Павел Девяшин
Буревестник

Рассвет напитал море алым, отчего пароход казался ложкой, скользящей в вишневом варенье. Настасья глядела на гребешки волн, и перед мысленным взором плыли кипучие пенки. Рот сам собой наполнился вкусом ягоды, ноздри тронул бархатистый аромат. Хлынули воспоминания из детства: мать варит лакомство, а маленькая Настя глядит на пузырящуюся жижу, предвкушает угощение. Божечки, как вчера…

К слову, что вчера приключилось?

Улепетывая от Матвея – теперь уже бывшего жениха, – направила стопы на пристань. Мостовая сменилась дощатым настилом, и девушка оказалась в трюме. Жутком, как пещера людоеда из сказки, зато надежном – вряд ли кто сунется. Придумала дождаться утра, и мышкой домой, но обида убаюкивает лучше колыбельной. Пригревшись средь почтовых тюков и мотков такелажа, Настасья провалилась в сон.

С момента пробуждения миновало не менее часа, и к сей минуте она худо-бедно смирилась с положением вещей: за ночь пакетбот вышел в открытое море, и ее вот-вот схватят. Жизнь кончена! Что будет дальше – лучше не думать. Брань, побои, каторга или еще хуже…

Впрочем, уныние – грех. Сидеть в трюме ужасно скучно. И вообще, не дай Бог пожалуют крысы! Шмыгнув на залитую рассветным солнцем палубу, застыла у шлюпки. Тревожный, но не лишенный девичьего любопытства взгляд обежал пространство. Из-за постоянного чтения – батюшка приохотил к грамоте – зрение утратило остроту, а подойти к борту Настасья трусила, потому от горизонта до горизонта колыхалась не вода, а что-то вроде повидла. Так даже лучше. Воображение интереснее зрения! Оно превращает мир в сказку. Правда, иногда в страшную.

Настасья подставила тонкое, с четкой линей скул и торчащими ушками лицо утреннему бризу. Незримая длань разметала пряди – каштановые, непослушные. Следуя давней привычке, зубки прикусили губу. Очи полны слез, но те не спешат катиться по щекам. Гордость удерживает их, точно невод стайку кефали.

Зачем Матюша так обошелся с ней?! Права мать, мужчины хотят одного и, в сущности, ужасные негодяи. Особенно если дело к венчанию.

Знакомство свели год назад, аккурат на Красную горку, когда отец – отставной унтер-офицер, а ныне хозяин вишневого сада, – явился на соседский двор сбывать ягоду. Купец Зильберман, как всякий уважающий себя одессит, яростно торговался, и папенька уступил. Внешне злой, но дочь видела радость в его глазах. Знала, торговля пошла. Велел Наське тащить ведра с вишней. Матвей – старший купеческий сын – взялся помогать. Загорелый, чернявый… Настасья взволнованно молчала, ни словечка не слетело с уст. Поблагодарила его… взглядом.

На другой день плыла по улице, обрядившись в самоновейшее платьице. В прическе трепыхалась лента. Глаза будто искали кого-то. Многие хотели знакомиться, но получали от ворот поворот. Матвей не явился. Ленточка ухнула в канаву, и ее прибрала грязь.

Но тем же вечером скрипнула калитка. Молодой человек пришел не таясь, улыбка на лице. Батюшка с маменькой приветствовали его в ответ на поклон. Покончив с любезностями, пригласил Настеньку гулять. Боже… Сказать, что сердце прыгнуло из груди – ничего не сказать! Вот оно – девичье счастье…

Этак пролетел год. Все были ужасно рады, и даже старик Зильберман согласился принять девушку без капли еврейской крови. Он трижды ходил к раввину просить дозволения. Тот всякий раз отказывал, но вдруг пожалел – молвил с хитрой улыбкой, я, дескать, однажды кушал свинину, просто ни у кого не спрашивал.

Ладилась свадьба.

Вчера Матюша заговорил о венчании. Настасьины щечки стали походить на персики: глянешь – уже сладко. Но речи оказались столь ядовиты, что персики обернулись чесноком. Жених, коего она почитала хорошим, предложил… отсрочить торжество. И ладно бы признался, что боится или встретил другую – это невыносимо, но хотя бы понятно. Нет! Заявил, будто отца укусила африканская зебра – полосатая коняга, существующая исключительно на гравюрах. Низкая, подлая ложь!..

Мужчины созданы для глупостей: воевать, заниматься политикой, строить железные дороги. Созидать любовь и семью – доля сильных. Тяжкий крест.

Память не сохранила слов, выплюнутых в физиономию Матвея. Единственное воспоминание о вчерашней ночи – бег по темным одесским улицам, надоедливый запах моря, дрожание сходней и мрак трюма.

По контрасту с корабельной утробой от яркости кололо глаза. Над головой жалобно крикнула птица, Настасья приставила ко лбу тонкую ладошку, увидала силуэт, знакомую дугу крыльев – чайка.

– Если чайка села в воду, жди хорошую погоду! – произнес чей-то прокуренный бас. – А эта стерва, гляньте-ка, в небо тянет… Взмыла в тучу, грянет буча!

Ему вторил тонкий голос, спотыкающийся на литере «р»:

– Егунда! Вы боцман или цыганка? Отставить пгиметы.

– Слушаюсь, господин капитан!

Вслед за голосами на палубу явились и сами участники беседы. Долговязый офицер в белоснежном кителе и перчатках, а с ним пузатый усач. Настя живо смекнула: тот, что повыше – капитан, другой – боцман. Забилась в тень, скрючилась. Вот уж кому явно не следует попадаться!

– Вы начали объяснять о собаке, боцман. Извольте пгодолжить.

– Так точно, ваш бродь! Псица она исправная, с понятием. Хоть и турецкоподданная…

– Что значит тугецкоподданная?

Капитан оперся спиной о борт, Настасья разглядела лицо. Востренькие глазки посажены близко к носу. Нижняя губа будто отвисла под собственным весом, обнажив крупные зубы, точь-в-точь как у кролика. Непонятно, улыбается человек или в задумчивости позабыл захлопнуть рот.

– Прибилась на Константинопольском рейде, тому года два.

– То есть как? – бровки капитана прыгнули под козырек. – У нее нет хозяина?

– Никак нет, ваш бродь! Обчая она, матросская. Кличут Брусничкой. То есть… кликали. Говорю ж – пропала животинка.

Старший офицер улыбнулся ехидно.

– Вы еще скажите, боцман, как в воду канула!

– Тяпун вам… То есть, нет! Не приведи Господь…

– Будет-будет! Поведай, бгатец, как к собаке относилась маточка?

Боцман наморщил лоб.

– Марья Васильевна-то?

– Нет, болван, ваша собственная мать! Конечно, она – госпожа Стагосельская. Владелица «Бугевестника». Кто ж еще?

«Буревестник! – озарило Настасью. – Вот что за судно… Пакетбот, выписанный из Англии. Новехонький! О нем в прошлом – 1844 году – писали “Одесские ведомости”»

Боцман поскреб шею, сказал:

– Барыня псицу оченно даже жаловали-с. Все фотокарточки с ей мастерили. Оне бдят за технической прогрессою …

На лицо капитана набежала тучка, рот открылся еще шире.

– Пьоггессом, – поправил он машинально. – Экая досада! Очень даже плохо. Когда, вы сказали, животное видели в последний йаз? Искали?

– Бедняжка все у гребного колеса вертелась. Тявкала без продыху. Может, сорвалась дуреха…

– Да-а-а… – протянул капитан. – Махонькая. Выбилась из сил, пошла ко дну. Жаль-жаль.

Боцман разгладил усищи.

– Не то слово, ваш бродь. Говорю же, исправная была псица.

– Далась вам эта собака! – гаркнул офицер. – Маточке-то что скажем…

Они ушли, оставив девушку в раздумьях.

С одной стороны, Брусничку ужасно жалко, с другой – оно и к лучшему. Вездесущий псиный нос и звонкий лай Настасье не кстати. Она вообразила зверушку, барахтающуюся в волнах. Шерсть набухла водой и солью, пучина тянет, словно магнит. Лапы гребут все медленнее. Глазки-бусинки неотрывно следят за кормой… Всхлипнула. Нет, пусть бы лаяла на здоровье, выдала с потрохами, только б жила! Несчастная Брусничка.

Снова всхлипнула, и тут же спохватилась: не громко ли? Найдут – швырнут в угольную яму. Прикрыла рот. И вовремя! По палубе семенит, отмахивая тросточкой, новый персонаж.

Круглобокий, точно самовар, мужчина застыл против борта, там же, где минуту назад капитан. В отличие от него, толстяк не спешил к краю, на усатом лице трусовато-благостное выражение. Ясно – любуется морем с безопасного расстояния.

«Раненько для променада, – подумала Настасья и тут же расплылась в улыбке. – С этакой комплекцией лучше гулять до жары. Особенно если наряжаешься луковицей: сюртук, жилетка, воротнички, соломенное канотье. Все пестрое, дорогое. Еще и бабочку нацепил. Шут гороховый!»

Пшеничные усы забавно подрагивали, глазки щурились от удовольствия. Сжав коленями трость, коротышка извлек из кармана сверток, и на мизинце блеснул перстень. Ну-ка, что у него там? Божечки! Сандвич…

Настя проглотила слюну, в животе заурчало. Громко. Благо, плеск волн все заглушил. Надо бы обратно в трюм, пока никто не заметил. Этот субъект не опасен, сосредоточен на чистоте пальцев и усов, но может вернуться капитан. Или кто из матросов.

Незнакомец жевал с помпезностью царя, когда на него упал завистливый взгляд. Закашлялся, пальцы, держащие лакомство через платок, разжались. Казалось, палубе осточертело блестеть и она с удовольствием размазала по себе ветчину, сыр, листья салата. Лоб и шея толстяка запунцовели, кашель перешел в хрип.

Настасья не помнила, как оказалась рядом. Хилая ладошка забарабанила меж лопаток. Удар, другой, третий… Задышал. Слава Богу!

Мужчина неуклюже отстранился, и к небу взлетел палец. Дескать, спасибо, хватит. Он глядел на спасительницу грустными очами, губы силились раздвинуться в улыбку.

Застучали шаги, над ухом раздалось:

– Господин частный пгистав, с вами все в погядке?

– Эка подавилися, мать честная! Осспади, помилуй. С хлебушком-то оно аккуратнее надо.

Забыв испугаться появлению капитана и боцмана, Настя отворила рот. Сей румяный блин – частный пристав?! С каких пор чиновники полиции выглядят, будто вчера из Парижа? Чудеса…

– Откуда вы здесь? Хватит витать в облаках, милая багышня!

«А это уже мне, – опомнилась девушка, прикусив губу. – Угодила курочка в суп. Что делать? Вот так и помогай людям».

– На вашем месте я бы не стал иггать в молчанку, – посоветовал капитан с нехорошим прищуром. – Покажите-ка билет.

Настасья взяла себя в руки.

– Позвольте! Вы не правильно поняли… Я вовсе не намеревалась приобретать билет.

– Вот как? – перебил капитан. – По-моему, все пгедельно ясно. В последний йаз человек, отказавшийся платить за место в каюте, выпал за богт. Кинулись спасать, но… акулы всегда ловчее!

– Ва-а-аш бродь, – протянул боцман, но начальство, что называется, понесло.

– Как сейчас помню: бедняга мечется по волне зигзагами, блажит, водица богдовая, а чудища не видать. Как так, думаю… После заметил, это она его за кишку таскала. И откуда в животе столько внутгенностей?

Толстяк, наконец, отдышался, сказал укоризненно:

– Прекратите, mon ami!¹ Вы пугаете даму! Неужели не помните, что госпожа Старосельская пригласила на пароход несколько девушек?

– Магия Васильевна?! Но… зачем?

– Merde!² Как можно забыть? Ее степенство ищет новую горничную, однако не желает брать абы кого-с. Вот и придумала сравнить кандидаток.

Капитан оттянул ворот, на подчиненного упал гневный взгляд.

– Почему не сообщили?

– Виноват-с, ваш бродь…

Частный пристав шевельнул усами, тон сочился иронией.

– Если позволите, Сергей Петрович, я лично провожу mademoiselle…

– Настасья, ваше благородие, – подсказала бледная от услышанного девушка.

– …А-на-ста-си-ю.

Офицер, которого звали Сергеем Петровичем – два насмешливых «р» в имени! – неумело извинился. Долговязая фигура уковыляла в рубку. Боцман развел загорелыми лапами и бросился догонять.

Глянула на улыбающегося толстяка. Сколько ему? Пятьдесят? Какое усталое лицо. Можно ли доверять первому встречному?

Вздохнув, Настасья подумала:

«Из огня да в полымя. Поступить на службу Старосельской… Кто хуже: она или акула?!»

***

Совещание у госпожи Старосельской подходило к концу. Присутствовали двое: богатая судовладелица и ее секретарь.

Женщина вздохнула – первая ночь в море далась нелегко. Дощатые стены давили, как гроб, лишали сна. Пароходофрегат, имевший кроме парусного обустройства двигатель и гребное колесо, нуждался в массивном корпусе. Оттого надпалубные постройки жались друг к дружке, словно кресты на погосте. Узкие, мрачные. Думы о могиле явились к рассвету, когда Мария Васильевна, сцепив руки на груди, изучала потолок. Боже! Не доставало свечи в скрюченных пальцах и запаха ладана…

Секретарь, которого звали Игорь Алексеевич Фалик, тоже клевал носом. Башка раскалывалась от выпитого. Глаза-колючки вцепились в хозяйку. На кой бес разбирать дела с утра пораньше?! Не спится ей… Толстая дура! Накрутила кудряшек. Две на лбу, остальные под чепцом. Ни дать ни взять – крючки, торчащие из-под рыболовной сети. Нос вздернут, отчего кажется, будто на собеседника глядят ноздри.

Старосельская поерзала в кресле. Обсуждение проблем изнуряло. Заключительный пункт грозил особенным раздражением. Прежде чем озвучить его, взглянула на слугу. Мешок с костями. Вместо шевелюры седоватый мыс, вокруг плещутся залысины. Шея красная, точно от удавки. Сидит улыбается. Как всегда, одними губами. Подумать только! Думала завести с ним шашни в отместку неверному мужу… Ныне мысль вызывала усмешку.

Впрочем, мужчины ценны умом, а с этим у Фалика отменно. Лучшего советника не сыскать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мой друг! (фр.)

Вернуться

2

Черт! (фр.)

Вернуться