию К. Петерсона «Административная и судебная реформы Петра Великого: шведские образцы и процесс их адаптации», защищенную в ноябре 1979 г. на юридическом факультете Стокгольмского университета и изданную в том же году в виде упомянутой монографии. Новейшее автореферативное изложение материалов этого исследования см.: Петерсон К. Реформы Петра I в сфере государственного управления и их шведские прототипы // Полтава: судьбы пленных и взаимодействие культур. М., 2009. С. 257–271.

Вернуться

132

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 343.

Вернуться

133

Hermann’s von Brevern Leben // Archiv für die Geschichte Liv-, Est- und Kurlands / Hrsg. F. G. Bunge. Dorpat, 1847. Bd. 5. S. 250.

Вернуться

134

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1883. Л. 155.

Вернуться

135

Законодательные акты Петра I. С. 73–74.

Вернуться

136

Замуруев А. С. Проект. С. 182–183.

Вернуться

137

РГАДА. Ф. 248. Кн. 660. Л. 231 – 231 об.; публикацию документа см.: Законодательные акты Петра I. С. 85–86.

Вернуться

138

Достойно упоминания, что в 1720‐х гг. термин «уложенная комиссия» не использовался. Сама Комиссия 1720 года именовала себя в делопроизводстве громоздко: «Обретающиеся члены у сочинения Уложения» или «Учрежденные при сочинении Российского уложения члены».

Вернуться

139

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 1, 204 об.

Вернуться

140

В подобных случаях в книге протоколов делалась стереотипная запись: «Оным собранием сочинения не было, для того что в собрании были не все».

Вернуться

141

Далее из текста исключены биографии этих иностранцев, почти дословно повторенные автором в публикуемой выше статье «„Быть по маниру шведскому…“: сценарии заимствования иностранных государственных и правовых институтов в ходе проведения реформ Петра I». – Примеч. сост.

Вернуться

142

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 84. Л. 382 – 382 об.; Ф. 286. Кн. 74. Л. 122.

Вернуться

143

Там же. Ф. 248. Кн. 50. Л. 745 об.

Вернуться

144

Новейшую сводку биографических сведений о В. Н. Зотове, С. Т. Клокачеве и И. Н. Плещееве см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. М., 2008. С. 43–44, 47, 64.

Вернуться

145

В п. 14 подметного письма о работе Вышнего суда и императорского Кабинета, достигшего в ноябре 1724 г. рук Петра I и весьма его заинтересовавшего, утверждалось, что «крестьянской сын» А. С. Сверчков, будучи в 1712 г. взят в рекруты, находясь с полком в Москве, дезертировал, после чего сумел устроиться подьячим в сенатскую канцелярию (РГАДА. Ф. 16. № 179. Л. 5). Никаких последствий для карьеры Авраама Сверчкова это письмо, впрочем, не имело.

Вернуться

146

РГАДА. Ф. 248. Кн. 648. Л. 109 – 109 об.

Вернуться

147

РГАДА. Ф. 248. Кн. 660. Л. 233.

Вернуться

148

Там же. Кн. 1887. Л. 173 – 173 об.

Вернуться

149

Помимо участия в законопроектной работе, Э. Кромпейн занимался также переводами со шведского на немецкий язык шведских нормативных актов (РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 50 об., 51, 53 об., 194).

Вернуться

150

Уже в протоколе первого заседания Комиссии от 31 августа 1720 г. было отмечено, что Г. Бреверн «тяжко заболел каменной болезнию и для того быть не может» (РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 1).

Вернуться

151

Brevern G. Zur Geschichte. S. 52.

Вернуться

152

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 59 об.

Вернуться

153

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 4 (Приложение).

Вернуться

154

Там же. Л. 27 об.

Вернуться

155

Подробнее об этом см.: Томсинов В. А. История русской политической и правовой мысли. С. 64–67.

Вернуться

156

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 2.

Вернуться

157

Там же. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 61.

Вернуться

158

Там же. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 180 об.; публикацию документа см.: Законодательные акты Петра I. С. 140.

Вернуться

159

Там же. Л. 198.

Вернуться

160

Там же. Л. 201 (Приложение).

Вернуться

161

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1939. Л. 131 – 131 об.

Вернуться

162

Там же. Кн. 660. Л. 238–239.

Вернуться

163

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 35 (Приложение).

Вернуться

164

Peterson C. Användningen. S. 388, 390.

Вернуться

165

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 3 (Приложение).

Вернуться

166

Замуруев А. С. Проект. С. 200.

Вернуться

167

В справке Уложенной комиссии от марта 1723 г. подобная структура Уложения 1649 года описывалась следующим образом: «…В прежнем Уложенье судебные процесы были в таком порядке: где о суде, в том месте и о креминальных и о вотчинных и других делах упомянулось» (РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 58 об.).

Вернуться

168

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 48 об. – 49 (Приложение).

Вернуться

169

Там же. Л. 58 об.

Вернуться

170

Peterson C. Användningen. S. 388–389. Развернутое (по главам) сопоставление композиции датского Уложения 1683 г. и проекта Уложения Российского государства 1723–1726 гг. см. в приложении 1 к данной статье (Ibid. S. 401–404). Как явствует из сведений, приведенных К. Петерсоном, в датском Уложении 1683 г. процессуальные нормы оказались рассредоточены в нескольких главах книги 1 «О праве и персонах права» (Ibid. S. 401–402).

Вернуться

171

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 49 (Приложение).

Вернуться

172

Латкин В. Н. Законодательные комиссии. С. 44; Замуруев А. С. Проект. С. 213.

Вернуться

173

Публикацию перечня книг и основных глав проекта Уложения 1723–1726 гг. см. в приложении к статье А. Г. Манькова 1971 г., а публикацию полного перечня книг и глав – в приложении 3 к диссертации А. С. Замуруева (Маньков А. Г. Проект. С. 164–166; Замуруев А. С. Проект. С. 360–366).

Вернуться

174

См.: РГАДА. Ф. 342. Кн. 33. Ч. 1.

Вернуться

175

См.: Там же. Ч. 2.

Вернуться

176

Там же. Л. 91–112, 398 – 406 об.

Вернуться

177

Замуруев А. С. Проект. С. 313.

Вернуться

178

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 3, 4, 24 об., 32 об., 35, 41, 48 об. – 49, 58 об. – 59, 201 (подлинник).

Вернуться

179

Впервые опубликовано: Правящие элиты и дворянство России во время и после петровских реформ (1682–1750): сб. ст. / отв. сост. Н. Н. Петрухинцев, Л. Эррен; отв. ред. серии А. В. Доронин. М., 2013. С. 103–121.

Вернуться

180

Согласно ст. 1 декрета «О суде» от 24 ноября 1917 г. (Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства РСФСР. 1917. № 4. Ст. 50).

Вернуться

181

Причины, по которым должность сенатора оказалась не внесена в Табель о рангах, не взялся объяснить даже С. М. Троицкий, отметивший лишь, что отсутствие этой должности в проекте Табели не вызвало в 1721 г. возражения у самих сенаторов (Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в.: формирование бюрократии. М., 1974. С. 85).

Вернуться

182

Особенно недостаточной видится сумма изысканий по истории Сената второй половины XIX – начала XX в.

Вернуться

183

Магистерские и докторские диссертации. С. 23.

Вернуться

184

Иванов П. И. Сенат при Петре Великом // Журнал Министерства юстиции. 1859. Т. 1. Кн. 1. С. 34–70; Петровский С. А. О Сенате в царствование Петра Великого: историко-юридическое исследование. М., 1875 (то же: Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. М., 1876. Кн. 3); Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 47–345; Анпилогов Г. Н. Сенат при Петре I // Исторический журнал. 1941. № 4. С. 40–49; Wittram R. Peter I: Czar und Kaiser: Zur Geschichte Peters des Großen in seiner Zeit. Göttingen, 1964. Bd. 2. S. 105–112; Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 28–41, 240–258.

Вернуться

185

Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 122–129; Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 29–30, 243–245; Bushkovitch P. Peter the Great: The Struggle for Power. 1671–1725. Cambridge University Press, 2001. P. 303–305.

Вернуться

186

Мурзанов Н. А. Список сенаторов. 22 февраля 1711 – 15 января 1911 // История Правительствующего Сената за двести лет. 1711–1911. СПб., 1911. Т. 5. С. 109–161.

Вернуться

187

Законодательные акты Петра I. С. 288.

Вернуться

188

Сводные данные о сенаторских назначениях за отмеченный период см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 265. Уместно заметить, что Н. А. Мурзанов ошибочно включил в число сенаторов первой четверти XVIII в. А. Г. Головкина (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 122). В действительности подписи Александра Головкина не встречается ни в одном из сенатских документов 1711–1725 гг. Кроме того, о назначении в Сенат ни словом не упомянуто в развернутом показании А. Г. Головкина о службе от 12 марта 1756 г. (см.: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 2/1. № 1933. Л. 5 – 7 об.).

Вернуться

189

Законодательные акты Петра I. С. 197.

Вернуться

190

Неясной остается точная дата определения в сенаторы Г. Ф. Долгорукова, указа о чем выявить к настоящему времени не удалось. По ошибочным сведениям Н. А. Мурзанова, Григорий Долгоруков вошел в число сенаторов в декабре 1717 г. (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 125). Между тем в сенатских актах 1718–1720 гг. подписи Григория Федоровича автору встретить не довелось. Подпись Г. Ф. Долгорукова начала фигурировать в сенатских документах лишь в 1721 г., каковой год и следует, думается, считать временам его назначения в Сенат. Как явствует из записной книги сенатских указов 1721 г., подпись Григория Долгорукова впервые появилась на сенатском указе от 20 октября 1721 г. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1887. Л. 333 об.). Подобная дата вполне сообразуется с тем фактом, что до начала 1721 г. Григорий Федорович занимал должность чрезвычайного посла в Польше.

Вернуться

191

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1935. Л. 228. Н. А. Мурзанов ошибочно указал, что Г. Д. Юсупов получил назначение в Сенат 8 февраля 1726 г. (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 161).

Вернуться

192

РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 921. Н. А. Мурзанов ошибочно указал, что главы коллегий были определены к присутствию в Сенате 15 декабря 1717 г. (в момент назначения на должности президентов и вице-президента). Эту же ошибку впоследствии допустил и автор настоящей работы (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 112, 117, 121 и др.; Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 265).

Вернуться

193

Отставка Н. П. Мельницкого – первая и последняя в истории Сената первой четверти XVIII в. – состоялась по именному указу от 27 февраля 1712 г. (Доклады и приговоры, состоявшиеся в Правительствующем Сенате в царствование Петра Великого / Под ред. Н. В. Калачова. СПб., 1882. Т. 2. Кн. 1. С. 133). Примечательно, что, несмотря на то что увольнение Назария Мельницкого было осуществлено «для ево старости и болезни», он прожил еще по меньшей мере 10 лет. По сенатскому указу от 19 февраля 1722 г., Назарию Петровичу было дозволено не являться на смотр дворян в Москву «для совершенной ево старости» (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1889. Л. 40 об.).

Вернуться

194

Впрочем, по данным Е. В. Анисимова, Д. К. Кантемир перестал фактически принимать участие в заседаниях Сената по состоянию здоровья уже с середины 1722 г. (Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 243).

Вернуться

195

Сенаторская карьера И. А. Мусина-Пушкина продлилась до самой его отставки с государственной службы, последовавшей в 1726 г. Примечательно, что сравнительно незадолго до отставки, 5 июля 1725 г., Иван Мусин-Пушкин успел получить назначение на ответственный пост главы Московской конторы Сената (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1944. Л. 29).

Вернуться

196

Точных сведений о возрасте Н. П. Мельницкого не удалось выявить ни в литературе, ни в архивных источниках. Принимая во внимание, что в челобитной от июня 1717 г. Назарий Мельницкий указал, что начал службу в 1663/64 г., возможно предположить, что родился он не позднее конца 1640‐х гг. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 107).

Вернуться

197

Стоит оговорить, что традиционно приводимая в литературе дата рождения В. А. Апухтина – 1661 г. – не нашла документального подтверждения. Сам Василий Апухтин в январе 1722 г. показал, что «от роду ему шесдесят пять лет, шестой год» (РГАДА. Ф. 286. Кн. 32. Л. 225 об.). Таким образом, временем рождения Василия Андреевича следует считать 1656 г.

Вернуться

198

Время рождения Я. Ф. Долгорукова в литературе трактуется различно. Наиболее достоверными в данном случае представляются сведения «Походного журнала» Петра I, в котором указано, что Яков Долгоруков скончался в июне 1720 г. в возрасте 70 лет (Походный журнал 1720 года. СПб., 1855. С. 25).

Вернуться

199

О времени рождения М. В. Долгорукова в источниках содержатся разноречивые указания. В надгробной надписи на могиле Михаила Долгорукова отмечено, что он скончался 21 ноября 1750 г., «а жития его было 83 года и 7 дней» (Снегирев И. М. Богоявленский монастырь в Москве на Никольской улице // Русские достопамятности. М., 1877. Т. 2. С. 50). В то же время в июне 1718 г. во время переписи жителей Санкт-Петербургского острова Санкт-Петербурга служитель Михаила Владимировича заявил, что «господину моему… 49 лет» (РГАДА. Ф. 26. Оп. 1. Кн. 8451–8662. Л. 371). Наконец, в январе 1722 г. сам М. В. Долгоруков, прибыв на смотр дворян, показал себе «пятдесят третей год» (Там же. Ф. 286. Кн. 32. Л. 46 об.). Основываясь на изложенном, датой рождения Михаила Долгорукова следует, думается, с уверенностью признать 1669 г.

Вернуться

200

Общепринятая дата рождения П. А. Толстого – 1645 г. – неточна. Как удалось установить по материалам отмеченной переписи жителей Санкт-Петербургского острова 1718 г., реальным временем рождения Петра Толстого оказался 1653 г. (РГАДА. Ф. 26. Оп. 1. Кн. 8451–8662. Л. 336).

Вернуться

201

Как открылось из материалов все той же переписи 1718 г., действительной датой рождения П. П. Шафирова явился 1673 г., а не 1669 г., как считалось ранее (РГАДА. Ф. 26. Оп. 1. Кн. 8451–8662. Л. 308).

Вернуться

202

Разумеется, подобные сюжеты заведомо не могут иметь документального подтверждения, здесь возможно основываться лишь на косвенных свидетельствах (каковые в совокупности представляются заслуживающими внимания). В то же время недавно высказанные возражения П. Бушковича по поводу отмеченной версии звучат в большей мере декларативно.

Вернуться

203

Стоит заметить, что А. А. Матвеев являлся не российским графом, а графом Священной Римской империи, каковой титул был пожалован ему австрийским императором Карлом VI в феврале 1715 г. (Любимов С. В. Титулованные роды Российской империи. М., 2004. С. 169).

Вернуться

204

Любимов С. В. Титулованные роды. С. 45.

Вернуться

205

В. Батлер отметил также, что годом ранее, в 1709 г., австрийский император Иосиф I пожаловал П. П. Шафирову титул барона Священной Римской империи (Butler W. E. Shafirov: diplomatist of Petrine Russia // History today. 1973. Vol. 23. № 10. Р. 700).

Вернуться

206

Бабушка Г. И. Головкина Акулина Ивановна (урожденная Раевская) приходилась родной сестрой Прасковье Леонтьевой, бабушке царицы Натальи Кирилловны. Подробнее о генеалогии Гаврилы Головкина см.: Лихачев Н. П. Родопроисхождение дворян Головкиных // Известия Русского генеалогического общества. СПб., 1903. Вып. 2. С. 89–139.

Вернуться

207

О происхождении П. П. Шафирова подробнее см.: Серов Д. О. Заметки к биографии П. П. Шафирова // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 1993. № 21. P. 57–62. Что касается А. Д. Меншикова, то недавняя попытка Ю. Н. Беспятых связать его происхождение с польско-литовским родом Менжыков представляется не вполне доказательной (Беспятых Ю. Н. Александр Данилович Меншиков: мифы и реальность. СПб., 2005. С. 160–175 и др.).

Вернуться

208

Уместно добавить, что знатностью происхождения не отличался и А. А. Матвеев – внук дьяка и правнук священника. Новейшую сводку данных о приказной службе Сергея Матвеева, деда Андрея Артамоновича, см. в кн.: Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII века (1625–1700): Биографический справочник. М., 2011. С. 345–346.

Вернуться

209

Стоит, правда, иметь в виду, что не обладавший родовым титулом Я. В. Брюс являлся потомком шотландских королей XIV в. (подборку документов по этому поводу см. в материалах дела об оформлении Якову Брюсу диплома на графское достоинство: РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 162. Л. 30–32, 39).

Вернуться

210

Дворцовые разряды. СПб., 1855. Т. 4. Стб. 454. А вот боярский чин П. М. Апраксин получил лишь 22 января 1710 г., уже после ликвидации Боярской думы (Захаров А. В. Высшие чины государева двора при Петре I (1697–1701) // Cahiers du Monde russe. 2009. Vol. 50. № 2–3. P. 587).

Вернуться

211

ПСЗ. Т. 7. № 4500. С. 281.

Вернуться

212

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 75. Л. 594.

Вернуться

213

Доклады и приговоры. Т. 2. Кн. 1. С. 133.

Вернуться

214

См. развернутую «сказку» В. А. Апухтина о службе от 30 января 1722 г.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 8104. Ч. 1. Л. 58–59.

Вернуться

215

Дворцовые разряды. СПб., 1852. Т. 3. Стб. 875.

Вернуться

216

Подробности этого неординарного события см. в письме Я. Ф. Долгорукова Петру I от 30 июня 1711 г.: РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 13. Л. 415–416; публикацию документа см.: Письма и бумаги. М., 1964. Т. 11. Вып. 2. С. 381–383.

Вернуться

217

Записка Леонтия Магницкого по делу Тверитинова. СПб., 1882. С. 13.

Вернуться

218

Наиболее достоверные и детальные сведения о карьере Я. В. Брюса до 1720 г. см. в подготовленном для его графского диплома авторизованном послужном списке от февраля 1721 г.: РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 162. Л. 10 об. – 11; публикацию документа см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 247–248.

Вернуться

219

Весьма подробное описание боевых заслуг Ф. М. Апраксина см. в его описании служб 1715 г., подготовленном для оформления диплома на графское достоинство (РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 98. Л. 18 – 22 об.).

Вернуться

220

Здесь не учтен Д. К. Кантемир, оценить характер профессионального опыта которого – применительно к российским реалиям – не представилось возможным.

Вернуться

221

В целом об уголовном преследовании представителей высшей бюрократии России первой четверти XVIII в. подробнее см.: Серов Д. О. Высшие администраторы под судом Петра I. Из истории уголовной юстиции России первой четверти XVIII в. // Известия Уральского государственного университета. 2005. № 39. С. 47–63.

Вернуться

222

Без учета Г. А. Племянникова, которого фискальская служба обвинила в 1712 г. в хищении двух артиллерийских орудий, попавших вместо Воронежа в поместье сенатора (Анпилогов Г. Н. Фискалитет при Петре I // Вестник МГУ. Сер. Историко-филологическая. 1956. № 2. С. 71). Дело не получило развития, по-видимому, в связи с кончиной Григория Племянникова, последовавшей 7 июля 1713 г.

Вернуться

223

Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. М., 1984. С. 97–99; Bushkovitch P. Peter the Great. P. 322–334.

Вернуться

224

Походный журнал 1715 года. СПб., 1855. С. 13. Что касается присяги, из‐за нарушения которой Г. И. Волконскому и В. А. Апухтину прижгли языки, то речь шла о присяге на верность государственной службе, собственноручно написанной Петром I и утвержденной 2 марта 1711 г. (Письма и бумаги. М., 1962. Т. 11. Вып. 1. С. 98). Первое принятие данной присяги (сенаторами и главами губернских администраций) состоялось того же 2 марта 1711 г. в Успенском соборе Московского Кремля (Там же. С. 99). Григорию Волконскому и Василию Апухтину было вменено в вину, по всей очевидности, нарушение ст. 2 присяги – обязательства хранить «правду… в деле государственном». Остается добавить, что 17 августа 1720 г. состоялся указ о высочайшем прощении В. А. Апухтина с выдачей ему копии указа «с прочетом» и с объявлением об этом «при публичном месте» (Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 331).

Вернуться

225

О процессе П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева см.: Серов Д. О. Процесс П. П. Шафирова 1723 г.: юридические аспекты // Псковская судная грамота и российская правовая традиция: труды межрегион. науч. конф. Псков, 1997. С. 66–69; публикацию материалов процесса (в форме пересказа) см.: Иванов П. И. Судное дело над действительным тайным советником бароном Шафировым и обер-прокурором Сената Скорняковым-Писаревым // Журнал Министерства юстиции. 1859. Т. 1. Кн. 3. С. 8–62.

Вернуться

226

РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 263–266.

Вернуться

227

Там же. Кн. 1922. Л. 68 – 68 об.; более развернутое цитирование приведенного фрагмента см.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 247. Детальное описание несостоявшейся казни П. П. Шафирова см. у Ф.‐В. Берхгольца (Берхгольц Ф.‐В. Дневник. М., 1903. Ч. 3. С. 20–21).

Вернуться

228

РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 331 – 332 об.

Вернуться

229

Там же. Кн. 1922. Л. 77 – 77 об. Что касается выплаты внушительного штрафа, то он был внесен Д. М. Голицыным и Г. Ф. Долгоруковым лишь частично (по 500 и 400 рублей). Оставшаяся часть штрафа была прощена, согласно распоряжению Петра I от 15 января 1724 г. (Там же. Кн. 300. Л. 340–345).

Вернуться

230

Об аресте М. М. Самарина Петра I распорядился 6 февраля 1718 г., об аресте П. М. Апраксина – 17 февраля 1718 г., об аресте М. В. Долгорукова – 11 марта 1718 г. (РГАДА. Ф. 5. Кн. 26. Л. 311 об., 318; Ф. 1451. Кн. 7. Л. 294).

Вернуться

231

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 7. Л. 304.

Вернуться

232

Весьма содержательную сводку сведений, компрометировавших М. В. Долгорукова, см.: РГАДА. Ф. 6. № 38. Л. 22 – 22 об.

Вернуться

233

См. список расследовавшихся следственной канцелярией И. И. Дмитриева-Мамонова выявленных фискалами эпизодов преступной деятельности Я. Ф. Долгорукова от 23 декабря 1718 г. и Выписку по его уголовному делу 1718 г.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 49 – 49 об.; Ф. 11. № 371. Л. 5 – 8 об. Полное цитирование списка обвинений против Я. В. Долгорукова 1718 г. см.: Петровский С. А. О Сенате. С. 126–127. Примечательно, что Якова Долгорукова обличали не только фискалы, но и его собственные коллеги. Известно, что П. М. Апраксин обвинил Якова Федоровича в получении от Г. Д. Строганова колоссальной взятки в 10 тысяч рублей «под видом займа» (РГАДА. Ф. 285. Кн. 5959. № 42. Л. 11 об.).

Вернуться

234

РГАДА. Ф. 11. № 371. Л. 8 об. Подробнее о процессе см.: Серов Д. О. Малоизвестная страница истории военной юстиции России: процесс Я. Ф. Долгорукова (1718) // Военное прошлое государства Российского: утраченное и сохраненное: матер. всерос. науч.-практ. конф. СПб., 2006. Ч. 3. С. 57–60.

Вернуться

235

Описание состоявшихся 23 июня 1720 г. торжественных похорон Я. Ф. Долгорукова см. в письме А. Э. Девиера А. Д. Меншикову от 30 июня 1720 г., а также в анонимных записках очевидца – сотрудника польского посольства (РГАДА. Ф. 198. № 557. Л. 45 – 45 об.; Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Введение. Тексты. Комментарии. Л., 1991. С. 153–154).

Вернуться

236

Петербургский некрополь / Сост. В. И. Саитов. М., 1883. С. 44.

Вернуться

237

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1922. Л. 242 об.

Вернуться

238

На что справедливо указал П. Бушкович (Bushkovitch P. Peter the Great. P. 303–305).

Вернуться

239

Так, на протяжении 1711 г. за М. В. Долгорукова на сенатских указах расписывался Г. А. Племянников («Григорей Племянников и вместо князь Михайлы Долгорукова»: РГАДА. Ф. 248. Кн. 2. Л. 76, 105 об., 122 и др.). П. Бушкович попытался объяснить факт отсутствия подписи Михаила Долгорукова полученным им фронтовым ранением (Bushkovitch P. Peter the Great. P. 304). Между тем из протокола заседания Сената 5 февраля 1724 г. явствует, что назначенный сибирским губернатором М. В. Долгоруков обратился к сенаторам с просьбой направить с ним сына «для подписки дел», поскольку сам он «грамоте не умеет» (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1935. Л. 30). Уместно будет добавить, что и известный старший брат Михаила Владимировича В. В. Долгоруков также не отличался особенной грамотностью: его почерк отличает несвязанность букв, состоящих из прямых черточек (см., например, записку-автограф Василия Долгорукова от 23 марта 1716 г.: Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 2583. Оп. 1. Д. 29. Л. 68).

Вернуться

240

Особняком здесь стоит фигура Д. К. Кантемира, которого Петр I привлек к работе в Сенате, вероятно, как признанного интеллектуала и знатока Востока.

Вернуться

241

Впервые опубликовано: Известия Уральского федерального университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2013. № 4. С. 38–46.

Вернуться

242

См., например: Plavsic B. Seventeenth-Century Chanceries and Their Staffs // Russian Officialdom: The Bureaucratisation of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Century. Chapel Hill, NC, 1980. P. 19–45; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987; Brown P. How Muscovy Governed: Seventeenth-Century Russian Central Administration // Russian History. 2009. № 36. P. 459–529; Медушевский А. Н. Утверждение абсолютизма в России: Сравнительное историческое исследование. М., 1994. С. 245–290; Троицкий С. М. Русский абсолютизм. С. 155–294; Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века: Эволюция бюрократической системы. М., 2007.

Вернуться

243

Рогожин Н. М. Посольский приказ: Колыбель российской дипломатии. М., 2003. С. 72–91, 96–145; Новохатко О. В. Разряд в 185 году. М., 2007. С. 80–108; Зевакин Е. С. Подьячие Поместного приказа начала XVIII в. (По «скаскам» 1706–09 гг.) // Исторические записки. М., 1941. Т. 11. С. 280–282; Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I. С. 132–164.

Вернуться

244

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. (1625–1700).

Вернуться

245

РГАДА. Ф. 286. Кн. 2. Л. 60 – 69 об., 72–74, 112–114.

Вернуться

246

Там же. Кн. 203. Л. 17–43, 73–85, 90–102.

Вернуться

247

Троицкий С. М. Материалы переписи чиновников в 1754–1756 гг. как источник по социально-политической и культурной истории России XVIII в. // Археографический ежегодник на 1967 год. М., 1969. С. 132–148.

Вернуться

248

РГАДА. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 1–3; Ф. 286. Кн. 439.

Вернуться

249

Там же. Ч. 3. Л. 1266 об. – 1267.

Вернуться

250

РГАДА. Ф. 286. Кн. 32. Л. 102 об. – 103, 132, 611.

Вернуться

251

См.: Там же. Кн. 2. Л. 55 – 55 об., 114.

Вернуться

252

РГАДА. Ф. 286. Кн. 2. Л. 68 об.

Вернуться

253

Там же. Л. 113 об.

Вернуться

254

Там же. Л. 73.

Вернуться

255

РГАДА. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 1. Л. 209 – 209 об.

Вернуться

256

Там же. Ч. 2. Л. 474; Опись высочайшим указам и повелениям, хранящимся в С.‐Петербургском Сенатском архиве за XVIII век / Сост. П. И. Баранов. СПб., 1878. Т. 3. № 8546.

Вернуться

257

РГАДА. Ф. 286. Кн. 203. Л. 17 об.

Вернуться

258

Там же. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 2. Л. 370.

Вернуться

259

Там же. Л. 859.

Вернуться

260

Там же. Кн. 649. Л. 74; Кн. 1932. Л. 45; Кн. 8122. Ч. 2. Л. 301 об. – 302; Опись высочайшим указам. № 10241.

Вернуться

261

Опись высочайшим указам. № 11660.

Вернуться

262

РГАДА. Ф. 286. Кн. 439. Л. 94 – 94 об.; Опись высочайшим указам. № 8809; Любимов С. В. Родословная князей Ханджери, баронов Черкасовых и баронов Соловьевых // Труды Тульской губернской ученой архивной комиссии. Тула, 1915. Кн. 1. С. 111.

Вернуться

263

РГАДА. Ф. 286. Кн. 32. Л. 103 об.

Вернуться

264

РГАДА. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 1. Л. 184.

Вернуться

265

См.: Опись высочайшим указам. № 11664.

Вернуться

266

РГАДА. Ф. 286. Кн. 203. Л. 34 об.

Вернуться

267

Там же. Л. 102.

Вернуться

268

Там же. Кн. 32. Л. 132.

Вернуться

269

Там же. Кн. 2. Л. 67 – 67 об.

Вернуться

270

Там же. Кн. 203. Л. 35 об.

Вернуться

271

Впервые опубликовано: Уральский исторический вестник. 2011. № 3. С. 64–72.

Вернуться

272

См., прежде всего: Троицкий С. М. Русский абсолютизм. С. 52–76, 84–87, 89–93, 100–107; Медушевский А. Н. Утверждение абсолютизма. С. 191–204.

Вернуться

273

Доклады и приговоры. СПб., 1880–1901. Т. 1–6 [вып. 1].

Вернуться

274

Дьячий подлинный список 1699 года // ЧОИДР. 1904. Кн. 4. Смесь. С. 27–29; Захаров А. В. Государев двор Петра I: публикация и исследование массовых источников разрядного делопроизводства. Челябинск, 2009. С. 278–309. См. также подготовленные этим же автором сводные персональные данные по материалам боярских списков 1700–1713 гг.: Информационная полнотекстовая система «Боярские списки XVIII в.» / Под ред. А. В. Захарова. URL: http://zaharov.csu.ru/bspisok.pl (дата обращения 13.02.2011).

Вернуться

275

РГАДА. Ф. 138. 1696 г. № 16. Л. 10–11; цитирование приведенного фрагмента в литературе см.: Белокуров С. А. О Посольском приказе // ЧОИДР. 1906. Кн. 3. С. 144–145.

Вернуться

276

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века: опыт исторического исследования. СПб., 1888; Он же. Родственные связи княжеских фамилий с семьями дьяков // Известия Русского генеалогического общества. СПб., 1900. Вып. 1. С. 114–119; Шмидт С. О. О дьячестве в России середины XVI века // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран: Сб. статей. М., 1963. С. 181–190; Зимин А. А. Дьяческий аппарат в России второй половины XV – первой трети XVI в. // Исторические записки. М., 1971. Т. 87. С. 219–286; Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове (1584–1605 гг.). СПб., 1992. С. 233–239; Алексеев Ю. Г. У кормила Российского государства: очерк развития аппарата управления XIV–XV вв. СПб., 1998. С. 65–67, 74–78, 159–264, 288–294.

Вернуться

277

Богоявленский С. К. Приказные дьяки XVII века // Исторические записки. М., 1937. Т. 1. С. 220–239; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. С. 75–80, 90–105, 157–165 и др.; Новохатко О. В. Разряд. С. 80–87, 556–577; Brown P. How Muscovy Governed. P. 505–511, 518–519. См. также интересные наблюдения о дьяческой среде XVII в. в работе С. Б. Веселовского 1912 г., в статьях Б. Плавсика 1980 г. и О. В. Новохатко 2005 г.: Веселовский С. Б. Приказной строй управления Московского государства // Русская история в очерках и статьях. Киев, 1912. Т. 3. С. 181–182; Plavsic B. Seventeenth-Century Chanceries. P. 19–45; Новохатко О. В. Управленцы среднего звена в XVII веке: неформальные контакты служилых по отечеству и приказных // Отечественная история. 2005. № 3. С. 158–167.

Вернуться

278

См., например: Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 150; Демидова Н. Ф. Бюрократизация государственного аппарата абсолютизма в XVII–XVIII вв. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.): Сб. статей. М., 1964. С. 233.

Вернуться

279

Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 189–190.

Вернуться

280

Дьячий подлинный список. С. 28–29.

Вернуться

281

Захаров А. В. Государев двор. С. 387–390.

Вернуться

282

Там же. С. 51.

Вернуться

283

Доклады и приговоры. СПб., 1883. Т. 2. Кн. 2. С. 111–112.

Вернуться

284

Захаров А. В. Государев двор. С. 387–390 – ср. с данными сенатской справки от мая 1715 г. о дьяках, служивших в Москве и в Санкт-Петербурге: РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 793 – 796 об.

Вернуться

285

Доклады и приговоры. Т. 2. Кн. 2. С. 102, 112; РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 796 об.

Вернуться

286

Захаров А. В. Государев двор. С. 389.

Вернуться

287

Законодательные акты Петра I. С. 296.

Вернуться

288

РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 788, 917; Кн. 648. Л. 172.

Вернуться

289

Там же. Кн. 647. Л. 784; публикацию указа см.: ПСЗ-1. Т. 5. № 2911. С. 158.

Вернуться

290

См.: Доклады и приговоры. СПб., 1887. Т. 3. Кн. 1. С. 181–182, 206, 282; То же. СПб., 1888. Т. 3. Кн. 2. С. 459, 498, 566, 907, 1264.

Вернуться

291

Доклады и приговоры. СПб., 1888. Т. 4. Кн. 1. С. 43, 325; То же. СПб., 1891. Т. 4. Кн. 2. С. 605, 961, 1269.

Вернуться

292

См.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 754, 758, 761, 767, 771, 773, 776, 779, 788, 805, 809; Доклады и приговоры. Т. 5. Кн. 1. С. 92, 143, 227, 234, 257, 261, 263, 378, 508; То же. СПб., 1897. Т. 5. Кн. 2. С. 750, 1006, 1103.

Вернуться

293

Доклады и приговоры. Т. 5. Кн. 1. С. 210, 495.

Вернуться

294

ПСЗ. Т. 5. № 2879. С. 139–140. Новейшее рассмотрение данного закона в литературе см.: Писарькова Л. Ф. Государственное управление. С. 129–131.

Вернуться

295

РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 815, 821, 833, 838, 842.

Вернуться

296

Там же. Л. 859, 864, 870, 872.

Вернуться

297

Законодательные акты Петра I. С. 218. Вопрос об исходной правовой природе заимствованных из Швеции канцелярских «рангов» нуждается в более глубоком осмыслении. По предварительным наблюдениям, означенным «рангам» первоначально были свойственны признаки как чина, так и должности. Исходя из этого, применительно к периоду до издания Табели о рангах для именования нотариуса, актуариуса, etc. представлялось бы более корректным использовать термин «чин-должность». В рамках настоящей статьи эти «ранги» будут обозначаться, однако, более принятым в литературе термином «должность».

Вернуться

298

Там же. С. 217.

Вернуться

299

Публикацию черновых редакций см.: Там же. С. 413–482. Об истории создания Генерального регламента наиболее подробно см.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 151–154.

Вернуться

300

Законодательные акты Петра I. С. 435.

Вернуться

301

См.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. Р. 118–122.

Вернуться

302

Н. А. Смирнов, исходя из формально-лингвистического подхода, ошибочно связал перенесение на российскую почву термина «канцелярист» с польским «kancelarzysta», а термина «копиист» – с немецким «copist» (Смирнов Н. А. Западное влияние на русский язык в петровскую эпоху // Сб. ОРЯС. СПб., 1910. Т. 88. № 2. С. 131, 161).

Вернуться

303

Законодательные акты Петра I. С. 63. В литературе о данной записке см.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 253–254.

Вернуться

304

ПСЗ-1. Т. 6. № 3571. С. 182–186.

Вернуться

305

См.: Смирнов Н. А. Западное влияние. С. 273; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. 2‐е изд. М., 1986. Т. 3. С. 593.

Вернуться

306

РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. № 170. Л. 3 об. С. А. Белокуров ошибочно указал, что П. П. Шафиров был пожалован в тайные секретари в 1704 г. (Белокуров С. А. О Посольском приказе. С. 129).

Вернуться

307

РГАДА. Ф. 138. 1695 г. № 3. Л. 2.

Вернуться

308

См.: Письма и бумаги. М.; Л., 1950. Т. 9. Вып. 1. С. 295.

Вернуться

309

Белокуров С. А. О Посольском приказе. С. 129.

Вернуться

310

РГАДА. Ф. 160. 1708 г. № 2. Л. 54.

Вернуться

311

Там же. 1711 г. № 10. Л. 9; Белокуров С. А. О Посольском приказе. С. 129–130.

Вернуться

312

Wittram R. Peter I. S. 109.

Вернуться

313

Законодательные акты Петра I. С. 197.

Вернуться

314

РГАДА. Ф. 160. 1712 г. № 19. Л. 39 об.

Вернуться

315

Законодательные акты Петра I. С. 417.

Вернуться

316

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1885. Л. 242.

Вернуться

317

Там же. Кн. 647. Л. 874, 876, 880, 884, 887, 890, 898, 906, 911, 914, 924; Кн. 42. Л. 92 об.

Вернуться

318

Там же. Кн. 648. Л. 7, 27, 109, 172, 249, 264, 341, 451, 543; Кн. 1882. Л. 56, 135, 161, 167; Кн. 1884. Л. 15 об., 17; Ф. 138. 1719 г. № 1. Л. 2.

Вернуться

319

Там же. Ф. 248. Кн. 649. Л. 59, 69, 74, 128, 219, 262, 383, 444, 482, 508, 540, 561, 590, 595, 625, 641, 651; Кн. 1885. Л. 132, 182, 185 об., 242; Кн. 1886. Л. 115 об., 118, 199, 326.

Вернуться

320

Там же. Кн. 198. Л. 8; Кн. 650. Л. 24, 27, 61, 66, 118, 185, 338, 341, 396, 432; Кн. 1887. Л. 90 об., 109, 168 об., 202.

Вернуться

321

Там же. Кн. 1889. Л. 34 об. – 35, 122, 122 об., 130 об. – 131, 175 об.

Вернуться

322

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1889. Л. 279.

Вернуться

323

Водарский Я. Е. Из истории создания Главного магистрата // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России: Сб. статей. М., 1961. С. 112.

Вернуться

324

Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 190.

Вернуться

325

РГАДА. Ф. 248. Кн. 648. Л. 666, 668; Бабич М. В. Государственные учреждения. М., 2003. С. 425.

Вернуться

326

Законодательство Петра I. М., 1997. С. 396, 401.

Вернуться

327

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1950. Л. 47.

Вернуться

328

Протоколы, журналы и указы Верховного Тайного Совета. 1726–1730 гг. Т. 3 // Сб. РИО. СПб., 1888. Т. 63. С. 241.

Вернуться

329

Очевидным (хотя и запоздалым) отголоском мартовских обсуждений 1727 г. явилась челобитная, поданная в августе 1728 г. секретарем из бывших дьяков А. Ижориным. В означенной челобитной Антон Ижорин просил определить его дьяком в Олонец, мотивируя это тем, что «в прошлых годех в городе Олонце… были дьяки, а ныне на Олонце… дьяка не имеетца» (РГАДА. Ф. 248. Кн. 702. Л. 291 об.). Насколько удалось установить, челобитная А. Ижорина осталась без удовлетворения.

Вернуться

330

Там же. Кн. 649. Л. 74; Кн. 1889. Л. 647 об.; Кн. 1932. Л. 45.

Вернуться

331

Надгробные надписи, находящиеся в Никитском московском девичьем монастыре // Древняя российская вивлиофика. М., 1791. Ч. 19. С. 371.

Вернуться

332

Впервые опубликовано: Проблемы истории России: сб. науч. тр. Вып. 9. Россия и Запад в переходную эпоху от Средневековья к Новому времени. Екатеринбург, 2011. С. 143–154.

Вернуться

333

Новейший обзор литературы по истории фискальской службы России см.: Серов Д. О. Судебная реформа Петра I. С. 108–110.

Вернуться

334

Серов Д. О. Из истории кадровой политики Петра I: фискал-еретик Михаил Косой // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI–XX веков: матер. III регион. науч. конф. Новосибирск, 1998. С. 166–175. См. также статьи о руководителях службы в биографических справочниках: Комолов Н. А. Губернатор Мякинин Алексей Антонович // Воронежские губернаторы и вице-губернаторы. 1710–1917: историко-биографические очерки. Воронеж, 2000. С. 64–65; Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 50, 60–61.

Вернуться