Четыре желания

Шёл по дороге волшебник. И встретились ему четыре человека: купец, глупец, мудрец и воин.

А у волшебника было как раз хорошее настроение. Дай, думает, осчастливлю этих людей – пусть меня потом добрым словом вспоминают.

Подошёл он к ним и спрашивает:

– А что, почтенные люди, каждому из вас для счастья надобно?

Подумал купец, погладил бороду и говорит:

– Да вот, кабы ты, мил человек, подарил мне миллион рублями, да миллион добавил, а третий сверху положил – был бы я, что ни на есть, счастливый человек. Потому как – были бы деньги, а счастье мы купим!

Дал ему волшебник мешок с деньгами, взвалил его купец на плечи – только крякнул. Побежал купец домой, от радости и спасибо сказать позабыл.

Повернулся волшебник к солдату:

– Ну а ты, служивый, чего для счастья желаешь?

Солдат недолго думал, ему долго думать по уставу не положено:

– Генералом хочу быть, золотые погоны носить, на белом коне скакать, и чтобы все мне честь отдавали. Солдатское счастье – слава!

Подарил ему волшебник и белого коня, и генеральский мундир с золотыми погонами. Сел солдат на коня и поскакал свою армию искать, потому – генералу без армии несподручно.

Посмотрел на всё это мудрец, почесал в голове и сказал:

– И что деньги – прах, и что слава – дым, а есть у меня мечта заветная: подари ты мне книгу премудрую, где на любой вопрос ответ даден, и чего бы мне не захотелось узнать, – про всё там рассказано. И все тайны заветные и загадки мировые – учёными словами прописаны.

Выслушал это волшебник, сказал слово тайное и дал мудрецу книгу желанную; а в книге той страниц – считано, не считано, – из тончайшей бумаги, а весу в ней – два пуда. Взвалил её мудрец на спину, охнул и побрёл домой, согнувшись.

Дошла очередь до глупца. Стоит глупец, в носу ковыряет.

– Говори, родимый, – чего желаешь?

– Хочу, – говорит, – дудочку волшебную, чтобы только ко рту поднесёшь, – сама играла, да всё мелодии весёлые, да каждый раз новую; чтобы жить – не тужить, да приплясывать.

Подарил и ему волшебник желанное и пошёл своей дорогой, собой довольный.

Прошёл год, – как день пролетел.

Возвращался волшебник дорогой обратною: Дай, – думает, – посмотрю, как моими подарками воспользовались, рады ли, довольны ли?

Повстречал купца, – не узнать лица. Похудел купец, помрачнел. Сидит на мешке с золотом, есть – не ест, пить – не пьёт, одна дума душу грызёт: "Эх, дурак – остолоп, почему не выпросил у волшебника два мешка с золотом." Сидит, тоскует, ничего не видит, никого знать не хочет.

Вздохнул волшебник, – дальше пошёл.

Стоит у дороги памятник роскошный. На бронзовом коне бронзовый генерал сидит, а солдатские косточки в земле сырой тлеют. И цветы роскошные лежат, и слова высокие золотом на плите писаны, а спросить: "Счастлив ли, солдат?" – некого.

В другой раз вздохнул волшебник, – дальше пошёл.

Заходит в дом к мудрецу, – аж дыхание перехватило: грязь, да вонь и запустение. Потолок в копоти, на полу – огарки свечные. Сидит мудрец, волосами оброс, глаза осовелые, рукой подпёрся, двухсоттысячную страницу читает. А только не дочитать ему той книги до самой смерти. Махнул рукой волшебник и поскорее долой, на свежий воздух.

Совсем загрустил: "Что же я понаделал! Хотел людей осчастливить, а только несчастье принёс. Нет, видно, никто на свете не знает, – чего ему для счастья надобно."

И вдруг, услышал мелодию чудную, дудочку волшебную.

Идёт глупец, приплясывает, рот до ушей. Штаны в заплатах, рубаха дырява, – да горя мало.

– Бог в помощь, старик! Дай тебе Бог здоровья. Уж удружил ты мне, удружил, уважил, так уважил. Век тебя буду благодарить за дудочку волшебную.

Обрадовался волшебник, – хоть одному угодил. И дальше уже пошёл веселее, а после призадумался. И долго потом ещё головой качал и чему-то улыбался.

А что он думал, то нам неведомо.

На том и сказке конец.

1986

Уродинка

"Маленькая спичка,

Венчик золотой -

Крохотная стычка

Света с темнотой." ¹

Спички лежали на полочке. Деревянной полочке в углу маленькой, тесноватой кухни. Спичек было много – десять коробков. Шестьсот граждан маленькой спичечной страны.

Деревянная полочка, подвешенная за нитку на гвоздик, была их планетой, а маленькая кухня – целой вселенной. Ещё, правда, было окно, а за ним – кусочек неба, то синего, то безнадёжно серого, и клочок земли с чахлыми деревцами и реденькой травой. Но это всё было так неясно и смутно сквозь запылённое окно, что не имело никакого значения.

Итак, кухня была маленькая и тесная, полочка маленькая и узкая, и спички поневоле жались друг к дружке. Но что за беда! В тесноте, да не в обиде. Жизнь у них была спокойная, беззаботная – лежи себе на боку, да ничего не делай. Опять же и поболтать есть с кем, поспорить и даже пофилософствовать. А чего же не пофилософствовать, если тепло, спокойно, уютно? И всё бы хорошо, но…

Как и все живые, спички очень боялись смерти.

Каждый день, утром и вечером, в маленькой вселенной загоралась лампочка на потолке – маленькое слепящее жёлтое солнце, и раздавались шаги. И хотя это было так обыденно, ежедневно, но в этот миг все спички замирали, затаив дыхание, и во всех коричневых головках растерянно трепетала одна мысль: только не меня, только не меня…

И когда протянувшаяся рука брала один из коробков, можно было, если прислушаться, услышать слабый, облегчённый вздох – это радовались остальные спички.

Потом, когда несчастный коробок возвращался на место, в нём недосчитывались одной, а то и двух спичек. Их соседи по коробку пересказывали, как огромные и толстые пальцы, от которых резко пахло потом и ещё чем-то неприятным, безжалостно выхватили из их рядов хрупкое, охваченное ужасом, беззащитное тельце и, не слушая или не слыша его отчаянные мольбы о пощаде, били коричневой головой несчастной по стенке домика. И все оставшиеся слышали, безотчётно содрогаясь, непередаваемо мерзкий звук и тошнотворный дым говорил им о судьбе несчастной жертвы.

Мало того, одна из спичек, избежавшая расправы, потому что упала на пол, и вернувшаяся затем обратно в свой домик, рассказала, что видела на полу в маленькой жестяной банке обгоревшие останки многих спичек, – чёрные, согнутые, рассыпавшиеся трупики. Это было ужасно. Это было невыносимо.

За что? Вот каким вопросом задавались все спички, не находя ответа. И никто из них не подумал – зачем?

Но стоит ли их винить? Ведь любому из нас на их месте было бы обидно.

В нижнем ряду, ибо домики стояли в три ряда, лежала самая красивая, самая аккуратная коробочка. На ней была наклеена очень замечательная картинка – синие море, жёлтое солнце и белая чайка. Очень симпатичная картинка, не то, что на остальных: какие-то серые дома или вообще чёрт знает что. И понятно, что жильцы этого домика очень им гордились, а все остальные спички их уважали. Тем более все они были, как на подбор, – толстенькие и с большой головкой.

Но была среди них одна просто замечательная – из неё одной можно было бы сделать две обыкновенные спички, а коричневая голова, именно голова, была таких размеров, что об этой спичке безоговорочно утвердилось мнение, как о самой мудрой из всего спичечного царства. Звали ее – Дубинка. Она и впрямь была похожа на маленькую дубинку и безусловно имела все права быть королевой спичечного царства.

И вот однажды на полочке появилась новая удивительная коробочка. Мало того, что она была лёгкая и картонная, но все спички в ней были с зелёными головками!

– О, ужас! Как это омерзительно, как гадко! – кричали возмущённые старожилы. – Да любая, уважающая себя спичка сгорела бы со стыда, имея такой отвратительный цвет. Какие бесстыдницы эти новые спички! – горячились они.

Впрочем, говорили они так скорее из зависти. Ведь новые жильцы были так стройны и красивы, а их домик был так изящен и легок – зелёный цвет был им даже очень к лицу. А главное, на их картинке были горы, настоящие высокие и снежные горы, над которыми гордо парил орёл. Этого спичечное царство не могло вынести. Ведь так устроен этот несовершенный мир, что любое преимущество становится недостатком в глазах тех, кто его лишён. И громче всех возмущались, конечно же, солидные, толстые спички во главе с Дубинкой. Но их утешало то, что эти новые зазнайки, "зелёнки", как они их прозвали, лежали на самом верху и были обречены на скорую гибель.

Но… Судьба или случай оказались благосклонны к новичкам. Быть может, их ярко-зелёные головки нравились не только им самим. И их не трогали.

Прошли дни. Спичечное царство поредело. И вот однажды на полочке остались только две коробочки. Это были дубинки и зелёнки. К этому времени они уже помирились. Общая беда сблизила их, и часто между ними протекали удивительные и интересные философские споры. О чём? Конечно же о высоких материях: о жизни и смерти, о величии и ничтожестве, и просто о смысле спичечной жизни.

Громче всех спорили две спички: Дубинка и Зелёнка, самая стройная и гордая из всех зелёнок. Если бы кто-то ухитрился подслушать их разговор, он услышал бы примерно следующее:

– А как вы думаете, – важно говорила Дубинка – существует ли потусторонняя жизнь или нам суждено навеки покинуть этот прекрасный и многострадальный мир?

– Оставьте мысли о вечности, – отвечала ей Зелёнка – это только сладкая сказка. Но мы ведь с вами мудрые спички и потому не верим в сказки. Вся наша короткая и печальная жизнь, весь мир сгорит в одном огне вместе с нами. И потому давайте наслаждаться жизнью пока не пробил наш Час, – горько добавила она.

– Ах, как это ужасно! Неужели ничего нельзя сделать? Мне так хорошо в моём тёплом и уютном коробке. Я так боюсь огня!

– Не бойтесь, ваше деревянное Величество. Это произойдёт так быстро, что вы не успеете испугаться. Чирк – и готово.

– Ах, не говорите так, ваша зелёная Светлость. Меня бросает в озноб от этой мысли.

После этого разговор обычно переходил на другие, более приятные темы.

Так или почти так думали и все остальные спички. Но правильно говорится – в семье не без урода. И такой уродинкой была маленькая зелёная спичка. Она лежала на краю коробочки и не вмешивалась в споры, но долго о чём-то думала.

А думала она о том, как прекрасно, когда маленький, но храбрый золотистый венчик озаряет сумрак и щедро дарит своё маленькое, но доброе тепло всем, кто в нём нуждается. А ещё она думала, как прекрасно, когда в комнате горит огонь, озаряя стены весёлыми язычками пламени, и весело пыхтит на огне большой остроносый чайник, захлёбываясь от удовольствия. А, может быть, ещё она думала о том, как приятно, здорово наверно гореть, чувствуя, что превращаешься не в жалкие обгоревшие останки – нет! – а в яркий, волшебный свет. А, быть может, именно в этом смысл любой жизни – подарить миру свет, открывая его тайны и красоту, и согреть его своим теплом, чтобы он стал добрее и ближе, – тем, кто остаётся жить.

Не правда ли – глупая спичка?

И пришёл день и пришло время. Толстые и грубые пальцы достали из картонного коробка маленькую, согнутую, нелепую спичку, задержались на мгновенье, как бы раздумывая, и.. бросили её на пол.

Вслед за ней в жестяную банку полетела смятая коробка со снежными высокими горами и гордым орлом.

Маленькая ошеломлённая спичка не могла поверить, понять случившееся.

– Как же так? Ведь я хочу гореть!

А из последней коробки уже вытаскивали могучую её Величество Дубинку. Если бы её могли увидеть в этот момент её подданные! Как бы они поразились! Она съёжилась, скрючилась, сморщилась, и если не кричала, то только потому, что была в обмороке. Сжавшие её пальцы решительно чиркнули, и огромная коричневая голова постыдно разлетелась в крошки, так и не дав огня.

Но нужен огонь! Без огня нельзя. И пальцы нащупывают на полу поникшую тоненькую спичку, поднимают её и осторожно чиркают о коробок. Чирк.

Как она горела! Ни одна из стройных и крепких спичек не могла дать такого высокого и яркого пламени. Казалось, она торопилась сжечь себя без остатка, отдать всё, что может. Она сгорела вся, обожгла пальцы и на пол упал тонкий чёрный скелет. Упал и рассыпался.

Можно сказать: «Ну и глупая же спичка. К чему ты стремилась? Чего так ждала? Твоим гордым и счастливым пламенем зажгли газовую конфорку и поставили на неё глупый пузатый чайник.» И будете правы.

Куда приятнее пить горячий чай из чайника, не думая, что кто-то зажёг под ним огонь. Ценой своей жизни.

Да и вообще, о чём разговор? О спичках?

Да, нет…

1986

Звёздная теорема

Было это давно. В те времена, когда люди ещё жили не спеша, жил среди них великий математик. Звали его -… Нет, забыл – как его звали. Но это неважно. Всё равно все его звали чудаком.

Жил он в каком-то городе. Может во Флоренции, может в Могилёве – это тоже неважно. А вот – что у него было.

Была у него собака лохматой породы, но очень преданная. Была у него тросточка, с которой он любил гулять по окрестностям или, сидя на берегу небольшой речушки, чертить на песке разные непонятные формулы и уравнения. Был у него маленький домик под черепичной крышей, и в окне до поздней ночи, а иногда и до утра, горел свет. Было у него время отпущенной жизни, и большое желание выразить мир в замечательной формуле, где ни добавить, ни убавить, а всё, как оно есть на самом деле.

И были у него звёзды над головой. И хоть принадлежали они всем и никому, но люди так редко подымают голову от своих забот, и так редко проживают ночь, усталые от своих трудов, что звёзды давно уже обиделись на них. Они молчат с людьми, им не о чём с ними говорить. Они говорят между собой на своём языке, который мало кто из людей может услышать и понять.

Профессор-математик понимал звёзды. Уже несколько лет каждую ночь проводил он на чердаке, наблюдая сквозь подзорную трубу великий калейдоскоп рассеянных миров.

Протекали часы, похрапывали в сладком сне люди, восходила и закатывалась луна, прохладный ветер качал верхушки деревьев, серая мышка шуршала в углу, а он всё смотрел и смотрел. Временами делал какие-то записи и что-то восклицал, размахивая руками и пугая осторожную мышку. Лохматая собака, лежащая у ног, подымала голову и глядела на хозяина. Она переживала за него и, хотя не понимала, чем же он занят, не сомневалась, что это очень и очень важно. Когда у хозяина было хорошее настроение, он трепал её по спине и говорил:

– Ах, дружок, если бы ты знал, как я тебе завидую! У тебя есть Бог, твой хозяин, ты видишь его, ты веришь ему, ты любишь его. Бог любит тебя, он кормит тебя, ласкает тебя – и на душе твоей покойно. Зачем тебе иные миры, когда Бог рядом! Как я тебе завидую!

И, смеясь, трепал её по шерсти.

Собака преданно смотрела ему в глаза и, казалось, отвечала:

– Не знаю, что ты говоришь, но вижу, что ты любишь меня. И, значит, в мире всё в порядке.

Собака была стара. Она помнила лучшие времена. Когда она была жизнерадостным щенком, тогда ярче светило солнце, голубее было небо, вкуснее были мозговые косточки, и в доме чаще раздавался смех. Тогда, помимо хозяина, была у неё хозяйка – жена профессора. Весёлая, ласковая женщина, от одного вида которой, глаза профессора лучились и губы трогала нежная улыбка.

Мир тогда был огромнее и прекраснее. Приходили разные люди в гости к хозяевам, звучали шутки, пение. И озорной щенок крутился у них под ногами, вилял хвостом и каждого, кто брал его на руки, норовил лизнуть в лицо.

Но… – как часто в жизни встречается это «но»! Однажды всё кончилось. Кончилось сразу и навсегда. Хозяйка исчезла из дома. Глаза профессора погасли, а на лбу появилась глубокая морщина, зачеркнувшая прошлую жизнь. Ещё приходили люди с вытянутыми лицами, приносили соболезнования, неуютно сидели в холодной гостиной, слушая молчание хозяина, потом подымались, откланивались и исчезали навсегда.

В доме поселилась тишина.

Собака не знала, что такое смерть. Впрочем, и люди не знают этого. Но они знают, что это – есть. Собака не знала о смерти. Она видела, что её Бог осиротел и сразу как-то ссутулился, поник. Он по-прежнему ласкал собаку, давал ей вкусную еду, но ласки его были скупее, а еда перестала быть радостью.

На рабочем столе профессора появилась толстая темно-зелёная книга. Он читал её в тишине, читал помногу раз, позабыв и забросив пылиться все свои учёные книги. Всё чаще он подымал голову и вглядывался в ночное небо, как будто силился что-то прочесть в этой звёздной книге, открытой для всех, кто имеет глаза.

– Нелепый человек! – думал он. – Всю свою жизнь, пока я был счастлив, счастлив молодостью, любовью, наукой, я не часто поднимал глаза к небу, не часто смотрел в глаза звёзд, но и тогда, когда было это, я любовался ими, как чудесной картиной, подаренной природой нам, чтобы не опустели наши души, не разучились видеть и любоваться красотой мира.

– Нелепый человек! Только теперь, поражённый несчастьем, подкосившем мои силы и радость жизни, я понял, что эта прекрасная картина – звёздное послание, открытое всем людям, звёздная рукопись, хранящая тайны бездонного мира.

– Сколько высоких истин скрывают эти мерцающие знаки, сколько глубокой мудрости хранят они для посвящённых! Каждую ночь открывается нам эта книга, но люди, усталые суетой и заботой желудка, равнодушно опускают глаза, закрывают их глубоким сном.

Так думал профессор. Быть может, будь он поэтом, он увидел бы в ночном небе звёздное стихотворение, поэму, написанную Богом или природой, что в общем то – одно и то же. Но он был математик. Он увидел звёздную теорему. И решил остаток жизни посвятить её разгадке.

Несколько лет прошло в упорных трудах. Не доверяя никому, профессор сам составил подробную опись всех звёзд, определил их звёздные величины, рассчитал расстояние до них, изучил десятки книг по астрономии. Профессор поступал, как всякий учёный, сначала собирая фактический материал и затем приступая к его анализу. Много бессонных ночей провёл он у подзорной трубы и за рабочим столом. Наконец, что-то начало вырисовываться и на белых листах запестрели странные формулы и уравнения, для простого человека столь же непонятные, как и звёздная теорема.

– Мир – это Бог, думал профессор, и Бог – это мир. Он обозначил Бога через икс, а человека – через игрек. Остальные переменные обозначили звёзды. Обилие звёзд привело к такому количеству уравнений, что у профессора закружилась голова. Но он, как истинный учёный, не растерялся и вывел закон, формирующий созвездия. Поскольку их гораздо меньше, чем звёзд, получилась уже обозримая система уравнений, хотя всё ещё очень трудная для решения. Но профессор не унывал. Великая задача, ставшая делом его жизни, придавала ему сил.

– Ничего, ничего! Не вешай хвост, дружок. – говорил он собаке. – Если мне удастся разгадать эту теорему, найти мировую формулу, возможно это прольёт новый свет на человеческую жизнь. Бог или природа, как бы оно там не называлось, наверно хочет помочь людям, открыв им великую истину, начертанную на звёздной странице. И не случайно она так трудна для разгадки. Бог хочет труда, душевной воли, стремления человека к истине – это приближает его к Творцу.

– Истина не может быть доступна каждому – без труда и желания. Это самое дорогое, что есть на свете, – истина.

Собака слушала его взволнованные слова, глядя в глаза, и вера жила в молчании.

Однажды весенним вечером, прогуливаясь вдоль берега реки, профессор повстречал местного священника. Отец Павел удил рыбу. Святые отцы любят ловить рыбу. По-видимому, это – традиция.

Профессор спросил, не помешает ли он, если сядет рядом. Отец Павел не возражал. Хоть он и неодобрительно относился к "этим безбожникам", но учёных людей уважал.

Поговорили о погоде, о красоте вечерней природы, потом помолчали о своём. Солнце заходило за окрестные холмы. Природа притихла, даже ветер заснул.

Профессор глубоко вдохнул, наслаждаясь прохладным воздухом, и, глядя на солнечный диск, задумчиво сказал:

– В такие минуты чувствуешь себя в гармонии с миром. Будто растворяешься в нём… Смолкает суета, отступают дневные заботы и, вслушиваясь в тишину, душа прикасается к вечности.

Отец Павел с любопытством посмотрел на него.

– Вы говорите, как человек религиозный. Но я знаю, что вы не веруете в Бога.

– Это не совсем так, святой отец. – слегка улыбнулся профессор. – Я не верю в библейского Бога. Но не отрицаю идею Бога, как таковую. Я нахожу её любопытной и даже вероятной. И разве то, что мы учёные называем природой, не есть всего лишь – другое слово?

– Вы рассуждаете о Боге, как о какой-то гипотезе. Сразу видно учёного человека. – шутливо заметил священник.

– Да, наверное, – рассеянно сказал профессор. – Это не есть вера. Наука отучает человека верить. – он посмотрел на священника. – Но иногда я вам, людям искренне верующим, очень завидую. Вера придаёт смысл жизни. Человек с Богом в душе – это человек со спокойной душой. Беда в том, что уверовать нельзя умом, желанием. Это или есть, или нет.

– Поймите меня правильно. Я вовсе не хочу уверовать. Я искренне считаю любую веру пусть возвышенным, пусть спасительным, но обманом. Нет, я не хочу уверовать. Но я завидую тому душевному покою, той душевной силе, которые даёт человеку вера.

Священник выслушал его серьёзно.

– Знаете, что? Приходите-ка вы в церковь. Поверьте, это никогда не поздно. Я знаю это по опыту.

– Нет, святой отец. – грустно улыбнулся профессор. – Я не приду. Мне уже поздно перечёркивать свою прошлую жизнь – так ведь ничего и не останется?

Он поднялся и, попрощавшись, пошёл домой.

Солнце уже село. На небе загорались первые звёзды.

Очередную годовщину своего одиночества профессор как обычно встречал на кладбище. Он приносил с собой живые цветы и ставил их на могильную плиту, поливал растущие вокруг кусты сирени, протирал от пыли памятник и потом долго смотрел на него, сидя на короткой скамеечке.

Он вспоминал эти глаза, этот смех, эти длинные мягкие волосы, пахнувшие весенней травой. Он вспоминал своё короткое счастье, и печальная улыбка трогала губы. Нет, он не плакал, он давно разучился плакать. Только в сердце росла и старела глухая боль. Он уже привык к ней – казалось, она всегда жила в нём.

Посидев полчаса, он подымался и, вздохнув, уходил по песчаной дорожке вдоль оград и крестов, не глядя по сторонам. Собака бежала следом.

В этот раз он услышал знакомую с детства песенку и удивился. Кто-то пел грубоватым голосом, нарушив привычную здесь тишину. Оглядевшись, он увидел могильщика, роющего яму. Стоя по пояс в земле, он выбрасывал грунт лопатой и напевал забавную песенку.

– Добрый день!

– День добрый, господин профессор. – подняв голову произнёс тот и вытер рукой со лба пот. – Как ваше здоровье?

– Спасибо, хорошо. – он подошёл ближе и заглянул в яму. – Мягкая здесь земля, хорошая.

– Да, землица нежная, прямо перина. Так бы сам и лёг. – засмеялся могильщик.

– Я слышал – вы пели. И как-то странно звучит весёлая песня на кладбище, нет?

– А что тут странного? Это моя работа, а любую работу лучше исполнять с радостью, с весельем.

– Вы давно тут работаете?

– Да, считайте – всю жизнь. И отец мой тут работал и я, как его схоронил, так всю жизнь этим и занимаюсь. Работа – как работа. Обычное дело.

– Понимаю. – кивнул профессор. – Вы привыкли к этому и смерть не пугает вас. Ведь она – всего лишь ваш заказчик, дающий вам работу. Ко всему человек привыкает. Обычное дело не может быть трагичным, не может быть таинственным. Оно становится мелким, неглубоким – как те полтора метра, на которые роют могилу.

– Это верно. Я много видел мертвецов, в них ничего нет страшного. Они лежат, как манекены, нет – как сброшенная одежда. Люди прячут их в землю, потому что не знают – что с ними делать?

– Но ведь что-то остаётся от человека, не может не остаться. – задумчиво сказал профессор, рассеянно глядя вдаль.

– Только не здесь. – ухмыльнулся могильщик, ткнув лопатой в землю. – Только не здесь.

Однажды у дома он встретил соседского мальчика.

Уже вечерело. Мальчишка, сидя на скамеечке, болтал ногами и смотрел в небо. Поздоровавшись, профессор присел рядом.

– Красиво, правда? – он кивнул на небо, цветущее звёздами. – Умеешь различать созвездия?

– Не-а. – болтнул головой мальчишка. – Только Большую Медведицу знаю, мне папа показывал. Во-он она. – он ткнул пальцем в небо. – Только какая же это медведица, так – ковшик какой-то. У нас на кухне такой висит.

Профессор улыбнулся.

– Тут, брат, фантазия нужна. Это ведь древние люди назвали. А древние люди любили небо, любовались им, заселяли его своей фантазией. Кого они только не поселили на небе: и медведи, и лиса, и собака, и вол, даже дракон – все там.

– Ух, ты! Целый зоопарк получается.

– Да, а ещё люди, герои античные и вещи самые разные: лира, крест и даже корабль.

– Но это же всё придуманное?

– Придуманное? Конечно, придуманное. Всё на свете кем-то придумано. И небо, и земля, и я, и ты.

– Я знаю. Это всё Бог придумал.

– Ну… – замялся профессор. – Можно и так сказать. А только и люди тоже творят мир. Не только руками, но и мечтой своей. Всё, что хорошо придумано, обязательно начинает жить. Это, брат, обязательно. Главное, очень захотеть и очень верить в свою мечту… Fortis imaginatio generat casum.

Он потрепал собаку, сидевшую у ног, и снова глянул в небо.

– Да… Хочешь я открою тебе один секрет?

Он разглядывал звёзды, как старых знакомых.

– Люди видят на небе прекрасную картину. Но на самом деле это – тайная книга. И тот, кто сумеет её прочитать, станет самым мудрым человеком на земле.

– Да ну! – выдохнул мальчишка и с любопытством посмотрел вверх. – А что там написано?

– Не знаю. Но думаю – что-то очень важное. Такое, о чём мы не смели мечтать. Может быть, тайна бессмертия.

Он наклонил голову и задумчиво прочитал:

«Бессмертным никто ещё не был,

И лишь над могильным крестом

Бездонное, звёздное небо

Скрывает бессмертья закон.»

Поднял голову, смущённо улыбнулся и сказал:

– Ну ладно, беги домой. А то тебя мамка заругает. Да и мне пора.

Многолетний труд близился к завершению. Осталось несколько уравнений.

Все полы в доме были покрыты исписанной бумагой. Рабочий стол был завален бумагой. Профессор ходил по бумаге из угла в угол, что-то бормоча и доказывая себе. Собака лежала на бумаге и всё также преданно смотрела на хозяина.

На закате профессор ставил чайник и, набрав полную флягу чая, подымался на чердак, как на небо. В гости к звёздам – он говорил.

Так было и на этот раз. Поднявшись на чердак, он открыл откидную дверцу на крышу, служившую окном, и уже хозяйским взглядом окинул сияющие миры. Улыбнулся и, привычным движением пододвинув табуреточку, уселся перед подзорной трубой.

Лохматая собака легла у ног и дремала, пока профессор вертел свою трубу и что-то записывал. Иногда, увлекаясь, он рассуждал сам с собой вслух и голос его звучал странно в тишине.

– Боже мой, какая бескрайность миров! И наша Земля – песчинка, потерянная в пустынях космоса. А я, песчинка на этой Земле, пытаюсь постигнуть всю необъятность вселенной, больше – пытаюсь потребовать у неё ответа и верю, что крохотный свет моей души также негасим, как эти великие звёзды.

– Невероятно – неужто я просто безумец? С чего я решил, что кто-то мне должен ответа, что кто-то меня отличает от камня, лежащего на дороге?.. И если мне больно, – кому до этого дело? Может, и камню больно, но мы не слышим его каменных стонов. Мы не слышим предсмертные крики травы, подсекаемой косарём, как не слышим хруст под ногой раздавленных муравьёв. И кто сказал нам, что их отчаяние и боль – меньше наших?

– Нет, дружок. – говорил он собаке. – Я не жду бессмертия для себя и не верю в людских богов. Я знаю, – твоя собачья душа должна быть также бессмертна, как моя. Как бессмертен каждый листок на любом дереве, каждый цветок, каждый стебель травы. И если это невозможно, – я отказываюсь от бессмертия. Пусть исчезну без следа, пусть рассыпятся в прах мои вера и страх, мои мысли, мечты и надежды. Бессмертие может быть только – одно на всех. В одиночку нельзя быть бессмертным.

Наверно что-то случилось, потому что вздрогнул профессор и вздрогнула собака.

– Не может быть, – прошептал профессор. – Не может быть. Она пропала.

Он крутил трубу, не веря своим глазам.

– Звезда пропала. – он оторвался от трубы и потерянно посмотрел на собаку. – Но это невозможно. Это нарушает мои уравнения. Это зачёркивает весь мой труд. – говорил он, роняя слова в тишину.

– Я не смогу ещё раз осилить всё это сначала. Но дело даже не в этом… Если и звёзды умирают, – как я могу на них опереться? Это бессмысленно. Формула мира не может опираться на мёртвые звёзды.

Он ещё раз наклонился к трубе и долго оглядывал небо.

– Да, нет сомнений. Всё, как всегда. Вон – Полярная звезда, вот – Альтаир, всё на месте. А эта маленькая звёздочка в созвездии Тельца, которую даже не видно без подзорной трубы, – она погасла. Ещё вчера она была здесь – и погасла.

Голос профессора звучал глухо и безжизненно. Всё было кончено. Он поднялся столетним стариком и, забыв закрыть окно, как во сне, спустился вниз и лёг на кровать.

Три дня он пролежал в забытьи, в бреду, а потом умер.

Ему нечего было больше делать на Земле. Похоронили его соседи, а исписанными листами потом ещё долго топили печурку – так много их было.

Собака прожила ещё год. Днями она ходила, как неприкаянная, по улочкам города, заглядывая прохожим в глаза. Ночи она проводила на кладбище у могилы хозяина.

Таинственные звёзды также освещали ночной мир. Мерцали, перемигивались, разговаривали друг с другом. Собака не смотрела на них. Она ничего от них не ждала.

Тут заканчивается история о великом математике.

А жизнь продолжается.

Ну вот – что такое! И почему я не умею врать? Нет, чтобы приклеить хеппи-энд, поженить профессора на какой-нибудь соседке, – пусть забудет свои бредни, нарожают они детей и будут жить-поживать до глубокой старости!

Что в самом деле! Подумаешь, – трагедия! Многие даже не поймут – в чём, собственно, переживания? Какую-нибудь мораль хотя бы добавил, как в басне. Дескать, не смотрите подолгу в небо – закружится голова. Нет, никудышный рассказчик.

Но помилуйте, господа! Разве я придумал этот мир? Нет, я только пристально вглядывался в него, пытаясь понять – зачем мы сюда пришли и куда мы после уходим?

Кто однажды взглянул назад, на прожитые поколения, задумается – а куда же исчезли, куда провалились все эти миллионы и миллиарды жизней, людей, у каждого из которых были мать, детство, любовь, мечты? Что осталось от этого, кроме пыли веков?

Восходит и закатывается Солнце, загораются и гаснут звёзды, плывут и растворяются в небе облака, рождаются и умирают люди – всё идёт своим чередом и нет этому объяснения, но есть надежда. Она то нас и спасает.

1999

Расстроенная личность

Из цикла «Вероятная жизнь гр. Пустякова»

Гуляя по городскому кладбищу, гр. Пустяков обнаружил свою могилу. И надпись на мраморной плите и фотография под ней не оставляли сомнения: здесь лежал Пустяков Иван Васильевич, 52-го года рождения. От изумления широко открыв рот, гр. Пустяков ощупал себя дрожащими руками, чтобы убедиться, что это не сон, и он ещё жив.

Пугливо оглядевшись по сторонам, гр. Пустяков зачем-то потрогал бумажный венок на заржавелой проволоке и, пошатываясь на ослабевших ногах, побрёл прочь, поминутно оглядываясь и натыкаясь на кресты и ограду.

Добравшись домой, гр. Пустяков, не раздеваясь, лёг на кровать и два часа смотрел в потолок, пытаясь собраться с мыслями, но мысли, как проворные тараканы, разбегались по сторонам и только одна фраза с назойливостью шарманки звучала и звучала в мозгу: "покойся с миром милый прах до скорой встречи в небесах"…

Доведённый до отчаяния, гр. Пустяков застонал и, побежав в ванную, сунул голову под холодную воду. Это помогло.

Вытираясь полотенцем и отфыркиваясь, гр. Пустяков почувствовал прилив сил и, устыдившись собственного малодушия, громко сказал:

– Это глупая шутка!

Да, да! Это чья-то глупая шутка. Звук собственного голоса окончательно успокоил гр. Пустякова и он даже попытался улыбнуться.

– Ну надо же, до чего додумались черти! И кому могла прийти в голову такая мысль?

Вопрос повис в воздухе.

Близких друзей у гр. Пустякова не было, заклятых врагов тоже. Хотя немало сослуживцев недолюбливали его, в чём он себе неохотно вынужден был признаться, но, чтобы до такой степени! Нет, нет.

Проведя бессонную ночь, гр. Пустяков на следующий день, отпросившись с работы, снова пошёл на кладбище.

У встречного работяги с лопатой на плече он спросил:

– Где найти начальника кладбища, или – как там он у вас называется?

– Может быть, директора? – ехидно спросил мужичок и показал пальцем в направлении погребальной конторы.

Начальник оказался плотненьким коренастым шкафчиком среднего размера. Он долго и рассеянно слушал сбивчивую речь гр. Пустякова, время от времени вытирая пот с идеальной лысины. Затем он достал с полки пыльную папку и пролистал её до буквы "П".

– Пустяков Иван Васильевич, 52-го года рождения, номер 437.

Все правильно. Так что вам не нравится?

– Позвольте, но это я – гражданин Пустяков Иван Васильевич,

52-го года рождения, только без всякого номера!

Начальник долго и вдумчиво смотрел на странного посетителя, затем вздохнул, поднялся и, взяв под мышку папку, пошёл на место происшествия. Гр. Пустяков засеменил следом.

Придя на место, начальник внимательно обошёл памятник и несколько раз придирчиво взглянул то на фотографию, то на гр. Пустякова, совсем как таможенник в аэропорту, сличая документы.

– А вы уверены, что это – вы?

– Ну, как же, – опять заволновался гр. Пустяков – вот ведь, и надпись, и фотография, – какие могут быть сомнения?

– Как будто бы уши не ваши – задумчиво сказал начальник, глядя на фотографию.

– Как это не мои? – обиделся гр. Пустяков. – Очень даже мои.

– Нет, не ваши. У вас вон – в растопырку, а у него – нормальные.

– В какую ещё растопырку? – оскорбился гр. Пустяков. – Что вы выдумываете? Уши, как уши.

– Вы не волнуйтесь, гражданин. Разберёмся. У вас есть паспорт?

Гр. Пустяков засуетился, ощупывая карманы, и вытащил потёртый паспорт.

Пауза затянулась. Начальник переводил взгляд то на гр. Пустякова, то на паспорт, то на памятник, после чего ещё помрачнел.

– Н-да… – загадочно протянул он. – А это ваш паспорт?

Этого гр. Пустяков не ожидал, поэтому только открыл рот.

– Что-то вы тут на себя не похожи. Вон, и глаз косой, и причёска другая.

– Да…Да, как вы смеете! – опомнился гр. Пустяков. – Какой такой глаз, вы что – издеваетесь надо мной?

Начальник покрупнел и заговорил официально.

– Вот что, дорогой товарищ, пока не принесёте мне справку, что вы – это вы, и вы действительно живы, – ничего для вас сделать не могу.

Он протянул ему паспорт и, повернувшись спиной, широко зашагал прочь. Гр. Пустяков, спотыкаясь, побежал за ним.

– Но, как же, гражданин, товарищ начальник, кто же мне даст такую справку, где ж это видано?

– Это ваше дело. – бросил на ходу тот. – Я не психиатр, чтобы разбираться, кто из вас гражданин Пустяков, а кто покойник. И вообще, – остановился и повернулся он. – Я ещё слыхал про раздвоение личности, но, чтобы – растроение!

Он развёл руками и повернувшись снова зашагал прочь.

Гр. Пустяков остался стоять, держась за какой-то подвернувшийся крест. Он был расстроен, хотя и не так, как думал этот глупый шкафчик.

Дома гр. Пустяков рассеянно ходил из угла в угол, но, так и ничего не придумав, лёг спать. Ночью ему снились кошмары.

Длинная костлявая рука, вырастая прямо из-под земли, хватала его за горло и дикий голос кричал:

– Ты мой! Ты мо-ой!

Какие-то странные птицы кружились над головой и били его черными крыльями, загоняя под землю. Проходили пьяные мужики, размахивая лопатами и горланя похабные песни, пихали его в яму. Гр. Пустяков упирался и кричал:

– Вы не имеете права! Я буду жаловаться!

Приходил квадратный начальник с ослепительной лысиной, сияющей в лунном свете, и ужасно набычив глаза, сурово гремел:

– А вы уверены, что вы ещё живы? Предъявите паспорт!

Испуганный гр. Пустяков залазил в карман, вытаскивал паспорт и, – о, ужас! – с фотографии на него скалил зубы улыбчивый череп. Громоподобный хохот сотрясал кладбище, и весёлые мертвецы танцевали джигу вокруг омертвевшего гр. Пустякова. Наконец, из-под могильной плиты вылезал покойный гр. Пустяков и схватив своего двойника за плечи, отвратительно визжал:

– А уши то – не мои! Где ты взял эти уши?

Утром, измученный, с гудящей, как после долгой попойки, головой он оделся и вышел на улицу. Надо было добыть справку. Постояв в нерешительности на мостовой, он отправился в жилконтору.

В конторе он долго слонялся по коридорам, не зная к кому обратиться, наконец решился и открыл дверь.

– Мне бы справку – вопросительно протянул он.

– Справки – на втором этаже в углу.

Сказавши спасибо, гр. Пустяков прикрыл дверь и отправился на второй этаж. Там он обнаружил, что углов, оказывается, четыре. Это привело его в затруднение, но недолго поколебавшись, он направился к одной из дверей.

– Мне бы справку – ещё более вопросительно подал он.

– На работу, в милицию, в МИД? – наступила грудастая блондинка.

– На кладбище – потерянно выдал он.

Блондинка подняла брови и выразительно посмотрела на гр. Пустякова.

– Марь-Иванна, подойдите на минутку! – прошумела она.

Из соседней комнаты выплыла Марь-Иванна, суровая тётка, потрёпанная временем.

– Займитесь гражданином. – поручила блондинка и отвернулась в свои бумаги.

После долгих объяснений, столь же невнятных, сколь и пространных, справка все же была выдана. Правда, грудастая блондинка почему-то все время хихикала, точнее подхахивала, что очень смутило гр. Пустякова и он в растерянных чувствах вышел на улицу с заветной справкой в руках.

Придя домой, гр. Пустяков внимательно ее рассмотрел и дважды перечитал.

"Настоящая справка выдана гр. Пустякову для удостоверения того, что он, Пустяков Иван Васильевич, 52-го года рождения, действительно живёт по улице такой-то, дом такой-то и не является покойником." Дата, подпись, печать.

Последнюю фразу про покойника конторская тётка не хотела писать, но гр. Пустяков настоял, потому что именно это, как ему казалось, от него и требовали.

Немного успокоившись и бережно разгладив справку, он повеселел и плотно позавтракал. Затем, достав рабочую папку для важных бумаг, он положил в неё справку и отправился на кладбище.

Начальника на месте не оказалось. Вместо него за столом сидел юркий молодой человек, то и дело крутивший головой, как воробей, сидящий на проводе. Молодой человек был не в курсе и гр. Пустякову пришлось заново рассказывать суть дела, размахивая справкой, как дирижёр палочкой. Молодой человек, наконец, выхватил у него справку и, наклонив голову набок, внимательно её прочёл, то поднося к самому носу, то отодвигая подальше. Когда он понял прочитанное, то расхохотался заливистым смехом, совсем как клоун на манеже. Гр. Пустяков собрался обидеться, но молодой человек хлопнул его по спине и посмотрел влюблёнными глазами.

Затем на свет появилась все та же, уже знакомая нам, папка с перечнем жителей нижнего города. Молодой человек послюнявил страницы до буквы "Пу", как он выразился, и, кинув "ага!", зачитал искомую запись.

Дело оказалось проще пареной репы. В клиентах погребальной конторы не значился Пустяков Иван Васильевич, но числился некий Пустяков Иван Вавилович, 52-го года рождения, уроженец Тамбовской области, села Переушина. Таким образом, роковая опечатка на памятнике и невнимательность шкафоподобного начальства были объяснены. Облегчённо вздохнув, гр. Пустяков поблагодарил вертлявого юношу, откланялся и отправился домой.

На душе у него играли оркестры.

А что касается примечательной справки, то гр. Пустяков не только не выбросил её, но, поместив в красивую рамочку, повесил её у кровати над головой, где она по сю пору и висит.

С этого дня гр. Пустяков спал спокойно.

1999

Шумный дух

Из цикла «Вероятная жизнь гр. Пустякова»

Гр. Пустяков – глубоко порядочный человек. Он очень уважает порядок. Ложится спать он ровно в одиннадцать часов, и соседи в доме напротив сверяют свои часы, когда в его окне гаснет свет. Тапочки возле его кровати стоят строго перпендикулярно оной.

Порядок – это основа душевного спокойствия и его прямое выражение. То, что Солнце аккуратно каждое утро восходит на востоке и столь же аккуратно каждый вечер заходит на западе, – гр. Пустяков уважает за принципиальность.

Случались забавные казусы, когда гр. Пустяков, прослушав прогноз погоды, выходил на улицу в пиджаке и шлёпал на работу под проливным дождём.

Каждый, кто когда-либо бывал в его квартире, удивлялся абсолютной чистоте и порядку, вообще-то не свойственным холостяцкому быту. Кровать всегда аккуратно заправлена, на скатерти ни одной крошки, занавесочки тюлевые белоснежно белы, даже кошачье блюдечко в углу стоит на чистой салфеточке. Василий, белоснежный котяра – побочный сын турецкой ангоры, характером очень походит на своего хозяина. Обычно ленивый и полусонный, он моментально подымает голову, как только в комнату залетает какая-нибудь случайная муха. Это непорядок – и у мухи нет шансов.

Всё в квартире гр. Пустякова строго, но как-то уютно. Всё, кажется, говорит о заботливой женской руке, но – увы, увы, гр. Пустяков – холостяк с закоренелым стажем и одному богу известно, скольких трудов ему стоит этот уют и чистота.

И вот этот размеренный ухоженный быт однажды был нарушен досадным событием – в квартире гр. Пустякова поселился полтергейст.

Началось все с банальной кражи. Из холодильника пропали полкило краковской колбасы. Гр. Пустяков предпочитал эту колбасу и, нарезав её очень красивыми тонкими ломтиками, любуясь на свет, аккуратно вкушал по вечерам, запивая из блюдечка мятным чайком.

Первоначально подозрение пало на блаженного Василия, уютно дремавшего в коридоре на мягкой подушечке. За ним уже имелись случаи воровства упомянутой колбасы, к которой упитанный кот был также неравнодушен, как и его хозяин. Но воровал он её со стола, воспользовавшись недосмотром хозяина, отлучившегося на кухню за свежим кипятком. Весьма сомнительно, что ленивый кот научился открывать холодильник, и обдумав это предположение, гр. Пустяков его отверг.

Кражи колбасы продолжали происходить и в последующем, но вместе с тем начались другие странные явления. Однажды на глазах изумлённого гр. Пустякова из кухонной полки само собой выскочило и разбилось его любимое блюдце, из которого он обычно пил чай. На другой день на пол полетели тарелки, а одна из них даже явно целила в голову гр. Пустякова и он едва от неё увернулся.

Гр. Пустяков стал нервно вздрагивать от каждого шороха и пугливо озирался по сторонам. Опасность подстерегала повсюду. То холодильник вдруг начинал вибрировать, как бешеный, и даже пару раз подпрыгнул, напугав до смерти кота Василия. То часы на стене вдруг начинали крутить стрелки в обратную сторону, а деревянный стул ёрзал, как живой, и скрипел, как будто на нем сидел какой-нибудь бегемот.

Потом из кухни полетели алюминиевые ложки и одна из них в полёте угодила прямо в глаз гр. Пустякову, от чего образовался фиолетовый синяк.

Однажды, одеваясь и собираясь на работу, гр. Пустяков достал с вешалки пиджак и в душе его что-то ёкнуло. Пиджак был безжалостно испорчен. От самого низу и до карманов он был настрижен узкими ленточками, и имел теперь вид неуважаемый и даже карнавальный. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения гр. Пустякова, и на этот же день он вызвал участкового.

Участковый пришёл через два часа. Это был молодой сержант, от которого пахло пивом и дешёвыми сигаретами. Подавив минутное огорчение, гр. Пустяков оживлённо рассказал суть дела откровенно скучающему милиционеру, который сразу решил, что перед ним очередной кандидат в психодиспансер. Почему-то гр. Пустяков особенно упирал на пропажу колбасы и совал под нос сержанту огрызок бечёвки, от чего тот невольно морщился и отводил его руку.

Решив, что это случай медицинский и ему тут делать нечего, милиционер собрался уходить, но тут случилось нечто, чего он никак не ожидал. Стоявший на столе чайник медленно поднялся в воздух и также медленно, как во сне, подлетел к остолбеневшему милиционеру и аккуратно налил струйку чая прямо ему за шиворот. Поскольку сержант продолжал стоять, выпучив глаза, как фонарный столб, чайник также безнаказанно вернулся на своё место.

Гр. Пустяков, уже несколько привыкший к такого рода явлениям, опомнился быстрее и радостно завопил:

– Ну вот, – видите! Что я вам говорил!

Милиционер наконец закрыл рот и почему-то схватился за кобуру, словно собираясь застрелить преступный чайник, но вспомнил, что пистолета у него нет, и стрелять по чайникам как-то неловко. Гр. Пустяков принёс ему тряпочку, которой он безуспешно пытался стереть следы хулиганства с форменной рубашки. После этого милиционер поменял своё мнение о гр. Пустякове и, уже серьёзно слушая его, внимательно обошел и осмотрел комнату, одним глазом постоянно держа в поле зрения хулиганский чайник. Однако, не найдя более ничего подозрительного, он уселся в кресло, решив с пол часика подождать.

– Не желаете ли чайку? – предложил гр. Пустяков.

– Нет, нет. Спасибо! – поспешно отказался милиционер и ещё раз подозрительно посмотрел на чайник.

– Тогда, может быть, колбаски?

– Краковской? – уныло спросил милиционер.

– Нет, докторской. Он её не жрёт. – обрадовался гр. Пустяков. – Я специально теперь покупаю докторскую, так он её, собака, выбрасывает на пол. Хорошо хоть Василий – кота моего зовут Василий – её терпеть не может и не трогает.

Молодой человек вежливо отказался и от докторской. Взяв какую-то газету, он от нечего делать начал отгадывать кроссворд. Гр. Пустяков, обрадованный, что нашёл слушателя, начал изливать ему свою душу, уязвлённую до основания.

– Вы поймите, что мне не колбасы ведь жалко. Бог с ней, пускай жрёт. И не посуды побитой, не пиджака испорченного. Всё это хулиганство, естественно, вызывает моё возмущение. Но дело даже не в этом.

Он остановился и негодующе посмотрел на милиционера.

– Это ведь нарушение миропорядка! Где это видано, чтобы чайники имели право летать?! Если человеку летать не позволено, он и ходит пешком или на трамвае едет. А когда он садится в самолёт, то сначала билет покупает и паспорт предъявляет. А тут ложки летают, чайники, посуда бьётся. А вчера знаете, что он натворил? Он же, гад, чернила мне на подушку вылил, а чернильницу в унитаз спустил.

– Кто – он? – поднял голову участковый.

– Что? – переспросил гр. Пустяков.

– Да вы говорите: он, он… Кто – он?

– Ну, это вы должны выяснить – нерешительно сказал гр. Пустяков. – Я человек маленький, про такую чертовщину только в газетах читал, – полтергейст что ли называется.

– Шумный дух. – сказал милиционер, он был малый начитанный. – Шумный дух переводится. А вы верите в духов?

– Что за ерунда, не верю я ни в каких духов. Это научно опровергнуто. Но факт хулиганства налицо. И надо найти виновного и наказать, а иначе – дальше жить невозможно. Если вещи начнут вытворять, что им вздумается, – что тогда человеку делать? Это же полная катастрофа получается, крушение всех основ. Этого нельзя допустить.

Гр. Пустяков увлёкся своей речью, а милиционер кроссвордом, и никто не заметил, как коварный чайник опять подкрался к своей жертве и вылил ему уже прямо на голову остатки чая вместе с заваркой. На этот раз милиционер вскочил, как подброшенный, и с размаху закатил чайнику увесистую оплеуху.

Фарфоровый чайник грохнулся об стену и разлетелся на мелкие кусочки. Милиционер побагровел и, стряхивая с головы заварку, сказал:

– Ну, с меня хватит. Разбирайтесь сами со своими чайниками.

И направился к выходу.

Испуганный гр. Пустяков посмотрел на останки фарфорового красавца, а затем, спохватившись, побежал за милиционером.

– Вы не имеете права так уходить. – догнал он его на лестничной площадке. – Вы представитель власти. Вы обязаны принять меры. – негодовал гр. Пустяков.

– Если вы это о вашем чайнике, то я уже меры принял. А кроме взбесившегося чайника, я ничего у вас не видел. И вообще – это не моё дело, гражданин. Я и так из-за вас пострадал. Кто теперь мне рубашку будет стирать – Пушкин? Обратитесь лучше к специалистам, кто занимается летающими чайниками. В уголовном кодексе на этот счёт статья не предусмотрена. Всего хорошего, гражданин! – и хлопнул дверью подъезда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.