В. Ф. Солдатенко
Украинско-российские взаимоотношения в 1917–1924 гг. Обрушение старого и обретение нового. Том 1

© Солдатенко В. Ф., текст, 2021

© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2021

* * *

К читателям

Сто лет назад происходили очень важные, в полном смысле слова судьбоносные и в высшей степени примечательные события. 1920 был во многом последним годом Гражданской войны, продолжившим первую кровавую мировую бойню и ставшим итоговым в смертельной схватке сторонников революционного вектора общественного развития и их непримиримыми противниками, по-разному, но несомненно – искренно, заинтересованных найти ответы на образовавшиеся исторические вызовы. Объективно все вместе явилось и мотивами, и стимулами, и определяющими факторами, детерминировавшими прорыв на новый исторический, качественный уровень жизнедеятельности стошестидесятимиллионного социума. Именно тогда закладывались фундаментальные основы перспективной прогрессивной поступи, равно как и предпосылка появления опаснейших тенденций, угрожавших сложнейшими испытаниями и кризисными явлениями с труднопрогнозируемым исходом.

Очевидно, наиболее сущностно и зримо сродни тектоническим сдвигам коллизии нашли воплощение в феномене, лапидарно наименованном автором предлагаемой книги обрушением (утратой) старого (устоявшегося, традиционного, представлявшегося прежде незыблемым) и обретением (обладанием достигнутого) нового (выстраданного, выношенного, желанного, того, о чем веками мечтали, к чему мысленно стремились) в отношениях еще недавно казавшейся единой, но, на самом деле, неконсолидированной, мультинациональной неустойчивой общности, какой на протяжении столетий сформировалась Российская империя.

Судьба революции, исход Гражданской войны и ближайшее будущее жителей шестой части земной тверди планеты во многом оказались в зависимости от того, как в 1917–1922 годах складывались отношения между двумя самыми многочисленными соседними славянскими народами – русским и украинским. На протяжении долгих столетий они не просто входили в состав одного государственного пространства, но и составляли базисный потенциал ее развития практически во всех отраслях жизни – экономике, политике, обороноспособности, культуре, международной сфере, осуществляли преимущественный, решающий вклад в общую динамику, поступь многонациональной страны.

Используя доступный фактологический, документальный, историографический материал, внимательнейшим образом его анализируя и обобщая на основе современной научной методологии, в монографии детально прослеживаются все сколько-нибудь значимые события 1917–1920 годов, способные пролить свет на то, как складывались тогдашние межнациональные отношения на переломном, одновременно многое предопределявшем историческом рубеже, в который, несомненно, закоренены и многие современные проблемы. Убедительно демонстрируется, как разрушалась единая централизованная целость, когда всеобщим идеалом-перспективой стал лозунг децентрализации и национального самоопределения, реализовавшийся в возникновении и становлении национально-государственных образований, развивались как центробежные, так и центростремительные тенденции, проявилось многофакторное объединительное движение советских республик, формировался каркас федеративного, союзного государства.

Строго следуя избранному правилу – не подверстывать под провозглашаемые тезисы селективно отобранные аргументы, «удобные», «нужные» документальные и фактологические свидетельства, автор стремится к скрупулезному сбору всей возможной информации, чтобы на ее всестороннем, логичном, научно-критическом анализе делать максимально убедительные оценки, выводы, обобщения. Появляющееся подчас впечатление некоторой «тяжеловесности», нагроможденности доказательств на самом деле в итоге представляется абсолютно оправданным, поскольку по существу исключает в большинстве случаев возможность использования умолчаний, недосказанностей (о сознательных купюрах и речи нет), сводит до минимума почву для исторических спекуляций, извращений, досужих домыслов.

Удачными, целесообразными, в чем-то даже поучительными (и в познавательном, и в моральном смыслах) выглядят корректные и в то же время принципиально выверенные историографические сюжеты-вкрапления. Кроме всего прочего, они дают хорошую почву для собственных суждений, соображений, не ограниченных хронологий рассматриваемых событий, не входящих на общезначимые умозрительные построения и смыслы.

Лишенный предвзятости, объективный подход позволил воссоздать максимально приближающуюся к истинной, реалистичную картину весьма противоречивых процессов и явлений, влияния на них многочисленных подходов и разногласий, отличающихся представлений, аргументированно объяснить механизмы проявления доминантных движений, несостоятельность отвергнутых практикой проектов и моделей национального и межнационального государственного созидания.

Привлекает внимание подробная персонификация воссоздаваемой исторической картины, позволяющая российскому исследователю и читателю получить достаточно объемный пласт дополнительной ценной информации о рефлексиях различных украинских политических сил на разворачивавшиеся общественные процессы, характер их восприятия и участия в них.

Не лишним представляется в данном случае кратко упомянуть и о личности автора книги.

Валерий Федорович Солдатенко по праву считается историком Украины и России. Доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент Национальной академии наук Украины, он на протяжении полустолетия занимается научным исследованием бурной революционной эпохи 1917–1922 гг., неотъемлемой, интегральной, органической частью которой является история украинско-российских отношений.

Его перу принадлежит более 900 публикаций, 36 индивидуальных монографии, десятки изданий, подготовленных в соавторстве. Труды историка систематически печатаются в Российской Федерации. В 2012 г. в Москве в издательстве «Новый хронограф» вышла его обстоятельная монография «Гражданская война в Украине в 1917–1920 гг.», а в 2018 – фундаментальное исследование «В горниле революций и войн: Украина в 1917–1920 гг.: Историко-историографическое эссе». Только в 2017–2018 гг. издательство РОССПЭН выпустило 4 индивидуальных монографии украинского ученого. А еще он является членом авторских коллективов таких обобщающих изданий как энциклопедия «Россия в 1917 году», «Россия в Гражданской войне 1918–1922 гг.». Его содержательные сюжеты, статьи и материалы появляются в знаковых публикациях Института Российской истории, Института всеобщей истории и Института славяноведения Российской академии наук, а также в журналах «Российская история», «Исторический архив», «Клио», «Россия XXI» и других.

Наименованный в предлагаемой книге самим автором «взгляд из Киева» на весьма непростые, вольно или невольно запутанные в историографии взаимопересекающиеся, взаимосвязанные страницы истории двух народов, их непростых отношений представляется конструктивным, удачно корреспондирующимся с позициями многих серьезных ученых-исследователей. Это создает довольно хорошие предпосылки для объединения усилий (хочется думать – в ближайшее время) в постижении общего исторического опыта. Такая задача представляется во всех отношениях актуальной, необходимой.

Введение

Нынешнее состояние российско-украинских отношений находится на одном из самых низких уровней за всю многовековую историю. В числе наиболее распространенных квалификаций-характеристик с украинской стороны: гибридная война, системный, тотальный кризис, военная агрессия России, незаконная оккупация восточных территорий Украины, аннексия Крыма, передний край, основной бастион защиты мировой демократии, всего цивилизованного мира и т. п. Российский истеблишмент и медийно-пропагандистский корпус обосновывают законность присоединения Крыма к России, даже демократизм осуществленной акции, доказывают непричастность к военному вмешательству в Донбассе (идет гражданская война, вызванная непризнанием киевской власти), хотя неизменно заявляют о своем праве и обязанности защищать в Украине интересы этнических русских и русскоязычного населения, именуя их соотечественниками. Стрелка барометра общественного мнения фиксирует тревожные настроения враждебности с обеих сторон, оговаривая при этом, что конфликтуют и воюют не народы, а режимы.

Неугасающий очаг напряженности с непредсказуемыми тенденциями вызывает озабоченность в мире. Предпринимаемые санкции США и Западной Европы, рассчитанные на то, чтобы побудить Российскую Федерацию изменить свою политику в отношении юго-западного соседа, особых дивидендов не приносят. А многочисленные переговорные усилия в разных форматах также не дают желаемого эффекта. Напряжение не спадает. Напротив, проявляются все новые противоречия, все более усугубляя проблемы российско-украинских отношений.

Как и все исторические явления и события, происходящее сегодня возникло не вдруг, не на пустом месте, имеет свои причины, непростые предпосылки, предысторию. В этом смысле вполне оправдано обратиться к анализу и оценке предыдущих этапов совместного опыта.

Одним из таких важнейших этапов, когда объективно закладывались (трудно сказать – осознанно или нет) «спусковые механизмы» будущих коллизий, являлись годы революций и войн (1917–1920) и обусловленная их результатами модель сосуществования, реализованная в Союзе Советских Социалистических Республик (1922 г.).

Естественно, в течение предыдущего столетия исследователи, публицисты многократно обращались к воссозданию истории переломной эпохи, в том числе и аспектов, связанных с сущностью обозначенной проблемы.

Без особого труда определяются и доминирующие историографические тенденции. Если в период существования СССР упор делался почти исключительно на генетической близости двух народов, исконном тяготении к единству, дружбе, братству, взаимопомощи, то с распадом союзного государства акценты достаточно быстро изменились. На острие интереса все чаще начали выступать факторы, призванные продемонстрировать разность происхождения двух этнических общностей, их менталитета, традиций, национального характера, культурного, даже цивилизованного развития, противоестественность совмещения судеб и многое другое, в чем усматривались их различные корни и ориентации.

При этом украинская сторона больше стремилась придать предлагаемым концепциям научный (иногда, правда, это выливалось в наукообразный) характер[1], хотя в стороне не оставался и политикум[2]. А в России пальму первенства (во всяком случае в пропагандистско-медийном пространстве) прочно захватили публицисты, спродуцировав довольно значительное количество специальных, весьма объемных изданий[3].

В арсенал пропагандистски-идеологических средств привлекаются и публицистические творения давно ушедших времен. Одной из весьма показательных акций тут стало издание сборника «Украинский сепаратизм в России. Идеология национального раскола»[4]. В сборнике помещены очень пространные антиукраинские по направленности, содержанию, характеру публикации князя А. М. Волконского, профессоров П. М. Богаевского, И. А. Линниченко, Т. Д. Флоринского, Б. М. Ляпунова, а также А. Царинного, А. В. Стороженко, А. И. Савенко и Ю. Д. Романовского.

Автор тенденциозного предисловия[5] «Украинский туман должен рассеяться и русское солнце взойдет». «Украинофильство в России. Идеология раскола» М. Смолин все термины «Украина», «украинцы», «украинский вопрос», «украинство» неизменно берет в кавычки, считая правомерным пользоваться термином малороссы (естественно без любых знаков препинания). Великая европейская нация пренебрежительно называется «фикцией», а украинское государство, по М. Смолину «национальное образование» (естественно вновь в кавычках), не имеет «этноисторических корней», являясь «продуктом» «нового времени»[6].

Безусловно, появляются и результаты исследований современных ученых, которые уже по выбору объектов изучения[7] не всегда находят положительный отклик в украинской среде.

Полностью отдавая себе отчет в том, что предметный анализ современных историографических тенденций еще впереди, представляется возможным лишь на одном примере продемонстрировать, какие непростые рефлексии способны породить появляющиеся публикации, что называется «на злобу дня» и даже непосредственно, напрямую не ставящие себе цель осветить затронутую проблему.

Так, известный ученый, академик Российской академии наук, директор Института этнологии и антропологии им. П. П. Миклухо-Маклая В. А. Тишков выпустил предназначенную для учителей книгу «Российский народ»[8]. Адаптируя на учебно-просвещенческий уровень результаты своих фундаментальных исследований, многолетних размышлений, автор пытается всесторонне обосновать тезисы о российском (не этнически-русском) народе как грандиозной нации, а Российском государстве как национальном государстве, несмотря на многоэтнический состав его населения. В числе предлагаемых новаций автор выдвигает «представление о существовании исторического Российского государства (Российская империя – СССР – Российская Федерация), несмотря на радикальные трансформации в 1917 и 1991 гг., которые представляют собой национальные драмы»[9].

Ученый придерживается мнения о том, что «с эпохи формирования централизованных государств на карте мира существует под разными названиями Российское государство – сначала как Российская империя, затем как Советский Союз. После распада СССР в 1991 г. образовавшаяся Российская Федерация представляет собой преемницу исторического Российского государства, несмотря на потерю более чем трети населения и обширных территорий»[10].

На страницах книги часто фигурируют заимствованные из публикаций других авторов термины «царская и советская империи», «Российская империя или СССР», «имперская и национальная ипостаси СССР»[11]. В. А. Тишков, естественно, ссылается на собственную критику трактовки СССР как империи и подкрепляет это наблюдением: «Те, кто работал в отечественной гуманитарной науке в 1960–1980-х гг., знают, что никто из серьезных ученых и политиков того времени не считал СССР империей»[12].

Однако самого присутствия в книге солидного ученого упомянутых словосочетаний для «национально озабоченных украинцев» оказывается более чем достаточно для того, чтобы безапелляционно, гневно ретроспективно судить о России и СССР исключительно как «тюрьме народов», жестокой и ненавистной «мачехе-империи», независимо от политического строя.

Как представляется, не во всем удалось преодолеть субъективные подходы, некоторую предвзятость, укротить эмоциональный пыл, удержаться на позициях научной корректности и национальной толерантности коллективу ученых, поставивших перед собой задачу рассмотреть «конструкт «Украинство»», как «некий суррогат истории», его обусловленность, генеалогию, сущность, формы проявления, последствия претворения в общественную практику – как в прошлом, так и в настоящем, а также в предостережениях от возможных негативных эффектов в будущем[13].

Естественно, кроме монографических вариантов появилось немало работ в форме статей, газетных и журнальных репортажей, выступлений на радио, телевидении и в социальных сетях. А формулируемые в них подходы, мотивы довольно быстро стали «перекочевывать» на страницы учебной литературы разных уровней: историй (очерков) России и Украины[14].

Вряд ли вдохновляющим фактором остается то, что спорадические попытки найти точки соприкосновения, приблизиться к выработке общей платформы заканчиваются, как правило, либо вовсе безрезультатно, либо принося совсем малый эффект[15].

На протяжении пяти десятилетий (начиная с первых студенческих опытов) довелось перманентно принимать участие в историографическом освоении непростого опыта и автору данной работы. Результаты специальных исследований и тематических публикаций[16] широко использовались во многих трудах обобщающего характера[17].

События последнего времени детерминируют потребность еще раз дополнительно ретроспективно посмотреть и оценить пережитое в 1917–1924 гг., априори рассчитывая по-новому оценить те аспекты, которые не обращали на себя ранее пристального внимания, или выдвигаются на авансцену жарких политических дискуссий, да и, откровенно говоря – контрпродуктивных распрей.

Напрашивается и задача через призму сформулированного интереса среагировать на тенденции в основных изданиях, появившихся в России и Украине в связи со столетним юбилеем революционных событий, отразившие их уже с влиянием современной политико-идеологической конъюнктуры[18].

При всем вышеотмеченном, нужно четко, ясно понимать, что готовых рецептов к оптимальному решению животрепещущих проблем ждать от предлагаемого исследования не стоит. Его смысл в другом – помочь понять, как дошло до нынешнего остро негативного состояния российско-украинских отношений, объективно оценить реальные шаги на этом длительном пути (очевидно, следует подумать, чтобы подобная работа была проведена и относительно других, не менее сущностных и судьбоносных временных периодов), чтобы постараться поставить, говоря медицинским языком, как можно более точный, всесторонний, объективный, выверенный научный диагноз. И это может послужить надежным (пусть – вспомогательным: гоняться за приоритетностью не стоит) фактором, серьезной отправной точкой поиска необходимых конструктивных, перспективных решений.

Отдельно хотелось бы выразить надежду на то, что в последнее время усилилось внимание ученых к постижению цивилизационных основ, естества двух народов[19], что в перспективе может способствовать улучшению взаимопонимания на важнейших, возможно – магистральных, направлениях должного уяснения и восприятия достоинств и проблем друг друга, а в итоге – оздоровления отношений.

Объективным подтверждением активизации научной работы в данном направлении является, в частности, и новейший, довольно примечательный факт – издание объемной монографии российского историка и литературоведа С. С. Белякова о русско-украинских коллизиях в эпоху революции и Гражданской войны[20]. «Витавшая в воздухе» идея стала претворяться в жизнь на интересном, привлекательном срезе – главным в аргументации рассматриваемого предмета предлагается творческое, художественное наследие двух народов. Плодотворное начало, безусловно, должно иметь и более фундаментальное продолжение – исследование реальных общественно-политических процессов, полноценное изучение и взвешенную, всестороннюю оценку объективного исторического опыта.

Конечно же, искренно стремясь в рамках достижимого к объективности, научности, автор вполне ответственно осознает, что предлагаемый взгляд может (и должен, будет) восприниматься как точка зрения на проблему «с украинской стороны», «из Киева». И было бы противоестественным отрицать присутствие в оценках, рассуждениях, логических построениях влияния фактора принадлежности к совершенно определенному социуму, национальной общности, их интересам – по большому счету в жизни иначе и быть не должно. Никакие заверения в отсутствии неизбежных субъективных «вкраплений», наслоений не способны переубедить несогласных оппонентов в абсолютной априорной правоте существа и смыслов изложенного. Однако, если обнародование изучения проблемы привлечет внимание других ученых, с неизбежностью порождая и критические замечания, отрицания, побуждая к дополнительным дискуссиям, научным разработкам, то, безусловно, и в этом случае цель хотя бы отчасти будет достигнута, способствуя дальнейшему историографическому освоению, постижению, всестороннему, глубинному истолкованию важнейших страниц совместной истории двух народов, непростого многовекового опыта соседствования, сосуществования.

I. Возвращаясь к истокам

1. Давние корни: Киев и Новгород

Ставя задачу лапидарно обозначить основные вехи становления и развития отношений между двумя соседними нациями, народами, целесообразно начать разговор с периода формирования и функционирования древнерусского государства, его основных центров.

В 2018 году вышла обстоятельная монография видного ученого, одного из, безусловно, лучших знатоков ранних этапов нашей общей истории П. П. Толочко[21]. В весьма примечательном названии проглядывает очевидный замысел: в олицетворенных двух центрах, расположенных на довольно большом расстоянии друг от друга, на противоположных окраинах восточнославянского государства, восточнославянского мира, попытаться объективно выяснить: какие процессы оказались доминирующими: тяготение друг к другу (т. е., объединяющими население на просторах от южной Прибалтики до Поднепровья), или же обладавшими такими существенными отличиями, которые отдаляли, взаимно удаляли их, свидетельствовали о принципиальной несовместимости. Тщательный, скрупулезный анализ, проведенный ученым, убедительно свидетельствует о теснейших политических, церковных, экономических родственных (на княжеском уровне) связях Киева и Новгорода, об однотипности управления, духовных идеалов, схожести социальных условий жизни. На огромном эмпирическом материале (оставим за скобками рассуждения о методологической последовательности, документальной выверенности) автор показывает несостоятельность утверждений об особом, отличном пути Новгорода с его республиканской формой правления. Новгородская властная система по существу ничем не отличалась от киевской: все ее институты, князь, вече, дума, посадник, тысяцкий, воевода, тиун и др. были киевскими по происхождению и содержанию. Новгород в своем развитии определенно характеризовался общедревнерускими закономерностями, присущими Киеву и другим центрам Руси.

Внимательнейшим образом историк изучил и сложнейший вопрос о языковой практике двух центров, довольно аргументированно заключив: имевшиеся диалектические особенности (просто несерьезно абстрагироваться от них) «не были настолько разительными, чтобы вызывали затруднение в общении. Анализ письменного материала из Новгорода и Киева показывает, что различия в них были в большей мере количественные, чем качественные. При наличии столь тесных контактов Киева и Новгорода – политических, церковных, экономических – их местные говоры определенно обнаруживали тенденции к сближению, а не к разобщению. Следует также учитывать и объединяющее значение древнерусского церковнославянского (литературного) языка»[22].

В своей сугубо профессиональной книге П. П. Толочко не ставит специальной задачи разоблачить аргументы тех авторов, которые настойчиво опровергают факт существования древнеруской народности. Опытный ученый поступил мудрее, изобретательнее, деликатнее и убедительнее. Он как бы приглашает оппонентов потрудиться над тем, чтобы доказать несостоятельность фактов и выводов его новой книги. Можно предположить, что это будет нелегко, если вообще возможно (естественно в рамках научных критериев).

А вот глубокая научность доводов академика П. П. Толочко вызывает доверие, заставляет согласиться с очевидным фактом: на просторах от Прибалтики до Среднего Днепра в Х – ХIII веках формировалась и эффективно, как для своего времени, единая восточно-славянская государственная общность. Конечно, процесс не был лишен определенных региональных, местных отличий, особенностей, внутренних противоречий и даже конфликтных проявлений.

Новый исторический труд как бы логически завершает длительные предметные исследования предыстории и истории нашей хронологически первой государственности[23], дополнительно наглядно демонстрирует пролонгацию и углубление начавшихся ранее качественных трансформаций этнической ситуации в восточнославянском ареале. Признавая, что эта ситуация объективно не могла быть и не была стерильно чистой, есть веские основания согласиться с выводами, полученными на основе фронтального, сравнительного анализа комплексов материальной культуры и древнего летописания. В южном и юго-западном регионах восточнославянского пространства участниками этногенетических процессов являлись ирано- и туркоязычные племена; в западном и северо-западном – западные славяне, балты и финны; в северном и северо-восточном – финно-угры. Однако иноэтнические компоненты уже к VIII–IX векам в значительной мере были растворены в массе восточнославянского населения. И стержнем, прочным преобладающим массивом формирования и укрепления государственности явилась восточнославянская этническая основа.

Совершенно очевидная этническая пестрота населявших Киевскую Русь жителей, непростой опыт их взаимодействий и взаимовлияний, сложнейших коллизий и до сегодня служат почвой для продолжения споров относительно происхождения украинского, русского, белорусского народов, порождают концепции и гипотезы с разной степенью научной обеспеченности[24], с которыми соседствуют не всегда профессионально подготовленные сюжеты и суждения, свидетельствуя, что итоговую точку тут ставить рано, дискуссии все равно будут продолжены[25].

Думается, такая позиция, если и не во всех отношениях, то во многом перекликается с размышлениями И. Лысяка-Рудницкого, задававшегося вопросом «…Не будет ли вернее сказать так: государство Владимира и Ярослава не было ни «украинским», ни «русским» (московским) в модерном понимании; это было общее восточноевропейское государство эпохи патримониальной монархии, то есть когда еще не существовало национальной дифференциации»[26].

Важнейшим фактором укрепления внутриединства одного из крупнейших государств тогдашнего мира, наименованного позднее Киевской Русью, стало ее крещение, вхождение в круг стран византийского правопорядка, в европейское христианское пространство. Под эгидой христианства интегрировались письменность, литература, искусство, архитектура, направления духовного совершенствования общества. При княжениях Владимира Великого и Ярослава Мудрого Русь достигла апогея своего величия, укреплялся ее международный авторитет и позиции. К сожалению, их наследникам не удалось продолжить курс на дальнейшее прогрессивное развитие государства, упрочение его единства и могущества[27]. По большому счету, нет ничего противоестественного, удивительного, что дальнейшая история непростого восточноевропейского феномена развивалась уже по другому сценарию, породив децентрализаторские, центробежные тенденции, которым со временем суждено было оформиться в имеющие сущностные отличия этнонациональные общности. Так распорядилась история, из которой нельзя произвольно изымать «неугодные» конъюнктуре элементы, извращать в угоду новомодным умозрительным схемам бесценный (в чем-то даже священный) опыт прошлого. Как можно более обстоятельное знание его помогает понимать и объяснять глубинную природу многовековых традиций, неподвластных субъективным влияниям.

2. Распад: порознь против восточных кочевников и западных соседей

Феодальная раздробленность, кровавые междоусобицы не были чем-то исключительным для восточно-славянского единства. Губительная «болезнь» поразила практически всю Европу, преображая, как последствия, так и ее этническую карту.

Всесокрушающую лавину монголо-татарских орд разрозненными силами бывших некогда едиными русичей было не остановить. Воинственные кочевники этим удачно пользовались. Приблизившись к Руси в начале 20-х гг. XIII в., они нанесли первый сокрушительный удар по своей очередной жертве, точнее по части вооруженных сил, выдвинувшихся навстречу неприятелю в битве на реке Калке в 1223 г. Посеяв в стане соперника панику и неуверенность, Чингиз-хан и его наследники действовали не спеша, расчетливо, наверняка. Накопив огромный воинский потенциал, они обратили его острие в конце 30-х гг. против Северо-Восточной Руси. Оставив от Рязани, войску которой не было помощи из южных земель, лишь «дым и пепел», кровавые завоеватели быстро овладели Суздалем и Владимиром. Затем настал черед Ростова, Ярославля, Твери, Козелька, взятых, разграбленных и сожженных еще до весны 1239 г.

Чувствуя и стратегически прагматично оценивая отсутствие координации, стремления взаимопомощи русских князей, противоречия и растерянность в их среде, внук Чингиз-хана Батый резко развернул свое войско на Юг, против Переяславского и Черниговского княжеств. Мужество и героизм, проявлявшиеся дружинниками, местным населением при сражениях, осаде древнерусских городов, не позволили сдержать отлаженного натиска превосходящих сил ордынцев. Не смогли сыграть своей роли в организации отпора врагу не только каждое княжество по отдельности. Отстранился от необходимой миссии и великий князь киевский Михаил Всеволодович. Вместо того, чтобы попытаться возглавить борьбу Южной Руси с монголо-татарами, он бежал в Венгрию.

Чингизиды, наоборот, обрушили на Киев всю мощь своего оружия. После длительной осады Киев пал и подвергся страшному разгрому и разграблению. Далее восточные кочевники неудержимо покатились на Запад, в пределы Галицко-Волынского княжества. Хотя их силы постепенно таяли, они через Польшу, Венгрию, Чехию, Молдавию вышли к границам Северной Италии и Германии. Однако, обескровившись, исчерпав возможности, завоеватели были вынуждены изменить свой вектор, вернуться и осесть в низовьях Волги.

Так разрушилась некогда удерживавшаяся и управляемая разветвленной сетью княжеского рода Рюриковичей целостность, единая во времена Киевской Руси древнеруская народность. На территории Восточной и Северо-Западной Руси начинает складываться русская (великорусская) народность, на землях же, вошедших в состав Литвы и Польши – украинская и белорусская народности[28].

Руско-Литовское (или Литовско-Руское) княжество, конкурентные потенции которого изначально были невелики, неизбежно оказалось поглощенным более сильной соседней Польшей, развивавшейся на том историческом этапе по восходящей линии. В результате ряда негативных шагов (наиболее рельефными и значительными здесь оказались Кревская уния 1385 г. и Люблинская уния 1569 г.) земли киевских, то есть древнеруских князей оказались включенными в границы Речи Посполитой. Затяжной процесс оформления последней исторически совпал с постепенным формированием украинской нации. Более того, укрепление польской государственности стимулировало вызревание самосознания и нарастание тенденций к этническому обособлению украинцев. В отличие от лояльных во всех отношениях литовцев, поляки применяли насильственную полонизацию и окатоличивание, считая восточных славян людьми второго сорта – «быдлом». Почти полностью лишенные юридических прав, они же становились объектом усиленной эксплуатации и унижений. Общественное сознание украинцев концентрировалось в антитезисе «мы – они»: «мы – иные, у нас свои корни, прошлое, традиции, быт, язык, культура; мы, может быть, не лучше, но и не хуже других народов, мы просто иные».

Уже в этом проглядывало стремление к самоидентификации и самореализации, основанное на естественной самобытности, укрепляемой преимущественно негативными факторами. Оно упрочивалось по мере нарождения и развития казацкого сословия, которое все более сознательно культивировало свою особность (отдельность). Влияли на этот процесс и татары, которые в процессе бесконечных опустошительных набегов из Крыма физически уничтожали, захватывали в плен и продавали в рабство наиболее продуктивную во всех отношениях часть формирующейся нации, которая все острее осознавала свое отличие и от «бусурманов».

Затягивавшийся узел польско-украинских противоречий, как оказалось, развязать было невозможно.

Параллельно своя проблемная ось отношений сложилась между Речью Посполитой и Московским царством. Экспансии на Восток с целью захвата обширнейших территорий любыми средствами (особенно показательны здесь попытки завладения московским престолом через Лжедмитриев) создали напряжение, которое также невозможно было погасить мирными средствами.

Естественно, складывавшиеся в своеобразном российско-польско-украинском стратегическом треугольнике отношения также весьма ощутимо влияли на возможность развития связей украинцев с русскими соседями, «срабатывали» и на упрочение наметившихся, проявившихся уже осязаемо этнических отличий.

Очевидно, по ходу («попутно») следует выразить определенное сомнение относительно суждений весьма авторитетного историка с явными стремлениями к философским выводам и обобщениям – И. Лысяка-Рудницкого относительно исторической судьбы украинской нации в Средневековье[29]. Считая нацию феноменом политическим (в отличие от народа – феномена этнического), ученый считает результаты польского владычества над украинцами настолько губительными, что возникшая во времена Киевской Руси, точнее – в момент ее распада, в Галицко-Волынском королевстве и Великом Княжестве Литовском украинская нация по существу прерывает свое существование во времена Речи Посполитой, после Люблинской унии[30]. Выражая согласие с оценкой невероятно жестокого национального гнета со стороны поляков, тем не менее, думается, есть основание считать, что именно сохранение (несмотря ни на что) живительного национального фермента позволило украинцам выдержать все испытания, выстоять в неравном противостоянии, найти силы для борьбы с угнетателями и, в конечном счете, найти силы и пути для ее достойного завершения, создания собственного национального независимого государства – Войска Запорожского – реального субъекта международных отношений, начиная со второй половины XVII в.

Может быть, принимая в известной мере рассуждения И. Лысяка-Рудницкого о прерывистости исторической судьбы нации (дважды погибала и дважды возрождалась) предпочтительнее, оправданнее прибегать к использовавшемуся в конце XIX в. – начале ХХ в. определению – «негосударственные» или «негосударственнические» периоды, этапы зависимого состояния в жизни нации, тем не менее продолжавшей существование и в самых экстремальных условиях. То есть не считать термины «гибель нации» или «смерть нации» абсолютными, понимать их относительность, условность. Думается, что, по большому счету, не вполне убедительным является и использование терминов «неисторическая нация», как и «низшая нация», «неполная нация» применительно к украинцам[31].

3. Грани Переяслава

Маршруты истории, с одной стороны, являются воплощением глубинных общественных закономерностей, а с другой – приводят к весьма существенным, порой непредсказуемым и труднопостижимым изломам в поступи, судьбе стран, народов, наций. С полным правом это соображение можно отнести к свершившемуся в начале 1654 г. в Переяславе.

Дозревшие до антагонистических украинско-польские отношения вылились в казацкое восстание, зародившееся в Запорожье, очень быстро охватившее все слои тогдашнего общества и развившееся в масштабную войну украинцев против польского владычества[32]. Думается, есть все основания поддержать и сформировавшуюся в последние десятилетия научную концепцию, квалифицировавшую события в 1648–1654 гг. Украинской национальной революцией[33].

Ознаменовавшийся кардинальными переменами во многих областях общественной жизни феномен положил начало складыванию непростых украинско-российских отношений.

Особую историческую роль тут сыграл Переяславский договор, заключенный 9–10 января 1654 г. в Переяславе[34]. Он увенчал немалые усилия гетмана Б. Хмельницкого: с 1648 по 1653 г. в Москву с неизменной просьбой к Алексею Михайловичу принять «под высокую царскую руку» Войско Запорожское было направлено 14 посольств[35]. Отделявшиеся от Речи Посполитой, постепенно становящиеся на ноги, все более уверовавшие в свою самобытность и историческую миссию украинцы в лице своей элиты неуклонно эволюционировали от первоначальной идеи достижения казацкой автономии в составе Польши к насущной необходимости этнически-государственной особности, самостоятельности[36].

Северо-восточный сосед долгое время вел себя, в силу разных причин, весьма сдержанно, не торопился отвечать на предложения, в свою очередь, направив к Б. Хмельницкому 14 своих посольств с целью ознакомления с ситуацией, определения возможных последствий предлагавшихся соглашений. Затяжной диалог наряду с другими факторами (например, противодействия турецко-татарскому влиянию) постепенно все же вел к сближению позиций, преследовал не столько цель воссоединения украинцев и россиян (московитов) в едином государственном организме, сколько выражал стремление в условиях войны с Речью Посполитой заключить союзнический пакт, взаимоиспользуя обстоятельства прошлой совместной истории, генетической памяти, культурной, конфессиональной и языковой близости, обеспечить победу над Польшей, одинаково враждебной и украинцам и россиянам. Такая перспектива представлялась вполне реальной, учитывая и украинско-польские и московско-польские противоречия, незалеченные раны и незабытые совсем недавние (по историческим меркам) обиды. Ни на что подобное украинцам нельзя было рассчитывать даже в случае удачного дипломатического прогресса в отношениях с другими соседями – с Османской империей, Крымским ханством, Молдовой, Трансильванией, Семигородом и Швецией. Поэтому принятие Войска Запорожского под протекторат царя стало вполне логичным результатом развития российско-украинских взаимоотношений революционного времени, в котором реализовалась сложившаяся в Центрально-Восточной Европе конфигурация регионального международного взаимодействия, а московская политика гетмана Б. Хмельницкого вполне оправдала себя, имеет все основания быть признанной положительной[37]. Правда, появилось немало авторов, стремящихся обнажить теневые стороны Переяслава, а за ними и тех, кто вообще готов считать свершенное непростительной, непоправимой ошибкой, а Б. Хмельницкого даже предателем украинского народа[38].

Думается, не вполне обоснованными, скорее односторонними являются оценки украинско-российского соглашения 1654 г. лишь как военного союза двух равноправных государственных субъектов. Последствия договора с Москвой оказались значительно более сложными, в том числе и с точки зрения своей исходной асимметрической обусловленности, и еще более судьбоносными, неоднолинейными даже в упомянутой судьбоносности.

Впрочем, в оценке Переяславского соглашения, его исторических последствий проявилось столько различных, вплоть до взаимоисключающих, точек зрения, что их далеко не всегда могут охватить, проанализировать даже специальные историографические исследования. Со временем стала проявляться тенденция не только к множественности вариантов оценки Переяславской рады, но и к сужению сюжетов, посвященных ее решениям, а хронологически последующие события все более начали рассматриваться без тесной увязки с достигнутыми соглашениями и даже с уклоном их противопоставления замыслам и расчетам украинской стороны, Б. Хмельницкого.

Достойны изумления и довольно частые, порой шокирующие колебания в трактовках исторического события, причем в кратчайших хронологических рамках – скажем, за последние полтора десятилетия. Представляется излишним разбираться в конъюнктурных соображениях и искусственных умозрительных схемах авторов множества публикаций, среди которых научных критериев придерживаются не многие. Не ставя перед собой задачи создания «путеводителя» по имеющимся концептуальным расхождениям (конечно, зная о их существовании и имея соответствующие субъективные рефлексии), все же думается, в контексте данной работы нет потребности углубляться в малоконструктивные дискуссии вокруг собственно решений Переяславской Рады, позиции сторон, последовавших вскоре «Мартовских статей», как попытки задокументировать, конкретизировать достигнутые договоренности. В данном случае более целесообразно сконцентрировать внимание на итоговом эффекте, полученном в результате украинско-русского сближения[39].

Идя навстречу славянским собратьям, Москва заняла позицию помощи Украине – казацкой гетманской державе, вступила на ее стороне в войну против Речи Посполитой[40], предопределив исход противоборства. Спору нет, во многом благодаря этому украинцы получили возможность не просто сохранить свою этническую природу, но и обрели достаточно надежную перспективу, даже гарантию для ее упрочения, развития, формирования полноценного национального организма. Однако этот процесс оказался далеко не простым, не однолинейным. Тут же проявились факторы, усложнившие национальный генезис. Совсем не апеллируя к чьей бы то ни было злой воле, тем не менее надо представлять себе, как смотрели, как подходили к проблеме взаимоотношений с украинцами из северо-восточного центра.

Москва считала Переяславский договор началом совсем не формального, а физического установления военно-политического контроля над Войском Запорожским (официальное название тогдашней Украины). Хорошо известно, что всегда это стремление обосновывалось историческими правами на давнерусское наследие, объединение всех православных в одном государстве. Считая эту тему заслуживающей особого рассмотрения, прагматизм ситуации проглядывает явственно – получить непосредственный доступ к украинским материальным, финансовым, человеческим ресурсам (ничего противоестественного тут обнаруживать не стоит). Однако, при этом брали свое и более далекоидущие – геостратегические расчеты.

Во-первых, закреплением в регионе (конечно, для этого надо было ограничить полномочия гетманского правления, взять территорию под контроль царских воевод) можно было ослабить геополитические и экономические позиции Речи Посполитой как «вечного врага» и основного конкурента в Восточной Европе.

Во-вторых, отодвинуть подальше от центральных районов страны границы территорий, контролировавшихся главными идеологическими врагами православного славянства – «латинянами».

В-третьих, приблизить границы Российской державы к европейским странам, лежавшим «за Польшей», уменьшив тем самым свою зависимость, устранив сложности в экономических, прежде всего, торговых сношениях, чему Речь Посполитая была неформальным барьером.

Конечно же реализация таких замыслов приводила к нарушению, вопреки стремлениям Польши и Швеции, равновесия сил в Восточной Европе, да и во всем славянском мире в пользу Москвы.

Чем бы ни мотивировалась политика «северного соседа», украинцам от этого, как говорится, было «не легче». Довольно обидно было свертывать, терять становящиеся уже привычными, традиционными демократически-республиканские основы общественно-политической жизни в угоду абсолютистско-самодержавным московским порядкам. Отмеченное имело, как представляется, глубоко сущностный характер. Попутно хочется сказать, что размышления некоторых современных украинских историков о том, что наши предки, входя в противоречие, противодействуя московским планам, делали осознанный выбор в пользу европейской, а не азиатской цивилизации (например, при оценке Гадячского трактата И. Выговского 1658 г.[41]), искусственны, являются мудрствованиями «задним числом».

Нечто подобное можно говорить и в отношении нежелания украинцев утрачивать тяжко завоеванные вольности и социальные подвижки в условиях ужесточения крепостнических порядков в Московии, что между тем нередко трактуется как попытки украинцев развивать свою экономику в условиях европейского, а не азиатского (восточного) способа производства, оставаясь в европейском «мире-экономике»[42].

Если даже допустить наличие в мыслях определенной части украинской элиты подобных расчетов-соображений, то нельзя не согласиться, что с ними все равно никто не считался.

Верх, как всегда, брала сила. Начавшаяся инкорпорация Украины в состав Московского царства, позднее – Российской империи – сопровождалась стремлением державного центра к сужению, а затем и искоренению национального начала, самобытного естества украинцев[43].

Конечно, они больше не испытывали тревоги за свое физическое выживание (как в предыдущий исторический период). Их не стремились низвести на какое-то второстепенное положение, сознательно ограничивать рост продуктивных сил, вводить неэквивалентный обмен, практиковать непропорциональную оплату труда, иную дискриминацию по национальному признаку и т. д. Расхожий тезис о колониальной зависимости Украины – это, скорее – гипербола, публицистический прием, который содержательно не подтверждается при сколько-нибудь объективном сравнении положения Украины в составе Российской империи и взаимоотношений классических колоний и метрополий. Не случайно, к началу ХХ века в экономическом отношении Украина была одним из наиболее развитых регионов России со сравнительно высоким уровнем жизни[44].

Правда, тут нельзя безоговорочно сбрасывать со счетов и соображения тех экономистов, которые типологически относят Украину к колониям не классического, (не азиатского), а особого, европейского типа (М. С. Волобуев и некоторые его последователи, которые время от времени публикуют свои работы и сейчас). Речь о практике, когда, используя государственные рычаги, из зависимого субъекта выкачивают не сырье (разновидность – получают его за фактический бесценок), а капиталы – за счет очевидной (подчас – вопиющей) разницы в ценах на готовую продукцию и ее составляющие. Чтобы изменить ситуацию, прежде всего политических возможностей (тут в наибольшей мере сказывается отсутствие государственной субъектности) недостаточно. Конечно, следует оговориться, что при отсутствии границ, регионального (национального) административного аппарата в рамках по существу неразделенного, пусть даже не очень развитого и совершенного хозяйственного комплекса эта «тонкость» не всегда осязаема и осознаваема. Однако социологическая статистика (М. М. Кордуба, Н. Е. Шаповал) это достаточно убедительно подтверждала, украинская элита неплохо ощущала. Впрочем, данный аспект «невыпуклых», «некричащих» взаимоотношений приглушался, вуалировался рекрутированием на верхние этажи российского истеблишмента некоторой (подчас – немалой) части украинцев.

Определенное время нельзя было абстрагироваться и от других факторов.

Хотя Украинская революция средины XVII ст. привела к большим изменениям в существе и характере украинско-польских отношений[45], она не смогла снять до конца имевшиеся ранее противоречия и придала им новое качество. Полякам было очень непросто согласиться даже с мыслью о том, что украинцы могут иметь собственную государственность. Но геополитическая ситуация складывалась явно не в их пользу. Страны католического лагеря – потенциальные союзники Речи Посполитой в борьбе против Войска Запорожского и Московского царства, как известно, потерпели поражение в Тридцатилетней войне и были серьезно опустошены боевыми действиями.

Зато Б. Хмельницкий и его единомышленники получили дополнительную возможность для дипломатического маневра, международной и военной нейтрализации Польши заключением союзных соглашений с представителями протестантского лагеря победителей – Швецией и Трансильванией.

Вследствие всего вышеозначенного руководству Речи Посполитой волей-неволей пришлось примириться с Гетманщиной, однако надежды вернуть в лоно Речи Посполитой украинские земли его не покидали. Особенно приободрил польскую сторону упомянутый Гадячский трактат с И. Выговским, который, казалось, даст юридические основания для возвращения Украины под эгиду Варшавы. Но если гетмана удалось склонить к соглашению, а в религиозной сфере принудить к существенным уступкам, совсем иной позиции придерживалась Москва, наращивавшая свое военное и политическое присутствие в украинском регионе.

Впрочем, российские правители также могли удовлетворять свои амбиции-аппетиты лишь соответственно своей реальной силе. Потому в 1667 г., согласно Андрусовскому перемирию, они согласились на фактический раздел украинских территорий: Левобережье на правах автономии входило в Московское царство (с. 1721 г. – Российскую империю) вплоть до ликвидации Екатериной II статуса Гетманщины в 1783 г. А западные земли (это большая часть тогдашней этнической территории) оставались в составе Речи Посполитой.

Главные же проблемы, как представляется, возникали несколько в иной сфере и оформлялись совершенно иначе.

Как всегда, весьма проницательно сформулировал свой взгляд и на менталитет украинцев и возможные связанные с ним российско-украинские коллизии Петр I. В одной из своих речей в Сенате он сказал: «Сей малороссийский народ и зело умен, и зело лукав: он, яко пчела любодельна, дает российскому государству и лучший мед умственный, и лучший воск для свещи российского просвещения, но у него есть и жало. Доколе россияне будут любить и уважать его, не посягая на свободу и язык, дотоле он будет волом подъяремным и светочью российского царства: но коль скоро посягнут на его свободу и язык, то из него вырастут драконовы зубы, и российское царство останется не в авантаже»[46].

Однако, именно при Петре I, стремясь, очевидно, несколько приглушить самобытность украинцев, начались осуществляться расчетливые акции совсем в ином направлении. В частности, царским указом 1720 г. в Украине было запрещено издание любых книг, кроме богословских, «дабы никакой розни и особого наречия не было». В этом ряду и запрет о преподавании украинского языка в Киево-Могилянской академии (1753 г.), и запрет Синодом российской православной церкви печатания украинского букваря (1769 г.), и Валуевский циркуляр о запрещении на «малорусском» языке книг духовного содержания, учебных и вообще предназначенных для начального чтения (1863 г.), и Эмский указ (1876 г.) относительно запрета ввоза в империю любых книг и брошюр на «малороссийском наречии», запрет сценических представлений, пения и чтения на этом «наречии»[47].

Предоставленные в начале ХХ в. некоторые послабления украинцам в языковой сфере после потрясений 1905–1907 гг. были отменены. Так, правительство П. А. Столыпина не пошло на реализацию инициативы депутатов Государственной Думы о введении украинского языка в программу начального обучения в школах. Повсеместно закрывались «Просвіти», одной из целей которых являлась популяризация родного языка, всячески преследовалась национальная печать[48].

Перманентные усилия, направленные на ухудшение социально-политического статуса украинского народа, ущемление его прав, свобод (конечно же, притеснения не ограничивались только языковой сферой, которая при всей своей важности еще и наиболее наглядно, убедительно проясняет картину), имели своим прямым следствием не затухание (на что рассчитывали проводники централизаторской политики), а усиление этнического самосознания и рост национальной оппозиционности[49]. То есть, противоречия не снимались, а неуклонно усугублялись.

Означенное не позволяет солидаризироваться с точкой зрения тех российских исследователей, которые считают акции против украинского языка лишь «ситуативными» приемами, а в некоторых эпатирующих и труднообъяснимых высказываниях высоких правительственных чиновников усматривают лишь излишние эмоции[50]. Весьма противоречивым и неубедительным выглядит стремление доказать, будто бы «жесткого русификаторства в Российской империи практически не было, несмотря на известного рода указы и циркуляры». «Сами пространства связали унификаторское рвение. К тому же вошедшее в традицию головотяпство заметно смягчало политику такого рода. Все зависело от конкретного чиновника: один блюдет инструкцию слишком рьяно; другой, наоборот, взирает на мир философски. В итоге от первоначальных предписаний мало что остается»[51].

Очевидно, ближе к истине позиция тех историков, которые квалифицируют культурно-языковую ассимиляцию в контексте мер по административному и правовому объединению и упрочению централизованного государства, «направленных на обновление России, включавших и продвижение русского языка как государственного и linqua franca (языка общения. – В. С.)»[52].

Более того, настойчиво и подчеркнуто именуемых «малороссами» украинцев вполне официально (в том числе и на основе достаточно распространенных, широко популяризируемых исторических концепций) считали лишь ветвью российского народа, а еще точнее – русской нации. Практически единственное отличие этой «этнографической ветви единого русского племени» от цельного, «основного» национального массива усматривалось разве что в обиходном диалекте. Последний часто трактовался только ухудшенным польскими влияниями и наслоениями русским языком.

Как пытались убедить себя и украинцев (а может быть – только последних) идеологи централизма, ассимиляторства, великодержавничества (последнего термина по большинству в упомянутых и иных публикациях всячески стараются избегать, концентрируя внимание лишь на проявлениях местного национализма, в очередной раз прибегая к давно разоблаченным Н. Скрыпником приемам «двойной бухгалтерии» в национальном вопросе[53]), не будь упомянутого, в общем-то, совсем несущественного различия, не было бы проблем украинско-российских взаимоотношений, тем более – противоречий. А случись, что последние почему-то все же возникли бы, их можно без особого труда преодолеть – настолько сильны, глубинны, фундаментальны исторические корни естественного единства непосредственных наследников Киевской Руси. Однако при этом ощущалась (отчасти интуитивно угадывалась) потребность в специальной, неусыпной заботе об обеспечении любыми средствами нерасторжимого, единокровного родства волевых методов этнонациональной интеграции. Потому-то апологеты великодержавничества и централизма стремились в тесных «братских» объятиях всячески «выдавить» любые намеки на отличия украинцев от русских, вытравить из них самобытный этнический дух.

Такая линия стала реальным воплощением процесса, наименованного историком А. Н. Сахаровым «складыванием русской самодержавной националистической идеологии», когда «верхи российского общества» обратились к «рычагам национализма как к панацее против поднимающих голову национальных движений народов страны»[54]. Причем, речь может идти не только о подобном производном от сложившихся уже ситуаций феномене, но и об его упреждающей функции, что опять-таки естественно для сложных механизмов зарождения и применения полиэтнических идеологических конструкций.

Чем дальше, тем, наверное, больше начало осознаваться, что дело совсем не в самоценности языка как такового, когда, казалось бы, можно было проявить определенную, пусть небольшую благосклонность к региональной «экзотике» (ее внешними символами стал подчеркнутый интерес к народному, особенно песенному творчеству, к произведениям Н. Гоголя и т. п.). Именно сохранение собственного языка, как естественного водораздела между близкими нациями, которые все же не были этническим монолитом, служило той неустранимой базой, которая с неизбежностью продуцировала бы «особность» (обособленность), отдельность многомиллионного народа с обширнейшей территорией, богатейшими природными ресурсами, развитыми продуктивными силами, детерминировала у него ту неотвратимую потребность самоидентификации и самореализации, на которую по праву претендует и которую рано или поздно осуществляет любая, тем более – мало-мальски зрелая, потенциально предрасположенная к самосовершенствованию этническая общность. Безусловно, в своем высшем проявлении речь идет о естественном праве нации самой определять свою судьбу, при желании – создавать свою собственную государственность, выбирать вектор движения в мировом пространстве со всеми вытекающими для соседей – пусть самых близких и даже родных – вероятными последствиями. Не стоит и говорить о перспективе прямой утраты значительной части того, что беспрекословно именовалось «исконно русским» (не в прямой ли «генетической», а может лучше сказать – идейной связи с отрицанием такого природного права находятся утверждения о том, что и к 1917 г. «в России до нации объективно не мог «дозреть» ни один народ (за исключением жителей Финляндии и частично Царства Польского)»[55]?).

Непрекращающиеся, порой усиливающиеся попытки возвести на пути естественного развития, функционирования национального организма ограничения и преграды вызывали понятную, вполне объяснимую реакцию неприятия, сопротивления, порождали потребность поиска изменения ситуации[56].

Таким образом, в украинско-российских отношениях исторически вызрели противоречия, основой которых стал национальный (украинский) вопрос, неразрешимость, неуклонная усугубляемость которого была узлом напряженности, с неизбежностью порождающим очень непростые коллизии.

4. Пролог к переменам

К началу XIX в. все украинские земли оказались разделенными между двумя империями – Российской и Австрийской. Преобладающая часть – 12 млн человек (80 %) – были сосредоточены в России. Совершившиеся три раздела Польши (1772, 1793 и 1795 гг.) привели к прекращению существования Речи Посполитой, а также к объединению Левобережной и Правобережной Украины. Правобережье было административно разделено на три губернии – Киевскую, Подольскую и Волынскую.

Одновременно очень сложные процессы происходили на Левобережье и Юге. С освоением Россией территорий Северного Причерноморья была создана Новороссийская губерния с центром в Кременчуге. В нее вошли три провинции – Елизаветинская (Елизаветградская), Екатеринославская и Бахмутская. После русско-турецкой войны 1768–1774 гг. и ликвидации Запорожской Сечи в 1775 г. из Новороссийской губернии (ее центр со временем был перенесен в Екатеринослав) была выделена Азовская губерния с центром в г. Азов. На землях бывшего Крымского ханства была образована Таврическая область с центром в Симферополе.

Административная реформа продолжилась и в начале ХIX в. Существовавшую до того Малороссийскую губернию преобразовали в одноименное генерал-губернаторство с двумя губерниями – Полтавской и Черниговской, а Новороссийскую губернию разделили на три новых: Екатеринославскую, Таврическую и Николаевскую (вскоре – Херсонскую). Между тем, первичное название Новороссия оказалось устойчивым, которым по традиции и неофициально пользовались вплоть до Октябрьской революции. После вхождения в состав России Бессарабии (1812 г.) было образовано Новороссийско-Бессарабское генерал-губернаторство, куда, кроме Бессарабии, были включены Екатеринославская, Херсонская и Таврическая губернии.

После польского восстания 1830–1831 гг. царское правительство в 1832 г. создало на Правобережной Украине Киевское генерал-губернаторство, куда вошли Волынская, Подольская и Киевская губернии с центром в Киеве. В 1835 г. Слободско-Украинская губерния была переименована в Харьковскую.

Происходившие перемены не были простыми терминологическими или бюрократическими играми. Они были в значительной мере обусловлены масштабными миграционными подвижками, динамично влиявшими на этническую картину всей Украины, но в кардинальном измерении больше всего коснувшихся Левобережья и Юга Украины. Тут количество выходцев преимущественно из центральных (т. е. великороссийских) губерний, а также и из других регионов, резко возросло, а земли на левом берегу Днепра вообще именовали Малороссией. Правобережные губернии, которых гораздо меньше коснулись этнические изменения, именовали Юго-Западным краем.

В целом же Украина (если иметь в виду ее в осязаемых для современников границах на начало ХХI в.) превратилась в громадное поле довольно интенсивных ассимиляционных процессов. Так, Причерноморье и Приазовье заселяли колонисты неславянского происхождения – молдаване, греки, армяне, гагаузы и др.; в южные и западные регионы на постоянное жительство направлялись южные и западные славяне – сербы, болгары, чехи, словаки. Немало было выходцев и из западноевропейских стран – немцы, швейцарцы, французы, голландцы и др. Однако основную роль в заселении и хозяйственном освоении районов, на которые расширилась Российская империя, играли украинцы и русские. В сельской местности большое преобладание оставалось за украинцами, в то время как в городах довольно уверенно первенство получали русские, значительным был и удельный вес евреев.

Именно к данному времени – то есть к началу XIX в. многие ученые относят завершение в основном (естественно, за исключением западных земель – Восточной Галиции, Северной Буковины и Закарпатья) формирования украинской этнической территории.

Уже с начала XIX в. Русскую (Российскую, ее именовали еще Подроссийской, Великой, Материнской, Надднепрянской) Украину характеризует формирование новых производственных отношений, сущностных структурных изменений, быстрый рост экономики, довольно интенсивно интегрируемой в общероссийский хозяйственный комплекс. Параллельно значительными достижениями ознаменовалось развитие украинской национальной культуры. Новые явления привели к активизации идеологических усилий с обеих сторон – и российской, и украинской, призванных по-своему, в собственную пользу объяснить новые реалии и обозначить перспективу дальнейших отношений. Развитие Украины, ее общества чем дальше, тем больше характеризовались повышением уровня духовно-культурной жизни, ростом национального сознания.

Первые осязаемые признаки процесса, получившего наименование «национального возрождения», проявились на Слобожанщине, где центром притяжения интеллектуальных, прогрессивных, творческих сил стал Харьковский университет, открытый в 1805 г. Усилившийся интерес к народным традициям, национальной истории, фольклору, собираемый и облекаемый в печатную форму и распространяемый среди населения, вызывал массовый спрос, повсеместную поддержку.

Скоро различные ростки тяготения к национальным корням, культурным достижениям были подхвачены во всех регионах. Наблюдался буквальный всплеск исторических исследований и публикаций. Украинские интеллигенты, ученые, писатели, художники, демократически настроенные образованные личности проявили стремление к культурно-просветительной деятельности, пытаясь разъяснить, идейно вооружить украинские массы видением перспективы. Сами они свято верили в украинскую идею, вдохновлялись любовью к родной земле и народу, гордостью за национальные достижения, уверенностью в том, что для дальнейшей, прогрессивной поступи нации необходимо устранение национального гнета и неравенства. Интеллектуальная, общественная мысль вращалась в основном вокруг двух возможных вариантов разрешения проблемы: воссоздания утраченной государственности в той сущностной форме, которая позволяла бы иметь самостоятельное влияние на свою судьбу (определенный «заразительный» пример тут подавали бескомпромиссной борьбой за отделение от России соседи-поляки) и превращения централизованной великодержавной, полицейской России в федерацию свободных народов. Конечно, речь идет о весьма нешироком круге национальной элиты – просвещенных кругах интеллигенции, увлеченных гуманистическими освободительными идеалами.

После декабристов, тайные общества которых, как известно, активно работали в украинских губерниях и которые, возможно, поэтому уделяли проблеме славянского единения повышенное внимание, особое значение поиску модели межнациональных государственных отношений придавали участники Кирилло-Мефодиевского братства: Т. Шевченко, Н. Костомаров, П. Кулиш, А. Гулак, В. Белозерский и др.

Квалифицируя царизм как оплот и социального, и национального гнета, братчики считали его низвержение исторически назревшей задачей, разрешение которой позволяло совершенно по-новому, на принципах справедливости перестроить и социальную жизнь, и национальные отношения. Лучшие умы нации считали, что республиканский строй открывает путь к демократическому объединению русского, украинского и белорусского народов как ядра общеславянской семьи, а затем – в перспективе – создания европейской и даже всемирной федерации.

В этом пункте, очевидно, уместно вести речь о совпадении исторической национальной традиции, восходящей к демократическим принципам организации и функционирования Запорожской Сечи и Гетманщины, и прогнозирования неотвратимости торжества прогрессивных политических начал будущей полиэтнической государственности. Взгляды кирилло-мефодиевцев были подхвачены М. Драгомановым, стали основоположными в документах, созданных повсеместно под его влиянием «Громад».

Когда в конце XIX – начале XX веков рельефнее обозначилась более радикальная тенденция – «самостийническая» («Братство тарасовцев», М. Михновский, программа Революционной украинской партии «Самостийна Украина»), она недолго смогла конкурировать с имевшей более глубокие идейные корни, ставшей по существу уже традиционной и представлявшейся более реалистичной концепцией автономистско-федералистского переустройства России. Она нашла свое воплощение в программах большинства (почти всех) политических партий украинства начала ХХ века (Украинская социал-демократическая партия, Украинский социал-демократический союз «Спилка», Украинская радикально-демократическая партия, Товарищество украинских постепеновцев и др.), конкретизировалась и пропагандировалась украинской политической элитой (М. Грушевский, В. Винниченко, Н. Порш, С. Ефремов, Б. Гринченко, Е. Чикаленко и др.). Фактический отказ от лозунга «самостийной Украины» объясняется отсутствием сколько-нибудь широкой его поддержки, желанием преодолеть опасения раскола лагеря антимонархических сил по национальному признаку. Ставшее программным требование «широкой территориальной автономии в федеративной демократической республике Россия», напротив, приближалось к доминирующим призывам «Прочь царя!», весьма органично дополняя и умножая его социальное содержание национальным компонентом[57].

В чем украинская элита была практически едина, это в понимании того, что достичь прогресса своей нации, обеспечения ее равноправного положения среди других социумов невозможно без устранения самодержавия, вполне обоснованно квалифицировавшегося оплотом социального и национального гнета. Естественно, антицаристские, республиканские настроения и лозунги вызывали резкое недовольство и жестокое противодействие в стане сторонников абсолютизма, российских великодержавников, шовинистов различного толка, в частности, сплачивавшихся на уваровской (ставшей официальной) формуле «православие, самодержавие, народность». Однако, круг тех, кто с российской стороны не воспринимал позиций и забот украинской элиты, не исчерпывался ее откровенными противниками. Так, в научной среде, совсем не обязательно или однозначно сориентированной на власть предержащих, было немало и таких, кто из желания услужить последним, не исключая и вознаграждений, занимал иные позиции, объективно подпитывая идеологию национального первенства и господства. Речь, в первую очередь, об историках, для которых наступил подлинно «золотой век». Достаточно вспомнить о многотомных изданиях В. Н. Татищева, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина, Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева, В. И. Ключевского о русской истории, которыми «повально» было увлечено все просвещенное общество, которыми восхищенно зачитывались, на которых воспитывались целые поколения. Очень эффективно и притягательно этот процесс поддержали и эмоционально усилили мастера «красной письменности» – А. Н. Радищев, К. Ф. Рылеев, А. С. Пушкин, М. Н. Загоскин, Н. В. Кукольник, Ф. В. Булгарин, Я. Б. Княжнин и др.[58] А постепенно «пробивавший себе дорогу» наратив привел во второй половине XIX в. к своеобразному эффекту «парадигмы единства». Практически доминирующим (во всяком случае, есть достаточно оснований для подобных представлений) стало убеждение, что российская власть, общественная мысль под влиянием ученых воспринимали украинскую историю интегральной частью своей собственной, а украинцев («малороссов») обоснованно (и без тени пренебрежения) считали органичной составной частью своей народности, единого русского народа[59]. Идея такого подхода нашла свое монументальное воплощение в возведенном в 1862 г. в Великом Новгороде памятнике Тысячелетию Государства Российского (скульптор М. О. Микешин). Согласно замыслу, в общем ансамбле представлены изваяния 109 выдающихся исторических личностей: просветителей, государственных и военных деятелей, писателей и художников. 21 скульптурный портрет принадлежит тем, кто происходил из Украины или прославил себя делами именно в этом регионе. Кроме киевских князей (Ольга, Владимир Великий, Ярослав Мудрый, Святослав Игоревич, Владимир Мономах) это король Данило Галицкий, духовные лица – Антоний и Феодосий Печерские, Нестор Летописец, Петр Могила, Константин Острожский, Феофан Прокопович, высокие государственные сановники Александр Безбородько и Виктор Кочубей, писатель Николай Гоголь, композитор Дмитрий Бортнянский и др.[60]

Таким образом истоки своей народности в Петербурге и Москве усматривали в Киевской Руси, в русских княжениях, походах на Константинополь, в крещении Руси, во взлетах культуры. А дальше «маршрут истории» пролегал на север, во Владимиро-Суздальскую, ордынскую Русь, Москву.

Эту фабулу частично воспринимали и в украинской просвещенной среде, хотя большинство критически мыслящих личностей, задаваясь вопросами о своем прошлом, в рассуждениях и выводах приходили к иным результатам. В частности, согласно элементарной логике и пополняемым данным из местных древностей, местной истории, фольклора, все более явственно вырисовывалось, что украинцы («малороссы») чем дальше, тем больше ощущали себя прямыми наследниками и всей киево-русской территории и естественными продолжателями ее истории.

К кристаллизации подобных убеждений побуждали и публичные выступления, вроде получившей широкую известность статьи профессора Московского университета М. П. Погодина.

Теоретические рассуждения ученого начинались с того, что в киевские времена Южная Русь предположительно (и наиболее вероятно) была заселена великороссами, создавшими тут государственность, памятники культуры, литературу, непосредственным продолжением чего стало перемещение народности со всеми ее традициями (институциональными и духовно-культурными) во Владимиро-Суздальскую землю и далее – в Московию. Подобный «сдвиг» стал следствием монгольского нашествия в XIII в. Учиненный татарами тотальный разгром южной Руси, разрушение городов, физическое уничтожение или пленение огромного количества населения, установление жесточайшего режима вынудили уцелевших жителей юга переселиться в более безопасные районы северной Руси.

Опустошенные территории, по мысли М. П. Погодина, в послемонгольское время были заселены новыми жителями – выходцами из менее пострадавших от кочевников западных земель. Заняв некогда бывшие территории великороссов, они и стали началом нового этноса, не имеющего прямого отношения к киево-русской истории. Нарисованная московским профессором картина в главном сводилась к следующему: «Малороссияне, живущие теперь в стороне Днепровской и окружной, пришли сюда после татар от Карпатских гор, где они жили, как в своей колыбели, и заняли опустошенные татарами места киевских великороссиян, которые отодвинулись на север. Малороссиянами могли быть заселены искони: Галиция, Подолия, Волынь; из Волыни малороссияне, может быть перешли к торкам, берсидеям, остаткам печенегов, черным клобукам и составили там новое племя казацкое»[61].

Чувствуя явную гипотетичность своего построения – умозрительной реконструкции, М. П. Погодин делал общий вывод: «Конечно, здесь есть много еще темного сомнительного, неопределенного: предоставим объяснение времени; а теперь удовольствуемся положениями для меня достоверными: 1. Великороссияне древнейшие поселенцы, по крайней мере в Киеве и окрестностях; 2. Малороссияне пришли в эту сторону после татар; 3. Великороссийское наречие есть или само церковное наречие, или ближайшее к нему, то есть родное, органическое чадо»[62].

Игнорируя академические оговорки автора, указания на субъективность предлагаемых выводов (что понимали его коллеги, усматривая в «длинной» украинской истории киево-русскую предысторию), концепция М. П. Погодина безапелляционно бралась на вооружение идеологами великодержавничества.

Украинские интеллектуалы оценивали это как очередное (после языково-лингвистического) покушение на уяснение корней своего происхождения, по существу наглое публичное обворовывание своей естественной истории, переприсвоение ее иному – великорусскому этносу. А если к этому присовокупить и ликвидацию казацкой государственности – о какой полноценной этнической общности – нации можно было вести речь? Жалкий удел – быть чьей-то небольшой частью, смиренным бесправным придатком, недостойным лучшей судьбы, не заслуживающим встать вровень с другими общностями и даже не способными надеяться на это.

Иногда смущаясь, дабы нечаянно не обидеть собратьев по ученому цеху, проявляя интеллигентскую щепетильность, деликатность, иногда, наоборот, допуская излишнюю эмоциональную горячность, несдержанность, идеологи украинства – Д. Н. Бантыш-Каменский, М. А. Максимович, М. И. Костомаров, В. Б. Антонович, М. П. Драгоманов все же шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком выстраивали концепцию истории Украины – Руси, находившей наиболее выразительные и убедительные очертания у М. С. Грушевского.

Правда, недостаточно подкрепляя эту концепцию увязкой украинского фольклора, исторической памяти с киево-русскими временами, творчество упомянутых, как и других, местных историков, основывалось в значительной мере на «казацком мифе», его расширенной трактовке, склонности к гиперболизации реальной роли в судьбе нации, ее поступательном развитии. И если для научной украинско-русской полемики это имело определенное значение, то для развития с помощью распространения печатных изданий массового самосознания, пожалуй, оказалось даже выигрышным. Тем более, что подобные акценты в значительной мере характеризовали и сущность художественной литературы, вызвавшей огромнейшую тягу, повальный спрос общества после появления «Кобзаря» Т. Г. Шевченко, других его произведений.

Все вместе, дополняемое и отчасти оплодотворяемое проникаемой из Европы модой на романтический национализм, ставший всеобщим характерным явлением во второй половине XIХ в., это послужило мощным стимулом к росту интереса к национальной жизни во всех ее слагаемых вообще, благодатной почвой для появления течений и организаций с четко выраженной украинской направленностью действий, в частности. Их участников и сторонников наименовали украинофилами, а общество и группы, среди которых быструю популярность получили «Громады», в российских официальных кругах сразу же стали воспринимать как сепаратистов, латентно вредных единству империи.

Хотя украинское национальное движение длительное время не выходило за пределы культурнической фазы, оно встречало не только настороженность российской имперской бюрократической верхушки, но и враждебность тех интеллектуальных кругов, которые все более «заболевали» собственными национальными (националистическими) идеями формирования мессианской «великой российской нации», которая бы объединила все славянские народы империи. Подобные настроения подпитывали охранительную государственную политику, выливавшуюся в перманентные репрессивные акции, наиболее известными из которых явились упомянутые выше Валуевский циркуляр (1863 г.) и Эмский царский указ (1876 г.).

Несмотря ни на что, погасить разгоравшееся пламя национально-освободительных идей не удавалось, а противоукраинские меры только стимулировали его неуклонное саморазвитие и упрочение.

5. Украинский вопрос в России в начале ХХ в.: перспективы разрешения

Довольно распространенной не только в прошлом, но и сегодня, является точка зрения об искусственности зарождения, развития, обострения украинской проблемы. Дескать, никаких, или, во всяком случае, веских оснований для ее возникновения не было, а проявление и нарастание антироссийских настроений украинцев происходило, главным образом, по заразительному примеру и под провокационные призывы, действия поляков. В дальнейшем же обострение украинского вопроса связывается с австрийской, германской интригами, попытками натравить «малосмышленных» украинцев на стратегического противника – Россию и попытаться тем самым подорвать, ослабить ее мощь[63].

При всей устойчивости, частой репродуцированности такой точки зрения (в определенном, идеологическом смысле она выгодна и российской стороне, тем, кто готов использовать ее как аргумент в антиукраинской полемике и борьбе), на самом деле, желание разрешения украинского вопроса произрастало и укреплялось не столько под влиянием провоцирующего внешнего фактора (хотя и отрицать его наличия вовсе не стоит), сколько в силу ощущения, осознания, осмысления далеко не комфортного положения этноса в целом в жестко централизованной Российской империи. Нация испытывала все негативы, последствия зависимого от великодержавного курса Петрограда состояния. Хотя в реальности статус «малороссийских» губерний нельзя было приравнять к статусу «инородческих» регионов (играли свою роль единые верования, близость происхождения, культуры, языка, общность длительного этапа исторического существования и развития), хватало и вполне серьезных, сущностных причин для проявлений недовольства. Среди них – и ограничения, запреты на национальные политические партии, их деятельность, направленную на расширение национального содержания общественной и культурной жизни, неизбежные репрессии относительно инакомыслия и непослушания.

На стыке стремления обеспечения возможностей устраивать жизнь сообразно национальным интересам и общего политического подъема в Европе, России в том числе, под влиянием последнего и по его примеру в подроссийской Украине на рубеже веков зарождаются украинские политические партии. В 1900 г. главным образом усилиями студентов создается Революционная украинская партия (РУП), в 1902 г. от нее откалывается радикальная часть и оформляется Украинская народная партия (УНП). В 1904 г. либеральные силы кладут начало Украинской демократической партии (УДП), а в 1905 – Украинской радикальной партии (УРП). Слияние обеих приводит к оформлению в том же году Украинской радикально-демократической партии (УРДП). В конце 1905 г. из лона Революционной украинской партии выходят Украинская социал-демократическая рабочая партия и Украинский социал-демократический союз «Спилка».

За исключением Украинской народной партии, а также до момента возникновения Революционной Украинской партии, провозглашавших программное требование самостоятельной Украины (брошюра М. Михновского «Самостійна Україна»), все остальные организации придерживались курса на украинскую автономию в децентрализованной России. Кроме всего прочего, это создавало возможности для сближения с общероссийским социал-демократическим движением (РСДП (большевиков и меньшевиков), БУНД), народническими структурами эсеровского толка. Всех их объединял лозунг «Долой самодержавие!», выражавший стремление ликвидации социального и национального гнета.

Из означенных платформ украинские партии и исходили в период Первой российской революции 1905–1907 гг., а после ее поражения в полной мере испытали режим реакции царизма, попали под жесточайшие репрессии. Обессиленные, загнанные в глубокое подполье, обескровленные парторганизации вынуждены были приостанавливать свою деятельность.

Большую выживаемость проявили разве что либеральные образования. На основе УРДП было создано легальное межпартийное объединение («профессорская партия») – Товарищество украинских постепеновцев («поступовців» – ТУП). Возглавляемое М. С. Грушевским, С. А. Ефремовым, Д. И. Дорошенко, А. В. Никовским товарищество в национальной программе придерживалось курса на демократизацию России, в которой всем нациям, в том числе и украинской, было бы гарантировано право на территориальную автономию. Эта линия проводилась и в сотрудничестве с украинскими делегатами (фракциями) в Государственной думе (собственно, украинские интеллектуалы теоретически «подпитывали» политиков-земляков, иногда участвуя в подготовке важных государственных законопроектов).

Приблизить решение украинского вопроса предпринимаемые парламентские усилия не могли. Бесперспективная ситуация имела тенденции к серьезному усугублению, так как с начала века Европа вступила в затяжную фазу подготовки к переделу уже поделенного мира путем войны. При любом «раскладе» Украина с неизбежностью должна была превратиться в плацдарм кровопролитных, опустошительных сражений во имя удовлетворения абсолютно чуждых для народа, нации интересов. Результатом грядущей войны, кроме несомненных людских и материальных потерь, могло быть и ухудшение российско-украинских отношений, усиление национального гнета.

«Украинская карта» основательно разыгрывалась в международных отношениях кануна войны как объект обостряющихся отношений между Россией, с одной стороны, и Австро-Венгрией с Германией – с другой, и шире – между Антантой и Тройственным союзом. Впрочем, у Украины не было соседей, которые бы не соблазнялись перспективой обогащения за счет украинских ресурсов (территории, населения) в приближающейся войне[64].

Начавшееся 19 июля (1 августа) 1914 г. вселенское безумие в один день превратило границу между Германией, Австро-Венгрией и Россией в линию фронта, а рассеченную Украину в территорию, где реализовывались важнейшие векторы мирового конфликта. Трагизм положения возрастал в связи с тем, что украинцы являлись массовой ударной силой с обеих сторон. В Российской армии они составляли почти треть личного состава (за годы войны – до 4,5 млн человек). В Австро-Венгрии удельный вес воинов-украинцев был меньше: вместе с добровольцами – «сечевыми стрельцами» – около 270 тыс. И на полях сражений они должны были уничтожать, калечить друг друга.

Политическое украинство оказалось неготовым оперативно отмеживаться от захватнических планов, более того – проявить им сопротивление, названное В. К. Винниченком «сепаратизмом от гибели». Национальная элита разделилась на три основных лагеря.

Большинство деятелей украинских партий и организаций выступили в поддержку военных усилий царского правительства, за «российскую ориентацию». Лидеры ТУП Д. И. Дорошенко, А. Г. Вязлов, А. В. Никовский вошли в повсеместно созданные отделения Всероссийского союза земств и городов (Земгор). Так же действовали и многие представители УСДРП и «Спилки», в частности С. В. Петлюра. Согласно оценке В. К. Винниченко, эти люди «ориентировались на доброе, широкое сердце русской демократии, на гром победы, который смягчит крутое сердце царизма вплоть до степени народоправства, до парламентаризма и до воли наций, которые благоденственно молчали тогда по всем ее необъятным просторам… Это были те из украинцев, которые корнями своей личной жизни слишком глубоко срослись с жизнью русской»[65].

Параллельно проявилась ориентация и на «немецкий штык». Конечно, в пределах российской Украины она пребывала в латентном состоянии, отчетливо не могла себя оформить. Расчет тут строился на том, что с течением войны будет уничтожена основа национального гнета – царизм. «А немецкий империализм – эксплуататор культурный и разумный. Он не будет так по-дурацки, лениво, так неаккуратно и нерационально грабить, как это делал царизм. Он, доя силы из народа, будет беспокоиться о том, чтобы он не очень брыкался, он не будет отдирать от него последний клок сена, он будет стараться, чтобы дойная корова была сытой и больше молока давала»[66].

Третий лагерь политически активного украинства придерживался и не российской и не германской ориентации, а собственной, с опорой на собственную нацию, на собственный народ. Такие взгляды были характерными преимущественно для социалистических течений[67].

Впрочем, социалисты, также переживавшие непростые времена, раздирались внутренними противоречиями, что рельефно проявлялось, в частности, в УСДРП. Большая ее часть прониклась откровенно оборонческими настроениями и рекламировала их через «Украинскую жизнь» – русскоязычное издание, редактированное С. В. Петлюрой и А. Ф Саликовским. Частыми авторами, помещавшими там свои материалы, были М. С. Грушевский и В. В. Винниченко.

В специальной декларации, которым «Украинская жизнь» откликнулась на начало войны, содержался призыв стать на сторону России против австро-германских врагов и «содействовать успешному выполнению российской армией чрезвычайно важной задачи, выпавшей на ее судьбу». Правда, там же выражалось сожаление по поводу неблагосклонного отношения господствующих российских кругов к стремлениям украинцев[68].

Меньшая часть УСДП во главе с А. И. Жуком и В. В. Дорошенком, «блокируясь» с бывшим членом «Спилки» М. М. Меленевским (Баском) и А. Ф. Скоропис-Йолтуховским, избрали прогерманскую ориентацию. Вместе с Д. И. Донцовым, Н. К. Зализняком и другими деятелями украинского движения они уже в начале августа 1914 г. реализовали выдвинутое В. К. Липинским предложение о создании во Львове «Союза освобождения Украины» (Союзу визволення України – СВУ), выступившего за победу в войне кайзеровской Германии.

Надднепрянские лидеры отнеслись к СВУ, его деятельности настороженно, сохраняя недоверие вплоть до конца войны.

Небольшая группа членов УСДРП во главе с Л. Юркевичем заняла центристскую позицию, попытавшись отмежеваться как от русофилов из «Украинской жизни», так и от германофилов из СВУ. Они начали в Женеве издание газеты «Боротьба», на страницах которой отстаивали взгляд на украинский вопрос с позиций «интернационального социализма». Вначале к позициям «Борьбы» склонялся и В. К. Винниченко, но через короткое время отдал предпочтение сотрудничеству с «Украинской жизнью»[69].

Война огненным катком трижды прокатилась по западным территориям Украины, принесла разорения, неисчислимые беды, страдания. При этом русские военные власти обрушивали террор на головы австро- и германофилов, а их противники, естественно – на русофилов. Пережитую трагедию историки наименовали, по примеру XVII столетия, новой «руиной Украины».

Военные события и дипломатические маневры Австро-Венгрии и Германии делали еще более проблематичными надежды на украинскую соборность[70]. К крайнему напряжению, в котором постоянно находилось население Правобережной Украины, добавлялись превентивные меры самодержавия, направленные на искоренение освободительных настроений украинцев на Надднепрянщине. Поводом были, в частности, и провокационные заявления, и действия стратегических противников, стремившихся разжечь сепаратистские движения[71]. По национально-освободительному движению наносились все более ощутимые удары. Ликвидировались различные очаги украинской культурной жизни, украинские организации, преследовались активисты, запрещались периодические издания.

Невзирая на то, что киевская газета «Рада» с первых же дней войны стремилась демонстрировать свои лояльность и поддержку позиции самодержавия, оформляла оборонческие настроения в поэтические строки вроде «Ми бороним (защищаем – В. С.) наші хати, наші тихії гаї», она была закрыта. Та же судьба ждала «Українську хату», еженедельник «Слово», журналы «Дзвін», «Україна», «Рідний край», «Літературно-науковий вісник», «Записки українського наукового товариства», «Наша кооперація» и др. Примечательна даже такая деталь: запрещалось «печатание украинских афиш и плакатов на бумаге сине-желтого цвета или с бордюром тех же цветов»[72].

Параллельно усилились атаки на сами термины «Украина» и «украинцы». Множились черносотенные публикации, в частности в редактируемом В. В. Шульгиным «Киевлянине», где доказывалось, якобы «Украина» – это «уродливый польский термин», означающий «окраину», а как название региона – «окраину Польши»[73]. Это «подливало масла в костер», особенно после того, как Австро-Венгрия по договору с Германией в ноябре 1916 г. согласилась на возрождение Польского государства, в котором предусматривалась автономия Галиции без деления на Восточную и Западную. Это открывало дорогу для поглощения будущей Польшей всего региона, несмотря на то что в восточной его части подавляющее преобладание принадлежало этническим украинцам[74].

Символическими стали и арест, ссылка российскими властями М. С. Грушевского как «австрийского шпиона». Причины просты – выдающийся ученый долгие годы работал во Львове, а в день начала войны оказался на отдыхе в Галиции.

Пользуясь условиями военного времени, царские сановники не прекращали атак на украинство, планируя все более масштабные акции. Министр иностранных дел С. Д. Сазонов доказывал: «Теперь наступил подходящий момент, чтобы раз и навсегда покончить с украинским движением»[75].

Судя по всему, только перманентно переменчивая ситуация на театрах военных действий не позволяла властям реализовать вызревавшие подобные замыслы: просто не хватало сил.

Результаты такого развития событий концентрировались в двух взаимообусловленных факторах: 1) укреплявшемся сознании лидерами украинства практически полной бесперспективности разрешения в ближайшем будущем национального вопроса, достижения равноправных отношений с российской стороной, усиливавшей великодержавные тенденции и 2) латентном накоплении освободительной энергии, до определенного времени не прорывавшейся наружу, что способствовало возникновению иллюзий об абсолютном подавлении национального движения, его искоренении.

Стихийно сливаясь с другими потоками нараставшего массового недовольства в стране – антивоенными выступлениями, социальными волнениями различных слоев общества, национально-освободительное движение способствовало вызреванию всеохватывающих настроений коренной ломки господствующих порядков, неудержимого стремления к революционным переменам.

II. Февральский сдвиг и рождение надежд

1. Отрешиться от имперского наследия

Среди громадного количества научных (как, впрочем, и ненаучных) изданий, посвященных переломной эпохе в полиэтнической России, значительная часть посвящена межнациональным отношениям. При этом особое внимание привлекает сравнительно недавнее фундаментальное издание московского ученого В. П. Булдакова «Хаос и этнос. Этнические конфликты в России 1917–1918 гг.»[76]. И дело не только во внушительном объеме книги, заслуживающем уважения вовлечении в научный оборот впечатляющем круге исторических и историографических источников, их критическом, оригинальном анализе, истолковании, нетривиальных, подчас неожиданных и даже эпатирующих оценках и выводах. У взявшего в руки объемный том читателя, имеющего общие представления об историческом процессе, главных событиях, сразу же возникает вопрос: верно ли уже в названии, призванном обобщенно-лапидарно охарактеризовать воссозданную картину, ее логическую пружину или основной стержень, квалифицируется тогдашнее состояние межнациональных отношений, во всяком случае, представление о их доминанте – как о хаосе? Может быть, априори вести речь если не о «побежденном хаосе», как у Виктора Гюго[77], то, по крайней мере, как о стремлении, движении к такому состоянию, его достижению, которое как раз и зарождалось, начиналось со взрывом революции, а с ее развитием все более становилось объективной реальностью, закономерной, детерминантой?

Может быть и другой угол зрения на проблему этнического хаоса, его трактовки. Можно, конечно, использовать систему координат, в которой жестко централизованное государство является воплощением порядка, а любое покушение на его дестабилизацию, иными словами – национально-освободительное движение – несомненными проявлениями деструкции, акциями, разжигающими низменные страсти, провоцирующими нестабильность, вызывающими кризис. И если далее исходить из того, что «при всех своих пороках российский империализм был далек от образа «тюрьмы народов», считать последнюю констатацию, с которой соглашались не только радикалы-большевики, но и многие другие политические силы «воображаемой величиной», полагать, что политика «разделяй и властвуй» при этом «вовсе не была чисто репрессивной, как казалось (? – В. С.)» представителям «освободительного» (кавычки В. П. Булдакова. – В. С.) движения»[78], тогда исходная позиция автора представляется определенно тенденциозной, ангажированной, расходящейся с общепринятыми научными критериями. Конечно, вместо возникающих сомнений, невольных вопросов, желания сразу ввязаться в дискуссию на умозрительном уровне, используя противопоставление готовых или же конструируемых схем, предпочтительнее внимательно разобраться как в версии, предложенной В. П. Булдаковым и, главное – в степени ее аргументации, так и не ограничиваться только спорадическими сюжетами (даже в огромном фолианте, посвященном изучению событий в громадной стране в целом, это неизбежно), а поставить задачу системного анализа целенаправленно ограничиваемого предмета исследования, сведения субъектов межнациональных отношений всего до двух. Без сомнения, можно рассчитывать, что полученные в итоге результаты могут оказаться более доказательными, всесторонне обоснованными.

Естественно, при всем желании не упустить ни малейшего мало-мальски значимого нюанса, все же важно постараться реализовать задачу воссоздания процессов на крупно-этническом, если можно так выразиться, уровне, а с формированием и упрочением элементов государственности – в плоскости возникающих, становящихся жизненными реалиями международных смыслов и содержаний.

Впрочем, пытаться настроиться на собственную волну, которая обязательно отличалась бы от имеющихся подходов, точек зрения совсем не означает обязательно доказывать, что кто-то делает не то и не так, как, в общем-то, следовало бы. Надо вникать и в замысел других авторов, представить, понять преследующих сугубо для них важную, исключительную цель. Так, тот же В. П. Булдаков с первых строк своей монографии дает понять, что его «сверхзадача» – постигнуть сущность этнических конфликтов, порождающих этническое насилие, неизбежно приводящее к революционному хаосу[79].

В этом смысле издание как бы продолжает книгу «Красная смута»[80] вышедшую двумя изданиями[81], и, по авторским представлениям, превосходящим всю имеющуюся историографию революции[82]. Лейтмотив как названных, так и других трудов В. П. Булдакова при всей терминологической «расцвеченности», метафоричности текстов, ярких морализаторских соображениях-«вкраплениях», нарочито высокомерном отношении к наработкам коллег по профессиональному цеху, весьма прост: в общественной поступи нет ничего хуже, вреднее, предосудительнее и преступнее революций. От них все зло, все беды, все несчастья. И все, кто в них участвуют – от инициаторов, идеологов, лидеров до абсолютно безрассудной, «звереющей», «сатанеющей» в ходе катаклизмов «черни» (т. е. масс. – В. С.), заслуживают лишь порицания и возмущения…

Может быть, уходя от гипертрофированного восприятия и оценок явлений и процессов переломных эпох, и стоит в чем-то согласиться с негативными сторонами действительно далекого от идиллии опыта. Но тогда возникает, как представляется, вполне логичный вопрос: а возможен ли в принципе исторический общественный прогресс без революций.

Как известно, есть лишь два варианта развития человечества (во всяком случае, так было до сих пор) – эволюция и, если она не способна разрешить назревшие противоречия, – революция.

Конечно, революции можно не любить, их можно критиковать и ненавидеть. Но их нельзя отменить, исключить.

Не потому ли желающие искать отрицательные доказательства в оценке революций, нагнетающие страсти вокруг порождающих ими событий и последствий (и таких немало) не ставят вопрос (естественно, ретроспективно и гипотетически) – а что необходимо было делать, чтобы не прекращалось поступательное общественное развитие, с неизбежностью предполагающее социальный прогресс и совершенствование? Даже попыток предложить сколько-нибудь конструктивные «рецепты» не находится.

Автор данной публикации, опираясь на многочисленные труды предшественников и коллег-исследователей, пытался (хотя бы на примерах истории Украины) обосновать детерминированность революций как обязательных и неизбежных вариантов движения общества по восходящей линии[83]. Думается, что выводы вполне могут проецироваться на историю России в целом (Украина длительное время была ее органичной составной частью) и по большому счету применимы для понимания, трактовок общемирового развития.

Потому и в данном случае, не находя веских оснований для отхода от выкристаллизованных позиций, представляется важным и необходимым с самого начала осознанно ориентироваться на сущностную, закорененную в сам исторический процесс связь, неразрывное единство социального и национального факторов, особенно рельефно проявляющихся в моменты общественных катаклизмов.

* * *

После отречения 2 марта 1917 г. российского императора Николая II от престола уже на следующий день была принята Декларация Временного правительства о его задачах. Документ включал и обращение к народу, в котором впервые за всю историю Российской империи население именовалось гражданами. А среди демократических свобод, которые бы обеспечили последним их подлинное равенство, предполагалась «отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений»[84]. Одновременно декларация 3 марта 1917 г. оформляла принцип «непредрешения» вопроса о государственном устройстве до созыва Учредительного собрания, что подтвердило и обращение правительства «Граждане Российского государства!» от 6 марта[85]. Потому официальное провозглашение республиканского государственного порядка и Российской республики чрезвычайно затянулось и произошло только 1 сентября[86].

Однако жизнь настоятельно требовала своего и Временное правительство вынуждено было мало-помалу выполнять сделанные обещания, которые «ложились» в республиканское русло. Вполне резонно замечание специалистов о том, что практически участники политического процесса в феврале – в начале марта 1917 г. считали: «революционная Россия остро нуждалась в стабильном правовом режиме, который нужен был немедленно, а не по результатам работы Учредительного собрания. Так что приходилось рассчитывать, что те или иные политические формы – в центре и на местах – возникли бы в результате общественной самодеятельности, причем стремительно и в самом скором времени»[87].

20 марта 1917 г. было принято постановление главного исполнительного органа страны «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений»[88]. В числе первых документов и шагов в этой сфере стала ликвидация ограничений относительно еврейского населения страны, восстановление автономии Финляндии, согласие на создание в будущем «независимого польского государства»[89] и др.

Вряд ли кто отважится оспаривать то, что в своем подавляющем большинстве украинцы ждали свержения самодержавия, надеялись, что это неизбежно произойдет и откроет дорогу к новой жизни во всех ее проявлениях. Правда, задавленное в годы войны национально-освободительное движение не могло развиться в такие действия, которые бы позволяли говорить о мощном, осязаемом вкладе в Февральскую революцию. То, что старший фельдфебель учебной команды Лейб-Гвардии Волынского полка Т. И. Кирпичников утром 27 февраля 1917 г. выстрелом убил штабс-капитана И. С. Лашкевича, прибывшего в казарму с целью организовать солдат на «прекращение беспорядков» в столице империи, вовсе не повод начинать зачислять в актив украинского фактора украинское название полка, его национальный состав и особые отношения к царизму.

Несколько иначе стоит посмотреть на расхожую фотографию, без которой не обходится ни одно солидное издание, посвященное Февральской революции: это большая группа, колонна солдат под огромным красным транспарантом, на котором начертано гордое слово «Волынцы». Это воины столичного гарнизона первыми присоединяются к восставшим рабочим. А за ними пойдет и Литовский полк, затем Преображенский… Так судьба самодержавия была решена.

Достаточно оперативно отреагировали на первые же новости из Петрограда в Киеве. На проведенном по инициативе Товарищества украинских постепеновцев (ТУП) собрании представителей украинских партий, общественных, кооперативных, профессиональных организаций, товариществ уже 3–4 марта создается Украинская Центральная Рада. Параллельно формируются Объединенный комитет общественных организаций, Советы рабочих и солдатских депутатов. Подобной активностью характеризуются первые мартовские дни 1917 г. и в других городах, регионах Украины, захватывая в силовое революционное поле практически всех граждан.

На авансцену политической жизни Украины сразу выдвинулась Центральная Рада. Если остальные организации с самого начала создавались как региональные (Советы, комитеты) или профильные (профсоюзные, кооперативные, просветительные, спортивные, студенческие и др.), Центральная Рада заявила о себе с самого начала как общенациональный политически-координационный центр[90], принимающий на себя функции представительства от всего края с преимущественно этнически украинским населением.

Симптоматично уже сообщение, появившееся 5 марта в газете «Киевская мысль» под названием «В украинских организациях»: «Вчера состоялось многолюдное собрание членов различных украинских организаций. На собрании этом все организации объединились и вошли в состав комитета «Центральная рада». К этому комитету присоединилась также и украинская молодежь. Собранием посланы приветственные телеграммы председателю совета министров кн. Львову и министру юстиции Керенскому с выражением надежды, что в свободной России будут удовлетворены все законные права украинского народа»[91].

Кроме того, что в данном случае речь идет об инициативной акции собрания в деле консолидации нации, привлекает внимание обращение к Временному правительству, в котором Россия признается свободной страной (хотя еще и не республикой), от которой стоит ждать удовлетворения законных прав (они пока не конкретизируются) украинского народа[92]. В таком же духе (в одних случаях более категорично, в других несколько умереннее и осторожнее) были выдержаны и другие послания от различных украинских кругов из многих мест с Украины и украинских (можно сказать – диаспорных) организаций, коллективов Петрограда и Москвы, ряда городов из российских губерний[93].

Уже 9 марта Центральная Рада обратилась к украинскому народу с пламенным призывом воспользоваться возникшей ситуацией для реализации национальных идеалов, для внедрения в жизнь новых общественно-политических устоев. «Упали вековые цепи, – говорилось в документе. – Пришла воля всем угнетенным людям, всем угнетенным нациям России. Пришло время и твоей воли и пробуждение к новой, свободной творческой жизни после более чем двухсотлетнего сна.

Впервые, Украинский тридцатипятимиллионный народ, ты будешь иметь возможность сам за себя сказать, кто ты и как хочешь жить как отдельная нация. С этого времени в дружной семье вольных народов начнешь сам себе ковать лучшую судьбу»[94].

Несмотря на то, что из конкретных ближайших целей объявлялось только введение украинского языка в образовательный процесс всех уровней, Центральная Рада в общих чертах ориентировала нацию, как полноправный субъект, на самостоятельные созидательные действия, что, естественно, предполагало и новый уровень отношений со всеми другими народами, в том числе и русским.

Все слои населения призывались к спокойствию, поддержке нового строя и национальной организации.

Возникнув как общественно-политический координационный центр, Центральная Рада стала потенциальным источником национальной власти. Без колебаний она оперативно приступила к организации своих органов на местах – губернских и уездных Рад, войсковых Рад.

Возникала потребность в безотлагательной выработке политической платформы как отправного пункта и перспективной стратегии. Исполнение такой миссии с первого же дня связывалось с возвращением в Украину со ссылки (после Симбирска и Казани с конца 1916 г. это была Москва) выдающегося историка с признанным реноме влиятельного общественного деятеля М. С. Грушевского[95]. Очевидно, с ним поддерживалась связь и именно на него пал выбор как на потенциально самого предпочтительного, авторитетного руководителя органа, представлявшегося политическому украинству чрезвычайно, даже наиболее важным[96]. И расчет оказался вполне оправданным.

Впервые появившись на заседании УЦР 15 марта 1917 г., М. С. Грушевский сразу придал ее деятельности мощный интеллектуальный импульс, мгновенно повлиял на кристаллизацию позиции всего украинского движения. Уже 19 марта в официальном сообщении о формировании Центральной Рады довольно четко прорисовался ее политический облик: требование «территориальной автономии Украины с государственным украинским языком, с обеспечением прав национальных меньшинств»[97]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Верстюк В. Ф. Революція 1917–1920 рр. і українсько-російські відносини // Україна і Росія в історичній ретроспективі. Нариси в 3-х томах. Т. 1. Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Українські проекти в російській імперії. К., 2004. С. 412–499; Штепа П. Українець і москвин: дві протилежності. Дрогобич. 2008. 688 с.; Мірошниченко Ю. Р., Удовік С. А. ХХ століття – Революція і громадянська війна в Україні // Русь – Україна: становлення державності. У 2-х т. Т. 2. Русь – Україна: від імперії до незалежності. К., 2011. С. 162–303.

Вернуться

2

Кучма Л. Украина – не Россия. М., 2003. 560 с.

Вернуться

3

См., напр.: Дикий А. Красная свитка: неизвращенная история Украины – Руси от запорожцев до коммунистов. М., 2007. 448 с.; Север А. Русско-украинские войны. М., 2009. 384 с.

Вернуться

4

Украинский сепаратизм в России. идеология национального раскола. Сборник. М., 1988. 432 с.

Вернуться

5

Там же. С. 5–22.

Вернуться

6

Там же. С. 6–7.

Вернуться

7

Проблемы истории Новороссии. Сборник статей. М., 2015. 232 с.; История Новороссии. М. – СПб., 2018. 864 с.

Вернуться

8

Тишков В. А. Российский народ. Книга для учителей. М., 2010. 192 с.

Вернуться

9

Там же. С. 6.

Вернуться

10

Там же. С. 5–6.

Вернуться

11

Там же. С. 12, 53, 59, 145, 148 и др.

Вернуться

12

Там же.

Вернуться

13

Украинство: кем и зачем оно сконструировано. М., 2017. 672 с.

Вернуться

14

См., напр.: История Украины. СПб., 2015. 508 с.

Вернуться

15

См.: Україна – Росія: діалог історіографій. Матеріали міжнародної наукової конференції. К.-Чернігів, 2007; Гражданский диалог Москва – Киев. М., 2010. 244 с.; 256 с.; Русско-украинский исторический разговорник. Опыты общей истории. М., 2017. 182 с.

Вернуться

16

См., напр.: Солдатенко В. Ф. Трибуна пролетарского интернационализма. Большевистская пресса в борьбе за пролетарский интернационализм в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. К., 1977. 182 с.; Он же. Боротьба більшовиків України за інтернаціональне згуртування російських і українських трудящих в період підготовки Великого Жовтня // Український історичний журнал. 1982. № 11. С. 25–37; Он же. Великий Октябрь и вопросы советского национального строительства // Межнациональные отношения и национальная политика КПСС. М., 1989. С. 25–27; Он же. Україна і Росія в конфліктах: історичні паралелі і уроки // Державність. 1994. № 1. С. 88–89; Он же. Проблеми автономії й федерації в політиці Центральної Ради // Українська центральна Рада: поступ націєтворення та державобудівництва. К., 2002. С. 18–26; Он же. До конфлікту Раднаркому Росії з Центральною Радою // Події і особистості революційної доби. К., 2003. С. 75–108; Он же. До історії українсько-російських взаємин 1917 – на початку 1918 рр. // Пам'ять століть. 2003. № 6. С. 52–80; Он же. Историческое наследие Переяслава и поиск путей разрешения украинско-российских противоречий в ХХ веке // Історичний журнал. 2004. № 3. С. 73–82; То же // История русско-украинских отношений в XVII – XVIII веках (к 350-летию Переяславской Рады). Бюллетень. Вып. 2. РАН. М., 2006. С. 36–49, 109–110; Он же. Надзвичайне повноважне посольство УСРР до Москви 1918 року // Україна дипломатична. Науковий щорічник. К., 2005. № 5. С. 327–339; Он же. Федеративная модель национально-государственного устройства в свете российско-украинского опыта российско-украинских отношений // От древней Руси к Российской Федерации. История Российской государственности. СПб., 2013. С. 92–106; Он же. Украинские интеллектуалы и поиск модели рационального национально-государственного устройства России: исторический дискурс // Российская государственность: опыт 1150-летней истории. Материалы Международной научной конференции (Москва, 4–5 декабря 2012 г.). М., 2013. С. 256–271; То же. Восточнославянская цивилизация. История и современность. К.-Минск-М., 2013. С. 145–169; Он же. Федерализм в истории украинско-российских отношений // Российско-украинское обозрение. К., 2013. № 1. С. 23–31; Он же. Упущенный шанс достижения мирного соглашения между УНР и РСФСР // Там же. 2015. № 3(8). С. 27–33; 2017. № 01(09). С. 13–27; Он же. Россия – Крым – Украина. Опыт взаимоотношений в годы революции и Гражданской войны. М., 2018. 167 с. и др.

Вернуться

17

См.: Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. К., 1999. 976 с.; Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. У 4-х т. Т. 1. Рік 1917. Харків, 2008. 560 с.; Т. ІІ. Рік 1918. К., 2009. 411 с.; Т. ІІІ. Рік 1919. К., 2010. 453 с.; Т.IV. Рік 1920. К., 2010. 442 с.; Он же. Революційна доба в Україні (1917–1920 роки): логіка пізнання, історичні постаті, ключові епізоди. К., 2011. 568 с. (2-е изд. испр. и доп. К., 2012. 522 с.); Он же. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. М., 2012. 672 с.; Он же. Украина в 1917–1920 гг. // История Украины. К.—М., 2018. С. 283–312 и др.

Вернуться

18

Среди новейших российских изданий следует выделить: Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. В 2-х т. М., 2017. Т. 1. 743 с.; Т. 2. 591 с.; Революция 1917 года в России. Аннотированный каталог научной литературы, изданной при финансовой поддержке РФФИ. М., 2017. 228 с.; Шубин А. В. Старт страны Советов. Революция. Октябрь 1917 – март 1918. СПб.,2017. 448 с.; Костриков С. П., Кострикова Е. Г. Локомотивы истории. Революционный 1917. М., 2017. 224 с.; От Великого Октября к советскому социализму. Взгляд 100 лет спустя. М., 2017. 495 с.; Революция 1917 года глазами ее руководителей. М., 2017. 351 с.; Гефтер М. 1917: неостановленная революция. Сто лет в ста фрагментах. В разговоре с Глебом Павловским. М., 2017. 224 с.; Идзинский В. Движущие силы и сущность Великой российской революции. М.,2017. 180 с.

В Украине новейшие подходы и позиции были обозначены главным образом в журнальных публикациях и выступлениях на конференциях. Среди них: Виступ академіка В. А. Смолія на міжнародній науковій конференції «Революція, державність, нація: Україна на шляху самоствердження (1917–1921 рр.)» (Київський національний університет імені Тараса Шевченка, 1 червня 2017 р.) // Український історичний журнал. 2007. № 3. С. 4–7; Верстюк В. Ф. Від «Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны на Украине (1917 – 1920)» до «Нарисів історії Української революції» й далі: трансформації дослідницької парадигми // Український історичний журнал. 2017. № 3. С. 8–23; Міжнародна наукова конференція «Революція, державність, нація: Україна на шляху самоствердження (1917–1921 рр.)» // Там же. С. 211; Он же. Революція 1917–1921 рр. у різних форматах (гортаючи числа «Українського історичного журналу») // Там же. № 6. С. 105–122; Он же. Центральна Рада – активній чинник національно-демократичного дискурсу революції // Круглый стол к 100-летию Украинской революции. Эпоха Центральной Рады (март 1917 – апрель 1918 гг.) Взгляд из современности. 22 ноября 2017 года. Программа.

Вернуться

19

См., напр.: Горєлов М. Є., Моця О. П., Рафальський О. О. Цивілізаційна історія України. К., 2005. 632 с.; Яковенко И. Г.Познание России. Цивилизационный анализ. М., 2012. 671 с.; Цивілізаційний вибір України: парадигма осмислення і стратегія дії: національна доповідь. К., 2016,284 с.; Стан сучасного українського суспільства: цивілізаційний вимір. К., 2017 198 с.

Вернуться

20

Беляков С. С. Весна народов. Русские и украинцы между Булгаковым и Петлюрой. М., 2020. 749 с.

Вернуться

21

Толочко П. П. Киев и Новгород в Х – ХIII вв. Исторические очерки. К., 2018. 256 с.

Вернуться

22

Там же. С. 172.

Вернуться

23

Толочко П. П. Древнерусская народность. Воображаемая или реальная. К., 2010. 300 с.; Он же. Откуда пошла Русская земля. К., 2016. 292 с.

Вернуться

24

См.: Брайчевський М. Ю. Про походження українського народу // Матеріали до української етнології. Вип. 1(4). К., 1995. С. 72–82; Ричка В. М. Київська Русь: проблеми, пошуки, інтерпретації // Український історичний журнал. 2001. № 2. С. 23–33; Баран В. Д., Баран Я. В. Історичні витоки українського народу. К., 2005. 208 с.; Залізняк Л. Походження українців: між наукою та ідеологією. К., 2008. 104 с.

Вернуться

25

Залізняк Л. Новітні міфи та фальшивки про походження українців. К., 2008. 136 с.

Вернуться

26

Лисяк-Рудницький І. Формування українського народу й нації (методологічні завваги) // Лисяк-Рудницький І. Історичні есе. В 2 т. Т. 1. К., 1994. С. 27.

Вернуться

27

См.: Котляр Н. Ф. Історія дипломатії Південно-Західної Русі. К., 2002. 248 с.

Вернуться

28

История Украины VI – XXI в. С. 113.

Вернуться

29

Лисяк-Рудницький І. Формування українського народу і нації // Лисяк-Рудницький І. Історичні есе. В 2 т. Т. 1. К., 1994. С. 11–27.

Вернуться

30

Там же. С. 18, 21, 25.

Вернуться

31

Там же. С. 21, 24; Лисяк-Рудницький І. Зауваги до проблеми історичних та неісторичних націй // Там же. С. 29–39.

Вернуться

32

Национально-освободительная война украинского народа (1648–1654) // История Украины. VI – XXI вв. К., М., «Киевская Русь», Кучково поле. 2018. С. 156–171.

Вернуться

33

См.: Борисенко В. Й. Національно-визвольна революція 1648 р. в Україні (до постановки проблеми) // Богдан Хмельницький та його доба (Матеріали міжнародної конференції, присвяченої 400-річчю від дня народження Великого гетьмана). К., 1996. С. 38–40; Степанков В. С. Українська революція 1648–1676 рр. у контексті Європейського революційного руху XVI – XVII ст.: спроба порівняльного аналізу // Український історичний журнал. 1997. № 1. С. 3–21; Смолій В. А., Степанков В. С. Українська національна революція 1648–1676 рр. крізь призму століть // Український історичний журнал. 1998. № 1. С. 3–24; № 2. С. 3–25; № 3. С. 3–12; Степанков В. С. Українська національна революція XVII століття: причини, типологія, хронологічні межі (дискусійні нотатки) // Національно-визвольна війна українського народу середини XVII ст.: політика, ідеологія, військове мистецтво. К., 1998. С. 26–45; Солдатенко В. Ф. Революції та історичний поступ України // Політична думка. Український науковий журнал (українською, англійською та російською мовами). К., 1999. № 1–2. С. 154–167; Національна революція. Створення козацької держави // Історія України. Навчальний посібник. Вид. 3-е доповнене й перероблене. К., 2002. С. 88–128; Смолій В., Степанков В. Українська національна революція XVII ст. (1648–1676 рр.). К., 2009. 447 с.

Вернуться

34

Переяславська рада 1654 року: історичне значення та політичні наслідки. Збірник наукових статей. К., 2004. 352 с.; Переяслав 1654 р. К., 2012. ….с.

Вернуться

35

Рафальський О. О. Переяславський договір України з Росією 1654 року. Ретроспективний аналіз. К., 2004. 296 с.; Горєлов М., Моця О., Рафальський О. Цивілізаційний крах Переяславського проекту (Україна і Московія: історія співіснування та ворожнечі). К., 2017. 256 с.

Вернуться

36

Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Українські проекти в Російській імперії // Україна і Росія в історичній ретроспективі. Нариси в 3-х томах. К., 2004. С. 17–28.

Вернуться

37

См.: Смолій В. А., Степанков В. С. Богдан Хмельницький. Соціально-політичний портрет. К., 1995. С 284 – 288; Степанков В. Переяслав 1654 року: витоки, сутність, наслідки // Україна та Росія: проблеми політичних і соціокультурних відносин. Збірник наукових праць. К., 2003. С 85–127; Горобець В. М. Договір 1654 р.: його політичне навантаження та правовий зміст // Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Україна і Росія в історичній ретроспективі. С. 28–29; Рафальський О. О. Переяславський договір України з Росією 1654 року. С. 38.

Вернуться

38

См., напр.: Грабовський С.,Ставрояні С., Шкляр Л. Світло і тіні Переяславської ради // Geneza journal. 1994. № 1. С. 114–127; Переяславська угода 1654 року: історичні уроки для українського народу. Аналітичні оцінки Національного інституту стратегічних досліджень. К., 2004. 26 с.

Вернуться

39

См.: Воссоединение Руси: сб. документов и материалов для преподавателей и учителей истории. К., 2008. 276 с.

Вернуться

40

Там же. С. 37–240.

Вернуться

41

См., напр.: Бульвинский А. Г. Українсько-російські взаємини 1657–1659 рр. в умовах цивілізаційного розмежування на сході Європи. К., 2008. С. 153–154, 273–274 и др.

Вернуться

42

См., напр.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV – XVIII в. Т. 3. М., 1992. С. 14, 18, 19, 48, 60–62; Бульвинский А. Г. Назв. произв. С. 154, 274 и др.

Вернуться

43

См.: Горобець В. М. Українсько-російське зближення / відчуження другої половини XVII ст. як результат багатофакторної взаємодії; Політико-правове і соціокультурне означення України – Малоросії в системі російської лояльності; Українська автономія та російський централізм епохи становлення і розбудови імперії // Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Україна і Росія в історичній ретроспективі. С. 34–249.

Вернуться

44

См.: Солдатенко В. Ф. Историческое наследие Переяслава и поиск путей разрешения украинско-российских противоречий в ХХ веке // История русско-украинских отношений в XVII – XVIII веках (К 250-летию Переяславской Рады). Бюллетень. Выпуск 2. М., 2006. С. 37.

Вернуться

45

См.: Смолій В. А., Степанков В. С. Українська національна революція 1648–1676 рр. крізь призму століть // Український історичний журнал. – 1998. № 1. С. 3–24; № 2. С. 3–25; № 3. С. 3–12.

Вернуться

46

Цит. по: Овсій І. О. Зовнішня політика України. Від давніх часів до 1944 року. К., 1999. С. 138.

Вернуться

47

Переяславська угода 1654 року: історичні уроки для українського народу. Аналітичні оцінки Національного інституту стратегічних досліджень. К., 2004. С. 19.

Вернуться

48

См.: Национальная политика. История и современность. М., 1997. С. 54–55.

Вернуться

49

См.: Сахаров А. Н. Россия в начале ХХ века: народ, власть, общество. Введение // Россия в начале ХХ века. М., 2002. С. 32–33; Он же. // Сахаров А. Н. Россия: Народ. Правители. Цивилизация. М., 2004. С. 316–317; Гатагова Л. С. Межэтнические отношения // Россия в начале ХХ века. С. 146, 163 и др.

Вернуться

50

См., напр.: Михутина И. В. Украинский вопрос в России (конец ХІХ – начало ХХ века). М.,2003. С. 21–30; Ее же. Переяславская Рада и историческая судьба Галиции // История русско-украинских отношений в XVII – XVIII веках (К 350-летию Переяславской Рады). Бюллетень. Выпуск 2. М., 2006. С. 49.

Вернуться

51

Булдаков В. Семнадцатый век и семнадцатый год // Родина. Российский исторический иллюстрированный журнал. Россия и Украина: вехи истории. М., 1999. № 8. С. 104.

Вернуться

52

Каппелер А. Мазепинцы, малороссы, хохлы: украинцы в этнической иерархии Российской империи // Россия – Украина: история взаимоотношений. М., 1997. С. 138.

Вернуться

53

Скрипник М. Статті й промови. Т. ІІ. Ч. ІІ. Харків, 1931. С. 12; Солдатенко В. Ф. Незламний. Життя і смерть Миколи Скрипника. К., 2002. С. 133–134; Он же. Высокое стремление. Судьба Николая Скрыпника. М., 2018. С. 209–211.

Вернуться

54

Сахаров А. Н. Основные этапы и особенности русского национализма // Россия в ХХ веке. Проблемы национальных отношений. М., 1999. С. 23–24.

Вернуться

55

Булдаков В. П. Феномен революционного национализма в России // Россия в ХХ веке. Проблемы национальных отношений. М., 1999. С. 209.

Вернуться

56

См.: Михутина И. В. Украинский вопрос в России. С. 31; Солдатенко В. Ф. Теоретические обоснования украинских проектов трансформации Российского централизованного государства в Федеративную демократическую республику и революционная практика 1917–1922 годов // Гілея. Науковий вісник. Збірник наукових праць. Історія. Політологія. Філософія. Вип. 17. К., 2008. С. 4–25.

Вернуться

57

Головченко В. І., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки першої світової війни. К., 2009. 448 с.

Вернуться

58

См.: Марчуков А. В. Украина глазами российского «освободительного» движения: истоки коллективного стереотипа // История народов России в исследованиях и документах. Вып. 8. М., 2018. С. 259–279.

Вернуться

59

См.: Толочко О. П. Російське «відкриття» України // Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Україна і Росія в історичній ретроспективі. С. 273–279.

Вернуться

60

Памятник Тысячелетию Государства Российского в Новгороде. Специальный выпуск Новгородского музея-заповедника. С. 1–4.

Вернуться

61

Цит. по: Толочко О. П. Максимович versus Погодін // Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Україна і Росія в історичній ретроспективі. С. 334.

Вернуться

62

Там же.

Вернуться

63

См. подробнее: Політична історія України. ХХ ст.: У 6 т. Т. 1. На зламі століть (кінець ХІХ ст. – 1917 р.). К., 2002. С. 93–218; 269–340; Головченко В. І., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки Першої світової війни. К., 2009. С. 15–100; Соціально-політичні трансформації в Україні: від задумів до реалій. К., 2009. С. 54–115 и др.

Вернуться

64

См.: Солдатенко В. Ф. «Українська карта» в передвоєнних міжнародних стосунках // Історія України. Навчальний посібник. Вид. 3-е, доповнене й перероблене. К., 2002. С. 197–200; Он же. «Українська тема» в політиці держав австро-німецького блоку й Антанти // Велика війна 1914–1918 рр. і Україна. У двох книгах. Книга 1. Історичні нариси. К., 2014. С. 80–109.

Вернуться

65

Винниченко В. Відродження нації. К.-Відень, 1920. Ч. І. С. 35.

Вернуться

66

Там же. С. 39–40.

Вернуться

67

Там же. С. 41.

Вернуться

68

Солдатенко В.Ф. Світова війна й політичні сили українства // Історія України. Навчальний посібник. С. 202.

Вернуться

69

Там же. С. 203.

Вернуться

70

См.: Головченко В. И., Солдатенко В. Ф. Українське питання в роки Першої світової війни. С. 48–100; Они же. Україна в контексті світових тенденцій зламу століть // Нариси історії Української революції 1917–1921 років. У двох книгах. Книга перша. К., 2011. С. 13–86.

Вернуться

71

См.: Головченко В., Матвієнко В., Солдатенко В. Дипломатична історія України (кінець ХІХ – перша чверть ХХ століття). К., 2011. С. 32–67.

Вернуться

72

См.: Солдатенко В. Ф. Загострення українського питання в перебігу війни // Історія України. С. 206.

Вернуться

73

Там же.

Вернуться

74

Там же. С. 206–207.

Вернуться

75

Там же. С. 206.

Вернуться

76

Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М., 2010. 1096 с.

Вернуться

77

См. Гюго Виктор. Человек, который смеется // Гюго В. Собр. соч. в шести томах. Т. 5. М., 1988. С. 337–343 и др.

Вернуться

78

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 11, 13.

Вернуться

79

См.: Там же. С. 3–4.

Вернуться

80

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М.,1997. 376 с.

Вернуться

81

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. Изд. 2-е. М., 2010. 967 с.

Вернуться

82

См., напр.: Булдаков В. П. Революция 1917 года: мифы, которые мы выбираем // Вестник Тверского государственного университета. Серия история. 2017. № 1; Он же. Русская революция: утопия, память, наука // Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры. 2017. № 1.; Он же. «Тонкие материи» революции и «ментальные ступоры» историографии // Воронцово поле. Вестник фонда «История Отечества». 2017. № 1; К сталинской диктатуре // Уроки Октября и практики советской системы // Материалы Х международной научной конференции. Москва. 5–7 декабря 2017 г. (История сталинизма. Дебаты). М., 2018. С. 156–166.

Вернуться

83

См., напр.: Солдатенко В. Ф. Революции и историческая поступь Украины // Политическая мысль. 1999. № 1–2. С. 154–167; Он же. Вступ. Короткі нотатки про революції, кон’юнктуру та історіографію // Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу. Історичні есе-хроніки. В 4-х т. Т. І. Рік 1917. Харків, 2008. С. 7- 84; Он же. Момент істини (Роздуми про революції та їх роль в українській історії) // Солдатенко В. Ф. Революційна доба в Україні (1917–1920 роки): логіка пізнання, історичні постаті, ключові епізоди. К., 2011. С. 394–460; Он же. Культура національної пам’яті (на прикладі ставлення до історії революцій) // Солдатенко В. Ф. Національна пам'ять (ресурси та наголоси). К., 2016. С. 52–89 и др.

Вернуться

84

Российское законодательство Х-ХХ веков. В 9 т. Т. 9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. М., 1994. С. 124–125.

Вернуться

85

Вестник Временного правительства. 1917. 7 марта.

Вернуться

86

Там же. 3 сентября.

Вернуться

87

Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. Т. 1. С. 462.

Вернуться

88

Архив новейшей истории России. Серия: Публикации. Т. 1. Март – апрель 1917 г. М., 2001. С. 142–143.

Вернуться

89

Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. Т. 1. С. 151, 494–495.

Вернуться

90

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. У двох томах. Т. 1. 4 березня – 9 грудня 1917 р. К., 1996. С. 39.

Вернуться

91

Киевская мысль. 1917. 5 марта.

Вернуться

92

Український національно-визвольний рух. Березень – листопад 1917 року: Док. і матеріали. К., 2003. С 37.

Вернуться

93

Там же. С. 37–145.

Вернуться

94

Українська Центральна Рада. Документи і матеріали. Т. 1. С. 38.

Вернуться

95

Там же. С. 37, 41–43.

Вернуться

96

Там же. С. 44–45.

Вернуться

97

Вісті з Української Центральної ради. 1917. 19 березня. № 1.

Вернуться