Рона Цоллерн
Obscura reperta [Тёмные открытия]. Игра в роман. Часть 4. Между собой настоящим и прошлым

Рона Цоллерн «Obscura reperta [Темные открытия]»

Игра в роман

ЧАСТЬ 4. МЕЖДУ СОБОЙ НАСТОЯЩИМ И ПРОШЛЫМ

6 глава, в которой библиотекарь вспоминает о том, что потерял память, понимает, что сделал неверное предположение, и возвращается вспять во времени к критической точке

Так же лежали книги на полу…

Андре закрыл глаза. Да, это было первое, что он увидел, но потом, видимо, из-за своего тогдашнего состояния, позабыл это. Книги тоже были раскрыты, сразу несколько.

Он знал, что в подобные воспоминая хорошо вплывать по волнам подступающего сна, вытянулся, поправил подушку и снова представил себе это место в доме и лежащие на полу книги. Лучше всего было начать с той точки, которая сегодня мелькнула как подсказка и вызвала это ощущение – что он сможет вспомнить.

Было так: он сел, глядя на книги, голова у него закружилась и его вывернуло. Он отполз немного, рухнул на пол ничком и заснул. Когда проснулся, было темно. Он снова попытался приподняться, но головная боль и головокружение не давали ему встать, опять подступила тошнота, он лег на спину и стал дышать открытым ртом, чтобы побороть приступ, но это не помогло – он едва успел повернуться на бок. Когда пришел в себя, откатился немного от места, где лежал и почувствовал сквозняк, бегущий по полу, он постарался приблизить лицо к прохладной струйке воздуха, сделал несколько глубоких вдохов и уснул.

Да, так все и было. Сколько времени он пробыл в таком состоянии сложно сказать, может, сутки, а может двое или трое. Он помнил, что в следующий раз проснулся, оттого что векам, щекам и губам было горячо: летнее утреннее солнце лило свое расплавленное золото ему на лицо, было больно открыть глаза, он отвернулся от окна, полежал немного и попробовал встать. Слабость была такая, что подняться он смог только на четвереньки. Он огляделся, выбрал ближайшую дверь и пополз туда. Откуда-то он знал, что в этой комнате стоит кресло. Так и оказалось. Он заполз на него, откинулся на высокую спинку и попытался вспомнить, что случилось, но воспоминаний не было, ни о каком-то происшествии, ни о чем вообще, он удивился тому, насколько легко и пусто было внутри, и эта пустота ощущалась как что-то даже приятное. Только одна уверенность прочно сидела в нем – он дома. На всякий случай он решил проверить себя: когда немного отдохнул, наконец, поднялся на ноги и побрел в соседнюю комнату. Она оказалась именно такой, какой он ожидал ее увидеть. В ящике стола должны были лежать маска и перчатки. Он нашел их на месте. Отдохнув немного сидя за столом, он надел маску и перчатки и, держась за стену, вышел в круглую залу с винтовой лестницей, ведущей вниз, туда, где лежали на полу книги. Он сложил их в шкаф, потратив на это последние силы, отполз в сторону и посмотрел вниз, прислонившись лбом к витым чугунным прутьям, ограждавшим лестницу. Нужно туда, думал он, глядя в пролет, скрутившийся тугой спиралью и вызывавший легкое головокружение.

_______

Андре встал с постели и открыл окно, потом снова улегся и вернулся к оставленной картинке. Он вспоминал свой спуск по лестнице улыбаясь, потому что теперь представил себя со стороны: держась руками за ограду лестницы он сползал на животе вниз, когда силы заканчивались, просовывал ногу сквозь прутья ограды и отдыхал, где-то между вторым и первым этажами он провалился в сон, не успев как следует закрепиться на лестнице, и оставшееся расстояние стремительно съехал вниз, едва успев уберечь голову, закрыв ее руками. Внизу лестницы он пролежал долго, покачиваясь, чтобы унять боль в коленях и ребрах, а потом заснул. Так прошел день, он пришел в себя, когда уже стемнело. Болело все, но он чувствовал себя в силах подняться. Он добрался до кухни и напился воды. Его тут же вырвало, он снова выпил целый стакан и, взяв с тарелки яблоко, поплелся в спальню. Он точно знал, где она, это снова убедило его в том, что он в своем доме. Он заставил себя раздеться и лег, положив яблоко рядом. Сил на то чтобы вспоминать не оставалось, он просто погрузился в блаженство покоя на удобной постели среди привычных предметов и звуков, из которых состояла тишина дома и окружавшего его сада.

Хорошо он помнил уже то, что было на следующий день, помнил, но предпочитал не вспоминать. Проснулся ни свет ни заря, было еще темно, когда он встал, принял душ, оделся и пришел на кухню. Он все еще чувствовал слабость, при запахе из холодильника его начало мутить, но он все-таки сжевал небольшой кусок зачерствевшего хлеба и выпил кофе, а потом вернулся в спальню.

Сброшенная им вчера одежда была черной. Он отнес ее в стирку и вернулся, подошел к своему платяному шкафу. Рассмотрел то, что висело на вешалках, то, что было на полках. Черных вещей ему больше не встретилось. Он предположил, что несколько дней назад носил траур, а следовательно, для него должна быть причина. Он прошел в свой кабинет. На столе лежала папка с бумагами, по виду совсем свежими. В ней он нашел свидетельство о смерти недельной давности, документы на захоронение, в верхнем ящике стола, это он знал, лежали его личные документы, он достал паспорт и подошел с ним к дверце книжного шкафа. Да, паспорт принадлежал ему, фамилия женщины в свидетельстве о смерти была такой же, а ее возраст говорил о том, что это, скорее всего, его мама. Проверить это было нетрудно, ее паспорт тоже лежал в папке. Он смотрел на ее фотографию и понимал, что не испытывает никаких эмоций.

Многие эмоции связаны с памятью, размышлял он тогда, они представляют совокупный опыт отношений с конкретным человеком, а если нет памяти об этом опыте, то и эмоций нет. Он смотрел на лицо женщины. Образ на фотографии в паспорте походил на распластанный между страниц книги цветок – по нему можно угадать цвет, но без тонких оттенков, размер с поправкой на усыхание, общие черты, но объемная живая форма утрачивается, трехмерность, глубина, запах отсутствуют, и это делает невозможным восприятие истинного облика цветка.

Он начал разбирать папку со своими документами, но его отвлек телефонный звонок. Он нерешительно взял трубку.

– Алло, Андре, я жду твоего звонка со вчерашнего дня, что случилось? – раздался эмоциональный голос, принадлежавший пожилому и, скорее всего, довольно полному человеку.

– Добрый день. Кто говорит? Извините, очень плохо слышно, и я не узнал вас.

– Александер Жетю, издательство «Древности», – немного обиженно, как показалось Андре, ответил голос.

– Простите, я не могу сейчас говорить, я перезвоню через несколько минут.

Андре поспешно пролистал записную книжку, потом еженедельник, да, Жетю был и там и там, Андре делал для него работу регулярно, и сейчас как раз должен был сдать ему книгу. Эта книга с закладкой лежала на его рабочем столе, рядом он нашел картонную коробочку, куда были сложены отснятые пленки с надписанными номерами страниц. Он открыл книгу по закладке. До конца оставалось чуть больше сотни страниц, чистые нераспечатанные пленки тоже нашлись на столе, их как раз хватало на то, чтобы закончить работу, понять, в чем она заключалась, не составляло труда – ему нужно было сделать фотокопии для переиздания. Вопрос теперь был в том, какие между ними отношения – судя по всему, не слишком официальные…

Андре набрал номер. Ответил тот же голос.

– Александер? Это Андре, простите меня…

– Что случилось, Андре? Я вчера звонил тебе целый день! Раньше ты никогда не подводил меня, и я начал беспокоиться.

– Извините, я заболел, и несколько дней не вставал с постели, – ответил Андре. – Я прошу еще один день, чтобы закончить эту работу.

– Ты что один? Тебе нужна помощь?

– Нет, прошу, не беспокойтесь. Я справлюсь. Да, теперь я один. Несколько дней назад я похоронил мать…

– О, бедный мальчик! Прими мои соболезнования! Скоропостижно? Это ужасно! Крепись! Конечно, я подожду, сколько потребуется, но не больше недели, уж извини, книга стоит в плане.

– Да, я понимаю, я закончу и завтра сдам пленки в проявку, а вы пришлите кого-то забрать их, так подойдет?

– Что за странный вопрос, Андре? Ты в самом деле чувствуешь себя лучше?

– Да, пожалуйста, не волнуйтесь, просто несколько дней у меня была высокая температура, и я немного выпал из реальности. Значит, мы договорились.

– Да, буду ждать твоего звонка завтра. Поправляйся! Работы очень много Андре!

– Я не подведу, Александер. Еще раз извините меня.

– Ну, что ты, дорогой мой. Я же тебя знаю, я понимаю, что только крайние обстоятельства… Погоди, у тебя хотя бы был врач?

– Да-да, все в порядке, – быстро ответил Андре и попрощался.

Положив трубку, он долго сидел, отдыхая от разговора. «Ну что ж, даже в таком состоянии я могу работать», – вслух сказал он. Почему-то мысль эта его настолько успокоила и подбодрила, что он хотел было сразу взяться за книгу, его тянуло раскрыть ее снова, провести рукой по старой странице. Тепло, что он чувствовал к лежащему рядом фолианту, было знакомым и уютным. Он встал, взял фотоаппарат, но у него закружилась голова, и он решил отправиться вниз и еще немного поесть.

Пока он не спеша сварил кофе, выбросил все, что успело испортиться в холодильнике, и приготовил из остатков продуктов что-то похожее на рагу, он раздумывал о том, как будет восстанавливать утраченные воспоминания. Его удивляло, что страха перед своим состоянием он не испытывал, все его размышления были трезвыми и прагматичными – словно утратив конечность, он продумывал наиболее удобные приспособления для ее замены. «Видно, я человек мало эмоциональный», – такой вывод сделал он тогда. После еды он хотел было приступить к изучению своего прошлого существования, но передумал и решил вначале закончить работу.

Слабость немного мешала ему, но ощущение привычности движений и действий доставляло радость, растекавшуюся внутри глубоким свободным вздохом.

Когда за окном порозовело, он вытащил последнюю отснятую пленку, сложил все пленки в коробку, аккуратно заклеил ее бумагой и надписал. Надо было выяснить, в какую лабораторию он обычно сдавал их на проявку, наверняка остались какие-то квитанции, ну а если нет, можно просто поменять ее. Он нашел в стоящей на подоконнике сумке кошелек, а в кошельке то, что искал. «Все просто, – так ему казалось тогда, –действия можно восстановить, порывшись в бумагах и вещах, они сохраняют так много информации». Отдохнув, он решил, что настало время совершить путешествие по дому. На первом этаже оставались несколько комнат, куда он не успел зайти, но там были в основном жилые комнаты, а библиотека помещалась по большей части на втором и третьем. Он обошел второй этаж и остался доволен порядком в небольших залах, уставленных книжными шкафами и стеллажами, тем, что он знал, какие книги хранились в каждом и по какому принципу подобраны мебель и мелкие вещи, что находились там – картины, панно, гобелены, старинное оружие. На третьем этаже тоже все было в порядке, кроме грязного пола. Пятна давно успели высохнуть, и на отмывание их сегодня не было сил. Он разрешил себе заняться этим завтра.

Обойдя весь этаж, он сел в кресло перед большим окном и смотрел на закат, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, что было в его жизни. Хотя, подумал он, если я жил один, только с матерью, то, скорее всего, на протяжении многих лет в моем существовании ничего не менялось. Жизни одиноких людей часто присуща стабильность, им не для кого менять свои привычки, пусть и чудные, им незачем приукрашивать свою повседневность, они могут позволить себе быть такими, какими вылепили их прошедшие годы – детство, юность… Это очень удобно. Он понял, что не хочет обнаружить никаких будоражащих сюрпризов.

Перед тем, как спуститься на первый этаж и поужинать, он зашел в провансальский зал, где висели старинные музыкальные инструменты. Не раздумывая, взял лютню и сел в стоящее посреди зала кресло, откинув с сиденья подбитый мехом плащ. Он начал наигрывать что-то, что само по себе, казалось, проистекало из-под его пальцев. Постепенно сочетания звуков напомнили ему мелодию, и он попробовал сыграть ее. Да, раньше он знал ее, он остановился, потом начал сначала, и когда сыграл довольно длинное вступление, понял, что теперь нужно петь. Он запел, полностью поглощенный знакомой мелодией, не думая о том, как звучало со стороны его пение, не размышляя над странными, ему самому не понятными словами, которые слетали с его губ, он пел и блаженство слияния человеческого голоса с голосом глуховатых старых струн заставляло его длить песню, повторяя какие-то ее части и вновь начиная заново. «Это было хорошо, – думал он, глядя, как комната постепенно утопает в сумерках, – я вспомнил что-то, возможно, скоро и другие воспоминания вернутся ко мне».

Вдруг панически заметалась в нем мысль, что проснувшись завтра, он потеряет все, добытое им сегодня, что память его по каким-то причинам обнулится и ему придется начинать все сначала. Он торопясь положил лютню на кресло, хотя и укорил себя за то, что не повесил ее на место, но даже минутное промедление показалось ему опасным, он почти вбежал в свой кабинет, открыл еженедельник, записал то, что должен сделать завтра: и название книги, и адрес фотомастерской, и фамилию издателя, и телефон. Спустился с ним в спальню, положил его у кровати рядом с лампой. Подумал и дописал, что нужно еще купить продуктов, потому что кроме засыхающих фруктов в вазе из еды почти ничего не осталось. На этом он успокоился и даже засмеялся своему приступцу страха.

Посидел немного на кровати, потом отправился на кухню. В поисках какого-нибудь печенья или сухарей к чаю, он открыл несколько шкафов, в одном нашел секцию для хранения бутылок, в ней лежали пара бутылок сухого вина. Еще одна, уже откупоренная, стояла на полке повыше. Он достал ее, вытащил пробку, понюхал содержимое. Нет, ему не захотелось сделать ни глотки, наоборот, запах вызывал воспоминания о недавней тошноте. У него мелькнула мысль, что может быть, он после похорон матери выпил столько, что серьезно отравился алкоголем, но пустых бутылок он не обнаружил, бокалы для вина, похоже давно не доставали, они успели уже слегка запылиться. Андре снова посмотрел на початую бутылку. «Похоже, я все-таки не пью или выпиваю изредка», решил он. В нижних шкафчиках он нашел несколько банок с консервированными овощами и устроил себе вполне сносный ужин.

Прежде чем приняться за еду, зашел в свою комнату и после недолгих поисков вытащил с полки старый фотоальбом. Было еще несколько альбомов, но этот – самый толстый и потертый, и он решил начать с него. Поев немного, он раскрыл альбом, и согревая ладони о чашку горячего чая с чабрецом, уставился на фотографии. Это, очевидно, мать в молодости, а рядом, скорее всего, отец, это все надо будет потом проверить. На следующей странице – младенец, наверное, он, хотя это тоже не точно. Дальше мальчик с родителями и один, других людей пока нет, а вот и первая школьная фотография: все указано – и год, и класс, и школа. На следующих фотографиях он уже мог узнать себя. Вот рядом с ним высокий мальчик, на некоторых он дружески обнимает Андре за плечи. Фотографии не семейные, значит, это не родственник, а друг или одноклассник. Андре, наконец, нашел юношу на школьных фотографиях, видимо, они познакомились, когда им было лет по десять, на более ранних снимках его нет. «Рене Ринардо, очевидно, был моим другом», – подумал он, и перевернул еще несколько страниц. Выпускной класс. Снова ему попался Рене. А вот они где-то на море, может, у каких-то родственников? Рене закинул руку Андре на плечо и улыбается в объектив, а Андре со смешной длинной челкой сморит на него и, видимо, что-то говорит ему. «Да, кажется, мы были близкими друзьями… или…» – он усмехнулся, – «Кто знает, какие у меня были склонности? Ничего исключать нельзя. Пока непонятно». Университет, здесь Рене уже нет, какие-то однокурсники, просто те, с кем он общался, – даже на снимке видно, что отношения между снимавшимися нейтральные, никто не испытывает ни к кому большой симпатии. С университетом тоже все понятно, можно, наверняка, найти и диплом.

Андре с отцом, видимо, в тот день, когда они купили машину, похоже, именно она в центре внимания на этих снимках, а вот и мама с ним и тоже около машины, даже день подписан и год, наверное, все очень радовались этому событию. Андре смотрел на родителей и пытался отыскать внутри любовь или другие эмоции, которые испытывал к ним, но кроме симпатии, какую он чувствовал к незнакомым теперь для него мужчине и женщине на этих фотографиях, он не мог найти в себе ничего. А вот Рене почему-то вызвал у него неприязнь. Может, крупно поссорились?

Его занимала и мысль о машине. Он вышел в коридор и, постояв немного, направился к двери, ведущей в гараж. Конечно, машина была уже совсем другая. Открыв ее, Андре нашел в бардачке свои права и документы на автомобиль. Значит, можно будет поехать в город на авто, карта тоже нашлась, и он посмотрел, как ему добраться до фотомастерской. Пока надо набраться сил, основные важные вещи в жизни можно восстановить по фотографиям и документам, скорее всего, найдется и еще что-то, подсказывающее объясняющее, а там, может быть, он сможет вспомнить. Он вернулся в дом, поставил альбом на место и лег спать.

Проснулся с ощущением жгучего голода. Было уже довольно поздно, но сколько времени он не знал – все часы остановились, ему пришлось позвонить, чтобы узнать который час. Почти десять, все уже открыто, значит, можно ехать сдавать пленки и по дороге заскочить позавтракать. Он быстро принял душ, оделся и взяв коробку с пленками, отыскал в сумке ключи от дома, гаража и машины. Заведя автомобиль, он некоторое время сидел в нерешительности, потом осторожно тронулся с места. Машина, хотя и была не новой, находилась в прекрасном состоянии, только бензина оставалось совсем мало. Нужно заехать на заправку, подумал он и вдруг снова почувствовал желание записать это, чтобы не забыть. Он засмеялся, поняв, что отлично помнит вчерашний день и нет причин для подобного беспокойства. «Скоро это пройдет», сказал он себе, и закрыв гараж, неспеша выехал на дорогу к городу. В кафе он заказал себе завтрак и пока ожидал его, думал только о том, чтобы здесь не оказалось каких-нибудь его знакомых. Сейчас ему не хотелось напрягаться и лгать, что с ним все в порядке, ему хотелось, чтобы он остался в покое в этом солнечном зале, где так пахнет свежей стряпней. Он взял газету и рассеянно рассматривал ее, события, о которых она рассказывала, были вполне заурядными и он решил, что не стоит тратить на подобное чтение время. Он ел, разглядывая улицу за окном, сейчас ему не хотелось ничего вспоминать, хотелось просто наслаждаться утром и вкусным завтраком, солнцем и мелькавшей за окном уличной жизнью незнакомых людей. После завтрака он заехал на ближайшую заправку. Остановился перед колонками, увидев, как рыжеволосый парень махнул ему рукой. Работник заправки, наверное, знает меня, значит, я тут не один раз бывал. Он подъехал и кивнул парню.

– Как обычно? – спросил тот.

– Да, – сказал Андре. – Спасибо.

Он наблюдал, какой бензин заливает молодой человек в бак, собственно, и он сам заправил бы тем же. Расплатившись, он уехал. «Здесь все просто, заключил он, это знакомство меня ни к чему не обязывает».

Андре остановил машину перед фотомастерской. «Нужно сказать что-то такое, что показывало бы мою причастность к регулярному общению с теми, кто тут работает. Вот парень на заправке спросил меня «как обычно?» – это показывает, что мы давно общаемся и постоянно по одному и тому же поводу». Он зашел и, посмотрев на девушку, принимающую пленки, сказал:

– Доброе утро. Очередная книга.

– Доброе утро, мсье Бертлен, – ответила она и улыбнулась. – Вы выглядите немного уставшим, наверное, слишком усердно работаете.

– Спасибо за заботу, Мари, – он прочитал ее имя на карточке, приколотой к рубашке, – просто я приболел немного, но теперь уже поправился.

Он объяснил, что за пленкой придет курьер из издательства, и она немного удивленно ответила, что все помнит.

– Не волнуйтесь, мсье Бертлен, берегите себя.

«Какая милая, подумал Андре, наверное, надо привести ей какой-нибудь пустяк, когда приеду в следующий раз, хотя, может быть, будет не ее смена, они, скорее всего, меняются здесь».

Он вышел, сел в машину и какое то время разглядывал проходящих мимо людей. «Я все-таки обычный, решил он, вспомнив, какие подозрения вызвали у него вчера снимки, где его обнимает Рене, – девушка показалась мне милой, а например, до парня на стоянке мне не было никакого дела, хотя, если судить объективно, то он красив, а Мари страшненькая. В моем состоянии есть что-то очень увлекательное – постоянно пытаешься угадать нечто, касающееся себя самого, как будто речь идет о ком-то другом, это забавно. Надо продолжить расследование, когда вернусь домой».

Он заехал в магазин и, даже не пытаясь вспоминать, что обычно покупал, нагрузил тележку, чем ему захотелось. Выбирая продукты, еще раз убедился, что умеет неплохо готовить, потому что мысли о сочетании разных ингредиентов в аппетитные блюда сами собой всплывали в его голове, он понимал, что прекрасно знает, какие составляющие ему необходимы, чтобы приготовить то ли это. В общем, поход за продуктами тоже поразвлек его, и он вернулся домой в хорошем настроении.

Дома он разложил покупки, и, сварив себе кофе, отправился в кабинет. Сидя за столом, думал о том, что все, что он делал сегодня утром, было по ощущениям для него привычным, кроме кафе и магазина. «Наверное, я редко захожу в кафе, очевидно потому, что люблю сам готовить, а магазин показался мне не тем местом, где я обычно бываю, наверняка потому, что я езжу на рынок, надо будет поехать через несколько дней и проверить это». Продукты из супермаркета казались чем-то не соответствующим нормальной еде, как найденные им вчера консервы, которые он счел запасами на случай крайнего голода, так оно вечером и было…

Привычки людей помнят гораздо больше их самих, и если какое-то время прислушиваться к своим ощущениям, это поможет восстановить привычный порядок вещей. Вот, например, сейчас. «Что я хочу сделать сейчас?» – спросил он вслух. Сосредоточившись на своем вопросе, он машинально провел рукой по книгам, лежащим на краю стола. Да, именно этого – открыть книгу и работать, больше всего, больше, чем вспоминать. Он спохватился, что не позвонил издателю, но прежде чем набрать номер, поискал в еженедельнике, какую следующую книгу он должен сделать. Ему пришлось отлистнуть довольно много, найдя нужную страницу, он понял, что мог поступить проще – это была единственная страница с загнутым в качестве закладки углом, видимо, он периодически открывал ее. На ней был список книг, в котором уже были зачеркнуты некоторые, а первая незачеркнутая – как раз та, что он закончил вчера. Он вычеркнул ее, книга, которая должна быть следующей, лежала на краю стола, и те, что лежали под ней, тоже были в списке. Все совпадает, остается уточнить сроки, решил он и позвонил Жетю. Сказал, что сдал пленки, извинился за рассеянность и спросил про сроки для следующей книги, выслушал новую порцию соболезнований и пообещал представить работу вовремя. Наконец, разговор был окончен, он записал обговоренную дату и положил перед собой книгу.

Впервые он подумал о том, что такой уж необходимости досконально все вспомнить нет. Есть его дом, работа, которую он делает с удовольствием, есть машина и деньги, словом, все, чтобы он мог жить, как ему нравится, и не зависеть ни от кого, он не страдал от одиночества, напротив, боялся прихода незваных гостей, с которыми надо будет как-то общаться, понимал, что не нуждается ни в ком, что дом и книги составляют самую важную часть его жизни. Это хорошо, снова сказал он себе и принялся за работу. До вечера он почти не прерывался, только иногда выходил из кабинета, чтобы сварить еще кофе. Когда же почувствовал сильную усталость, оставил книгу и спустился вниз.

До ужина он решил немного убраться, вспомнил о грязном полу на верхнем этаже и отправился туда. Несколько раз вымыл пол и вернулся к себе в комнату. Здесь можно было просто пропылесосить и на этом закончить с сегодняшними делами. Он протер пыль, пропылесосил пол и большой фанерный чемодан, стоявший под кроватью, размышляя о том, что если убираться в паре-тройке комнат в день, то удастся поддерживать во всем доме порядок, и никакой помощи ему в этом не потребуется. Ему категорически не хотелось пускать кого-то в дом. За ужином он листал альбом с фотографиями из детства и молодости отца, они оказались в новом альбоме. Эти фотографии ни о чем ему не сказали, разве что о том, что отец был из хорошей семьи, тоже окончил университет, судя по всему, у отца был старший брат. Это придется выяснять.

С утра перед тем, как уйти в кабинет работать, Андре решил пропылесосить пару комнат, как собирался вчера, и начал с первого этажа. Он вошел в комнату матери, сразу понял, что это она, как только открыл дверь. Он знал, где лежат какие вещи, видимо, все так, как было при ее жизни, значит, умерла она действительно внезапно, следов долгой болезни здесь нет. Он решил пока оставить все как есть, ведь возможно и в этой комнате обнаружатся для него какие-то подсказки, но тщательно вытер пыль, пропылесосил пол и коробки, стоящие под кроватью, – в них была обувь, – вернул все на свои места и перешел в другую комнату.

Она выглядела гостевой, в ней был порядок, но почему-то здесь его охватило горькое чувство утраты. Возможно, это была комната отца, но не мог примирить свои ощущения с полным отсутствием воспоминаний об их отношениях. Пытаясь разобраться в себе, он повторил все те же действия, а после того как выдвинул из-под кровати чемодан и машинально поводил по нему щеткой, вдруг замер, выпустив из рук шланг и даже не выключив пылесос. Он присел рядом с чемоданом и открыл его. В нем в некотором беспорядке были сложены женские вещи…

Этот небольшой синий чемодан, открытый, с атласной красной подкладкой, резанувшей тогда взгляд густым цветом крови, все, что лежало в нем, он и сейчас четко видел, и та внезапная боль, непонятно где обитающая в нем, на мгновение сдавила виски и горло. Он протяжно вздохнул и закинул руки за голову. «Вот здесь где-то закралась ошибка, я сделал неверное предположение и посчитал его убедительным. Сейчас я уже не в состоянии разобраться с этим, я совсем засыпаю, завтра… Если ничего не случится… Есть ли смысл теперь перекапывать далекое прошлое – в настоящем времени ничего не изменится, даже если я смогу вспомнить… Не хочу никаких изменений… Это мешает работать… Я так и не вошел в комнату под лестницей…»

Дешевый балаган

Со двора раздался автомобильный гудок. Роланд посмотрел на брата в недоумении.

– Доминик, – пожал плечами Артур. – Может, он не причем?

Роланд устремился к дверям, Артур поспешил следом, ощущая, как за худой спиной брата разбухает тяжелым плащом гнев.

Подойдя к автомобилю, Роланд резко дернул водительскую дверь.

– Выходи.

Доминик потянулся и лениво выставил на землю ногу, нехотя вышел, закрыл дверь и привалился к машине.

– Где меч? – голос Цоллерна-старшего звучал слишком спокойно, а то, что клокотало у него внутри, казалось, с трудом умещается в этой тщедушной телесной оболочке.

– Я его спрятал. Пока ты дрочишь на него, может произойти кое-что пострашнее ночной потасовки, не думал?

– Где меч? Ты украл его и передал Пеллерэнам!

– Меч в Городе, – спокойно ответил мальчишка, глядя Роланду прямо в глаза. – Ты сам понимаешь, это самое надежное место для него сейчас.

– Ты был в Городе? – ярость и любопытство становятся сообщающимися сосудами.

– Ночью.

– Часто там бываешь?

– В крайних случаях. Опасно идти туда не по делу.

– Опасно для кого?

– Бессмысленный риск…

– Ты отнес его тому, кто управляет им?

– Да.

– Значит, он тоже охотился за мечом, ты для него это сделал?

– Нет. У него игрушки покруче какой-то старой железки. Меч просто приманка.

– Для Мерля?

– Или для тебя?

– Ты можешь провести туда?

– Если меня попросят.

– Хорошо… я прошу провести меня в Город.

Доминик расхохотался, хлопнув себя по коленям и крутанувшись на месте.

– Если попросит он! Тебя туда звали? Кого не зовут, тот не войдет.

– Думаю, скоро у меня будет приглашение.

– Вот тогда и приходите со своими просьбами, мсье Роланд. Нам вообще-то ехать пора, киска, – кинул он Артуру.

– Сегодня я один поеду, – тихо ответил тот. – Отдохни.

_______

– А вы сами видели мсье Бертлена, Софи? – задав этот вопрос, Роланд вцепился взглядом в лицо девушки, не давая ей ни единого шанса соврать.

– Нет, я только говорила с ним по телефону. Мсье Бертлен постоянно путешествует, переезжает с места на место, видимо, это связано с его работой, – ответила девушка.

Через знакомого в городском управлении Роланд узнал, кто владелец и кто оплачивает счета заброшенного дома и заявившись в нужный банк, нашел сотрудницу, которая вела дела Андре Бертлена. Объяснив свой интерес манией библиофила, и аккуратно высыпав на девушку несколько комплиментов, он уже чувствовал, что недоверие сошло на нет. Сыграть увлеченность и страстность Роланду было легко, он, забавно горячась, рассказывал о старинных книгах, о том, что разыскивает сборник заклинаний, который поможет ему в некоторых делах.

– Вы сами звоните ему?

– Нет, ведь он то тут, то там… Он звонит.

– А бывают случаи, когда с ним надо срочно связаться?

– Да, бывают, вот, в прошедшем месяце сильно увеличился счет за электроэнергию, и я…

«Хм, я раскрутил его на деньги частыми посещениями его дома… я ведь включал свет, да и пылесос…»

… отправила письмо на его абонентский ящик.

– Абонентский ящик как-то не похож на средство для срочной связи…

– Он позвонил на следующий день. У него, очевидно, есть доверенное лицо, которое знает, как с ним связаться. Но мы общаемся только так, как я вам рассказала.

– Понятно. Можно мне номер…

– Но… это конфиденциальная информация, Роланд, я…

– Да, конечно, вы не можете передать ее постороннему человеку… Но… – Роланд мастерски сник и трагически вздохнул.

– Ну, только если вы обещаете, что…

– Нет, Софи, я не допущу, чтобы вы рисковали своей профессиональной репутацией! – Цоллерн-старший, чувствовал себя героем анекдота, но понимал, что именно дешевый балаган и поможет ему в итоге получить номер без особых проволочек. – Но… могу я попросить вас…

– Я постараюсь помочь…

– Вы добры, как ангел! Моя просьба, наверное, покажется вам дерзкой, но, может быть… мы пообедаем вместе, когда ваш рабочий день завершится, можно мне номер вашего телефона?

– Почему бы нет, Роланд, – улыбнулась девушка. – Вы расскажете еще о ваших экспериментах с заклинаниями?

– Обещаете, что никому?..

– Да.

– Тогда я позвоню.

_______

Луи Пеллерэн вздрогнул от стука в стекло, первым его порывом было бросится на пол. Он осторожно, прижимаясь к стене, приблизился к окну. Сверху свисала, все еще покачиваясь, капроновая веревка, к которой была привязана большая гайка и бумажка. Луи приоткрыл окно, делая вид, что собирается проветрить комнату, и осторожно выдернул записку.

«ИДИ НА ЧИРДАК», – прочел он.

Доминик всегда писал печатными буквами, и подделаться под него было проще простого.

Луи, стараясь не издать ни звука, вышел на лестницу и пошел вверх. Его этаж был последним. На чердаке его соседки, две сестры с маленькими детьми, сушили белье, иногда они брали с собой ребятишек, и тогда мимо окна Луи пролетали мыльные пузыри, которыми дети развлекались, пока их мамы снимали высохшее и вешали новое белье. Он открыл дверь и стал встревожено ощупывать взглядом белые и пестрые ткани, слабо колыхавшиеся на веревках.

– Пиф-паф! – шепотом сказал кто-то ему на ухо, отчего он снова дернулся, ткнувшись на секунду в мягкий, теплый ужас смерти – какой представляешь в детстве, вжимаясь лицом в подушку.

– Думи, нельзя так!

– Не дрейфь. Времени мало. Слушай внимательно. За мной теперь нешуточная охота. Сюда больше не приеду.

– Я тебя больше не увижу, Думи? Не говори так!

– Лучо, все зависит от тебя. Захочешь увидеть меня – увидишь. Сегодня твоя задача громко завопить перед братьями, что я обчистил тебя и смылся. Заявить, что ты рвешь и мечешь, будешь искать меня, достанешь из-под земли и так далее.

– Постараюсь…

– Да, блять, прояви талант! Встречаться будем в разных местах, договариваться заранее с глазу на глаз. Никаких записок и звонков. Завтра в девять в баре «Уголь», если кто-то не придет, тогда послезавтра в девять в «Людовике». Свои походы по барам можешь объяснить тем, что ищешь меня или заливаешь горе – как хочешь.

– Мне очень тревожно Думи!

– Не очкуй Лучо, поиграем в шпионов, это ж весело!

_______

Артур приехал на фабрику. В выставочном зале стояли в ожидании развески картины. Мишель, Люсиль и еще несколько человек поприветствовали его. Тессо занимался залом «очень временно», как он сказал, пока не найдется постоянный галерист. Первую выставку – к открытию – Мишель и Люсиль взялись готовить сами.

– Нам не хватает денег на освещение, Артур, – Мишель подошел к нему с каталогом галогенных ламп.

– Не хватает? Мы все уже рассчитали, Мишель.

– Да, но я потратил деньги на картины, поэтому нужно еще.

– Картины? Хотелось бы взглянуть.

– Пойдем.

Они прошли в мастерскую Тессо на втором этаже. Несколько больших полотен стояли по стенам, и двое человек снимали с них ткань. Одна из работ уже была развернута лицом ко входу.

– Артур, ты чего встал? – Мишель удивленно оглянулся на Цоллерна-младшего.

Пустынно-просторный пейзаж, виднеющиеся среди облачных скал фигуры в длинных одеждах, отсутствие привычного пространства напомнили Артуру его недавние сны. Вторая картина развернулась к нему, и темная рогатая сущность, окутанная туманом, шагнула с нее навстречу Артуру. Он едва не отшатнулся.

– Чьи это картины, Мишель? – все еще не отрываясь от полотен, спросил он.

– Одного малоизвестного художника. Он инвалид. Очень талантливый и необычный, я хочу помочь ему.

– Где он живет?

– Не здесь, в одном пансионе для инвалидов.

– Я могу навестить его? Я тоже могу чем-то помочь.

– Нет, Артур, – неожиданно жестко ответил Тессо.

Артур удивленно перевел на него взгляд.

– Почему? – спросил он, давая понять, что просьба будет настойчивой.

– Нет и все. Я не буду объяснять! Это не твое дело!

Теперь только Артур обратил внимание на тех, кто распаковывал картины. Они постарались незаметно выйти из мастерской. Парень и девушка. Он видел их, когда гулял в катакомбах.

– Кто эти ребята?

– Мои друзья, а что?

– Так… показалось, – уклончиво ответил Артур, – что раньше мы доверяли друг другу…

Мишель продолжал смотреть на Цоллерна-младшего с вызовом и досадой.

– Ладно, Мишель, я согласен, эти картины нужны. Я посмотрю остальные?

– Конечно. Приходи потом в зал, – сквозь зубы ответил Тессо.

Артур распаковал оставшиеся картины, развернул их к себе и снова отошел к двери. Все они были чем-то схожи, как работы, что привозят художники с пленэра, разные, но пропитанные одним духом, обитающим там. Эти картины были пропитаны синим светом, он шел откуда-то снизу, словно из глаз зрителя, и был проводником в тот несуществующий мир, который, почему-то казался узнаваемым. Пара пейзажей, если можно так назвать пространства, которым нет подобия на земле, фигуры и лики ангелов и существ тьмы, наслоения видений друг на друга – все это очень походило на то, что он ощущал и видел на прошлой неделе под воздействием непонятного «лекарства».

Ему казалось, что еще немного, и он проникнет внутрь, ступит в светлый ручей, навстречу крылатому свету, повисшему над водой причудливым облаком. Он вздрогнул, когда чьи-то руки сомкнулись на его животе.

Первой мыслью было «Эмма», но вскоре он понял, кто это. Ему стало неприятно – в этом объятии он был только объектом воздействия, как и в прошлый раз, глиной, прахом.

«С места в карьер? Ну что ж, отвечу тебе тем же!»

– Люсиль, – негромко произнес он, – ты знаешь что-нибудь о Городе?

– О каком? – спросила она, не проявляя интереса.

– О том, который, по слухам, существует под нашим городом.

Люсиль отстранилась и встала перед ним.

– Такой большой мальчик, а веришь во всякую чушь! – улыбка ее была, пожалуй, слишком веселой, а жест – провела рукой по своим волосам, взлохматив их, – слишком беззаботным. И эта поспешность – сбежать.

– Подожди, я слышал об этом от разных людей. Неужели ты, прожив тут всю жизнь, ничего подобного не слыхала?

– Может и проскользнуло что-нибудь, только мне такие вещи неинтересны, вот я и не запомнила. Мне важно работать, Артур, а не собирать сплетни, которыми детишки себя тешат, – ответила она резко. – У нас сейчас дела посерьезней!

– Что сегодня все на меня рычат? – пожал плечами Артур и продолжил примиряющее. – У меня скоро свадьба, Люсиль, я приглашаю тебя, пока на словах.

– Спасибо. Рада за тебя, – сухо ответила она.

– Кстати, я пригласил еще моего друга – художника, чью картину ты видела в моем кабинете. Кажется, он вызвал твой интерес. Он приедет и привезет свои работы.

– Познакомишь нас? – она успокоилась и видно вспоминала картину.

– Конечно. Возможно, он захочет написать твой портрет.

_______

В комнате Арианы остался аппарат, который не подключили к системе прослушки, он не работал, им не пользовались уже много лет. Так считал средний из Пеллерэнов. Коляска тихо проехала к занавешенному черными портьерами окну, там на подоконнике стоял телефон.

– Что у нас на сегодня, Ларре?

– Ваш брат сказал нам поймать мальчишку, чего бы это не стоило. Как нам поступить?

– Конечно, по возможности нужно выполнить его приказ, Ларре, но не до конца. Дайте пареньку понять, что ему угрожает серьезная опасность, а мой брат пусть считает, что только несчастная случайность не позволила вам сегодня схватить его.

– Не хотелось бы снова получить головомойку, я даже не знаю, как нам появится перед ним с известием, что упустили его.

– Терпение, Ларре, будет вознаграждено. Уверьте его, что вам помешала полиция, и что завтра вы его обязательно схватите.

_______

В ящике стола ждала книга, трудно было понять, почему странные рассказы вызывали такое волнение, казалось, под наклеенными буквами скрыто что-то другое, ради чего, собственно и задумана была книга. Хотелось содрать мелкие клочки, чтобы заглянуть глубже. Однажды несколько слов отклеились и соскользнули с листа. Под ними была пустота.

Книга открыта. Добрый художник

Звонка не было. У двери висел небольшой молоток странной формы, но явно предназначенный для забивания гвоздей. На синей краске филенки было нашкрябано мелом: «Стучите! Если никто не подходит – попробуйте открыть дверь! Стучите громче! Если не открывают – разбейте окно, залезьте в квартиру и берите все, что хотите!»

Взвесив в руке молоток, я подумала, что легкомысленно оставлять открытую дверь да еще вешать возле нее возможное орудие убийства. Я толкнула дверь, она открылась. В прихожей было темно.

– Есть кто-нибудь дома? – крикнула я в направлении светлеющего в конце коридора пространства.

Никто не ответил, я прошла вперед и остановилась на пороге мастерской, источавшей запах всевозможного масла. В дальнем ее углу кто-то зашевелился под испачканной красками тряпкой, и я увидела голову. Из-за густой щетины и синяков под глазами кожа на лице казалась серой.

– Который час? – промычал он, словно губы у него до того размякли, что не могли нормально двигаться.

– Почти полдень, – ответила я, понимая, что зашла напрасно.

– Что тебе нужно?

– Да ничего, – и тут я подумала, может, это не он. – Мне нужен художник Венсан Трене.

– Зачем?

– Он давал объявление…

– А, еще одна, возомнившая себя Венерой! – он съехал с дивана на пол.

– Про Венеру там ничего не написано. Значит, это все-таки вы.

– Я, – прокряхтел он, – Венсан Трене, опустившийся ублюдок, позорящий свою семью, – он поднялся на четвереньки.

– Мне до этого нет дела. Вижу, я пришла зря.

– Этого я не сказал, пока не разглядел тебя, – он встал и воззрился мне в лицо. – Господи! Где тебя так забрызгали краской?

Я не сразу поняла, что это он о веснушках.

– Вам не кажется, что шутка мне не по возрасту? Впрочем, вы настолько не в себе… Я понимаю, что никакой работы сегодня не будет.

– Раз ты пришла – будет!

– Вы пьяны. Я не хочу находиться в незнакомом доме наедине с пьяным человеком.

– Что ты понимаешь? Пьяным я был вчера, а сегодня называть меня надо не пьяным, а больным!

– Может, я ничего не понимаю, но я ухожу.

Он расхохотался.

– Твои реплики напоминают мне слова Алисы, попавшей в Страну чудес. – Пойдем-ка выпьем!

Я хмыкнула. В его глаза было неприятно смотреть, они слезились и были похожи на вытащенные из масла стеклянные шарики, обмотанные ворсистой красной шерстью.

– Нет! Выпьем кофе!

Он добрел до стула, уселся перед мольбертом спиной ко мне и стал лениво мазать кистью на этюде с рекой и пасмурным небом, изображая, что работает. Не поворачиваясь, он сказал.

– Вид у тебя такой, словно ты сейчас топнешь ногой, как трехлетний младенец!

Чтобы как-то примириться, я стала разглядывать картины.

Черная женщина со змеиной спиной заползла на половину полотен. Почему-то сразу подумалось, что это его бывшая злосчастная любовь, вокруг нее все цвета были душными, и воздух медовой консистенции стекал на нее с потолка или наползал из окна и вызывал спазмы в горле. Пейзажи меня не впечатлили, впрочем, они вообще редко меня трогают. А вот залитые холодным солнцем пустые комнаты – понравились. Наверное, это было после ухода змеиной женщины, а может быть, в каком-то другом доме, в доме, где он провел детство или юность.

– А кто это? – спросила я, глядя на портрет солидного старика в коричневой блузе, с оранжевым шейным платком и шевелюрой, напоминающей по цвету кору березы – в шелковой седине пестрели черные прядки.

– Отец, – брякнул он, не повернувшись ко мне, а откинувшись на спинку стула и сильно запрокинув голову. – Мэтр в себе! – Он вернулся к своей мазне.

– Что это значит?

– Я так называю его потому, что он все время находится как бы внутри себя, и его оболочка равна для него целому свету. Оттуда, изнутри, он видит мир только таким, каким привык его видеть на своих полотнах, поэтому многие из них до того схожи, что трудно различить их – десять лет назад он писал так же, двадцать, тридцать, сорок… Он нашел себя и теперь боится потерять. А когда он заходит сюда и видит, как я живу и что пишу, он свирепеет. Это я называю «мэтр вне себя». – Он хохотнул, потом шумно вздохнул, даже всхлипнул. – Он тяжело переживает, что его сын не стал маститым художником, не стал его копией. Общается со мной по большому секрету от своих коллег, таких же мэтров в себе, и от своих чопорных друзей.

Он встал и пошел в коридор, кивнув, чтобы я шла тоже. Мы пришли на кухню. Вид этого помещения навевал мысли не о еде, а скорее о голоде.

– Схожу куплю вам хлеба, а вы пока сварите кофе, – сказала я. – Кофе-то есть?

– Есть, преотличный. Мне привезли в подарок из Бразилии.

Выйдя на улицу, я решала – стоит ли возвращаться. Купила багет и сразу отломила большой кусок. Позавтракать мне не удалось из-за ссоры с теткой. Мне нужны были деньги, чтобы продолжить заниматься в театральной студии. В этом году наши должны были поехать на фестиваль, а это возможность быть замеченными. Некоторые девушки из студии подрабатывали натурщицами – в соседнем зале собирались три раза в неделю художники и рисовали людей в костюмах и обнаженных. Я тоже несколько раз позировала там, но за место на подиуме постоянно была чуть ли не драка среди наших, и я не хотела в ней участвовать. Да и Лир, такое прозвище было у нашего руководителя, очень скептически относился к этому ажиотажу и шутил, что скоро девушки докатятся до съемок в порно. Если этот алкоголик будет нормально платить и вести себя прилично, я смогу скрывать от Лира источник своего дохода, раз его это смущает, решила я.

Я вернулась к его двери, снова взвесила в руке молоток, не знаю зачем. Вошла в квартиру и прошла на кухню. Только теперь я заметила ведущую из коридора лестницу на второй этаж.

– У вас двухэтажная квартира? – спросила я Венсана, который, видимо, умылся и выглядел гораздо бодрее. Мы сели пить кофе. Он пах горелой сковородкой, а на вкус был омерзительно кислым.

– Квартира огромная, в ней можно заблудиться, с другой стороны, когда приходят гости, легко спрятаться, – улыбнулся он.

– Зачем звать гостей, если от них хочешь спрятаться?

– Ну точно, Алиса в Стране чудес! Твое воображение еще не встало с горшка? Зовешь в гости одних, а с ними приходят и другие, те, от которых иногда нужно прятаться!

– А-а. Хорошо, когда есть куда позвать гостей…

Он заглянул мне в лицо с одной стороны, потом с другой, заигрывая со мной словно с дитятей.

– Хочешь стать моим вторым квартирантом?

– А кто первый?

– Мой друг, тоже художник. Можешь получить в пользование комнату за работу натурщицей.

– А когда вам надоест меня рисовать, сколько это будет стоить?

– Чего загадывать? Ну, точно дешевле, чем у кого бы то ни было.

– С чего такая щедрость – вам что не нужны деньги?

– Мне завещали не быть жадным две добрые феи – моя тетя и кузина. Тетя, умирая, оставила мне приличную сумму, а кузина сдает мне эту квартиру за копейки, плачу я ей из денег, которыми одарила меня ее мать.

– Нет, мне деньги нужны.

– Ладно, живи тогда просто так.

– Нет, спасибо.

– Как хочешь.

Допив, он ушел в мастерскую, наворачивал по ней круги, когда я вошла, словно крутил внутри себя ручку, которая заведет мотор.

– Ты – комок. Круглое тело, спящее внутри себя, – сказал он, включая обогреватель. – Ты планета, внутри которой горячее ядро, ты абсолютно круглая. Ты зародыш, спящий в утробе, сконцентрированный вокруг пульсирующего центра, дающего ему питание…

Это было похоже на задание для этюдов, которые давал нам Лир. Я представила Лира, как он сморит на меня, как подходит и поправляет позу, если считает ее недостаточно изящной.

– Что ты встала? – услышала я хриплый голос Венсана. – Раздевайся.

_______

Наши встречи с Гого становились все более однообразными, я пыталась представлять Лира, но Гого был настолько не похож на него, что я все время сбивалась, это злило меня и мое раздражение переносилось на Гого, хоть он старался, как мог. Когда я сказала, что позирую Венсану, он устроил чуть ли не сцену, но я его быстро осадила, спросив, не хочет ли он оплатить мое обучение в студии. Мне пришлось наконец признаться тетке, чем я зарабатываю, она обругала меня шлюхой, потом попыталась предостеречь от возможных бедствий и под конец сказала, чтобы я не смела больше ходить к Венсану. Я ушла в свою комнату и в очередной раз за последний год собрала вещи.

_______

Венсана я встретила еще на улице. Он шел к дому с пакетом из аптеки.

– Вы заболели? – спросила я.

– Нет, Диего болен.

– Ваш друг-квартирант?

– Да.

– Что с ним?

– У него рак. Операция уже невозможна. Он бросил жену, когда узнал это, и теперь живет у меня.

– Я тоже буду у вас жить. Деньги мне по-прежнему нужны, но я могу вам готовить и убираться в квартире.

– Подходит. На что идут мои деньги? – он впервые поинтересовался моими делами.

– На театральную студию.

– А, звезда Голливуда?

– Что вас на крайности тянет – то вам Венеру подавай, то звезду Голливуда. Я обычная девушка.

Он расхохотался.

– Сама ты так не думаешь! Ты пуп земли, ядерный взрыв, комета Галлея.

– Лестно, конечно… Я могу вещи к вам перевезти?

Мы дошли до дома, он так и не ответил, вернее, он промычал что-то, но думал явно о другом, так что я не поняла – могу или нет. Открыв дверь в квартиру, он взял меня за руку, за запястье, и повел по коридору.

– Вот комната, – сказал он распахивая дверь. – Это моя любимая комната, тут жила моя кузина, и когда я приходил к ней в гости, мы резвились здесь с ее игрушками, ну а потом, когда подросли, – просто резвились.

– Почему вы сами в ней не живете, если она ваша любимая? – я проверила, запирается ли она изнутри.

– Ты ничего не понимаешь, – в который раз сказал он, – она для женщины.

_______

Позирование у Венсана напоминало мне занятия в студии: он рисовал образ, в который принуждал меня влезть, и очень бесился, когда я не могла понять его. Я представляла Лира, хотя Лир никогда не бесился – он взрывался какими-то полурыданиями или разражался демоническим хохотом.

Я попросила ребят из студии вечером, после занятий, помочь перетащить мои вещи к Венсану. Тетки не было дома, и все прошло тихо. Вереница молодых людей, идущих по улице, была похожа на караван верблюдов, и очень забавляла меня. Гого я звать не стала, чтобы не портить настроение. По случаю моего вселения Венсан устроил пирушку, мы пили, играли для него сценки, которые ставили в студии, танцевали в его большой мастерской, а потом стали мазать друг друга красками. Венсан в это время уже спал.

_______

Утром я проснулась от стука. Я не сразу поняла, где нахожусь. Лежала и разглядывала зеленые обои с расплывчатым дамасским узором, потом свои руки, на которых были разноцветные пятна. Стук не прекращался, наоборот, он перешел в какое-то остервенение. Он раздавался сверху. Я встала и подошла к лестнице – стук шел из комнаты на втором этаже. Я поднялась. Дверь была приоткрыта.

Он стучал молотком об железную спинку кровати – черный бородач, обглоданный смертью. Я просунула голову в дверь и крикнула ему:

– Что вы стучите?

– Я охрип звать этого ублюдка Венсана!

– Вам что-то нужно?

– Позовите Венсана!

– Хорошо, успокойтесь.

Я постучала в комнату Венсана, но в ответ не услышала ни звука. Пришлось идти в мастерскую. Венсан спал там на затертом диване, где валялись тряпки, которыми он вытирал руки или холст во время работы. Я растолкала его и передала просьбу Диего. Он кое-как поднялся, бормоча какую-то ерунду, и пошел на кухню, чем-то звякал, шуршал, потом ушел наверх. Оттуда донеслась ругань Диего. Я улеглась на полу в мастерской, созерцая последствия нашей вчерашней гулянки и думая, успею ли убрать все до занятий в студии.

Вскоре вернулся Венсан. Я приготовила завтрак, и мы сидели на кухне, вяло жуя.

– Почему Диего не больнице? – спросила я.

– А ты хотела бы остаток жизни в больнице провести? Это он сейчас не очень, а недавно рисовал тушью, я даже его гулять выводил, думаю, ему скоро снова станет лучше. Ему выписали новые уколы.

– Вы сами делаете?

– Да, Диего не любит врачей. Как тебе жилье?

– Гораздо лучше предыдущего. Я могу приглашать к себе кого-нибудь?

– Да, голых девушек.

– А голых мужчин?

Он хмыкнул.

– Раз уж я тут живу, мне бы не хотелось, чтобы двери в квартиру были открыты и у входа висело потенциальное орудие убийства, это во-первых, – сказала я. – И во вторых, надо выбросить эту бразильскую гадость и купить нормальный кофе.

– Ты определись, отравили тебя в прошлой жизни или молотком пристукнули, – сказал Венсан. – Я выбираю кофе, а молоток пусть остается – он мне нравится.

В быту он был мирным, никогда не привередничал, не пенял мне на то, что я почти не убираюсь и вся моя готовка заключается в том, чтобы сделать бутерброды и порезать салат. Иногда, правда, мне самой хотелось чего-то другого, я делала рагу или пасту, но такое бывало редко.

Через несколько дней мы пришли вместе с Гого. Венсан еще был в мастерской – я услышала постукивание молотка – он натягивал холст. Я надеялась, что мы пройдем незамеченными, но как только мы подошли к моей комнате, он показался в дверях.

– Де-евочка, – протянул он придурошным голосом, каким обращаются взрослые дяди к маленьким, – какая у тебя красивая ку-уколка! Как ее зовут?

Гого, переведенный в неодушевленные предметы, не знал, как себя проявить. Я молча увела его в комнату.

_______

Лир обещал, когда окончатся занятия проработать со мной монолог из «Пиппы», но после нашей группы у него была еще одна. Я сказала, что подожду в костюмерной, чтобы не мешать. Я подслушивала и сделал вывод, что нас он любит больше, а с ними сух и раздраженно-придирчив. Я дождалась, пока они разойдутся, опасаясь, что он забудет обо мне. Но вдруг услышала, как он зовет меня. Не знаю, зачем я впопыхах улеглась на банкетку и притворилась спящей. Он зашел, постоял немного в дверях.

– Катрин! – позвал он шепотом.

Потом подошел, присел на корточки рядом со мной и стал легонько тормошить меня за плечо. Я как могла изобразила глубокий сон. Его пальцы прикоснулись к моей скуле. Он стал гладить мое лицо, негромко приговаривая: «Катрин, проснись, проснись детка!» Я открыла глаза. Извинилась. Он мягко улыбнулся. Мы пошли в зал, разобрали монолог, он дал мне несколько советов, а потом посмотрел на часы и сказал, что ему уже пора. Какую-то часть пути мы прошли вместе. Несколько дней потом я, лежа в своей комнате, вспоминала это блаженство – его пальцы на моей щеке, и заливалась слезами.

Венсан и Лир были похожи в своем отношении к работе – ради нее они забывали все. Венсан иногда пребывал в депрессии, от которой его спасала только бутылка, а как было с Лиром, я не знаю, я никогда не видела его мрачным, но он всегда был печален. Венсан же, когда не хандрил, был весел. Его манера общаться, ироничная, прямая, признание прав собеседника на иронию в его адрес мне нравились. Лир тоже часто шутил, но более тонко, он мог быть жестоким, если обнаруживал в ком-то излишнее самолюбие или стремление к комфорту. Лир часто повторял нам, что комфорт – могила хомо сапиенс. Венсан удивлял меня тем, как заботился он о Диего, безропотно терпел его ругань, в большинстве случаев незаслуженную. Он устраивал его поудобнее на постели, чтобы тот мог рисовать, или выводил бородача гулять. Диего мог швырнуть в него банкой с тушью, или тарелкой, в которой Венсан принес ему еду, его истерики по поводу того, что ему плохо, и никто этого не понимает, меня выводили из терпения, хотя я напрямую с ним почти не общалась, а только наблюдала за их отношениями с Венсаном. Наверное, жена Диего и та не смогла бы лучше ухаживать за ним, чем это делал Венсан.

С Гого мы уже давно не виделись, и мне даже было не интересно, завел он себе кого-то или еще помнит обо мне. Я ходила теперь в странный клуб под названием «Электра». Там собиралась тусовка таких же бездельников, как я, и было бы безумно скучно, если бы мы не разыгрывали там сцены неземной любви. Несколько трубадуров, кто мог складно плести монологи, вертелись вокруг девушек, что были остры на язык и импозантно одеты, остальные составляли планктон, вздыхавший в такт действу. Часто это было забавно, мы шутливо разыгрывали влюбленность и ревность, драмы и комедии, и время пролетало незаметно, а тяжелые мысли выветривались из головы вместе с парами алкоголя. Я стала ходить туда после того, как однажды в захудалой кафешке случайно увидела Лира с Дени, пареньком, несколько раз приходившим на наши занятия в прошлом году. Тогда все подумали, что ему не понравилось в студии, и он не стал заниматься, но, видимо, он просто приходил к Лиру, студия его не интересовала. Лир с Дени сидели на диване в углу, я хотела подойти к ним. Они не заметили меня. Когда я приблизилась, поняла, что нужно уходить, – они целовались. На следующем занятии я, когда все ушли, спросила Лира: «Вы любите Дени?» Он посмотрел на меня с сожалением. «Мы вместе уже три года, Катрин, мне жаль, но я не та персона, которая тебя может интересовать. Все впереди, детка!» – подбодрил он меня.

Диего и правда оживился через некоторое время. Теперь он постоянно рисовал. С остервенением черкал он на листах пейзажи Андалузии, стараясь вычерпать до дна свои воспоминания. Несколько раз мы выводили его гулять. Правда, прогулки радости ему не доставляли. Вместо того чтобы наслаждаться прекрасной погодой, которая стояла в те дни, он только зудел о том, что все смотрят на него, видят его немощь и в душе глумятся над ним, или осторожно жалеют, открещиваясь от ужаса подобного положения. Однажды, когда они с Венсаном были на прогулке, я убиралась в комнате Диего. Из любопытства я заглянула в шкаф и комод, а еще в ящики стола. В нижнем ящике лежал маленький пистолет и несколько патронов в коробке. Я завернула это в тряпку и унесла к себе. Мне и молотка у двери было достаточно.

Через пару недель Диего стало хуже. Он почти не мог есть, я готовила ему протертые супы, чтобы хоть что-то влить в него, Венсан кормил его с ложки, он плевался, орал, кашлял, потом начинал блевать. Мне приходилось помогать Венсану убирать это все. Больной вел себя отвратительно, и мне было почти не жаль его, я желала ему поскорее сдохнуть и находила свои пожелания гуманными.

Как-то утром, когда мы сидели на кухне после изнурительной процедуры кормления Диего, Венсан взял меня за подбородок и сказал:

– Хочу написать твой портрет. Считай, что это повышение!

– Это что будет бесплатно? – спросила я.

– Маленькая меркантильная мерзость, сколько ты хочешь получить?

– Меня устраивала оплата за работу, вы задаете вопрос, который наводит на мысли о том, чтобы пересмотреть сумму!

– Ах ты рыжая злючка! Я хочу написать тебя злой!

– Не получится – я просто ангел.

– Ангел, – подтвердил он, – кусачий.

_______

С портретом было тяжело. Венсану никак не удавалось выразить то, что он хотел, хотя, по-моему, получалось похоже, но его не устраивал результат. Он бесился. Несколько раз он выгонял меня из мастерской – ему казалось, что я издеваюсь над ним, нарочно меняя выражение лица, хотя я ничего такого за собой не замечала. Я думала о том, что он слишком вымотан возней с Диего, поэтому работа застопорилась. В иные дни было ощущение, что Диего вот-вот умрет, но ему вдруг становилось лучше, и мучениям Венсана не было конца. Хотя он, видимо, не считал это мучениями. Иногда мне казалось, что Венсан святой.

Несколько раз со времени моего вселения в его квартиру у него бывали гости. Днем чаще приходили покупатели – Венсан настаивал на том, что его работы любят солнечный свет и созерцать их надо в светлое время суток. Вечером приходили приятели. Венсан звал меня, но мне не хотелось находиться среди этих людей одетой и одновременно голой на картинах. Иногда я слышала из его комнаты любовную возню, это были романы на одну ночь, такой вывод я сделала, прислушиваясь к голосам женщин, бывавших у него.

_______

Венсан нравился мне, когда был трезвым, но в это время он либо работал, либо пропадал в своей черной меланхолии, а на подвиги любви он был готов только когда выпивал. Мне он в таком состоянии был противен. Я думала иногда напиться вместе с ним, чтобы мы совпали, но от этих мыслей мне становилось совсем плохо, я шла в «Электру» и надиралась там за чужой счет.

Однажды днем, вернувшись из аптеки, Венсан сказал:

– У Диего скоро день рождения. Хочу устроить выставку его работ в мастерской, позвать его друзей.

– А Диего будет присутствовать?

– А как же! Он пока еще жив! Без него получатся какие-то поминки.

– По мне – очень сомнительная затея, – тихо сказала я.

– Мы справимся. Завтра надо будет навести порядок и развесить его работы.

_______

Целый день мы отскребали мастерскую, убирали картины Венсана, освобождая место для почеркушек Диего. И когда Венсан принес листы из комнаты друга, когда мы развесили большие по стенам, а маленькие прикрепили к чистым холстам, стоящим на мольбертах, собранные вместе они произвели в спокойном пространстве мастерской оглушительный вопль. Эта черная страсть, которой, он, казалось, был пропитан, выплеснулась на меня, и я влюбилась в его иссушенные испанские пейзажи, в дерзкие штрихи, в которые он вложил без остатка последние крохи своего существования, в горечь утраченных счастливых дней, что изливалась на листы струями темной крови. Я почувствовала, что все его крики, ругань, остервенение проистекают из этой неуемной любви к жизни, трудной, забирающей у человека всю радость и силы, но нуждающейся в воспевании любыми средствами, для Диего – злыми росчерками пера, раздирающими бумагу.

Я стояла перед большим листом, который он сделал, видимо, еще до того, как я поселилась здесь, тогда он еще мог сидеть за столом. Венсан подошел ко мне сзади и обнял меня, положив подбородок мне на плечо.

– Убери грабли, – сказала я. – Еще куча дел.

– Звучит обнадеживающе, – хмыкнул он.

_______

В день рождения Диего, мы с Венсаном поднялись к нему и, поздравив именинника, который только молча кивнул, сказали, что его ждет сегодня скромное торжество, поэтому нужно привести себя в порядок. На удивление, Диего не осыпал нас бранью, он позволил Венсану умыть и причесать себя, и даже немного поел самостоятельно. Ближе к вечеру, когда должны были прийти гости, Венсан на руках спустил его вниз и усадил в кресло. Диего был строг со своими друзьями, он одной-двумя фразами сводил начатый с ним разговор на нет. Никто не смел улыбнуться, напряжение потихоньку заполняло комнату, мне казалось, что воздух издает монотонный гул. Венсан старался отвечать на все вопросы, которые задавали Диего, а тот только злобно цыкал или кашлял. Кто-то спросил, можно ли купить работу.

– Успеется, – бросил Диего.

– Почему нет, Диего? – осторожно спросил Венсан, – Альбер завтра уезжает, разреши ему купить этот лист.

– Конечно, – каркнул Диего, – хочешь за счет моего таланта вернуть деньги, которые потратил? Подождал бы хоть, пока я умру, мразь!

– Мне ничего не нужно, – спокойно ответил Венсан, – если хочешь, просто подари эту работу своему другу.

– Другу? Нет у меня тут друзей! Все пришли поглазеть на умирающего, но никто не понимает, как это, каждый день мучится, ждать, когда же, наконец, треклятое сердце остановится! Что вы знаете, твари? Кто из вас испытал то же, что и я? А ты, – обратился он к Венсану, – небось, возомнил себя моим благодетелем? А ты расскажи всем, как ты тут пьешь и трахаешься, слыша, как я реву от боли, как ты забываешь вовремя делать мне уколы, ублюдок!»

Гул тишины, в которой словно висели его плевки, лишил меня остатков терпения.

– Да как вам не стыдно! – закричала я на бородача. – Как вы смеете упрекать Венсана! Никто из нас не виноват, что это случилось с вами! Венсан заботиться о вас, а в ответ получает только ругань и злость! Вы неблагодарный мерзавец! И мне наплевать, что вы скоро умрете! Я говорю вам, что вы – самовлюбленный эгоист, раз так относитесь к другу, который пытается скрасить вашу жизнь, выбиваясь из сил. Вы дрянь, даже если вы талантливый художник!

Я вылетела на улицу, быстро дошла до сквера и плюхнулась на скамейку. «Больше туда не вернусь, – думала я, – попрошу кого-нибудь забрать мои вещи…» Домой я тоже не собиралась. Была мысль поплакаться Лиру о моих несчастьях, вдруг он предложит пожить немного у него, но я представила себе, что каждый день буду видеть их с Дени, и поняла, что не хочу. Я пошла к подруге, одной из тех, с кем мы зажигали в «Электре». Она скептически отнеслась к тому, что я разделю ее одиночество, но не отказала, предупредив только, что через неделю вернется ее парень. Неделю я провела валяясь на матрасе, постеленном для мня на полу, и размышляя, чем я хочу заняться, чтобы заработать денег на студию и комнату. Пришла к выводу, что не хочу заниматься ничем. Не представляю, что буду где-то работать кроме как в театре, не желаю заниматься никаким видом скучной человеческой деятельности, хочу, чтобы деньги сваливались откуда-нибудь с неба или я находила их каждое утро под подушкой.

_______

Я долго стояла перед синей дверью, держа в руке молоток и борясь с желанием разбить стекло. Все во мне восставало против того, что именно Венсан оказался человеком, который может обеспечить мое бездеятельное существование, не особо обременив своими притязаниями. Но это было именно так. Я толкнула дверь и вошла. В мастерской его не было, в комнате тоже. Я побродила по дому, заглянула к себе – все было так, как в день моего ухода. Не вытерпев одиночества, я стала подыматься по лестнице, думая, что если Венсан там, незаметно позову его, но не буду разговаривать с Диего. Дверь была распахнута, я заглянула внутрь. Пустая кровать, груда белья на полу, стол заваленный листами, ведро и швабра, брошенные посреди комнаты. Венсан сидел на подоконнике, свесив ноги на улицу.

– Где Диего? – я подумала, может, он в больнице.

– Диего умер, – ответил он, не поворачиваясь, просто и спокойно.

– В тот день?

– Нет, на следующую ночь.

Венсан вернулся в комнату. Похоже, что он предыдущие несколько дней не пил. Это было удивительно. Он выглядел помолодевшим и безумно усталым.

– Как ты? – спросила я, подходя к нему.

– Да вот, убираюсь, – ответил он, – комната теперь свободна, надо бы обои поменять.

– Будешь сдавать?

Он пожал плечами. Подошел вплотную, взял меня за подбородок, провел пальцами по моей шее и груди. Я закрыла глаза и представила Лира.

Непослушный сквозняк

За поворотом жил знакомый непослушный сквозняк. Она развернула ладонь, чтобы почувствовать, как он ткнется в руку прохладной упругой мордой, а потом потрется о колени тканью платья. Решая, выпить ли сначала кофе под бело-синим козырьком, или подняться к себе, она остановилась у того столика, где он поджидал ее в день их знакомства. Стоило ли уезжать – возвратившись, она неминуемо найдет его везде. «Не ходи за мной по пятам! Ты словно кот, который пометил все углы! А впрочем… будем жить как добрые соседи – ты чужой кот, забрел в мой сад и счел его своей территорией… Пока ты мне не мешаешь, разве я буду обращать на это внимание?» Она села за столик. Проехавшая мимо машина была похожа на его автомобиль. Интересно, валяются ли еще там под ковриком мелкие разноцветные бусины? Нитка оборвалась, зацепившись за его запонку – он схватил ее за волосы, резко развернув к себе, и на них брызнули прозрачные разноцветные капли…

Она встала и прошла в подъезд, пошла наверх, считая ступени, в попытке отбиться от воспоминаний. Отколотый кусок штукатурки на стене – она словно все еще чувствовала его край, врезáвшийся в лопатку, когда они возле этого окна… «Звук хлопка одной ладонью» – звук удара его руки по перилам, звук вибрирующих досок и металла…

Только в квартире, среди множества вещей, налетевших на покинувшую их хозяйку со своими радостями и жалобами, она понемногу успокоилась и, сменив одежду на домашнюю футболку, пошла варить кофе, предусмотрительно купленный в магазинчике на железнодорожной станции. Она напевала, дружески постукивая ложечкой по бокам чашки и сахарницы, и не сразу обратила внимание на шум в подъезде. Какой-то непонятный шорох раздался из прихожей, она прислушалась и вздрогнула, когда зашипел убежавший кофе. В наступившей затем тишине теперь уже явственно повис звук человека – судорожный вздох или всхлип. Она выглянула, думая, что оставила открытой дверь и звук раздается с лестницы, может быть, кто-то целуется там, почему-то решила она. Дверь была закрыта. Помотав головой, чтобы избавиться от наваждения она пошла обратно, но сама не зная зачем обернулась и уставилась на вешалку с одеждой. Между мохнатой кофтой и голубым дождевиком блестел глаз, темный, обрамленный красным. Она шарахнулась назад.

– Тише! Только не открывай рот! – услышала она и одновременно с этим увидела руку, раздвинувшую одежду, и черную голову.

Он появился весь – худой, грязный, с пугающим юным и очень взрослым лицом, один глаз почти утонул в центре темного бугра, другой с полопавшимися капиллярами на белке сверлил ее в отчаянной надежде, из носа недавно шла кровь.

– Я ничего тебе не сделаю… дай мне воды и… позвонить мне надо.

Весь в ссадинах, со взъерошенными черными волосами, в драных джинсах и грязной футболке, странный подросток с завораживающим голосом – он никак не вписывался в реальность этого дня, и девушка разглядывала его, не отвечая и как будто не понимая его слов.

Он успокоился, сел на пол и несколько раз глубоко, но очень осторожно вдохнул, продолжая смотреть ей в глаза.

– Да… – вдруг спохватилась она, – тебе нужна помощь! За что тебя так? Иди умойся, попей, я вызову скорую.

– Нет, позвони… – Он назвал номер. – Спроси Артура фон Цоллерна.

– Артура?

– Знаешь его?

– Да. Что ему сказать?

– Чтобы приехал за мной.

– Что с тобой случилось?

– Да ничего, – с трудом поднимаясь на ноги, ответил он, – видишь, я жив-здоров, просто мопед свой далеко отсюда оставил. – Он ушел в ванную, она слышала, как он отплевывался, а иногда шипел и постанывал, но заглянуть не решилась.

Она набрала номер.

– Артур?

– Франс! Ты вернулась!

– Да, у меня тут… в общем, парень какой-то, его, видно, избили, он просил тебе позвонить. Сказал, ты должен приехать за ним, потому что он мопед где-то оставил, но знаешь, его надо в больницу везти!

– Волосы черные и дырявые штаны?

– Да… молодой совсем. Кто это?

– Водитель мой… Как он попал к тебе?

– Не знаю, наверное, я дверь не закрыла, и он зашел…

– Больше ты ничего не слышала, не видела?

– Нет… Я как-то не обратила внимания, прости… Кажется, шум какой-то был в подъезде, но я…

– Никому кроме меня не открывай, я сейчас буду, – торопливо сказал Артур и повесил трубку.

– Кто это был, Доминик?

– Куда мы едем, ты чё заблудился? – мальчишка отвернулся к окну.

Артур понимал: для того, чтобы не заметно было, как он иногда сжимает зубы или морщится от боли.

– В клинику.

– Нет! Не хочу, чтобы меня просвечивали, разбирали по косточкам, да, чего доброго иголки в жопу втыкали!

– Что ты как маленький? Тебя должен врач осмотреть!

– Снять побои? Думаешь пригодиться?

– Пригодится? Кто это был?

– Уже знакомые нам парни. Давай, разворачивайся!

– Сможешь их описать? Как ты на них наткнулся?

– Ну… поехал посмотреть, как бог подземного мира беситься будет.

– Мерль?

– Я же ему тоже сообщил, что меч теперь в Городе живет. Так хотелось глянуть, хоть одним глазком.

– Что увидел?

– Ха! Бегал и орал! Собрал всех своих подчиненных и орал, жаль, я не слышал, что именно. Да поверни ты уже, а то я сейчас дверь открою! Не поеду я к коновалам, свои лекарства есть!

– Что за день сегодня, – Артур остановил машину. – Полгорода перекрыто! И тут ремонтные работы!

– Так это король канализаций решил всерьез взяться за поиски меча.

– Хочешь сказать, он ищет Город, прикрываясь ремонтом подземных коммуникаций?

– Он не знает, где, конкретно копать, но с его рвением… скоро придется уходить всем.

– Много там людей?

– Я, блять, туда перепись ходил проводить? – мальчишка засмеялся, но тут же скрипнул зубами и отвернулся.

– Ребра? Давай врача домой вызову, если уж так не хочешь в клинику?

– Иди нах.й! Просто надо заглотить таблеточку и поспать. Мы доедем уже?

_______

Никто из домашних, к счастью, не встретился на пути. Артур довел мальчишку до комнаты. Тот быстро стянул с себя одежду и лег.

– Достань сумку там, – кивнул он.

Артур вытащил из-под кровати сумку. Доминик подвинулся к краю, запустил руку внутрь, вытащил что-то и быстро засунул в рот.

Артур наблюдал, как постепенно сходит со сведенного болью лица напряжение, как затуманивается взгляд мальчишки, дыхание становится медленнее. Он казалось, заснул. Артур посидел немного на кровати, думая о том, что чем красивее человек внешне, тем страшнее смотрятся на нем ссадины и синяки.

Доминик вдруг вынырнул из забытья.

– Сидишь? – улыбнулся он. – Прям как в детстве…

– А что было в детстве? – осторожно спросил Артур, не слишком рассчитывая на ответ.

– Я многое помню смутно, даже сомневаюсь, помню я, или мне это приснилось, – пробормотал мальчишка. – Совсем маленьким я жил в большом светлом доме, с бабушкой, она там служила. Потом бабуля увезла меня в свой дом, в деревне. Мы жили там с ней и ее пьяницей сыном. Помню, все время просил ее выгнать его из дому, потому что он плохой. Он напивался, они ругались, кричали, он бил ее, она старалась спрятаться, он рыдал, она его прощала…

Артур слушал этот полусонный монолог с удивлением. Казалось, тайное желание рассказать о себе, так крепко им удерживаемое, теперь из-за его слабости вырвалось на свободу, и поток слов сам по себе начинает исцелять его.

– Потом она умерла. Я проснулся утром, пошел к ней в кровать, а она лежала, как-то странно завалившись на бок, и была уже холодная. После ее смерти я мало что помню, только ощущения – помню, что все время мерз и хотел есть. Иногда незнакомые люди приводили меня в какие-то дома, там я наедался до одурения, согревался и становился сонным и безвольным, мне было уже все равно, что кто-то раздевает меня, обнимает, целует. Часто это приносило боль, но она была не сильнее, чем страх снова оказаться ночью на улице. Хотя через какое-то время это снова случалось. Сколько я так жил – не знаю, я не думал тогда о времени. Не умел ни читать, ни считать, я и сейчас не слишком-то… Был момент, когда я чуть не кинулся. Не знаю, что со мной случилось, видно, заболел или избил кто… или передоз…

Голос был слабым, монотонным, но Артуру казалось, что он видит все это как свои воспоминания.

– Я открыл глаза и увидел свет из угла, и вспомнил, что до этого постоянно видел черную пасть, я пытался отодвинуться от нее, закрыть руками лицо, но ничего нельзя было сделать, она была вокруг, я висел посреди пропасти в темноте. Свет был от маленькой лампы в углу комнаты. Пытаясь разглядеть, я понял, что лежу где-то в тепле и тишине и страшно хочу жрать. Человек приблизился ко мне, это оказалась женщина, я не мог назвать ее ни старой, ни молодой, она была очень некрасивая, толстая и вся в розовых бородавках, а голос у нее был хоть и хриплый, но добрый, и глаза веселые. Она улыбнулась мне и принесла чай, пахнущий травой. Я хотел поднять руку, взять чашку и не смог. Я заржал. Она тоже хмыкнула, присев на постель, мы с ней смотрели друг на друга и смеялись, потом она подняла меня, подпихнула мне под спину подушку, взяла мои руки и вложила в них теплую чашку. Я пил, и мне все было так чудно, будто я с луны свалился и совсем не знаю, как здесь все…

Она кормила меня, поила, обтирала меня какими-то жидкостями, а я только лежал и наблюдал за ней или дрых. Иногда к ней кто-то приходил, тогда она задергивала занавески у моей постели, я слышал тихие голоса, постепенно я понял, что она продает что-то –лекарства или наоборот яды. Потом я смог сидеть, я по-прежнему ничего не делал, но однажды она подошла ко мне с глиняной миской, в которой были какие-то семена и попросила выбрать почерневшие и скрюченные. Конечно, я взялся за дело, но скоро устал и закимарил с миской на коленях. В следующий раз я сам спросил, чем ей помочь, и она дала мне растирать какой-то зеленый порошок, сказав, чтобы я не вздумал его лизнуть. Я перетирал его сколько хватило сил.

Потом я смог вставать, поправился, и мы с ней вместе занимались ее всегдашней работой – готовили из растений порожки, мази, настои. Я многое узнал от нее, все было удивительным, я словно попал в сказку, где все было возможно. Можно было замедлить или ускорить время, исцелить или заставить медленно чахнуть, можно было умереть и воскреснуть, приворожить кого угодно. Она любила повторять, что только любовь не подчиняется нам, а все остальное – подвластно. Приворожить можно надолго, но если любовь не вспыхнет, привязанность вскоре выродится, выгорит в мучение.

Я долго прожил у нее – несколько раз была зима, она любила зиму, особенно дни, когда нельзя было выйти на улицу из-за ледяного ветра. В такое время мы рано ложились спать, потому что успевали сделать все, что наметили, не отвлекаясь на посетителей, и перед сном она давала мне какой-нибудь шарик. Если я болел, он помогал поправиться, а если нет, просто приносил сны. В этих снах мы уносились очень далеко, иногда каждый сам по себе, иногда вместе – это были классные места и такие приключения, что я ждал их повторения и упрашивал ее снова устроить нам прогулку по другим мирам. Она смеялась и говорила, что если часто уходить глубоко в сны, жизнь будет казаться слишком скучной, а это хреново.

Однажды она вернулась домой и сказала мне собираться. Вещей у меня почти не было, только те, что на мне, но она сказала, что я должен взять с собой ее лекарства на всякий случай, а остальное и так всегда при мне – в голове и сердце. Я спросил, куда мы пойдем, и она ответила, что отведет меня туда, где я буду в безопасности. Я не чувствовал, что мне что-то угрожает, но замечал, что она тревожилась в последнее время. Я сказал, что ничего не боюсь, и пусть даже я сдохну, но не хочу разлучаться с ней. Она села рядом со мной и засмеялась. «Дать тебе отворотное зелье?» – спросила она, и я ответил, что любовь ей неподвластна. «Это верно, – согласилась она, – как верно и то, что живем мы не только для себя, и что наши судьбы сплетаются с судьбами других людей».

Она встала позади меня, положила руки мне на голову и велела закрыть глаза. И я увидел то, о чем она говорила. Я был в каком-то большом саду, там было много народу и каждый был занят чем-то своим. Я разглядывал их, пытаясь понять, зачем я здесь, а потом я начал видеть, что всех нас накрывает одно большое прозрачное покрывало из разноцветного воздуха, я поднял руки и всколыхнул это покрывало, и волны, радужные переливающиеся волны, разошлись от меня по всему покрывалу, я словно увидел весь мир, все человечество, и колебания этого покрова коснулись всех – кого-то больше, тех, кто был рядом, кого-то меньше, но всех, каждого в мире. Кто-то совершил движение, и я почувствовал колебания этого цветного воздуха, докатившиеся до меня и всех остальных. Я понял, из чего состоит это покрывало – это были… мысли и чувства… людей…

Последние слова он произнес уже внутри сна.

Меч как символ

Мальчишка приоткрыл дверь, прислушиваясь к голосам, доносившимся из столовой.

– Есть арабское предание, будто меч изобрели иудеи, а место, где первый меч был выкован – гора Касиум в окрестностях Дамаска, она прославилась в исламском мире своей сталью, а еще, по легенде, именно на этой горе Каин убил своего брата. Наш меч явился нам как «похороненный меч», такой в средневековых легендах часто символизирует наследство, которое предстоит отвоевать, проявив доблесть и чистоту помыслов. А на востоке меч традиционно является символом духовного поиска, возможно, слова Христа «не мир я принес, но меч» об этом же, о той внутренней войне, какую постоянно ведет искатель истины.

– Этот меч хочет не только внутренней войны, так мне показалось.

– Да, он активная сила, как знать, может, действительно, он так влиял на честолюбивого безумца, положившего всех своих людей в Ронсевале. Помнишь, говоря о мече, он в перечисляет то, что завоевал: Анжу с Бретанью, Мэн и Пуату, норманов, Прованс и Аквитанию, ломбардов, фламандцев, баварцев… и еще полмира. Меч влек его по пути кровавых побед, привел к смерти, а сам не захотел погибать.

– Странно, что этот человек стал таким героем для Европы.

– Герои в то время были очень нужны, и они возникали из любого намека на подвиг, это сейчас их принято унижать и уничтожать, а тогда… Ничем, возможно, не выделяющийся граф бретонской марки Хруодланд участвовал в сражении, где франки потерпели сокрушительное поражение. Россказни, народные героические сказания, чья-то свободная фантазия, а может, и заказ – и он превращается в героя, даже в супергероя! Жеста о Роланде самая популярная из всех песней о деяниях.

– Мы с отцом были как-то в Галле, там на площади стоит памятник Роланду. Нам сказала экскурсовод, что подобные фигуры есть еще в Бремене, Дубровнике и еще каких-то немецких городах.

– Есть-то они есть, – усмехнулся Роланд, – только экскурсовод не сказала вам, а может быть, и сама не подозревала, что к Хруодланду, прототипу графа, и к персонажу «Песни» эти фигуры отношения не имеют. Они увековечивают другую фигуру, не менее популярную в истории западного мира – фигуру палача, или фигуру карающей власти!

– Неожиданно! Это правда?

– Вероятнее всего – да. На изображениях Хруодланда его обязательным атрибутом кроме меча был Олифант, знаменитый рог рыцаря, а немецкие «роланды» его не имеют, а еще на некоторых из них – короны, что тоже никак с героем «Песни о Роланде» не вяжется. В руках у немецких статуй длинные двуручные мечи – именно такие мечи раньше отсекали пойманным преступникам конечности и головы. Поначалу в тех местах, где вершилось правосудие, устанавливали просто меч, позднее – шест со щитом или гербом города, а к десятому веку появились статуи рыцарей. А поскольку земля там была пропитана кровью, то часто и называлась «красная земля», по-немецки «рот ланд» – название, которое превратилось в имя изображенного рыцаря. Под влиянием входивших в моду французских легенд, «ротланд» сросся с образом Роланда. В общем, то, что рыцарь оказывается палачом, на мой взгляд, – символично…

– И невесело… – Хильда, последние несколько минут смотревшая через плечо Роланда на приоткрытую дверь в комнату Доминика, вдруг заторопилась. – Извини, я пойду, мне нужно записать кое-что…

Она ушла наверх.

_______

Мальчишка открыл дверь и демонстративно направился на кухню. Достал пачку крекеров и не спеша пошел обратно.

Роланд, скривив рот в невеселой усмешке, рассматривал его.

– Странно, что они тебя упустили, оставив всего-навсего узоры на физиономии, – сказал он, когда Доминик проходил мимо его кресла. – Я было отнесся к Мерлю как к человеку серьезному… на его месте я бы уже давно с удовольствием тебя пытал.

– Можешь попробовать на своем, ты, вроде, хотел в самом начале нашего знакомства.

– Сейчас в этом уже нет необходимости, у меня другой путь – без посредников.

– Ох.еть! Круто!

– Твое бестолковое использование обсценной лексики лишает это выразительное средство языка его настоящей силы.

– Чё?

– Присядь, ужасный ребенок, – покровительственно сказал Роланд, – выпьешь?

– Не, не хочу кислятину, я пиво буду.

– Пива нет.

– У меня есть. Угощаю.

– Ладно, неси.

– Раз ты такой добрый сегодня, может, и покурим чего-нибудь? Как раз есть…

– Так! Наркотики держишь в доме!

– А где их держать – на улице, что ли?

– Артур с тобой нянчится как мать родная, а ты…

– А что я? Какой от меня вред?

– Не удивлюсь, если у тебя атомная бомба под кроватью припрятана…

– Я ж полезный! – вкрадчиво произнес мальчишка, – Вот ты захотел, а у меня – есть.

– Давай.

– Вот! У тебя нервишки как – крепкие?

– Что у тебя за отрава такая?

– Улет! Сам увидишь.

_______

– Ты можешь описать этих людей? Хотя нет, подожди, я попробую угадать, как они выглядят. По-моему, я с ними тоже встречался, только вслепую. – Роланд старался припомнить голоса и производимое ими впечатление.

– Хм, ну, валяй, угадывай!

– Старший довольно высокий, средней комплекции, обычная стрижка, выбритое лицо, серые волосы… длинный нос.

Доминик прыснул:

– Ну, вроде… нос я не разглядывал.

– Так, – продолжил Роланд, – ну, а младший… коренастый, ниже первого, короткие светлые волосы, скорее всего прыщавый, лицо подонка.

– Вот, сразу, блять, все понятно! Лицо подонка! – Доминик разглядывал собеседника, застрявшего в своем воспоминании.

– Такое свинячье немного… Таких постоянно встречаешь, они как под копирку с какого-то оригинала срисованы.

– Под твои описания куча народу подходит, но в общих чертах – попал.

– И все-таки, почему они тебя упустили.

– Кто знает, – пожал плечами мальчишка, – сначала мне казалось, что это я такой ловкий, но потом пришло в голову, что ребята работали четко по плану… Гадать можно до второго пришествия, но чуйка такая…

Он остановился, посмотрел на собеседника очень серьезно.

– Говори.

– …будто в игру вступил кто-то, кто до сих пор себя никак не проявлял…

– Или оставался незамеченным, – добавил Роланд и, пользуясь настроением, в котором последние несколько минут пребывал мальчишка, попросил:

– Расскажи про того, кто управляет Городом.

– Пф! Так запросто не расскажешь, он необычный человек. – Доминик разлегся на диване, закинув ноги на его спинку, и пускал вверх струи дыма.

– В чем это проявляется?

– Он… видит.

– В каком направлении?

– О-о! Вопрос в точку! – Доминик щелкнул языком. – Он не предсказывает будущее, его не интересует прошлое, он смотрит в тебя и понимает что-то главное про тебя, и тогда он принимает решение, принять тебя или нет.

– Кому-то он отказывал?

– Да. Не каждый выдержит жить в Городе. А получится ли когда уйти, неизвестно.

– То есть тот, кто попадает туда, должен иметь в виду, что может пробыть там до конца жизни?

– Да.

– Почему?

– Потому что выбор тех, кто обращается в Город, это выбор между совестью и жизнью.

– Совестью и жизнью?

– Ну, например, в Городе живет человек, который раньше работал на Пеллерэнов. Ему, как я слышал, было поручено кокнуть одного денежного мешка. Приходит он к тому прямо в кабинет, зная, что он в доме один, уже готов выстрелить, а тут открывается дверь и вбегает сопляк лет пяти – и прямо к деду на шею. Короче, сплоховал, хоть понимал, чего ему светит, поэтому решил уйти в Город. Ему все равно за его дела срок хороший полагался. Не хотел бегать как заяц, не хотел, чтобы пострадала его родня, состряпал самоубийство и исчез.

– Значит, то, что в городе живут жертвы невидимой войны двух семейств, правда?

– Мало кто из жителей Города рассказывает свои истории.

– А что вообще они там делают?

– По-разному. В основном пытаются срубить бабла, кто как может, ну, а еще тусуются, кто хочет – учится. Старший занимается с ними языками и всякими медитациями.

– Медитациями? Так слухи о секте тоже неспроста.

– Как хочешь можно назвать. Два человека сядут рядом, будут думать каждый о своем, не говоря ни слова, и кто-то назовет это сектой. Старший просто учит тому, что знает, а знает он много.

– Курсы экстрасенсорики? Ты своим штучкам тоже в Городе научился?

– Чему научился так это не смотреть с пренебрежением на то, чего не знаю.

– Отличная черта, конечно, но ты как будто бы знаешь все, ребёнок.

– Не, не все, но точно знаю – сейчас тебя нахлобучит, держись!

_______

Роланд стоял в своей комнате перед зеркалом. Восковым мелком он начертил на стекле несколько линий, и его отражение приняло комически грозный вид, он подрисовал двойнику еще и бонапартову двурожку, а рядом с правой рукой перевернутого себя нарисовал меч. От распахнувшейся створки окна по зеркальному миру прошелся луч, сверкнуло лезвие. В руках Роланда теперь был настоящий меч. Расхохотавшись, он взмахнул им перед собой и рассек двойника, который, впрочем, остался в полном порядке в своей грозной нелепости. Странная усталость вскарабкалась ему на плечи, и он опустил руку, меч выскользнул и не издав ни звука исчез. Тишина затопила комнату красным страхом, но он не мог понять, где его источник. Стоял, слушал эту пустоту и ощущал, как утекают куда-то в невидимую брешь силы, как немеют ступни и слабеют колени, как начинает звенеть в голове.

Вместе с силами, куда-то исчезал и воздух. Роланд сорвал с шеи платок, раскрыл ворот, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Посередине грудины он увидел надрез с кровоточащими краями. Отшатнувшись вначале, а затем приблизившись к зеркалу, он недоумевая смотрел на багровую линию. Сорвав пуговицы, он распахнул рубашку. Грудь и живот были вспороты и края раны расходились, приоткрывая внутренности. Роланд взялся за эти края и раскрыл створки ребер. Внутри слабо пульсировали сосуды, еле-еле, как детская игрушка, у которой кончается завод. Эти движения угасали. А сердце уже было неподвижным. Тишина стала абсолютной.

Роланд понимал, что должен как-то запустить тот механизм, который поддерживает в нем жизнь, но не знал, как это сделать. Дотянуться до сердца рукой он не мог – этому мешали раздвинутые торчащие вперед ребра. «Разве может быть, что сейчас, из-за какой-то дурацкой выходки… неужели всё?.. Нужно кого-то позвать, нужно позвать малыша, но если крикнуть, он не услышит, а выйти в коридор так… Нельзя… И быстрее…» Он повернулся к двери, приблизился к ней, не ощущая шагов, и открыл. Из сумерек сверкнул на него взгляд.

– Ты? Что?

– Ты нормально? – негромко спросил мальчишка.

Роланд смотрел на него, не отвечая. «Притворяется, что не видит, или…» Он перевел взгляд на свой живот. «Черт!»

– Я в порядке, а что вдруг?..

– Да так… тихо у тебя было очень.

– А обычно я ору, когда ухожу в свою комнату?

Доминик ухмыльнулся.

– Обычно – нет.

– Хорошая шмаль, – задумчиво глядя на него, проговорил Роланд. Трудно было избавиться от ощущения, что мальчишка знает все, что сейчас происходило с ним. – Было страшно. Есть еще?

– Нет.

– Не жмись, я заплачу.

– Нету.

– Достать можешь?

– Ты… знаешь, не спеши так… – ответил мальчишка, отводя взгляд.

Кукольный доктор

– Звучит как начало мигрени это твое «Маню сказала… Маню хотела… Маню решила…», – Роланд откинулся в кресле и сквозь дым своей сигареты щурясь смотрел на брата.

Артур отхлебнул кофе, пожал плечами, изобразив сочувствие.

– Ты только и делаешь, что исполняешь ее прихоти, – продолжил старший брат, – ведь сам ты не хочешь идти туда, куда «Маню решила».

– Я не против, мне никогда не придумать стольких мест для посещения, я не смогу ее так развлекать, и ей станет скучно. Ну, мы скоро на море поедем, это была моя идея.

– Надо же!

– Хочу выпросить Бусинку у Хильды. Как думаешь, она разрешить мне взять Маргариту на пару дней с нами?

– Зачем?! Ну зачем тебе там Маргарита!?

– Я давно хотел ее свозить…

Роланд закрыл глаза рукой и вяло помотал головой.

– Не переживай! Я могу сказать тебе кое-что, что излечит твою мнимую мигрень, – улыбнулся Артур. – Я знаю человека, который каким-то образом связан с городом. Это…

– Мишель Тессо! – перебил его Роланд.

– Вот… откуда? – От огорчения Артур рявкнул это во всю мощь своего голоса.

– Ч-ч-ч! Долго рассказывать, я хотел проверить все возможные средства связи с тем, кто управляет Городом. И одно из них – абонентский ящик. Я узнал номер, и нанял человека, чтобы выяснить, кто придет забирать почту.

– И это был Мишель?

– Он. Что из него можно вытрясти?

– Не знаю, он упрямый, нужно убедить его в том, что мы ничего плохого не хотим.

– Он не слишком осторожен, его легко вычислить. Хотя Мерль, кажется, подобными вещами заниматься не желает, он решил откопать Город в прямом смысле – половина улиц перекопаны, я еле добрался до галереи, и прямо у меня перед входом тоже огороженная яма. Думаю, пора его прыть поумерить – надо пожаловаться на его контору, может, в суд подать удастся, поставить ему отвлекающий шах.

– Думаешь, можно подкопаться?

– Подкопаться под подкоп?

Братья рассмеялись. Артур налил брату еще кофе.

– А где Хильда?

– Выбирает платье, прихорашивается, сказала, что от волнения не может есть, в общем, обычные женские штучки.

– Чем ты ее так взволновал?

– Сегодня везу ее с собой в галерею.

– Из нее получится хороший помощник.

– Никогда бы не взял в помощники собственную жену, но кое-что мне от нее все-таки нужно. У таких, как она, свой особый взгляд на все, и я хотел бы посмотреть на свою работу ее глазами. Увидеть, что Хильда выбрала бы, будь она на моем месте. В общем, я подустал от салона, думаю разбавить его чем-нибудь не таким удобным для зажравшейся публики, но пока не понял, чем…

– Загляни ко мне на фабрику, когда будет время, у нас уже почти готова развеска, интересно, что ты скажешь.

– Что от современного искусства лично я предпочитаю держаться в стороне, – улыбнулся Роланд. – Ладно, малыш. Уверен, что у вас там что-то интересное…

_______

Она очень грациозна в новом платье из серого шелка с длинными шифоновыми рукавами. Роланд убедил ее, что лучший способ скрыть что-то – не явно спрятать это, а лишь слегка замаскировать. Хильда стеснялась своих шрамов и отказывалась надевать одежду с коротким рукавом, тогда он выбрал несколько платьев с полупрозрачными рукавами. Они пришлись ей по вкусу.

Она медленно обходит зал, словно пытаясь вобрать в себя каждый сантиметр пространства. Ей здесь нравится, здесь неспокойно, но хорошо. Цоллерн-старший как будто в первый раз увидел эти суховатые черты, придающие ей сходство с цыганкой. Ее нельзя назвать хрупкой, даже при ее худобе, ее прочность – это прочность струны или жилы. Острый взгляд, прямой нос, тонкие, словно всегда сжатые губы, едва заметные морщины надменности и злости, не против людей, против судьбы, делающей их несчастными.

Осмотрев основной зал галереи, она изучала теперь его кабинет. Роланд сварил кофе. Он продолжал наблюдать. Иногда она похожа на слепую – вот она ведет кончиками пальцев по ребру старого комода с львиными мордами, потом проводит ладонью по его поверхности, с которой в некоторых местах стерся лак.

– Этот комод был спутником последних дней одной старухи, он многое стерпел от бывших хозяев – на него проливали кипяток, на нем кололи орехи, его открывали постоянно грязными руками. В нем столько усталости, и все-таки его хозяйка в могиле, а он все еще жив. Иногда смотришь на вещи и становится не по себе от того, насколько они переживают людей – парадокс, созданные людьми они более долговечны, чем их создатели… А в верхнем ящике я после покупки нашел кое-то интересное – открой!

Она аккуратно берется за латунную ручку и немного выдвигает ящик, разглядывает то, что внутри. И вдруг слегка отшатывается. Цоллерн-старший не спускает с нее глаз. Теперь она выдвигает ящик шире и берет куклу, осторожно трогает облупившуюся краску на ее пальцах, рассматривает глаз, который вот-вот провалится внутрь головы, пытается вправить деревянный плечевой сустав, гладит по свалявшимся волосам.

_______

В дверях показался Оливье. Глаза и нос у него горели, видимо он недавно яростно тёр их платком. Роланд вышел и кивнув ему, чтобы юноша вернулся за свой стол, тихо спросил:

– Что за вид, Оливье? Ты мне всех посетителей распугаешь!

– Дениз… – всхлипнул шепотом молодой человек.

– Ч-ч-ч! Что Дениз? Родила? Умерла? Что? Говори! – грозно зашипел на него Роланд?

– Она в больнице… – также шепотом ответил Оливье. – Простите, мсье Роланд! Я искал запись об одной продаже, Дениз ею занималась, и не мог понять, что там с окончательной проплатой, я позвонил Дениз, а трубку взяла ее мама, я попросил позвать Дениз, она заплакала и сначала не могла ничего сказать, потом сказала, что она в больнице.

– В каком отделении? Что случилось? Надо было выяснить!

– Я выяснил – она в хирургическом… она пыталась покончить с собой, после того как ее бросил муж…

– Идиотка!

– Не ругайте ее мсье Роланд, она хорошая девушка!

– Ты что как маленький? Хорошая! Из-за какого-то ничтожества! – Роланд прошелся до двери, заглянул в свой кабинет, потом вернулся к столу Оливье. – Приведи себя в порядок – мне нужно уехать, пару часов меня не будет.

Он хотел сказать жене, что уедет, зашел в кабинет, застал ее стоящей у окна. Кукла все еще была у нее, она прижалась к ней щекой, склонив голову. Звук, выскользнувший из старательно сохраняемой тишины, выдал ее. Роланд развернул ее к себе, она снова сухо всхлипнула.

– Ну что ты?

– Можно я возьму ее себе? – тихо попросила она.

– Да. Конечно. Только давай вылечим беднягу! Отвезем ее к доктору – я знаю одного…

Она удивленно посмотрела ему в глаза.

– Ты серьезно?

– Поехали.

_______

По дороге Роланд рассказал, что после смерти отца проводил ревизию домашнего хозяйства и нашел на чердаке чемодан с игрушками: не слишком старыми, но довольно заигранными машинками, заводными зверями и настольными играми. По совпадению ему попалось объявление, что некто принимает на реставрацию, а также в дар старые игрушки. Роланд позвонил, и чемодан у него забрали, оставив взамен визитную карточку доктора.

Кукольный доктор жил на одной из улиц старого центра. На первом этаже его небольшого дома помещался магазин, где продавались игрушки и все для их починки, а на втором – жилая часть и мастерская.

Когда они вошли, Роланду в первый миг захотелось зажмуриться, словно он маленький мальчик, которого вдруг накрыли кружевной нижней юбкой, – так подействовало не него обилие развешенного повсюду старинного кукольного белья, воротничков, оборок. Все это хрупкое барахло дышало непривычной интимностью. Крошечные чепчики и носочки, щегольские дамские панталоны, уменьшенные до кукольного роста, были, казалось живыми. Он перевел взгляд на стеллажи с игрушками. Чего тут только не было: свалявшиеся медведи, потертые коты, лисицы, зайцы, и, словно большие жестяные насекомые, различные модели автомобилей, трамваев, поездов, в коробках – солдатики и всякая подсобная игрушечная мелочь, типа посуды и младенческих погремушек, и в огромном количестве старинные куклы со странными глухими глазами. Были тут и ангелоподобные дети, и маленькие уродцы с кривыми конечностями и двумя или тремя лицами, на которых застыли разные гримасы, было и несколько самовлюбленных шикарных красавиц, которые, насколько Роланд знал, стоили целое состояние, и милые дурнушки, и смазливые кокетки, и откровенные олигофрены. Все они казались ему душами чистилища, которых судьба вырвала из жизни в домах в заботе или пыльном забвении и собрала здесь, в этом маленьком магазинчике, в полумраке. Они выстроены тут по рангам, глазеют на посетителей и ждут начала новой жизни. Иногда ему чудилось, что он слышит голоса вещей, особенно старых, видавших на своем веку многое, впитавших в себя события и состояния людей, рядом с которыми они существовали. Разглядывая эти полки, он думал о том, что игрушки, как никакие другие предметы, сохраняют память о своих прошлых владельцах, ощущение того, что в них осталась частичка живой души ушедших людей.

– Здравствуйте, мадам! Мы к доктору, – сказал Роланд улыбчивой женщине за прилавком магазина.

Она позвонила в колокольчик и открыла перед ними дверь на лестницу.

– Проходите, пожалуйста. Он в мастерской, там дверь открыта – увидите.

Поднявшись по лестнице, они очутились в небольшом коридоре, где среди нескольких закрытых дверей была и одна открытая. Они подошли к ней. На всякий случай Роланд постучал по косяку, хотя понимал, что звонок колокольчика предупредил хозяина о посетителях, но все-таки, поскольку он сам желал, чтобы в открытую дверь его библиотеки стучали, когда он находился там, он решил, что это не будет лишним.

– Да-да, – раздался высокий мужской голос.

Комната была очень светлая. Под каждым окном располагался небольшой стол, на котором разложены были расчлененные кукольные тела, парики, глаза по отдельности и соединенные парами с приделанными к ним свинцовыми грузиками. Тут же стояли баночки с красками, жестянки, из которых торчали тоненькие кисточки, стеки, скальпели, зажимы. Доктор стоял, нагнувшись над одним из столов, на котором было распластано кукольное тело.

– Секунду, – пробубнил он, – сейчас…

Он держал в зубах крючок и напряженно сопел над куклой, делая что-то внутри ее головы. В светлом рабочем халате, из-под которого были видны застиранные джинсы, он напоминал Создателя с каких-нибудь детских картинок. Сходство усиливалось его кудрявой седеющей шевелюрой, которая нимбом светилась на солнце.

– Ну, вот и все. – Он поднял со стола куклу, придал ей непринужденную позу и слегка помахал ею, вымолвив в пространство. – Резинки в них, словно душевные струны – держат все существо. Ну, слушаю вас, – обратился он, как показалось Роланду, немного строго, как настоящий врач.

– Вот, – сказала Хильда, поздоровавшись и вытащив куклу из сумки, – вы поможете бедняге?

– Это ваша кукла?

Хильда покачала головой.

– Многие так говорят, – с упреком промолвил доктор, – нашли, получили в наследство, в лучшем случае, только что купили у старьевщика… Но на самом деле она именно ваша. И пришли вы с ней сюда зачем?

– Чтобы отремонтировать, разумеется. – Роланд понял, что если он в разговоре будет придерживаться рационалистической позиции, доктору будет сподручнее вести его обычную игру.

– Что отремонтировать?

– Куклу, конечно, – снова ответил он, в то время как Хильда молчала, глядя на куклу и тихонько поглаживая ее по затылку.

– Это душа ваша находится сейчас в таком состоянии, и именно ее вы пытаетесь вылечить! Вот, мадам не станет со мной спорить, верно?

– Да…

– Вы по совместительству психотерапевт, я вижу, – заметил Роланд.

– Без этого никак, мсье. Куклы очень тесно связаны с нашей душой и ее проблемами. Да и не только с душой. Бывают у меня такие пациенты, которые не позволяют с собой что-либо сделать, пока они крови не попробуют в самом буквальном смысле – обязательно либо порежешься, либо уколешься иглой, когда возишься с ними, а однажды мне попалась до того злобная голова, что она предпочла расколоться у меня в руках, лишь бы не разрешить мне сделать с ней что-нибудь, я глубоко порезался и в рану попали мелкие крошки грязного фарфора! Пришлось ехать к хирургу и мне самому…

Он протянул руки к кукле. Его длинные пальцы во многих местах были заклеены маленькими кусочками пластыря. Хильда помедлив отдала ее.

– Но, ваша девочка, надеюсь, будет послушной и потерпит, чтобы снова стать красавицей.

– Что можно сделать? – спросил Роланд, которого позабавила история о куклах-вампирах.

– Для начала – разобрать и почистить.

– Разобрать? Нельзя без этого? – вмешалась Хильда.

– Нужно вскрыть голову, вычистить ее изнутри, поправить глаза, разобрать тело и заменить резинки, эти скоро перетрутся, и она может рассыпаться на части у вас в руках.

Хильда задумалась, Роланду показалось, что она уже готова оставить все как есть.

– Да-да, мадам, пока не умрешь, не воскреснешь!

За спиной Роланд услышал шепот. Он немного повернул голову, чтобы краем глаза увидеть, но не спугнуть говоривших.

Две одинаковых лица, обрамленных пшеничными кудряшками, заглядывали в комнату из коридора.

«Плёвое дело!» – прошептала одна.

«Да, только рокер поправить и пальцы подкрасить», – ответила другая.

«Ресницы, скорей всего, тоже посыпались…» – предположила первая.

Близняшки лет восьми, в платьях с белыми кружевными воротничками беззастенчиво рассматривали гостей и новую пациентку.

– Раз ангелята считают, что ничего страшного, значит, так и есть, – подбодрил Роланд жену.

– А, бездельницы! – притворно строго сказал доктор. – Вы нашли нужные ноги?

– Да, пап! – сказала одна из сестер.

– Нет, папа! – отодвинула ее другая, – она нашла немецкие, а нам нужны французские.

– Специалисты! – восхитился Роланд.

– А как же! – тихо, с гордостью ответил доктор. – А теперь, мадам, давайте решим, что еще нужно будет сделать – заменить парик, одежду подобрать взамен этой обветшалой…

– Обсудите пока все, и как можно серьезнее, – улыбнулся Роланд, а я вас покину. Если задержусь, возьми такси и возвращайся в галерею.

_______

Через четверть часа он был у больницы.

– Она была в состоянии аффекта, конечно, – сказал ему врач, – да это и понятно, особенно в ее положении. Попыталась вскрыть вены, но, видимо в последний момент испугалась, сама вызвала скорую. Кровопотеря небольшая, ей и ребенку ничего не угрожает. Но стресс безусловно не полезен… мы наблюдаем за ней на предмет возможных последствий. Я спрошу, захочет ли она видеть вас.

Дениз сидела на кровати, чинно сложив руки с перевязанными запястьями поверх одеяла на округлившемся животе. Руки и очки в толстой черной оправе – первое, что бросилось Роланду в глаза.

Она заметила это и сняла очки, лицо сразу стало растерянным и беззащитным. Бледные волосы – она перестала подкрашивать их рыжим – уныло висели вдоль щек, она заправила их за уши, но они выбились снова.

– Привет, Дениз! Как ты? Я по делу, – сказал Роланд.

– Я там что-то напортачила?

– Не беспокойся, завтра Оливье зайдет к тебе и разберетесь. Когда тебя выпишут?

– Наверное, через день, – она снова заправила пряди за уши и надела очки.

– Доктор сказал, что с тобой и твоим малышом все в порядке.

Она села повыше, подогнув под себя ноги.

– Я такая дура, мсье Роланд! Даже этого не могла сделать по-человечески, раз уж решилась…

– Наоборот, ты умница, Дениз! Ты молодец, не растерялась в жизнеугрожающей ситуации. Ты все правильно сделала. Скоро будешь дома.

– Спасибо, что вы пришли…

«Ну давай! – мысленно подогнал ее Роланд, – ты веришь в доброго дядю!»

– Не знаю, что мне теперь делать, мсье Роланд…

– Я тоже не знаю, Дениз… – начал он раскручивать свиток своего намерения, – что мне делать. Я никак не могу подобрать тебе замену. Хотел попросить тебя вернуться.

– Вы шутите? Я вряд ли смогу также хорошо работать сейчас… И я такая страшная стала!

– Глупости! Очки тебе очень идут, только оправу надо бы другую… и стрижку, а еще…Ты как себя сейчас чувствуешь?

– Хорошо.

– Тогда предлагаю совершить побег, – прошептал Роланд.

– Зачем? – также шепотом спросила Дениз.

– Увидишь!

_______

Расспросив врача, что можно принести пациентке, Роланд ушел. В магазинчике неподалеку он купил джинсы, просторную мужскую ветровку с капюшоном и кеды. Вскоре он вернулся, торжественно неся цветы и фрукты, а затем снова покинул больницу. Следом за ним вышел подросток в ветровке.

Сомнений не было – снова требовалась помощь Аннет. Специальную одежду для беременных, которую он видел в витрине торгового центра, он отверг. Слегка замаскировать интересное положение можно было и по-другому – он вспомнил Франческу с ее платьями-мешками, и приведя свою подопечную в салон Аннет, обрисовал хозяйке новый образ умницы Дениз, каким он его видел.

Смущенная его вниманием, Дениз однако с удовольствием облачалась в разные наряды.

– Уверен, – тихо сказал он девушке, – твой малыш еще не успеет родиться, а уже найдется человек, который с радостью будет ему папой. Твое обаяние засверкало новыми гранями, так что соберись и… сосредоточься пока на работе, не сомневаюсь в твоих будущих успехах!

Глядя на нее, Роланд думал о том, что она может возомнить себе после этого и куда это все может свернуть, думал о сплетнях, которые зарождаются сейчас в голове у Аннет, и усмехался внутренне.

«Но кто бы мы были без слухов и сплетен?» –

вспомнился ему одинокий осколок из когда-то читанного Полем стихотворения.

Но за его усмешкой стеной темной воды стояла глубокая печаль. Отчего-то сейчас все – его теперешняя семейная жизнь, и галерея, о которой он столько мечтал в прошедшие годы, и даже его поиски и полуоткрывшиеся тайны – казалось ему ненужным, бесцветным, пресным. И пытаясь докопаться до источника радости, он уткнулся в облако рыжих волос, но, разозлившись, разметал это облако и теперь попал в свою детскую комнату, еще в том, первом в его жизни доме, где можно было отгородится тщедушной картонкой от мира и сладко почитать, заснуть в обнимку с книгой и едва проснувшись продолжить.

Он смотрел на женщин, вспоминая свой разговор с Артуром о рычагах и нитях, и вытягивал потихоньку, как внутренность кармана, в котором лежали мелкие разноцветные бусинки, свое тайное родство с кукольным доктором. «Пока не умрешь – не воскреснешь, да-да, мадам!» Хитрый черт!

Оплаченные покупки он попросил доставить домой к Дениз, и поспешил вернуть девушку в клинику.

Заметки неразборчивым почерком

Сопротивление творения своему создателю – ключевой момент для человеческой культуры, касается ли это священной истории или любого ремесла. Мне нравится ощущать это сопротивление, эту другую волю. Я с большим любопытством наблюдаю, как герой, задуманный второстепенным изо всех сил лезет вперед и выбивается в главные, мало того, он тянет за собой другого героя, совсем эпизодического, по первоначальному плану, и возвышает его до себя. Я люблю отпускать вожжи, если чувствую живую силу создаваемого мной, его стремление стать чем-то иным, нежели то, что я задумала. Именно здесь, на стыке моей и иной воли, именно в этой борьбе рождается живая система – мир героев, внутри которого протекает их жизнь.

Главный сценарий

– Ты возьмешь с собой длинное платье?

– Зачем?

– Там ветер, будет красиво…

– Хлопающее как флаг платье? – улыбнулась Эмма, ей хотелось понять, из какого тайного ящика он вытащил эту фантазию.

– В детстве мне очень нравилась одна женщина… – начал Артур, но видя, что Эмма собирается пошутить над этим, он какое-то время смотрел ей в глаза, раздумывая, продолжать ему или остановиться, потом достал сигарету.

Эмма наблюдала, как он зажег ее и глубоко затянулся.

– Когда ты начал курить, – вдруг спросила она.

– Лет в десять, наверное, ну так – иногда, а постоянно – когда мы в этот город переехали.

– Подумала, что в детстве тебе, наверное, трудно было без сигарет.

Артур усмехнулся.

– Тогда был другой способ – не дышать: выдохнуть и не вдыхать, пока голова не начнет кружится и не почувствуешь, что сейчас умрешь, а потом вдохнуть… и уже по-другому как-то все видишь.

– Так что за женщина?

– Неважно, это все глупости.

– Нет, расскажи!

– Как-нибудь потом.

Молчание было его постоянным спутником. Эмме оно представлялось огромным темным китом с разинутой пастью, и в то же время тучей. Оно медленно подплывало с той секунды, когда она решила сострить, оно было задумчивым как сам Артур, оно подбиралось, когда он закурил, и дым сливался с его серыми боками, и вот – не так заданный вопрос, не та интонация, и кит встревожился и захлопнул свой огромный рот. Он проглотил историю с женщиной из детства, и теперь ее уже не вернуть. Как много разговоров обрывалось вот так – молчание подбиралось и глотало их. И с каждым разом словно убывало того солнечного облака, которое окутывало их в самые прекрасные моменты. Молчание откусывало от этого облака куски, и они таяли в нем как сладкая вата. И чтобы избавится от тяжелого чувства, что она собственными руками скармливает этому сумрачному гиганту радость, она прильнула к Артуру и стала ерошить ему волосы на затылке.

В их игре, как это часто бывает в отношениях, был один главный сценарий: Артур не может прожить без нее ни минуты, и как только она позволяет ему проявить свои чувства, он безумно рад. Эмма, перед которой он в неоплатном долгу, так как она составляет смысл его жизни, может делать все, что ей хочется, и он не предъявит ей никаких претензий. Каждый из них понимал, что для этой игры есть определенные пределы, но все-таки правила обычно соблюдались. Эмма знала, что он никогда не обидит ее отказом, она уже успела проверить это – в некоторые дни Артур приходил с работы очень измотанным, но запаса его прочности хватало, чтобы не подавать виду, и все ее желания неукоснительно им выполнялись. Этим было очень удобно пользоваться, и обычно вместо сочувствия или извинений Артур получал благосклонное разрешение любить свою госпожу. Эмме было удобно в этой игре, и она пока не задумывалась над отличием игры от жизни.

_______

Артур подъехал к дому Эммануэль. С ним уже были Доминик и Маргарита. Когда Эмма появилась в дверях, Доминик вылез из машины и кривляясь раскланялся. Эмма усмехнулась, Артур нахмурился и незаметно для девушки показал ему кулак.

– У нас веселая компания будет. – Артур познакомил Эмму с Домиником. Они некоторое время смотрели друг на друга – каждый с нескрываемым презрением.

– Ну что – садитесь и поедем!

– Место рядом с водителем – самое опасное, тем более, Артур рассеянный. Поэтому там сяду я! – заявил Доминик, открывая перед Эммануэль заднюю дверь.

– Ничего подобного! Место рядом с Артуром – мое, – девушке не хотелось три часа просидеть с девчонкой, которая уже ныла, что устала ехать.

– Садись, – Артур усадил Эмму вперед. – А ты не выступай, веди себя тихо, и приглядывай за Бусинкой, она так далеко еще не ездила. Будешь ерепениться – высажу.

Доминик показал Эмме язык и уселся назад, там его поджидала с высунутым языком Марго, и они начали развлекаться, строя друг другу рожи.

Дорога шла через поля. Артур ехал медленно.

– Я очень люблю эту дорогу за то, что она ведет к морю, – сказал он.

В салоне была тишина: Доминик с Марго досыпали – выехали из дому они очень рано. Эмма задумчиво смотрела вперед.

– Море очень полезная вещь, – продолжил Артур.

– Догадываюсь, – ответила она из вежливости.

– Нет, я не о здоровье говорю… Море очень хорошо все проясняет.

Она промолчала.

Пути оставалось всего полчаса. Пассажиры на заднем сиденье проснулись и нетерпеливо подгоняли Артура. Чтобы отвлечь их, он стал рассказывать, как они проведут эти дни.

– Сегодня отдохнем, накупаемся вволю, выспимся, а завтра с утра пойдем на верфь.

Вы ведь хотите посмотреть, как строятся яхты?

– Да! – в один голос завопили Доминик и Бусинка.

– Нет. – Сказала одновременно с ними Эммануэль.

– Ты что дура? – не сдержался мальчишка.

– Доминик! – рявкнул Артур. – Немедленно извинись. И не смей больше обижать Эмму!

– Ладно. Извини. Я передумал, кто тут дурак. А ты просто…

– Закрой рот! Будешь выступать – на верфь тебя не возьму.

Доминик натянул футболку на голову, так, что она закрыла ему рот и начал бубнить что-то, смеша Маргариту.

Когда они подъехали к неширокой набережной, за которой шла прибрежная полоса песка с крупными валунами, они вынуждены были остановиться – дорогу им преградила небольшая толпа. Люди улыбались и махали им.

– Вот это встре-е-еча! – протянул Доминик. – Ручка у кого-нибудь есть? Я че-то не подготовился к раздаче автографов…

Артур вышел из машины. Поприветствовал всех. Ему ответили вразнобой и потребовали показать девочек.

Он взял на руки Маргариту, потом открыл дверь перед Эммануэль. Доминик тоже вышел. Артур представил всех.

– А что у нас сегодня какое-то собрание? – спросил Артур управляющего. Видно было, что и он рад увидеть всех этих людей, многих из которых он знал очень давно.

– Ты сказал, что приедешь с девушкой и с племянницей… Само как-то так получилось… – улыбнулся тот.

Люди обступили Цоллерна-младшего с Бусинкой. Эмма отошла к машине за очками от солнца. Оставшись за бортом всеобщей радости, колыхавшейся вокруг Артура, она наблюдала за происходящим, и понемногу ревность ее сменилась удивлением. Многие люди с верфи хорошо знали Артура и не стеснялись в выражении своей любви к нему. Артур принимал их объятья, рукопожатия и дружеские похлопывания по плечу в его обычной манере – немного смущенно, и это, казалось, еще усиливало их чувства к нему. К нему подходили с разными делами, даже личными спорами, спрашивая его мнения, бурно радуясь, когда оно совпадало с их собственным.

_______

Женщина шла по берегу, ее длинный шарф и длинное платье простого покроя колыхались на ветру. По тому, как Артур смотрел на нее, Эммануэль поняла, что это та самая, из его детства.

– Это Мари, я подойду к ней. – Артур, улыбаясь, пошел ей навстречу.

Они стояли друг напротив друга, ее шарф – бесплотная многопалая рука – иногда касался плеча Артура, они тихо безмятежно беседовали. Эмме было видно только лицо Мари, и ее счастливая улыбка выводила девушку из себя.

– Интересно, о чем они разговаривают?

Доминик расхохотался.

– О том, что когда ты ляжешь спать, они встретятся и займутся любовью.

– Она ему в матери годится!

– Кого это когда смущало? Она красивая. Но ты не переживай, у тебя есть я, – начал он обволакивающим тоном, – разница в возрасте у нас с тобой гораздо меньше, хотя, это скорее можно отнести к твоим минусам.

– А, тебе бабушки нравятся!

– Мне нравятся смелые, а ты трусиха и неженка! Тебе крупно повезло, что ты – с ним.

Эмма не успела ничего ответить – подошли Мари и Артур. Он познакомил всех.

– Ну что, раз все собрались, давайте устроим большой пир на берегу? – громогласно предложил Артур и его последние слова потонули в реве одобрения. Он поднял руку. Возгласы стихли.

– Можно так сделать – я все оплачиваю, а вы все устраиваете? Я бы с удовольствием поучаствовал в приготовлениях, но ужасно хочу поплавать! – Дружный хохот и общий ответ «Да. Подходит!»

– Спасибо! – Артур отошел к управляющему, чтобы договорится обо всем.

– Артур мне про вас рассказывал, – сказала Эмма, изучая Мари.

– Вот как? Что же?

– Что ребенком был влюблен в вас, наверное, потому что жил вдалеке от матери…

– Расскажи, как вы познакомились, – Доминик редко кому говорил «вы», Мари улыбнулась его детской дерзости.

– Однажды я возвращалась с рынка и решила пройти по берегу. У моря я увидела мальчишку лет девяти-десяти. Он рассеянно бродил по песку, словно искал что-то, потом остановился в раздумье, затем быстро нагнулся и поднял камень, большой, размером почти с его голову. Он почему-то выбрал его из множества других таких же камней. Он ходил, держа его в руках, мне было интересно, что он сделает с камнем. Он уселся возле большого валуна, прижав свой камень коленками к животу, казалось, что он что-то говорит булыжнику, он тихонько гладил его и смотрел на море. Я подошла и села рядом с ним. Он казался одиноким и растерянным. Но когда посмотрел на меня, словно приоткрыл мне вход в иной мир, где пребывал он сам и где камни такие же живые как люди, словно подарил ключ – это был его странный серебряный взгляд. Мы сидели молча, потом я отломила нам по куску хлеба и мы съели его, слушая море. Он стряхнул крошки со своего камня. Мне не хотелось уходить, и мы вдвоем смотрели на волны, и не сказали в тот день друг другу ни единого слова. Слова тогда были почему-то совсем не нужны. Через некоторое время он привалился к моему плечу, я повернулась к нему и поняла, что он заснул. Камень он по-прежнему нежно обнимал. Прошло около часа, его начали звать, я разбудила его, он снова посмотрел на меня из своей далекой страны и понес камень к дому. Потом я узнала, что это был день, когда он впервые оказался на море. Через пару дней я опять пошла на рынок, оказалось, я была уже под присмотром – когда я повернула в сторону дома, мальчик из страны живых камней подошел ко мне и сказал: «Можно, я понесу вашу сумку?» Вот так мы подружились, а когда Артур уезжал осенью в школу, он попросил меня подержать у себя его булыжник, пока он не вернется за ним. Извини, Доминик, – она отошла немного, увлекая Эмму за собой.

– По секрету скажу кое-что, над чем советую подумать, – Мари вдруг стала серьезной, – я до сих пор влюблена в него, в отличие от тебя.

– Ну что, язва, получила по носу? – сказал Доминик, когда Мари ушла.

– Подслушивал?! И ты получишь сейчас!

– Тебе слабо мне врезать, спорим?

Подошел Артур с Марго на шее. Марго была вся в подарках – конфеты, сумочки, игрушки – все это просто вываливалось у нее и у Артура из рук.

– Мешок бы какой! Или свалим все в багажник. Пойдемте купаться? Вы что такие? Опять поссорились? Ты опять? – посмотрел он на Доминика. – Я тебя утоплю сейчас!

– Держи карман шире!

Доминик помчался по берегу, на бегу раздеваясь и с размаху плюхнулся в волны, поднялся и начал кружится и брызгаться.

Артур с Бусинкой тоже пошел к воде.

– Ты что плавать не умеешь?

– Не-а, научи?

– Есть два способа, – усмехнулся Артур, – быстрый…

– Давай быстрый!

– Тогда сейчас возьмем катер, я отвожу тебя вон туда и выбрасываю за борт, а ты плывешь к берегу. Это будет очень запоминающееся купание! Ну, или обычный – ты по своей воле барахтаешься около берега до посинения и постепенно у тебя начинает получаться.

– Начнем!

Артур искупал девочку, а потом отправил ее играть на берегу, а сам стал показывать Доминику, как нужно плыть. Эмма смотрела из-под шляпы, как мальчишка с воплями барахтается и отплевывается, смотрела на девчонку, которая бродила у воды, облепленная песком, смотрела на своего мужчину, смешного в той серьезности, с которой он исполнял роль взрослого, опекающего детей, и вся людская серьезность казалась ей нелепостью, иллюзией по сравнению с тем, что на самом деле серьезно – неумолимый ход планет и солнц, вечное космическое движение, безразличное к мелким колебаниям воздуха, называемым человеческим дыханием. «Что мы такое? Пыль! Только тонкая прослойка между землей и небом…»

Артур крикнул ей.

– Маню, поплывешь со мной?

– Нет, не хочу…

– Давай, мы ведь все лето в городе!

– Я потом.

Он кивнул и сделав несколько шагов от берега поплыл. Он, казалось, почти не двигал руками и ногами, только изредка делал медленные взмахи, которые продвигали его вперед, а потом словно летел в воде. Его почти уже не было видно, и Эмма встала, чтобы посмотреть, где он.

– Маргарита, ты видишь Артура?

Девочка подняла на нее глаза, не понимая вопроса – она растворилась в безмятежном спокойствии побережья, небольших волн, в которых она мыла камешки, теплого ветра. Эммануэль спросила снова.

– Атул там, он плывет к нам! – Она помахала ему рукой и звонко крикнула.

Эмма вернулась, вскоре пришел Артур и лег рядом.

Девушке не давали покоя слова Мари. Она вспоминала, как нравилось ей то, что все вокруг понимают: Артур любит ее. Словно его взгляд, устремленный на нее, притягивал к ней взгляды и мысли других людей. Как хорошо было в этом облаке, будто и все вокруг тоже любили ее. И вот теперь все было наоборот: сколько людей ясно видят, что она не любит его? Доминик, Мари, все эти рабочие с верфи, их жены, их старики и дети. Как должно быть они презирают ее за это, как жалеют, что он выбрал такую…

Они лежали рядом, но ей казалось, трещина в земле разделила их, и она только расширяет ее, отталкивая берег Артура от своего берега.

Он будто бы задремал, но как только послышались шаги Маргариты, открыл глаза.

– Иди сюда, – он взял ее за руку. – Лягушка! Ну-ка ложись! Я буду большой теплый камень и буду греть тебе животик, а солнце будет греть спинку.

Бусинка улеглась ему на живот, лягнув Эмму холодной ногой, высыпала на него камни из обеих рук.

– А это твои дети!

– О, как много!

– Я тебе еще найду. – Она положила голову ему на грудь, смешно сплющив щеку. – Ты будешь папа, а я их мама, я на тебе поженюсь!

– Когда вырастешь, я буду уже старый, Марго! Зачем тебе старый муж? Найдешь себе получше.

– Нет, Атул, – она потерлась об него ухом, – я тебя люблю!

Артур тихо засмеялся, отлепил от ее щеки осколочек ракушки, потрогал ее нос – согрелась. Бусинка сползла с него и уселась рядом, загребая горсти песка и просыпая их сквозь сморщенные пальцы.

Спасаясь от песочного ветра, Артур повернулся к ней спиной и взглянув на Эммануэль, прикрывшую лицо шляпой, спросил:

– Почему ты плачешь, Маню?

– Я… – она закрыла лицо руками, стирая слезы, пытаясь сказать, тяжелым шепотом, словно сквозь сырой песок в горле, – я не люблю тебя, Артур.

Артур сдвинул с нее шляпу и дождался, пока девушка посмотрит на него.

– Я знаю, – тихо сказал он.

Отвести глаза было невозможно, когда он так смотрел на нее, ей казалось, что не молодой мужчина сейчас рядом с ней, а другое существо, которого она боится и к которому тянется всей душой, смущаясь тем, что все ее мысли для него прозрачны.

– Знаешь? – прошептала она еще тише.

– Да. Это, наверное, из-за меня, я не умею намеренно вызывать в человеке влюбленность, видимо, этого тебе не хватает. А потом, еще так мало времени прошло… Тебе совсем плохо со мной?

– Нет, Артур, нет, просто ведь это нечестно, я пользуюсь тем, как ты ко мне относишься, а я сама…

– Честно, раз я все знаю. Тебе очень трудно, но… так может быть, Маню. Любовь может, – он сделал на этом слове ударение, – быть сложной внутренней работой, она не всегда приходит как взрыв счастья, как эйфория. Она может быть очень медленной, очень скрытой.

– А как было у тебя?

– У меня… сложно выразить… у меня как обухом по голове, – он тихо усмехнулся, – когда ты впервые заговорила со мной, я больше не мог отпустить тебя ни на минуту, ты постоянно была во мне.

– Ты же меня совсем не знал.

– Это не важно. Знал, что именно ты… какой бы ты не была… Но это тебя никак не связывает, пойми, ты сама должна решить для себя, не думая ни о ком, потому что нельзя приносить себя в жертву чьей-то любви, нельзя собой отдавать какой бы то ни было долг, понимаешь?

– Люди ведь часто так делают…

– А ты не делай! Если передумала, расстанемся.

– Нет! – она перевернулась ничком и заревела.

– Не путай любовь со страхом одиночества, постарайся этого не делать, прошу тебя!

Артур положил руку ей на затылок, дожидаясь пока утренняя туча выльется вся до капли. Наконец она затихла, приподнялась на локтях, заглянула ему в лицо.

– Хорошо, что мы поговорили!

– Да, – вздохнув, кивнул он.

С моря раздался крик:

– Смотри! Я плыву! Давай со мной!

– Пойду вытащу его, – покачав головой сказал Артур.

Он подошел к воде.

– Вылезай!

– Нет, с-с-п-плавай со мной!

– Ладно, но потом сразу на берег, ты весь синий уже.

Они поплыли – на один мощный гребок Артура приходилось с десяток судорожных взмахов Доминика, но он старался не отставать. Артур повернул к берегу, мальчишка, пытаясь развернуться ушел с головой под воду, вынырнул, отплевываясь, хотел схватиться за Артура, тот нырнул, отплыл подальше от него.

– Давай, давай, доплывешь!

– Не могу!

– Рот закрой и плыви!

– Все! Помоги!

Артур встал на дно, ему было по плечо.

– Издеваешься? Ну берегись!

– О! Силы еще есть! – Артур увернулся от Доминика и макнул его. – Давай нырять учится!

– Нет! Все! Сдаюсь! – он вцепился в руку Артура и тот поволок его к берегу как селедку.

Эмма смотрела, как они вышли из воды – мальчишка еле волочил ноги, сделав пару шагов, он рухнул лицом в песок, потом поднял физиономию с зажмуренными глазами и стал отплевываться и отряхиваться.

– Смотри за Марго, – сказал ему Артур и подошел к Эмме, протянул ей руку. – Твоя очередь!

– Далеко поплывем?

– На край света.

_______

За столом гомонили, разноголосый шум качался над головами и уходил в волны, которые пытались вытеснить его обратно на берег. Звуки разбухали, хлопали, как раздуваемое полотно и иссякали, уступая рокоту прибоя, как всякая суетность растворяется в медленном вечном дыхании жизни. И в этом колыхании, она слышала свой маленький шепот «Я не люблю тебя» и его огромное «Я знаю». Понял ли он, что она сказала именно потому, что сегодня впервые пожалела об этом, что утром почувствовала всю несправедливость этого и желание это переменить.

Дети уже убежали из-за стола, Бусинка, соблазненная новой компанией, нерешительно сползла с колен Артура и пошла к мальчикам, которые закапывали в сухой песок ступни и потом угадывали, где под песком чьи ноги.

Артур все время сидел очень тихо, только иногда отвечал на чьи-то вопросы, подливал вина тем, кто сидел рядом, но сам почти не пил и не ел ничего. Эммануэль было тревожно, его молчание набирало силу, становилось страшным. Он почти исчез в том, что хранилось в чреве огромного темного кита.

–…поздравим Артура, – услышала она, – с тем, что он встретил такую красавицу, пожелаем им счастья!

Гул перерос в звон, Артур поднялся и молча смотрел на двигающиеся рты, на руки, сталкивающие приборы с бокалами. «Свадьбу, немедленно сыграем свадьбу… сыграем…» – слышалось ему из далекого-далекого дня.

Эмма вспомнила вечер, когда они познакомились, тогда ей казалось, что он отгорожен от всех прозрачной ледяной стеной, из-за которой не в силах выбраться, и которую она неожиданно для себя растопила. Она увидела, что рука его покрылась мурашками. В шуме образовалась пробоина – он сдержанно сказал «Спасибо!», и тогда под разочарованные возгласы она поднялась, чуть загораживая его собой, взяла его руки и сложила у себя на животе.

– Вы его смутили, – громко и весело сказала она.

Гам снова радостно пошел вверх, словно пена из бокала.

– Ты что, Артур, не знаешь, что надо делать, когда поздравляют тебя и твою невесту? – выкрикнул пожилой мужчина с шальными темными глазами.

– Я еще никогда не женился, – серьезно ответил Артур, крепче прижав к себе Эммануэль. – Вот ты, Морис, женился…

– Три раза! – вставил кто-то.

– … так покажи пример. Я поздравляю тебя с тем, что ты встретил очаровательную Франсин. – Вокруг захохотали. Все видели, что пока накрывали стол, Морис успел побраниться с женой.

– Ну-ка вставай, – повелительно сказал Морис своей женщине, она неуклюже поднялась, звон возобновился. – Всему их учить надо! – он взял в ладони ее голову и смачно поцеловал жену под общий гогот. – Моя Ксантиппа! – так он стал называть Франсин после того, как приезжавший на верфь Роланд рассказал ему о Сократе и его супруге.

– Порепетируем? – шепотом спросила Эммануэль. Обычно Артур скрывал от посторонних любые проявления нежности, это казалось ей старомодным, но милым, потому что когда они оказывались одни, он не хотел отпускать ее, она нужна была рядом постоянно. – А то скоро свадьба…

– Все прояснилось?

– Да. – Она повернулась и смотрела ему в глаза.

– Море…

Хлопнула пробка, девушка вскрикнула, и он приник к ее губам, словно хотел выпить этот острый возглас.

_______

Щелкнула дверь. Эммануэль подняла голову, с удивлением обнаружив, что одна.

– Артур?

Он вошел в комнату.

– Ты куда ходил? – вчерашние слова Доминика о том, что ночью он пойдет к Мари, вдруг врезались ей в горло, и она на секунду забыла, как дышать.

– Я никуда, это Доминик вернулся – нагулялся.

Пытаясь найти улики, она изучала его одежду. Да, он был дома, во всяком случае, он давно дома, не сейчас пришел.

– Ты что совсем не спал?

– Не мог заснуть.

– И что ты делал?

– Я… сидел здесь, смотрел на тебя.

– Это не честно смотреть на людей, когда они спят! Это неправильно, так нельзя делать!

– Прости, я сначала хотел уйти, но когда ты спишь, ты такая…

Снова ее раздражение растворилось в его любви как горстка соли в воде. Она улыбнулась, выбралась из-под одеяла и перебралась к нему на кресло.

– Что всю ночь просидел?

– Нет, потом я пошел к Марго – ей что-то приснилось, она заплакала так жалобно. Побыл у нее, хотел сюда вернуться, но побоялся тебя разбудить. Когда входишь в комнату, где человек спит, словно проделываешь собой дыру в его сне, и сон пугается и начинает сквозь эту дыру утекать, даже если ты очень тихо себя ведешь и не шевелишься, само присутствие неспящего мешает тому, кто спит. Поэтому я пошел на кухню и сидел там, читал.

– Почему ты не спал?

– Когда волнуюсь или о чем-то думаю неотвязно, не могу заснуть.

– О чем?

– Много о чем, так не расскажешь.

– Скажи, что было вчера? Почему ты был таким? Ведь ты доверяешь им, они любят тебя, да они… они просто боготворят тебя…

– Знаю. Прости, я вел себя…

– Ты был в каком-то воспоминании… тяжелом, да?

– Да, прости.

– Прощу, если расскажешь, – пора было пускать в ход клещи. – Давно это было?

– Пять лет назад. Тогда… я тогда… в общем, первый раз собрался жениться. Все очень странно было и плохо закончилось.

– Вы расстались.

– Нет, совсем плохо. Ладно…

Артур очень коротко, тщательно выбирая слова, рассказал ей про Кэт.

– Господи, как же… Она… послушай, разве она тебя любила?..

– Она словно пыталась ухватиться за какую-то соломинку, так меня обо всем расспрашивала, что и как будет, словно надеялась на что-то, но я, видно, не смог оправдать ее надежды… Я, наверное, все делаю как-то не так, меня поэтому невозможно любить, ну еще как брата или друга, может быть, а вот… Ну что ты?

– Нет! Нет-нет-нет! – Эммануэль прижалась к нему и сквозь всхлипы сдавленно повторяла свое «нет», потом вдруг отстранилась от него, словно вспомнив что-то такое, что изменило ход ее мыслей, посмотрела ему в глаза, снова обняла. – Так не может быть! Это несправедливо! Так быть не должно! Ты лучше нас!

– Маню, разве можно так? Как можно решить, кто лучше кого.

– Я могу для себя решить! Помолчи! – она закрыла ему рукой рот. – Я знаю, что ты лучше меня, ты лучше Роланда и еще многих моих знакомых! Тебе, наверное, в детстве такое часто говорили, – она осторожно пыталась разворошить тот пепел, который покрывал его боль, пытаясь расчистить от него свою догадку. – Ты делаешь не так, говоришь не так, одергивали, даже когда ничего плохого не натворил, да?

– Всех так воспитывали.

– Знаешь, я однажды случайно разговорилась в кафе с женщиной, немолодой уже. Она сказала, что жить с нелюбимым мужчиной это преступление, непростительное, и самое ужасное в том, что эта нелюбовь может переноситься и на детей, особенно, если они похожи на того, кого она не любит. Она сказала, что теперь уже не может ничего исправить, что ее сын вырос, и теперь она видит все последствия своего преступления.

– Мы вчера говорили об этом…

– В последнее время мне все говорят об этом! Я раньше не понимала, насколько все это может быть серьезно, Артур, только сейчас начинаю. Не знаю, что будет между нами, не хочу тебе врать. Ты готов ждать и терпеть все это?

– Да. Но мне не нужно ничего терпеть… это тебе приходится… Обещай быть честной с собой и со мной, и не бойся огорчить меня, если что-то хочешь сказать, – ложь гораздо хуже.

Чувствуя вновь подступающие слезы, она прижалась лбом к его лбу, его глаза слились в один, большой и видящий насквозь…

– Я…– начала она.

Он едва заметно покачал головой, не давая ей соврать.

– Я хочу любить тебя, – поправилась она, вкладывая, кажется, все это желание в поцелуй.

Предисловие in transitu. Фрагмент 3

Иногда вдруг мне становится очень тяжело. Как правило, накатывает беспричинно. Я вдруг обнаруживаю, что все обессмыслено, что рутина, обыденные обязанности и моя собственная лень и несобранность обкрадывают меня каждый день, съедая плодотворное время, что моя жизнь не удалась, что нет в ней радости, что мои попытки сделать что-то хорошее провалились. Я могу часами слоняться по дому, пытаясь взяться за какие-то дела, но так ничего и не сделав. Я пытаюсь подобрать утешения, как ключи к замку, чтобы открыть дверь и выйти из этого сумрака, но у меня не получается. И почему-то верное решение не приходит мне в голову сразу, наверное, так нужно, чтобы я накопила нетерпение. И вот, наконец, появляется спасительная мысль о тайном убежище, о том, что мне всегда интересно, о том, с чем я не разлучаюсь ни на день в своих мыслях. И я наливаю чашку кофе и иду к своему столу. Иногда я просто читаю то, что написала до этого, иногда сразу начинаю записывать новые мысли и пришедшие образы, иногда составляю или меняю планы, но как бы там не было, с белого листа на меня льется свет, спасающий, утешающий. И вот я снова радуюсь и волнуюсь, плачу и дрожу, все обретает краски, все начинает жить, и я благодарна этой своей другой жизни. У меня есть то, что есть не у каждого.

Память о прошлых грехах

– Новости! Цоллерн подал на меня жалобу в городское управление, требует независимой оценки состояния коммуникаций – так ли они нуждаются в ремонте, и раззвонил уже об этом, где только мог. С каким рвением он укорачивает себе жизнь!

– Мерль!

– Я с ним разберусь!

– Не стоит кидаться такими заявлениями!

– Вот увидишь! Он не доберется до меча раньше меня! Спишу все на Город, и еще полицию подниму на поиски! Мне надоел этот п..бол! Да одного того достаточно, что он сын человека, из-за которого погибла моя сестра! Что молчишь? Неужели в тебе нет ни малейшего желания отомстить?

– Но ты же сам сдал ее отцу, Мерль! Ты шпионил за ней, а потом шел докладывать!

– Ты что – не понимаешь? Я хотел уберечь ее! Я знал, что их отношения закончатся плохо!

– Благодаря тебе, Мерль!

– Откуда мне было знать, что Бернар…

– Кого ты сейчас обманываешь, Мерль? Ты прекрасно знаешь, чьих рук это дело.

– Я не верю в это, Дориан! Это всего лишь твои домыслы, потому что у тебя в голове помутилось от горя. Не мог он! Тем более в машине кроме нее был ты…

– Не мог? А мама, Мерль? Кто подстроил ту аварию?

– Кто?!

– У него были подозрения, видимо, он их как-то решил, и не в нашу пользу.

– Говори.

– Мама раньше была с другим человеком, и отец подозревал, что мы с Арианой не его дети, т.к. родились на два месяца раньше… Вот в тебе он был уверен на все сто, и не зря… Ты похож на отца, но ты не он – тебе такое легко не дастся. Не торопись с решениями, Мерль, что тебе эта жалоба? Пока-то они соберутся, пока найдут организацию, которая будет проводить эту оценку, кстати, этот выбор можно будет оспорить…

– Ладно, подумаю об этом.

– Да, подумай, и отвлекись пока, сходи кино посмотри, ты какой-то слишком взбаламученный…

– Пойдем вместе?

– Нет, извини, от этого у меня потом голова разболится надолго… Лу позови.

– Ха, его теперь дома не видно, не пойму – то ли он прячется от меня, то ли впрямь ищет этого гаденыша… Что-то он там себе кумекает, совсем отбился, ты бы поговорил с ним, как-то выяснил, что у него в башке.

– Хорошо, поговорю, когда увижу, обещаю.

_______

За последние пятнадцать минут Луи Пеллерэн смотрел на часы не меньше двадцати раз. Все остальное время он смотрел на портьеры, закрывавшие небольшой кабинет от общего зала ресторанчика. Наконец, разбив их рукой, словно саблей, вошел мальчишка.

– Думи, я решил, что ты не придешь! Мы так давно не виделись, я себе просто места не находил?

– Ну, поехал искупаться, чего ты? – он плюхнулся на засаленный диван рядом с Луи.

– Я боялся за тебя, скучал по тебе. Раньше я не страдал, а теперь…

– Страдания – это первое испытание, начальная стадия, – ободряюще улыбнулся мальчишка, привалившись головой к плечу Луи.

– Но ты не страдаешь?

– Не-а, – Доминик беззаботно потянулся и закинул ноги на столик. Открыл бутылку пива.

– Ты не скучаешь по мне?

– Нет – я могу тебя увидеть, когда захочу, чего скучать? Страдают те, для кого радость без мучений кажется безвкусной… потому что они не знают, в чем радость.

– В чем?

– Без толку говорить, каждый должен сам до этого дотумкать…

– Ну, в чем?

– Говорил тебе уже. Когда треплешься о таком, слова превращаются в дерьмо.

– Думи!

– Блять! Достал ты! – отмахнулся Доминик, он подтянул колени к подбородку, казалось, он не собирается отвечать, но через некоторое время он сказал задумчиво. – Радость – любить, Лучо, только мало кто понимает, что это значит.

– Если нашел того, кого любишь…

– Заткнись! – рассердился вдруг мальчишка. – Не скучать, дрочить, сношаться… Любить это делать, думать, давать людям то, что им нужно, если ты видишь это.

– Но что им нужно?

– Кому что, – осклабился Доминик. – Кому пинка, кому тычка, кому шоколадку!

– А что нужно мне?

– Отвали!

– Не хочешь говорить… потому что жалеешь меня…

– Отъ…сь! – мальчишка сделал огромный глоток, зажмурился, с трудом проглотил и отвернулся, долго кашлял, потом затих, стал отковыривать краску со стены и щелчком отшвыривать кусочки.

– Думи, что ты? Ну, прости…

– Зае…л!

– Ну, пожалуйста… – Луи попытался развернуть его к себе. – Не пугай меня! Плачешь?!

– Заткнись!

_______

Тарелка брызнула звонкими осколками по полу. Маргарита, случайно уронившая ее, залилась криком, Хильда пыталась успокоить дочку, напоила водой и отправила наверх за куклами, чтобы вывести их на прогулку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.