Дмитрий Тараторин
Русская власть. Опыт деконструкции

© Тараторин Д. Б., текст, 2020

© Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2020

Глава I
Революция Боголюбского

Свое или чужое

Идея мистической империи, на самом деле, рождается на Руси задолго до концепции «Третьего Рима». Но каков ее генезис? Что скрывается за «псевдо-византийской» вывеской?

Мнение, что органичное развитие Руси по модели европейских государств было прервано вторжением монголов, очень резко и безапелляционно было выражено в свое время еще Карлом Марксом: «колыбелью Московии было кровавое болото монгольского рабства, а не суровая слава эпохи норманнов».

Известный американский исследователь Ричард Пайпс в своей работе «Влияние монголов на Русь: «за» и «против». Историографическое исследование» так объясняет острую актуальность этого вопроса и в наши дни: «В центре дискуссии, растянувшейся на два с половиной столетия, оказался принципиально важный вопрос о природе русского политического режима и его происхождении. Если монголы никак не повлияли на Россию или если это влияние не затронуло политической сферы, то российскую приверженность самодержавной власти, причем в самой крайней, патримониальной, форме придется объявить чем-то врожденным и вечным. В таком случае она должна корениться в русской душе, религии или каком-то другом источнике, не поддающемся изменениям. Но если Россия, напротив, заимствовала свою политическую систему от иноземных захватчиков, то шанс на внутренние перемены остается, ибо монгольское влияние может со временем смениться на западное».

Для самого Пайпса сомнений нет: «Совокупность представленных фактов ясно дает понять, что в споре о монгольском влиянии правы были те, кто высказывался за его важность».

И, да, нельзя не согласиться с Пайпсом и в том, что тема важна, и в том, что влияние монголов несомненно. Тем не менее, ситуация сложнее. Дело в том, что поворот к самодержавной власти на Руси начался еще в 1154 году. То есть за 84 года до вторжения на Русь армии хана Батыя. Именно в этом году Андрей Боголюбский совершает деяние, которое резко порывало со всей прежней властной традицией.

«В лице князя Андрея великоросс впервые выступал на историческую сцену», – считал Василий Ключевский. «Революция» Андрея Боголюбского – отказ от «киево-центричной» модели. Он начинает строить независимое государство на Северо-Востоке Руси. Созидает он его на новых строго «самодержавных» принципах, что входило в противоречие с существовавшими тогда своеобразными представлениями о «разделении властей» (вече, дружина, князь).

Сразу уточним, и был, и есть соблазн объяснить «своеобразие» политического мышления Андрея тем, что в нем ханская половецкая кровь «взыграла». Ведь мать Боголюбского была дочерью хана Аепы. Но это объяснение будет неадекватно, поскольку, во-первых, таких полу-половцев среди русских князей было предостаточно. А во-вторых, мы слишком мало знаем о самой половецкой политической культуре. Впрочем, очевидно, что никакой централистской империи у них не было и в проекте.

Во имя реализации своей государственной доктрины Андрей, вопреки воле своего отца Великого Князя Юрия Долгорукого, покидает Вышгород, расположенный неподалеку от Киева, в котором княжил тогда Юрий. Последний всю жизнь стремился захватить этот город – символ верховной власти. Но Андрея интересует уже не просто власть, как таковая, но власть абсолютная. Поэтому он уезжает на родной для него Северо-Восток, чтобы там воплотить в жизнь свои представления о надлежащем государственном устройстве.

По мнению Ключевского, в Ростовской области всеми делами заправляли две аристократии, служилая и промышленная. «Обе эти аристократии встречаем в Ростовской земле уже при Андреевом отце Юрии; но Андрей не поладил с обоими этими руководящими классами суздальского общества. По заведенному порядку он должен был сидеть и править в старшем городе своей волости при содействии и по соглашению с его вечем. В Ростовской земле было два таких старших вечевых города – Ростов и Суздаль. Андрей не любил ни того, ни другого и стал жить в знакомом ему смолоду маленьком пригороде Владимире на Клязьме, где не были в обычае вечевые сходки…»

Важнейшим символическим знаком переноса центра Русской земли на Северо-Восток становится увоз Андреем из Вышгорода чудотворной, особо почитаемой иконы Богоматери, сегодня именуемой «Владимирской». Название это было приобретено именно после переноса святыни во Владимир. Для средневекового сознания событие это было глубоко значимым, декларирующим намерения князя куда эффектнее и однозначнее любых возможных заявлений.

Андрей Боголюбский последовательно борется за утверждение единовластия, изгоняя из княжества всех конкурентов – сводных братьев, дружину своего отца, окружает себя группой лично преданных, слабо связанных с местными группами, людей. Но эта, казалась бы, продуманная политика приводит князя к краху.

Крушение было поэтапным, своего рода «хроника объявленной смерти» – сначала военные поражения, затем падение авторитета у знати и народа, недовольного, к тому же, поборами и произволом ближнего круга Андрея. И именно в этом ближнем круге зреет заговор, который завершается убийством князя. Причем, непосредственным поводом стала бессудная казнь одного из приближенных, которые уже были не соратниками, но слугами, если не холопами. Однако жертвами, никак не гарантированными от произвола князя, они быть не пожелали. И нанесли превентивный удар. Точнее, множество ударов…

Характерно, что народное вече Владимира фактически одобрило это злодейство. Группы горожан активно приступили к грабежу княжеского имущества и расправам с его сторонниками.

Тем не менее, система, которую пытался выстроить Андрей Боголюбский, в борьбе с исконно русскими политическими силами – боярско-аристократической и демократическо-вечевой, оказалась не только жизнеспособной, но и в конце концов безальтернативной. Это произошло, в частности, в связи с очень специфичной практикой колонизации Северо-Востока Руси славянским населением. Переселенцы с южных, атакуемых половцами земель, оказывались в полной зависимости от князя. Без его защиты и экономической поддержки (патернализма) поставить хозяйство «на ноги» было практически невозможно.

Эта зависимость от князя, действительно, как отмечается многими исследователями, возросла во времена, когда Русь была подчинена ордынским ханам. Дело в том, что в этот период князю не нужно было, как его западным коллегам, договариваться с сословиями, ему достаточно было получить поддержку хана, и с помощью ордынцев он был способен подавить любую оппозицию. Таким образом, постепенно замысел Андрея Боголюбского был реализован. Но возник этот проект абсолютно самостоятельно, задолго до нашествия Батыя. Что же лежало в его основе? Какими идеалами вдохновлялся князь Андрей, совершая свою «революцию»? Ведь самодержавная идея победила именно как идея, а не просто как режим, навязанный князьями при помощи внешней силы.

Осквернение «матери»

В 1169 году объединенное войско целого ряда русских князей, собранных в единую армию Андреем Боголюбским, штурмом берет Киев. Это произошло впервые. До сих пор битвы происходили под стенами города, который доставался победителю.

Во главе войска Андрей поставил своего сына Мстислава. А сам остался в своем замке в Боголюбово под Владимиром. Это решение было вызовом традиции – первым среди князей стал отнюдь не самый старший, а скорее самый младший из них. Отчасти это был и вызов князю Мстиславу Киевскому и подчеркивало пренебрежение, с которым Андрей отнёсся и к нему, и к стольному городу Руси.

Два дня суздальцы, черниговцы, смоляне, полочане и, конечно, союзные половцы и другие степняки грабили «мати руских городов», чего прежде в княжеских войнах никогда не случалось. Множество киевлян были уведены в плен. В монастырях и церквах воины забирали не только драгоценности, но и всю святость: иконы, кресты, колокола и ризы. Софийский собор был разграблен наравне с другими храмами. В итоге, в Киеве вокняжился младший брат Андрея Глеб, сам Боголюбский остался во Владимире.

Этот демонстративный акт Андрея оценивается большинством историков, и в частности Ключевским, как попытка «произвести переворот в политическом строе Русской земли». Андрей Боголюбский впервые изменил представления о старшинстве в роду Рюриковичей: «До сих пор звание старшего великого князя нераздельно соединено было с обладанием старшим киевским столом. Князь, признанный старшим среди родичей, обыкновенно садился в Киеве; князь, сидевший в Киеве, обыкновенно признавался старшим среди родичей: таков был порядок, считавшийся правильным. Андрей впервые отделил старшинство от места: заставив признать себя великим князем всей Русской земли, он не покинул своей Суздальской волости и не поехал в Киев сесть на стол отца и деда. (…) Таким образом, княжеское старшинство, оторвавшись от места, получило личное значение, и как будто мелькнула мысль придать ему авторитет верховной власти. Вместе с этим изменилось и положение Суздальской области среди других областей Русской земли, и её князь стал в небывалое к ней отношение. До сих пор князь, который достигал старшинства и садился на киевском столе, обыкновенно покидал свою прежнюю волость, передавая её по очереди другому владельцу. Каждая княжеская волость была временным, очередным владением известного князя, оставаясь родовым, не личным достоянием. Андрей, став великим князем, не покинул своей Суздальской области, которая вследствие того утратила родовое значение, получив характер личного неотъемлемого достояния одного князя, и таким образом вышла из круга русских областей, владеемых по очереди старшинства».

Взятие и разгром «матери городов русских» имело определяющее значение для судеб всея Руси – была ликвидирована сама возможность построения Русской конфедерации. Ведь центром ее мог быть только Киев.

Лишение города этого статуса было далеко не только политическим актом. Это была его десакрализация – обратим внимание, что из города вывезли все святыни. Сакральным центром должен был стать Владимир. Причем, центром уже государства нового типа – жестко унитарного. И в то же время облеченного высшим священным смыслом. То, что это была глубоко продуманная стратегия, доказывает градостроительная деятельность князя, начатая задолго до киевского погрома. В частности, сохранившиеся до сего дня величественные Золотые ворота, были построены еще в 1164 году.

Лев Иуды

Они – прямая аналогия знаменитым Золотым воротам, построенным в Киеве Ярославом Мудрым в XI веке. Но не только. Как и киевские, они имели своим образцом Золотые ворота Константинополя, а те, в свою очередь, – Золотые ворота самого Иерусалима.

И именно анализ архитектурных сооружений, сохранившихся от эпохи Боголюбского, позволяет найти объяснение его политике. Они помогают подобрать ключи к расшифровке идеологии, которую он стремился сформировать.

Татищев пишет: «по снисканию бо его даде ему Бог мастеров для строения оного из умных земель»; «по оставшему во Владимире строению, а паче по вратам градским, видно, что Архитект достаточный был… Мастеры же присланы были от Императора Фридерика Перваго, с которым Андрей в дружбе был».

О связях с императором Священной Римской империи Фридрихом Барбароссой говорит и крайне интересный исторический артефакт – наплечники Андрея Боголюбского. Иначе называемые армиллы Барбароссы – это две парные медные позолоченные накладки пятиугольной формы. Украшены эмалевыми миниатюрами с евангельскими сценами Распятия и Воскресения Христова. Наплечники изготовлены около 1170–1180 гг. ювелирами Мозельской школы и, судя по всему, являются одними из регалий императоров Священной Римской империи. По преданию, Барбаросса подарил их Андрею Боголюбскому.

На сегодняшний день наплечники, проданные за рубеж при Советской власти, находятся один – в Лувре, другой – в Германском национальном музее. Этот дар – признание высокого статуса Владимирского князя со стороны человека, претендовавшего на верховную власть над большей частью Западной и Центральной Европы. Более того, на власть сакральную.

Показательно, что в борьбе с непокорными городами Барбаросса применял ту же тактику десакрализации. В марте 1162 года осажденный им Милан (центр сопротивления итальянских вольных городов) сдался на милость победителя. Фридрих велел всем жителям выйти из города с тем имуществом, которое они могли унести.

Сам город был то ли разрушен, то ли, по другим данным, лишь символически перечеркнут плугом, что означает символическое уничтожение. Городские святыни были вывезены. В частности, мощи евангельских волхвов были помещены в Кельнский собор.

Но безусловно, при схожести методов, в масштабах Руси разорение Киева имело куда большее значение. И обусловлено оно было, судя по последним исследованиям, весьма знаковой доктриной, которой руководствовался Андрей Боголюбский.

Начало его строительных инициатив приходится на 6666 (1158) год от сотворения мира. Мистический смысл очевиден – готовность к противостоянию антихристу. А князь отождествляется с библейским персонажем.

Летописцы сравнивают его с царями Соломоном и Давидом. Впервые русские князья напрямую уподобляются ветхозаветным израильским царям в «Слове о законе и благодати», написанном между 1037–1050 гг., в правление Ярослава Мудрого. Автор Слова – Иларион, первый митрополит, русский по происхождению, возведенный в этот сан из священников в 1051 году.

Надо отметить, что долгое время исследователи спорили, откуда взялись львы, которые фланкируют фигуру царя Давида на рельефах церкви Покрова на Нерли, возведенной по велению Андрея. Впоследствии лев стал гербом города Владимира. Были попытки доказать, что лев, как символ мощи и власти, был заимствован из Византии и даже из Скандинавии. Однако, очевидно, что лев имеет прямое отношения к символике Русь – Новый Израиль.

Колено Иудино традиционно было связано с символом льва. В связи с тем, что впоследствии колено Иуды стало наиболее могущественным среди древнеизраильских родов как в древней Иудее, так и среди евреев Нового времени, сохранились в вариантах произношения и в переводах слова «лев» синонимичность его с понятием «Иуда» (Иегуда).

В ветхозаветную эпоху словосочетание «Лев Давида» стало титулом Мессии. Во Второй книге Ездры говорится о фигуре льва и приведены слова: «Это – Помазанник, сохраненный Всевышним» (3 Езд. 12,32). В христианской традиции зачастую лев является одним из символов Христа. Лев Иуды упоминается в Откровении Иоанна Богослова (Отк. 5:5): «И один из старцев сказал мне: не плачь, вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей её».

Андрей строил свою столицу как «ковчег спасения» – Новый Иерусалим, где соберутся праведные, подвластные новому Давиду.

Впоследствии сакральный смысл Московского Кремля станет «воспоминанием» о замысле князя Андрея, знаком «возрождения» его в великой миссии «князей Владимирских».

Богородица, князя прогони…

Эта миссия была абсолютно тотальна. В центре нее – царь, непосредственно предстоящий Богу. А значит, он изначально враждебен любым притязаниям Церкви на независимость. И именно в этом ключе стоит рассматривать войну Боголюбского с Новгородом. Ведь он был, своего рода, теократической республикой, во главе с архиепископом, а вовсе не «торговой олигархией», каковой его всегда стремилась представить Московская пропаганда.

Владыка являлся верховным арбитром по отношению к иным выборным магистратурам, ведь он единственный избирался пожизненно. Причем процедура предусматривала механизм, при котором «глас народа» сочетался с Волей Божьей. Вече выбирало трех кандидатов. Но решающий голос предоставлялся Господу. Жребии с именами кандидатов клали на престол собора Святой Софии. И тот, который вытягивали после литургии, и определял того, кто займет Новгородскую кафедру. В сфере светских полномочий архиепископа были дипломатия, а также контроль над торговлей и землепользованием. Он мог не только принимать участие в вече, но и созывать его. Распоряжался внушительными земельными владениями и даже располагал собственными вооружёнными силами – «владычим полком».

Через год после разгрома Киева суздальская рать (это снова была коалиция князей, хоть и не такая большая) явилась на берега Волхова. Причем, что характерно, богобоязненный князь Андрей оба похода осуществлял Великим постом, когда сие на Руси было отнюдь не принято. То есть киевская и новгородские операции проводились с особым цинизмом. Или же, исходя из сознания своей высшей роли, не обусловленной никакими общими нормативами.

Но на этот раз он был наказан. Ратью снова командовал сын Андрея, Мстислав. А во главе новгородцев – князь Роман, сын другого Мстислава, изгнанного из «матери городов русских». То есть в случае успеха Новгород ждала судьба, несомненно, не менее лютая, нежели Киев. Князь Андрей успешно десакрализовал бы оба исконных центра Руси, и ликвидировал бы два ее альтернативных проекта.

Но время для этого еще не пришло. Богородица, которая, как верил Андрей, на его стороне, защитила город от разорения и поругания.

«…И бишася в[е]сь день, и к вечеру победи я князь Роман с новгородьци силою крестьною, и Святою Богородицею, и молитвами благовернаго владыкы Илие месяца феураря в 25 [день], на святого епископа Тарасия», – сообщает Новгородская Первая летопись. Суздальский источник также признает сокрушительное поражение: «…И многы избиша от наших, и не успевше ничтоже городу их».

Новгородцы объясняли победу отнюдь не собственной удалью. В середине XIV века в Новгороде было создано сказание, посвященное Суздальской войне 1169/70 года, – «Слово о Знамении Пресвятой Богородицы». Победа осмысливается как центральное событие всей новгородской истории. Молитва архиерея и стойкость простых горожан спасли «республику Святой Софии» от угрозы торжества тирании.

Согласно легенде, в третью ночь осады архиепископ, пребывавший в молитве об избавлении города от гибели, услышал глас, велевший ему идти в церковь Святого Спаса на Ильине улице, взять там икону Пресвятой Богородицы и выставить ее на укреплениях, окружавших город. Архиепископ обратился с мольбой к Пречистой:

– «…Ты бо еси упование наше и надежа наша и заступница граду нашему, стена и престанище и покров всим крестьяном, на Тебе бо надеемся и мы грешнии. Молися, Госпоже, Сыну своему и Богу нашему за град наш! Не предажь нас врагом нашим грех ради наших! Услыши, Госпоже, плачь людей сих и приими молитву раб Своих! Избави ны, Госпоже, град наш от всякого зла и от супостат наших!»

Согласно преданию, во время пения кондака икона сама сдвинулась со своего места. И архиепископ вынес ее на стену, которую суздальцы осыпали стрелами. Одна из них ударила в Образ. Иконный лик повернулся к городу. И все увидели слезы, катящиеся из глаз Богородицы.

Автор «Слова» пишет: «О великое страшное чудо! Како се можаше быти от суха древа?! Не суть бо се слёзы, но являет знамение милости Своея. Сим бо образом молится Святая Богородица к Сыну Своему и Богу нашему за град наш не дати в поругание врагом нашим…умилосердися Господь нашь на град нашь молитвами Святыя Богородица, попусти гнев Свой на вся полкы рускыя…покры их тма», «якоже при Моисее», «и ослепоша вси, и начаша ся бита межи собою». Новгородцы в этой ситуации, конечно, не растерялись, «и изидоша на поле: овыи избиша, а прочая изимаша руками».

Одним словом, разгром был полный. Богородица, по молитвам архиепископа и чад его, князя прогнала. Решить новгородский вопрос Боголюбскому не удалось. Но он завещал эту задачу потомкам.

То есть мы видим, что авторитарная стратегия Московских князей была вовсе не заимствована у монголов. Она была инспирирована сознанием своей особой миссии – утверждения Руси, как Нового Израиля, избранной Богом земли. Причем избранной именно в апокалиптической перспективе. И впервые цель эта была задана Андреем Боголюбским.

И идея отождествления Руси с Новым Израилем не только не забывается и не отходит в тень, напротив, она становится, со временем, основой самоидентификации Московии и ее правителей.

В дальнейшем модель перенесения столицы, впервые реализованную Андреем Боголюбским, воспроизводит Иван Грозный, выехав в Александрову слободу и увезя с собой московские святыни. Если Андрей Боголюбский упорно стремился поставить под свой контроль Новгород, то Иоанн Васильевич громит его с не меньшей беспощадностью, чем войска Владимирского князя Киев. И тоже вывозит оттуда святыни. Иван Грозный был первым венчанным царем Руси. Но Андрей Боголюбский еще в XII веке именовался современниками царем.

На каком основании? Ведь в Константинополе сидел на престоле православный император. Очевидно, что князь ассоциировал себя с библейскими царями Давидом и Соломоном, о чем и свидетельствуют рельефы построенных им храмов. Поэтому его избранность не была связана с преемственностью византийской «царственности».

И наконец, наиболее ярко и последовательно модель переноса столицы реализует первый Император России Петр Великий. И строит абсолютно гибеллинскую империю.

Впрочем, хотя Российское самовластие имеет вовсе не татарские корни, без Орды этот проект вряд ли мог бы состояться. Ситуация, в которой оказалась Северо-Восточная Русь после гибели Боголюбского – тому наглядное свидетельство. Тирания Боголюбского была обречена. Надо было еще переформатировать сам народ…

«Князь Андрей был суровый и своенравный хозяин, который во всём поступал по-своему, а не по старине и обычаю. Современники заметили в нём эту двойственность, смесь силы со слабостью, власти с капризом… Проявив в молодости на юге столько боевой доблести и политической рассудительности, он потом, живя сиднем в своём Боголюбове, наделал немало дурных дел: собирал и посылал большие рати грабить то Киев, то Новгород, раскидывал паутину властолюбивых козней по всей Русской земле из своего тёмного угла на Клязьме. Повести дела так, чтобы 400 новгородцев на Белоозере обратили в бегство семитысячную суздальскую рать, потом организовать такой поход на Новгород, после которого новгородцы продавали пленных суздальцев втрое дешевле овец, – всё это можно было сделать и без Андреева ума. Прогнав из Ростовской земли больших отцовских бояр, он окружил себя такой дворней, которая в благодарность за его барские милости отвратительно его убила и разграбила его дворец… Со времени своего побега из Вышгорода в 1155 году Андрей в продолжение почти 20-летнего безвыездного сидения в своей волости устроил в ней такую администрацию, что тотчас по смерти его там наступила полная анархия: всюду происходили грабежи и убийства, избивали посадников, тиунов и других княжеских чиновников», – такой итог активности князя Андрея подвел Ключевский.

Глава II
План Барбароссы

Верона – Москва

Ромео и Джульетта были обречены. И в этом виноват не трагический гений Шекспира. Виновата их партийная принадлежность. Жених, как известно, принадлежал к роду Монтекки, а невеста была Капулетти. Но из-за чего эти две семьи друг друга так люто ненавидели? За перипетиями рокового сюжета самое главное уходит в тень. Но это противостояние было именно самым главным не только в масштабах Вероны, но и для всей Европы.

Монтекки были гибеллинами, а Капулетти – гвельфами. Так именовали себя сторонники, соответственно, императора Священной Римской империи и папы Римского.

Но дело было не в симпатиях и антипатиях. Речь шла о фундаментальных принципах власти. То, что ее источник Бог, для средневекового человека было очевидно. А вот кому Он ее делегирует: первосвященнику, который и распоряжается ею от лица Господа, или непосредственно Императору? В последнем случае от духовной власти требовалось только ритуалом помазания и коронации подтвердить, удостоверить факт божественного избранничества.

Из этих двух подходов вытекали прямо противоположные политические теории и практики. Так, сторону гвельфов часто принимали города-республики, чью независимость от тотальных притязаний императоров гарантировали папы. И наоборот, всякие мелкие тираны, вроде тех же Веронских Делла Скала, избирали покровителями Германских владык.

А среди последних самым ярким, можно сказать, модельным персонажем был Фридрих Штауфен, он же Барбаросса («Рыжебородый»). Само имя «гибеллин» считают искаженным на итальянский манер названием одного из замков Штауфенов – Гаубелинга. Ну, а их враги, гвельфы, назывались так в честь противника того же Барбароссы, герцога Саксонского Генриха Вельфа.

Как утверждал Юлиус Эвола, «согласно теологии гибеллинов, Империя, как и Церковь, является учреждением, имеющим сверхъестественный характер и исток. Она обладает священной природой, поэтому, в частности, в раннем Средневековье царский сан был почти равен священническому (действительно, обряд помазания на царство лишь незначительными деталями отличался от рукоположения в епископы). На основании этого гибеллинские Императоры, будучи выразителями вселенской и наднациональной идеи, олицетворяя собой – согласно характерному выражению того времени – lex animata in terris, то есть являя собой живое воплощение закона на земле, противостояли притязаниям священничества на гегемонию, поскольку после надлежащим образом проведенного обряда миропомазания над ними стоял только Бог».

Барбаросса посылает Боголюбскому в дар драгоценные наплечники-армиллы, делегирует в далекий Владимир подвластных ему северо-итальянских зодчих. С чего бы? Зачем императору, чье имя гремит от Рима до Палестины какой-то «медвежий угол» и его сверхамбициозный повелитель? Ответ – это братство, единство монархов, одинаково понимающих природу власти.

Причем Боголюбский идет, пожалуй, даже дальше Барбароссы. Он заявляет о явлении ему Богоматери. То есть он получает благословение на свои свершения непосредственно от Царицы Небесной. И он, в благодарность, активно утверждает Ее культ на Северо-Востоке Руси. Боголюбский гибеллин? Конечно, немедленно придут на память вполне бездоказательные публикации о его «тамплиерстве». Но в случае его гибеллинства нет нужды фантазировать о тайных встречах «властителей мира» и заключении ими некоего союза. Мы просто видим, что князь Андрей действовал, исходя из гибеллинской доктрины. И нелепо было бы предполагать, что он о ней не знал, находясь в контакте с Барбароссой.

Характерно в этой истории то, что, похоже, Барбаросса, если и не видит Андрея себе ровней, то по крайней мере, рассматривает как партнера. А вот, уже сам Боголюбский не стесняется равняться с василевсом Империи Ромеев Мануилом.

В честь своей победы над волжскими булгарами Андрей учреждает 1 августа новый церковный праздник (инициатор именно он, а не священство) память Всемилостивому Спасу и Пречистой Его Матери. Теперь наш простой и немудреный народ именует этот праздник-символ гибеллинской идеи, «медовым Спасом».

В Слове об установлении праздника сообщается ни много ни мало, что он был введён совместно князем Андреем Юрьевичем и императором Мануилом Комнином: «…Благочестивому и верному нашему цесарю и князю Андрею уставлыцю се праздновати со царемъ Мануилом повелениемъ патриарха Луки и митрополита Костянтина всея Руси и Нестера, епископа ростовьскаго».

При этом утверждается, что после победоносной битвы «И воротився от сеча, вси видеша луча огнены от иконы Спаса нашего Владыкы Бога, и весь полк его открыть». Более того, в далеком своем далеке эти лучи якобы созерцал и император Мануил, также одержавший в этот день победу над сарацинами.

Принципиально важно, что вся операция против булгар-мусульман была оформлена Андреем как крестовый поход. Для этого ему и была нужна такая мистическая перекличка с Мануилом, кстати, одним из наиболее рыцарственных и прозападных византийских императоров.

Но вот, незадача, 1 августа 1164 года никаких побед византийцы не одерживали. А с этой календарной датой у них соотносился совсем другой праздник – «Происхождения Честных Древ Креста Господня». О возникновении этого праздника в греческом Часослове 1838 года говорится следующее: «По причине болезней, весьма часто бывавших в августе, издавна в Константинополе утвердился обычай выносить Честное Древо Креста на дороги и улицы для освящения мест и отвращения болезней. Накануне, 31 июля, износя его из царской сокровищницы, полагали на св. трапезе Великой церкви (Софии). С настоящего дня и далее, до Успения Богородицы, совершали литии по всему городу и крест предлагали народу для поклонения. Это и есть предъисхождение (προοδος) Честнаго Креста».

То есть мы, похоже, имеем дело со средневековой пропагандистской акцией, имевшей главной целью встать «цесарю Андрею» в один ряд с царем Мануилом. Впрочем, по крови, он имел на это некоторые права. Внук Владимира Мономаха, и соответственно, правнук некой родственницы византийского императора Константина (возможно, дочери, но сие не доказано), под той же фамилией. Сам Владимир был первым браком женат на Гите Уэссекской, дочери Гаральда Годвинсона, последнего англосаксонского короля, побежденного в битве при Гастингсе Вильгельмом Завоевателем. Опять же, спорят, был ли Юрий Долгорукий конкретно ее сыном, или второй супруги Мономаха. Однако, многие исследователи этого периода именно «англичанку» считают бабкой Боголюбского. И это, не говоря о разветвленных скандинавских конунгских корнях князя.

Ну, и наконец, главная тайна Андрея – где он провел свою молодость? Первое упоминание о нем в летописях – 1146 год – Андрей вместе со старшим братом Ростиславом идут в поход на Рязань. Но, по всем расчетам, ему должно было быть около 35 лет…

И в этом, и в прочих походах он проявляет себя не просто как отважный, но очень умелый воин. Святая Земля? Тамплиеры? Европа? Впрочем, это уже зона гипотез, не основанных ни на каких документах. И мы в нее не пойдем.

Мерлоны и белый клобук

Но если есть гибеллинская идея, должна быть где-то рядом и гвельфская. И она явно являет себя во враждебном Андрею Новгороде – республике, где высший магистрат – Архиепископ (он и судит, и курирует дипломатическую сферу и даже земельные отношения), и где какая-либо сакральность светской власти вообще отрицается. Князя могут призвать, и могут изгнать, используя, со временем, фактически, как кондотьеров вольные итальянские города.

Характерный момент – мерлоны (зубцы) Кремля много позже итальянские мастера исполнят в виде ласточкиного хвоста (знак гибеллинов – убедитесь в Вероне той же). Относительно кремлевских зубцов, даже серьезные историки дают совершенно несерьезное объяснение: мол, итальянские мастера прикинули, что великий князь Иван III уж точно папу Римского не чтит, значит, сделаем «хвостатые». Но в Средние века к символам относились максимально серьезно. И значит, этот гибеллинский знак нечто реально означал и для московского владыки, через триста лет после смерти Боголюбского.

«Повесть о Белом клобуке», судя по всему, возникает уже после возведения краснокирпичных Кремлевских стен. Но она – своеобразный ответ на это утверждение московского могущества. Как ни странно, часто ее рассматривают в одном идейном ряду с теорией о «Москве Третьем Риме». Но она ей прямо противоположна.

Вникнем: «В то время в Великом Новгороде архиепископом был Василий, постничеством и всякими добродетелями прославленный. И вот однажды ночью, когда молился он Богу, присел отдохнуть и, чуть задремав, увидел он явственно ангела Господня, кроткого видом и светлого лицом, который предстал перед ним, в белом клобуке, очень похожем на те, что носят монахи. И, перстом руки своей показав на главу свою, тихим гласом изрек: “Василий, клобук этот белый, что видишь ты на моей главе, из Рима. В давние годы христианский царь Константин создал его для ношения на голове во славу римского папы Селивестра. Но господь-вседержитель не позволил быть тому в тех землях из-за впадения в ересь скверных латинян. Ты ж поутру гостеприимно выйди из города встречать посланцев патриарха и тот ковчежец, что несет епископ; в нем на золотом блюде белый клобук такой, как видишь, – прими его с благочестием. Этот белый клобук знаменует собой светлое воскресение Христа через три дня после распятия. И носи отныне клобук на своей голове, и все остальные после тебя архиепископы также пусть носят его на голове. А заранее его тебе потому показал я, чтобы ты уверовал и потом уж не сомневался”. И, сказав так, исчез».

Естественно, наутро сон сбывается: «И долго потом из многих городов и царств приходили в Великий Новгород люди и словно на чудо какое дивное взирали, видя архиепископа в белом клобуке, и поражались снова, и во всех странах и царствах рассказывая».

То есть повесть сия о том, что первосвятительская святость переносится из Рима в Константинополь, а из него – в Новгород. И ровно о том же, кстати, предание о чудесном перенесении Тихвинской иконы Божьей матери из Константинополя в Новгородскую землю. Москва ни в одном случае и не поминается, так же, как и великий князь.

То есть, опять же, никоим образом не утверждаем, что легенда эта отражение неких контактов с гвельфами (хотя, в Новгороде, кто только ни бывал). Но очевидно, что здесь провозглашается сакральность града на Волхове, причем, чисто священническая по своему генезису. Никакого имперства и в помине!

Надо отметить, что с жестким и концептуальным противостоянием Священства и Царства русские люди познакомились очень рано. Через посредство несчастной внучки Ярослава Мудрого, родной сестры Владимира Мономаха, Евпраксии Всеволодовны, в европейских источниках Адельгейды. Она оказывается буквально в эпицентре конфликта императора и папы, причем, опят же в Вероне.

В 80-х годах XI века она выходит замуж за Генриха Штадена, маркграфа Саксонской Северной марки. Тот был не чужой человек русским князьям – родственник жены великого князя киевского Святослава Ярославича, Оды. Вскоре после свадьбы Генрих умирает. Но Евпраксию-Адельгейду замечает тезка ее усопшего супруга, император Священной Римской империи Генрих IV. 14 августа 1089 года магдебургский архиепископ Гартвиг в Кёльнском соборе обвенчал их.

Но Генрих был персонаж очень непростой. Он давно и яростно боролся против примата папской власти. И всего за два года до свадьбы перенес страшное унижение – босой и во власянице вынужден был идти каяться в папский замок Каноссу. И породил тем самым крылатое выражение «пойти в Каноссу». У него не было выхода – понтифик Григорий VII отлучил его от Церкви. И соответственно, германские князья могли совершенно с чистой совестью отказаться ему повиноваться. Что многие и не замедлили проделать.

Но теперь ситуация изменилась. За Рим боролись сразу два папы – Климент III и Урбан II. Генрих приезжает со своим двором в Верону. И начинает войну с влиятельной сторонницей Урбана, графиней Матильдой Тосканской, которая, к тому же была замужем за его врагом, герцогом Вельфом.

Параллельно он внезапно начинает учинять над законной супругой буквально ритуальные издевательства. «Штаденские анналы» сообщают: «Конрад, сын Генриха от первого брака, восстал против своего отца по следующей причине. Король Генрих возненавидел королеву Адельхайду, свою жену, да так, что ненависть была ещё сильнее, чем страсть, с которой он её прежде любил. Он подверг её заключению, и с его позволения многие совершали над ней насилие. Как говорят, он впал в такое безумие, что даже упомянутого сына убеждал войти к ней. Так как тот отказывался осквернить ложе отца, король, уговаривая его, принялся утверждать, будто он не его сын, а одного герцога, на которого названный Конрад был чрезвычайно похож лицом».

В конце концов, Евпраксии удается бежать. Ее берут под защиту Папа и графиня Матильда. А она на церковном соборе в Констанце (апрель 1094) и на синоде в Пьяченце (март 1095) обвиняет императора во всех вышеизложенных безобразиях, плюс ритуальных оргиях и сатанизме. Основываясь на ее показаниях, теперь уже Урбан II предает Генриха анафеме.

Известно, что после всех этих приключений Евпраксия около 1099 года вернулась в Киев, где приняла постриг. Погребена она в Печерском монастыре.

Так что в войну гвельфов и гибеллинов русские были втянуты даже до того, как возникли и получили широкое распространение сами эти термины. Но, как же, резонно спросите вы, православная концепция симфонии властей? Все эти латинские измышления, возможно, и имеют к нам касательство. Но мы-то наследники Византии.

В самом деле?

Принцип симфонии священства и царства сформулировал великий император Юстиниан I еще в 535 году:

«Величайшие блага, дарованные людям высшею благостью Божией, суть священство (ἱερωσύνη) и царство (βασιλεία), из которых первое заботится о Божественных делах, а второе руководит и заботится о человеческих делах, а оба, исходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Поэтому ничто не лежит так на сердце царей, как честь священнослужителей, которые со своей стороны служат им, молясь непрестанно за них Богу. И если священство будет во всем благоустроено и угодно Богу, а государственная власть будет по правде управлять вверенным ей государством, то будет полное согласие между ними во всём (συμφωνία τις ἀγαθὴ), что служит на пользу и благо человеческого рода. Потому мы прилагаем величайшее старание к охранению истинных догматов Божиих и чести священства, надеясь получить чрез это великие блага от Бога и крепко держать те, которые имеем».

Так-то оно так. Однако даже в Византии этот принцип, по большей части, оставался лишь теорией. А на Руси и вовсе, даже просто для попытки его реализации требовалось равенство сторон (роль фактических регентов в лице митрополитов Алексия и Макария, явно тут не в счет). И оно появляется лишь при утверждении первого патриарха Иова, неусыпными стараниями Бориса Годунова. Ну, а к реализации принципа подступаются лишь при Михаиле Федоровиче. В это царствование сие было не сложно, учитывая, что патриарх Филарет был его отцом. А вот дальнейшее развитие этой модели тандемом Алексей Михайлович – Никон приводит к катастрофе Раскола. И навсегда упраздняет симфонию на российской почве.

Впрочем, это дела далекого грядущего. А мы с вами пока во Владимире, в 1174 году, только что злодейски убит первый наш великоросс, и по совместительству, гибеллин.

Глава III
Святость князя

Меч Бориса

Погибает Андрей, поскольку им был утрачен священный меч святого князя Бориса. Он всегда был с Боголюбским, но в ночь смерти убийцам удалось заблаговременно удалить его из спальни. Они понимали, что иначе, даже всей толпой они могли бы с ним, опытным воином, не совладать. Или, уж по крайней мере, не обойтись без потерь.

Фигура Бориса в концепции Андрея тоже не случайна. Он первый канонизированный русский святой, и он князь. Святой князь…

Обратимся к Георгию Федотову, его «Святым Древней Руси»:

«Смерть князя Владимира (1015) застает Бориса в походе на печенегов. Не встретив врагов, он возвращается к Киеву и дорогой узнает о намерении Святополка убить его. Он решает не противиться брату, несмотря на уговоры дружины, которая после этого оставляет его. На реке Альте его настигают убийцы, вышгородцы, преданные Святополку. В своем шатре князь проводит ночь на молитве, читает (или слушает) утреню, ожидая убийц. Путша с товарищами врываются в палатку и пронзают его копьями (24 июля). Верный слуга его, “угр” (венгр) Георгий, пытавшийся прикрыть своим телом господина, убит на его груди. Обвернув в шатер тело Бориса везут на телеге в Киев. Под городом видят, что он еще дышит, и два варяга приканчивают его мечами. Погребают его в Вышгороде у церкви св. Василия.

Глеба убийцы настигают на Днепре у Смоленска, в устье Медыни. По летописи и “Сказанию”, князь едет водным путем, по Волге и Днепру, из своей волости (Мурома), обманно вызванный Святополком. Предупреждение брата Ярослава, застигшее его у Смоленска, не останавливает его. Он не хочет верить в злодейство брата Святополка. (По Нестору, Глеб находится в Киеве при смерти отца и бежит на север, спасаясь от Святополка.) Ладья убийц встречается с ладьей Глеба, тщетно умоляющего о сострадании. По приказу Горясера собственный повар Глеба перерезает ножом его горло (5 сентября). Тело князя брошено на берегу “между Двумя колодами”, и лишь через несколько лет (1019–1020), нетленное, найдено Ярославом, отмстившим братнюю смерть, и погребено в Вышгороде рядом с Борисом».

Далее Федотов приводит отрывок из Жития, рисующий Бориса русским Гамлетом. В его размышлениях тот же вопрос: «Быть или не быть?». В отличие от датского экзистенциалиста, он решат его строго по-христиански. Он воин (вспомним, что весть застает его в походе), но одно дело защищать христиан от язычников, а другое – вступить в борьбу за власть с собственным братом. И здесь не о родственных узах речь, здесь речь о духовной цене, которой будет оплачена мирская победа. Которая может быть добыта только преступлением заповедей, только погружением души в пучину ненависти. Речь о том, что побеждающий в мире по законам «князя мира сего» – проигравший в мире Духа.

Из Евангелия от Матфея:

«Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною,

ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее;

какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?»

Федотов пишет о борениях Бориса: «Сильно выделен аскетический «момент суеты мира и бессмысленности власти: «Аще пойду в дом отца своего, то языци мнози превратят сердце мое, яко прогнати брата моего, яко же и отець мой преже святого крещения, славы ради и княжения мира сего, и иже все мимоходит и хуже научины… Что бо приобретоша преже братия отца моего или отец мой? Где бо их жития и слава мира сего и багряницы и брячины (украшения), сребро и золото, вина и медове, брашня честная и быстрии кони, и домове краснии и велиции, и имения многа и дани, и чести бещислены и гордения, яже о болярех своих? Уже все се им какы не было николи же, вся с ними исчезоша… Тем и Соломон, все прошед, вся видев, вся стяжав, рече: «Все суета и суетие суетию буди, токмо помощь от добр дел и от правоверия и от нелицемерныя любве».

Даже княжение святого Владимира проходит как смена мирских сует, не оставив следа.

Но всего сильнее переживается Борисом мысль о мученичестве: «Аще кровь мою пролиет, мученик буду Господу моему», – эти слова он в «Сказании» повторяет дважды…

Убийцы уже в шатре, а последние слова святого все те же: «Слава Ти, яко сподобил мя убежати от прелести жития сего лестного… сподоби мя труда святых мученик… Тебе ради умерщвляем есмь весь день, вмениша мя, яко овна на снедь. Веси бо, Господи мой, яко не противлюсь, ни вопреки глаголю».

Федотов показывает, таким образом, что идеалом Руси, почему и именовалась она Святой, было бескомпромиссное стремление в Царство Божие. Потому и дороги были русскому сознанию образы князей-мучеников Борис и Глеб, что самоотречение их было максимальным. Не от какой-то вообще жизни, но от жизни максимально насыщенной, максимально сладкой. Они отрекались от жизни царской во имя Жизни в Царстве.

Андрей же желал создать проекцию этого Царства на его «Новый Израиль». То есть «царство Божие» на земле – первый вариант сквозной русской утопии.

«Апостол» руси

Но он опирался здесь на авторитет не только Бориса и Глеба, но и самого Владимира Крестителя. Первое наше богословско-политологическое произведение – «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. И он сразу же формирует повестку на века – христианство у нас – от князя. Князь – наш апостол. Так и начинает складываться представление о священном статусе русской власти.

Иларион пишет: «Хвалит же хвалебным гласом римская страна Петра и Павла, от них уверовавшая в Иисуса Христа, Сына Божия, Асия и Эфес, и Патмос – Иоанна Богослова. Индия – Фому, Египет – Марка. Все страны, и города, и народы чтут и славят каждый своего учителя, научившего их православной вере. Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами, великое и дивное сотворившего, нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих и ныне победами и силою поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли».

Здесь сразу и возвеличивание Русской земли, как «всемирно» известной, и приравнивание Владимира к самим апостолам Христовым.

Иларион продолжает: «И вышел из купели убеленным, став сыном нетления, сыном Воскресения, имя приняв вечное, именитое в поколениях и поколениях – Василий, коим вписан он в Книге Жизни, в вышнем граде, в нетленном Иерусалиме. После того, как это произошло, не оставил он подвига благоверия, не этим только явил сущую в нем к Богу любовь, но подвигнулся дальше, повелев по всей земле своей креститься во Имя Отца и Сына и Святаго Духа и ясно и велегласно во всех городах славить Святую Троицу, и всем стать христианами: малым и великим, рабам и свободным, юным и старым, боярам и простолюдинам, богатым и бедным. И не было ни одного, противящегося благочестивому его повелению. Да если кто и не любовью, то из страха (перед) повелевшим крестился – ибо было благоверие его с властью сопряжено. И в одно время вся земля наша восславила Христа с Отцом и со Святым Духом».

Мысль о внедрении праведности через «страх» аукнется в «мероприятиях» Ивана Грозного. Но до этого еще целая эпоха. Впрочем, корневые идеи времени неподвластны. Из них произрастают плоды и «цветы зла».

Впрочем, даже с самим превозносимым Иларионом Ярославом («Мудрым» он прозван историками XVIII века), которого летописцы сравнивают с царем Соломоном, не все ясно. Сомнения возникли, когда к «делу» об убийстве Бориса и Глеба были приобщены вновь открывшиеся показания.

Ярослав «Смутный»

В Борьбе со Святополком за киевский престол Ярослав опирался на наемную варяжскую дружину. Скандинавы имели обыкновение слагать о своих геройских деяниях саги. И похождения этой «бригады» на Руси также были «задокументированы» сказителями. О них повествуется в «Пряди об Эймунде», которая входит в состав «Саги об Олаве Святом».

Согласно этому источнику, конунг Эймунд сотоварищи прибывают в «Гольмгардию, к Конунгу Ярислейфу», то есть, в Новгород к Ярославу. Эта информация вполне согласуется и с русскими летописями. Они нанимаются к князю на службу. При этом сага доносит до нас весьма характерные подробности – требования Эймунда и ответы Ярослава, именуемого Конунгом:

«– Во-первых, ты пожалуешь дом для нас и всех наших людей, и не откажешь нам ни в каком добре из лучших твоих припасов, в котором будем мы иметь надобность.

– На это иждивение я согласен, – сказал Конунг.

Эймунд примолвил:

– Тогда эти люди готовы сражаться впереди тебя, и идти (на врага) первые за твоих людей и за твое владение. Сверх того, должен ты отпускать на каждого нашего воина по унции серебра, а каждому начальнику ладьи платить еще по пол-унции.

Конунг возразил:

– Этого мы не можем!

Эймунд сказал ему:

– Можешь, Господарь, потому что вместо этой платы мы примем бобров, и соболей, и другое добро, какое здесь, в вашей земле, водится в изобилии; оценку же им будем производить мы сами, (а не наши воины). А если случится какая добыча, тогда можете отпустить нам пенязями. Если будем сидеть без дела, то добра жаловать нам менее.

Конунг изъявил на все это свое согласие, и заключенное условие долженствовало продолжаться двенадцать месяцев».

Таким образом, они бьют по рукам. И вскоре бойцы Эймунда вступают в битву с воинами главного (судя по саге) врага Ярислейфа – Бурислейфа. Но это имя явно никак не созвучно со «Святополк». Гораздо больше оно напоминает имя «Борис»…

Но это уж, конечно, никак не согласуется с русскими летописной и житийной версиями событий. Что же происходит дальше? А дальше идет рассказ о перипетиях войны, о спорах по поводу вознаграждения со скупым Ярислейфом и, наконец, об убийстве его брата и врага Бурислейфа. Идею и план операции по его ликвидации Эймунд приписывает себе. А описывается свершившееся так:

«Эймунд еще с вечера тщательно затвердил в памяти то место, где Конунг спит в своей палатке: он двинулся туда, и быстрыми ударами нанес смерть ему и многим другим. Достав Бурислейфову голову в свои руки, он пустился бежать в лес, – мужи его за ним, – и (Турки) (по утверждениям Эймунда у Бурислейфа была огромная рать, в которую входили «Турки, и Бело-Куманы, и многие другие злые народы» – Д. Т.) их не отыскали. Оставшиеся в живых Бурислейфовы мужи были поражены ужасным испугом от этого страшного приключения, а Эймунд со своими людьми ускакали прочь. Они прибыли домой (в Киев) утром, очень рано, и пошли прямо в присутствие Конунга Ярислейфа, которому наконец донесли с достоверностью о (последовавшей) кончине Конунга Бурислейфа.

– На! вот тебе голова, Господарь! Можешь ли ее узнать? – (воскликнул Эймунд). Конунг покраснел при виде этой головы. Эймунд молвил:

– Этот великий подвиг храбрости совершили мы, Нордманны, Господарь! Прикажите теперь прилично похоронить вашего брата, с надлежащими почестями.

Конунг Ярислейф отвечал:

– Опрометчивое дело вы сделали, и на нас тяжко лежащее! Но вы же должны озаботиться и его погребением. Ну, какой ряд станут теперь рядить те, которые ему следовали?

Эймунд сказал:

– Я полагаю, что они соберутся на вече, и будут друг друга подозревать в этом деле, потому, что нас они не приметили. Поссорившись, они разойдутся, не станут более доверять одни другим, и побредут толпами восвояси. Я уверен, что немногие из них будут думать о пристроении (тела) своего Конунга.

Вслед за тем, Нордманны вышли из города, и поехали тем же путем в лес. Они прибыли к стану. Там дело сбылось так, как предполагал Эймунд: Бурислейфовы люди все ушли прочь, перессорившись между собою при расставании. Эймунд отправился на поляну: на ней лежал труп Конунга, а при нем не было ни одного мужа. Они срубили гроб, приложили голову к телу, и поехали с ним домой, (в Киев). Тогда и сделалось погребение его известным многим лицам. После этого, весь народ той страны поступил в руки Ярислейфу, поклявшись ему присягою, и он сделался Конунгом тех владений, в которых прежде княжили они вдвоем».

Как же эти «показания» интерпретировать? Были попытки все-таки признать «Бурислейфа» Святополком на том основании, что на его стороне воевал Болеслав, король польский. И мол, по прошествии времени, в саге как бы «слиплись» два персонажа, причем главный получил имя второстепенного.

Возможно ли такое? Окончательный вердикт по «делу» так и не вынесен. И это очень характерно, что прямо у корней русской истории есть нечто навсегда, по всей видимости, не проясненное. И мы по сей день не можем быть уверены в исторической подлинности образа и первого нашего святого, и нашего «царя Соломона».

Непосредственным наследникам Боголюбского тоже пришлось вступить в братоубийственную войну. Впрочем, если быть точным, сражались дядья с племянниками.

Глава IV
Реванш «Демоса»

Вече берет свое

Иссеченное мечами и другими «колюще-режущими предметами» тело Андрея Боголюбского, несостоявшегося самодержца, сутки валялось, по словам летописца «в огороде». Затем его все-таки перенесли в церковный притвор. И наконец, еще спустя несколько дней, отпели и погребли. А вокруг, тем временем, разворачивался «триумф демократии». Сначала владимирцы громили княжьи палаты, грабили добро Андрея, резали сподвижников. Помимо естественной тяги к поживе, жесты вполне символические – аннигиляция той власти, которая покусилась на исконное. Ну, а потом собрали вече.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.