Сергей Богатырев
Чужая жизнь

***

Упругие ветки хлестко секли по лицу, сбивая и без того прерывистое горячее дыхание. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, но Степан упрямо шел вперед – на Восток….

***

– Ну, хлопцы, такость, не осрамите в Красной армии нашу родную Еловку! Не уроните, такость, чести нашего любимого колхоза! – напутствовал новобранцев худощавый и вечно кашляющий председатель «Луча коммунизма» Ермолай Минаевич.

– Особливо, так сказать, в свете текущего политического моменту, – вставил свое лыко в строку шибко умный бухгалтер Ипатий Федотович.

Васька Кудлатый растянул меха, а Зинка Колобанцева зычно затянула:

В Красну армию миленка

Ворошилов Клим забрал,

Чтобы строй родной, советский,

Мой миленок защищал.

– Устарелая твоя частушка, Зинка, – скрупулезно заметил Ипатий Федотович, – поскоку в данный временной момент Красную армию возглавляет не Ворошилов Климент Ефремыч, а другой сталинский орел – Тимошенко Семен Константинович.

– Да мне-то кака разница, – отмахнулась Зинка, – мне все едино, абы войны не было.

– Это ты брось, девка, – одернул ее председатель, – товарищ Сталин войны не допустит…

***

Степан прислонился плечом к старой осине и медленно съехал на колени, после чего осторожно опустил с плеч на траву окровавленного Федора…

***

Зинка продолжала горланить частушки, Васька наяривать на гармошке.

Толпа провожающих вышла к околице, где уже стояли, давно приготовленные, две широкие подводы с запряженными в них колхозными клячами.

Долговязый районный военком Куренков, лично прибывший в Еловку за призывниками, объявил погрузку, дав провожающим последние пять минут на прощание. Заголосили пожилые матери, завыли молодые бабы и девки, бросились обнимать своих ненаглядных сыновей, мужей и женихов.

– Ну, вы это, без рыданий тут, – забасил военком, скорее для проформы, поскольку в каждой деревне привык уже наблюдать одну и ту же картину, – не на войну же идут. Отслужат, через год, в крайнем случае, через четыре, если на флот судьба – домой вернутся, а кто будет отличником боевой и политической, так и в отпуск еще приедет.

Но толпа никак не отреагировала на его увещевания, будет он или нет еще, тот отпуск, а если и впрямь такое случится, то, что эти десять отпускных дней против четырех возможных лет солдатского ярма. А насчет войны тоже не загадаешь, как зашлют куда-нибудь на границу к самураям, или хотя бы в республики новые, которые месяц назад присоединили. А то и с финнами опять же.… Вон, прошлой зимой, во время финской кампании, в соседнее Зимогорье на Лукьянова пацана похоронка пришла. Тоже так вот уходил на год-другой послужить.

***

– Слышь, Степ, – прошептал пересохшими губами Федор, – я вот тебя спросить хочу, а чего ты меня тащишь-то?

– А что, прикажешь бросить тебя? – хмуро отозвался Степан.

– А что, не бросишь? – недоверчиво спросил Федор. – Бросишь, ведь, я знаю.

– Молчи, дура, – огрызнулся Степан.

– А может, выйдем на шлях да сдадимся, – после минутного молчания робко предложил Федор, – какие мы теперь вояки с тремя патронами на двоих?

– Ты на себя погляди, – отрезал Степан, – на что ты немцу нужен с перебитыми ногами? Лечить тебя будут, думаешь? Пристрелят враз.

– Эт верно, – с тяжелым вздохом согласился Федор, уже успевший за полтора месяца войны приобрести четкие представления о повадках немцев, – немцам я не нужен. А тебе? Тебе-то я почто сдался?

– Знал бы, сказал, – хмуро ответил Степан.

***

Колхозная телега скрипела и ходила ходуном, преодолевая колдобины ведущего в райцентр проселка. Степан сидел на правом краю, свесив ноги, зажатый с обеих сторон односельчанами-призывниками; котомка с приготовленной в дорогу снедью, подпирала спину. Зеленка озимых резала глаза своей веселостью, а вон за тем березняком кончается колхозная земля, дальше уже зимогорские «Заветы Ильича», потом будет «Коммунар», потом имени Бакинских комиссаров…. А перед взором стояла не заплаканная мать, не простоволосая сестра Дунька, а лукавоглазая, вишневогубая Самарина Зойка. Так ведь и не его, Степана, провожала улыбчивая Зойка, а его лучшего друга – Федора. Вроде как сговорено у них было: отслужит Федор, вернется и сразу сватов зашлет. Федька уже хвастался и не раз, как кувыркался с Зойкой на сеновале, пометив ее как свою перед всеми деревенскими парнями. А Степан и верил, и не хотел верить в эти рассказы, с завистью представляя себя на Федькином месте. Или вот, если б с Федькой что случилось там, в этой самой таинственной армии, то он, Степка, вернувшись в родную Еловку, простил бы Зое все ее старые грехи, и сам бы заслал к ней сватов. И тут же, стыдясь самого себя, что желает беды своему другу, Степан признавал, что, как не крути, а не воспринимает его всерьез лукавая девушка, хотя уж сколько сил приложил он для того, чтобы добиться ее расположения, сколько насмешек претерпел, сколько раз готов был чуть ли не разрыдаться от безуспешности всех своих попыток.

Федька, сидевший рядышком, запустил в карман своего пиджака ручищу и молча высыпал в ладонь Степана горсть лущеных лесных орехов…

***

– Жрать будешь? – спросил Степан, обнаруживший под соседним деревом сразу три свеженькие сыроежки – две розовых и одну зеленую.

– Я такого не хочу, еще сдохнешь от них, – помотав головой, отказался Федор.

– Ешь, не дури! – Степан, уже жуя один из грибов, выбрал из двух оставшихся тот, который поменьше, и протянул его Федору. Какого черта тебе бояться, ты и так, и так, все равно сдохнешь. На, ешь!

Федор, не отвечая на откровенную «любезность» друга, взял брезгливо гриб, осмотрел его со всех сторон, понюхал, ковырнул пальцем белые пластинки под шляпкой, потом, наконец, отломил небольшой кусочек, и, поморщившись, стал жевать. Степан со своим вторым грибом разделался решительно и быстро, и тут же подвел итог:

– Если сегодня-завтра жратвы не добудем – нам хана!

***

На районном призывном пункте Еловскую ватагу расщипали по разным командам: коренастый Митрофан Целовальников приглянулся мореману с Северного флота; Юрец Хлепестунов да Мишка Трифонцев аккурат подошли франтоватому лейтенанту в фуражке с зеленым околышем, набиравшему бойцов на Амурскую погранзаставу, рослый Кузьма Самарин, Зойкин брат, попал в ВВС, ну, ясно, что не летчиком, а в часть обслуживания, да только беда в том, что в летных частях служба не год, а все три. Вот и выходит, что больше всех повезло Степану и Федьке, вот уж судьба, и здесь оказавшихся вместе, им досталась доля простых пехотинцев, а, значит, и служить только один год, да еще и в тихом гарнизоне в недавно присоединенной к Союзу Западной Белоруссии.

Прозрачная березовая роща, в которой располагался военный лагерь их батальона, находилась всего в нескольких километрах от городка с поэтичным названием Августов новообразованной Белостокской области. И хотя отсюда было рукой подать до германской границы, это никого особо не тревожило, ведь с Гитлером у нас был Пакт о ненападении, и вдобавок, на каждом политзанятии комиссары различных рангов рьяно убеждали бойцов, офицеров, да и самих себя в нерушимости этого договора.

***

– А места тут совсем глухие, – помолчав какое-то время, подал голос Степан, – почитай уж второй день идем, а жильем человеческим и не пахнет.

– Так это хорошо али плохо? – судорога боли пробежала по лицу Федора.

– А хрен его знает, – снимая хромовые командирские сапоги, чтобы дать подышать ногам, честно ответил Степан. – Однако, думаю, на немцев тут вряд ли наскочим, это – одно, а другое то, что ежели все-таки на какой дым выйдем – деревня ли, хутор, все едино, то, может и не погонят нас селяне.

– Да, может и не погонят, – согласился Федор, и тут же добавил: – только эт как повезет.

***

Один раз им уже повезло. Двадцать первого июня, в субботу, бойцы второй роты рядовые Дронов Степан и Щедров Федор заступили в очередной наряд по кухне. Великая армейская несправедливость – попасть в наряд с субботы на воскресенье; первые лучи нарождающегося дня пробивались в каптерку столовой, где они втроем, вместе с молчаливым казахом Жайбалсумовым, заканчивали чистить огромную гору картошки на весь батальон, когда первым же снарядом – прямым попаданием – был уничтожен летний павильон, в котором квартировала их вторая рота. Совершенно не понимая, того, что происходит, скорее на инстинктах, нежели на разуме, они под шквальным огнем, превращающим еще мгновения назад сонный лагерь в кучу обугленных досок, выбитых кирпичей и мертвых тел, бросились в березняк. Жайбалсумов, бежавший чуть впереди, упал, как подкошенный. Нырнув в рощу и отмахав еще метров двести, можно было остановиться и перевести дух, снаряды ложились очень кучно. Правое плечо Степана было в крови, он так и не понял, чем его задело. Через двадцать минут все стихло так же резко, как и началось.

– Что это было? – ошалело прошептал пересохшими губами Федор.

– Война, – металлом прозвучало у него над плечом.

Позади, с бесполезным сейчас пистолетом в руке, стоял без сапог и гимнастерки командир разведвзвода лейтенант Куприянов.

***

– Ну что, вздремнем малость? – предложил Степан.

– Угу, – согласился Федор, уже успевший смежить воспаленные глаза.

Война быстро приучила мгновенно проваливаться в нервный неровный чуткий сон. Инстинкт самосохранения так тонко настраивал интуицию, что она пропускала любые, даже очень громкие звуки, если они не сулили опасности, и, наоборот, впрыскивала в кровь здоровенную дозу адреналина даже от хруста тоненькой веточки, если этот хруст таил какую-то реальную угрозу.

***

Оставшихся в живых после артобстрела со всего батальона набралось около тридцати человек, из них две трети – легкораненые, но способные самостоятельно передвигаться и держать оружие. Все они собрались на руинах своего лагеря среди догорающих остатков построек и стонов тяжелораненых. Единственным выжившим командиром оказался лейтенант Куприянов, он и принял на себя командование тем взводом, в который превратился батальон. Первым его приказом было вооружиться, поскольку почти все, кто спасся, были кто в подштанниках, кто без сапог, но все без оружия. На месте развороченной снарядом оружейки, среди того хлама, в который она была превращена, удалось набрать на каждого по винтовке с обгоревшими прикладами. Следующей командой было – трупы сложить отдельно, а тяжелораненых отдельно. Среди раненых оказался комиссар батальона, с оторванной ступней и перебитым позвоночником. Связи не было, а над рощей пошли на Восток одна за другой – вражеские эскадрильи с тупоконечными крестами на крыльях. Еще через несколько минут раздался холодящий кровь стальной лязг, и послышались отрывистые команды на чужом языке.

– К обороне! – скомандовал Куприянов.

***

Степан открыл глаза. По щеке кто-то полз, он схватил заблудившееся насекомое огрубевшими пальцами, это оказалась божья коровка. Как там было в той мирной жизни: «Коровка, коровка – лети на небо…». Будет ли теперь мирная жизнь? Где сейчас немцы? Если такими темпами продолжают переть, небось, уже под Москвой, а может уже и взяли белокаменную. А там и до родной Еловки небогато сколько останется. А в Еловке – Зоя…

Как будто услышав мысли Степана, Федор во сне завозился, чуть изменил положение, и от этого тут же застонал, приоткрыл глаза с обгоревшими ресницами, и снова вернулся в дремотное свое забытье. «Вот какого черта я с собой его тащу? – снова вернулся к все больше свербившим его в последние дни мыслям Степан. – Только что свой да земляк. А все равно ведь околеет, вон, как ноги-то ему разворотило. Бросить бы его здесь…». Степан сорвал щекотавшую нос травинку, сунул ее в рот и стал машинально жевать, снова возвращаясь к своим невеселым думкам: «Не до дому ж его тащить? Ежели сегодня на людей не выйдем, оставлю его в лесу. Хотя, грех все ж таки. Нет, надо его до первого хутора дотянуть, а там пущай будет, что будет. Сдадут его хозяева немцам, так это уже не мой грех будет. А не сдадут, так он не жилец, вона какой горячий, да и ноги черные, отбегался Федька. Все одно ему – в белорусской земле лежать».

***

Лейтенант Куприянов погиб на второй день войны. Остатки батальона под его командованием вступив в бой на пепелище своей части, смогли продержаться всего-то минут десять, после чего были вынуждены уступить несметной силище, прущей на них из-за реки, и отступили, а вернее укрылись в лесу. Ни Куприянов, ни Степан с Федькой, ни остальные девять, оставшихся после первого боя в живых, бойцов не знали, что же случилось на самом деле. Они не знали, что их славная Третья армия, наполовину разбитая и деморализованная, уже безвозвратно застряла в капкане окружения. А родная 27 стрелковая дивизия доживает практически последние часы своего славного некогда боевого пути. Они не знали, почему в небе только немецкие самолеты и совсем нет своих – краснозвездных; откуда им было ведать, что вся авиация округа полыхала свечками на бездарно подтянутых к границе аэродромах, так и не успев взлететь. Они, воспитанные на звонких строчках песен: «Если завтра война, если завтра в поход, если темная сила нагрянет…» и «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин…», нашпигованные по самое не могу на политзанятиях уверенностью в том, что победоносная Красная Армия будет воевать только на территории противника и только малой кровью, они не могли понять того, что происходило и почему. Отбиваясь от безупречно организованных, блестящих новенькими касками, немецких подразделений, они все еще наивно ждали лихого, все сметающего на своем пути, Сталинского подкрепления. Вот сейчас, думалось им, генералы в Белостоке и Минске узнают, на что немцы осмелились под Августовом, и обрушат на них всю ужасающую мощь Особого Западного округа. А пока нужно отходить на восток, чтобы как можно раньше встретиться с наступающими нашими частями и присоединиться к ним.

Утром, 23 июня, когда маленький отряд лейтенанта Куприянова вышел из лесу на пыльный полевой проселок, чтобы пересечь его и нырнуть в следующий лесной остров; вдруг, из-за поросшего лещиной поворота раздалось характерное тарахтение и почти тут же на поле выскочили один за другим три немецких мотоцикла. Раздались автоматные очереди. Уйти удалось только четверым, и снова Степан и Федор оказались везунчиками.

***

«Да, отбегался Федька, – мысленно повторил Степан. – Оно, конечно, свой, односельчанин, как говорится, да только может оно все и к лучшему, так-то будет. Тапереча мне прямой ход – в Еловку! Оно хоть и немец кругом, да хватит уже, навоевался. Вот только б до хутора какого добраться, чтоб Федьку сдать, да подъесться малость перед долгим путем, опять же одежонкой какой крестьянской обзавестись. А то, ведь, в форме до Еловки вряд ли дотопаешь. Правда, люди тут – в Белорусском полесье больно злые, не то на Советскую власть люто обиженные, не то просто характера такого вредного. Да только я ж им – не Советская власть. Хоть и одежа на мне красноармейская, а только ж я не по своей воле туточки в их лесах оказался. Если копнуть, так я ж такой крестьянин, как и местные, и мне от советской власти тоже большой радости не предвидится. Я помню, хоть и пацаном был, как до тятьки моего пришла комиссия; либо в колхоз ступай, а добро все по своей воле сдай, либо готовься всей семьей в Сибирь, как кулацкий элемент. А Зойкиного дядьку таки сослали все же, так и сгинул со всем семейством. Да, Зоя-радость тапереча девка свободная, – Степан снова окинул оценивающим взглядом осточертевшего Федора. – А раз оно так, то, чем я не жених, наоборот, самое – жених. Покуда я до Еловки-то доберусь, то уже и войне край придет, и в Еловке новый порядок будет. Ну, так я не против, я только – за. Мне, ежели разобраться, лучше власть немецкая, чем советская, землю опять же взад повертают, вот и выйдет, что батя мой – Полуян Андрианыч – самый первый хозяин на селе окажется, а я егойный единственный сын. Отчего ж не пойти Зойке за меня? Очень даже интересно ей за меня выйти будет. А об Федьке я ей и вспоминать не позволю. Вот так-то вот получается. Так что главное на хутор выйти, а там договорюсь как-нибудь. А не договорюсь, так у меня аргумент имеется, – Степан вытащил из кармана блестящий немецкий Вальтер, доставшийся три дня назад, – а к аргументу еще два патрона прилагается. Не захотят бульбаши проклятые по мирному, возьму, что мне надо, силой. Они тут, почитай, уж больше месяца под новым режимом живут, стало быть, документы им от новой власти иметь полагается. Вот мне б таким документом разжиться. А что, я ж не задаром, я им вон – Федьку оставлю. А они, ежли хотят могут его немцам и предъявить, вот, дескать, отловили беглого красноармейца. Так их еще за это и наградят».

***

Гибель лейтенанта Куприянова и почти всего его отряда обошлась немцам дорого. Оказалось, что совсем рядом, меньше чем в трехстах метрах, залегала еще одна группа красноармейцев, пытавшаяся организованно то ли отступать, то ли продержаться до подхода мифических основных сил. Услышав стрельбу, они ввязались в бой, к сожалению, немного позднее, чем хотелось бы, но фашистских мотоциклистов уничтожили. Вот так и прибились Федор со Степаном к группе майора НКВД Гольца. Под рукой у этого деловитого командира было более полусотни бойцов и целых два пулемета. А еще у него была карта, и он не просто пытался идти на восток, как большинство разобщенных стихийно образовавшихся групп и отрядов красноармейцев, он пытался вывести своих людей в район Сокулки – Белосток, полагая, что именно там проходит сейчас линия фронта. Но уже через пару дней перед Гольцом и его сподвижниками стала открываться во всей своей жестокости нежелательная и горькая правда – фронт ушел далеко вперед, немцы везде и повсюду, а, значит, приходится иметь дело не с локальным ударом по расположению Третьей армии, а с мощным, и главное, – успешным наступлением врага по всем направлениям.

Настроение в отряде было подавленным, и, хотя Гольц пытался держать железную дисциплину и не допускать никаких пораженческих мыслей, а уж тем более, слов, простые солдаты все чаще и упорнее шептались о том, что подмоги ждать не от кого, что война, как пить дать уже проиграна, что умирать, бегая по лесам от зондеркоманд не хочется, что, может быть, умнее всего было бы сейчас покориться вражеской силе и сдаться. Федор, было, тоже прислушивался к этим разговорам, но после того, как Гольц перед строем шлепнул одного из активных «пораженцев», стал снова соглашаться со Степаном, который твердил, что «война войной», а дом родной – в Еловке, вот туда и надо стремиться. А Гольц, дескать, нам не указ, пока по пути, так и хорошо, а дале – посмотрим. После той самой расправы перед строем пара бойцов как-то незаметно отбилась от отряда, то ли случайно сгинув в пуще, то ли нарочно. А отряд продолжал сквозь белорусские леса и недружелюбные деревни упорно продвигаться на восток, и у каждого его составляющего была своя на то причина: кто-то, как Степан и Федор мечтал попасть поскорее домой, кто-то, и таких было, все-таки, большинство, стремился присоединиться к регулярным частям, чтобы мстить безжалостному врагу за поруганную Отчизну, а сам Гольц за всей свой пламенной идеологической правильностью, берег последнюю пулю для себя, поскольку с его именем-отчеством попадать в плен к нацистам в любом случае не следовало.

***

– Отдохнули и годе, – произнес Степан, тормоша Федора.

– А я думал – проснусь, а тебя уже и нету, – проморгавшись, сказал Федор.

– Хватит дурить, я ж сказал – не кину…

Взгромоздив товарища на спину, тяжело вздохнув и сплюнув, Степан, слегка пошатываясь, побрел вдоль лесного оврага, думая про себя, что Федька прав, надо его оставлять в лесу, если… до вечера не попадется какого-либо хутора.

***

Деревни, которые попадались по пути, отряд Гольца старался обходить стороной; во-первых, всегда была опасность нарваться на крупный отряд немцев, а во-вторых, почти в каждой деревне были организованные команды полицаев, и, именно они, за два неполных года пребывания в составе СССР не только не успевшие полюбить советскую власть, но, наоборот, успевшие ее люто возненавидеть, проявляли особое рвение в ликвидации «краснопузых недобитков». Приходилось с этим считаться, и скудные, но необходимые запасы продовольствия делать на небольших хуторах, благо хуторов, состоящих из одного-трех домов, в Полесье было достаточно в отличие от Центральной России, где выселки встречаются редко среди людных сел и деревень. Хуторяне, хотя и смотрели злобно на нежданных гостей, но перечить силе смелости не имели, и с большой неохотой отдавали им пищу, посылая вслед уходящим проклятия. И частенько после ухода отряда, хозяин садился на бричку и ехал в соседнее село, чтобы сообщить местному полицмейстеру о «большевистских бандюках», шляющихся по лесу.

Но даже в тех редких случаях, когда от хуторских не исходила ненависть и злоба, в их глазах все равно читалась мольба: берите, что вам надо и уходите побыстрее с богом. Кажется, местные жители были твердо уверены, что власть переменилась «навсегда и окончательно», а, значит, нужно приспосабливаться к новым порядкам, и, если кому-то, и было по-человечески жалко неприкаянных солдатиков, то все равно, рисковать ради них своей жизнью и добром никому не хотелось.

***

– Слышь, Степка, – раздалось над ухом горячее шептание Федора, – а я вить знаю, об чем ты сейчас думаешь. Об Зойке.

– Я думаю об том, как выжить, – буркнул в ответ Степан.

– Вот потому про это и думаешь, что про нее думаешь.

– Ты б помолчал, – снова отмахнулся Степан, – мне тащить тебя и разговоры говорить несподручно.

– Так ты брось, чего тащишь?

– Вот и брошу, – Степан остановился. «В конце концов, – подумал он, – Федька обнаглел окончательно, видать, перед смертью, почуял ее, вот и страх потерял. Это я его тащу, хоть по совести и не обязан, а он мне еще и душу выворачивать будет».

– Ну, че стал? Бросай, – продолжал подначивать, желающий откровенности, Федор.

Степан грубо стряхнул его на землю, Федька от боли чуть ли не взвыл.

– Ты этого хотел? – тяжело дыша, спросил Степан.

– Да. Этого. – Кривя улыбку, ответил Федор. – Думаешь, не знаю, что ты задумал? В Еловку ты один пойдешь, я знаю. Меня ты либо тут кинешь, либо бульбашам оставишь, чтоб они меня полицаям сдали. Что, не так?

– А что я еще сделать могу? – огрызнулся Степан. – Я ж не доктор. Я ж тебя не вылечу.

– А и был бы доктором, так лечить бы не стал, – был ответ Федора, – ежли б ты меня и вылечил, то Зойка тебе б не досталась. Ну, что?

– А ничего. Я тебя, Федор, убивать не буду, потому, как греха боюсь. Потому и не бросил пока, но ты уже не жилец. Так что Зойка все равно по-честному моя будет.

– По-честному, значит? – переспросил Федор.

– По-честному, – подтвердил Степан, – а тебя я оставляю не по подлости своей, а по твоему, значится, желанию.

Степан встал, отряхнулся, поправил пилотку, ощупал за ремнем нагретый телом Вальтер.

– Ну, прощевай, что ли, земляк, пора мне.

– Постой, – раздалось у Степана за спиной, он обернулся. Федор, собрав оставшиеся силы, навел на него винтовку, заряженную последним патроном, которую Степан не стал забирать с собой, оставляя Федьке как последний шанс покончить с мучениями, но тот рассудил иначе.

– Я подохну, – прерывисто прошептал он, – и ты, гнида, тоже здесь сдохнешь, а в Еловку я тебя не пущу, – он передернул затвор.

– Что это? Мне показалось? – вместо испуга перед угрозой смерти, Степан вдруг повернул ухо к северу. – Что это было? – переспросил он.

– Кочет, кажись, – опуская винтовку, ответил Федор.

***

Отряд Гольца попал в засаду в середине июля недалеко от Слонима, переходя реку, которая на потрепанной карте значилась как Щара. Реку рискнули переплывать ночью, чуть севернее большого полесского села. Когда первые бойцы выбирались на берег, на них с откоса с лаем бросились две овчарки, потом раздались гортанные звуки немецкой речи и родные матюки, оброненные полицаями, и, наконец, по глазам резанул луч прожектора. Их здесь уже ждали.

На самом деле ждали не их, а возможный второй эшелон большой армейской группы, выходящей из окружения. Дело в том, что накануне через эту деревню с боем прошел штабной отряд Третьей армии под руководством самого командарма генерал-лейтенанта Кузнецова. Немцы, предполагая, что за головным отрядом может следовать еще один, выставили на пару ближайших ночей усиленные блокпосты вокруг деревни и вдоль реки. Отряд Гольца, который, будь чуть расторопнее, за день-два до этого мог вполне примкнуть к соединению командарма, и тогда бы оказался среди тех, кто 28 июля вышел из окружения под Рогачевым, вместо этого попал на жертвенник немецкой бдительности.

– Рюс Иван, сдавайс!

Кто был убит, а кто сдался, этого ни Степан, ни Федор, ни майор Гольц не знали. Они, а с ними еще пятеро бойцов плыли последними, заодно толкая перед собой наспех скрученный ремнями из трех достаточно крупных коряг, плот, на котором было двое с трудом размещенных раненых, пулеметы и кое-какое общее хозяйство. Автоматная очередь взвила в темноте фонтанчики воды, раненому бойцу Степаненко, лежавшему на плоту, пуля вошла точно в переносицу, вздыбив, как пропаханной бороздой, его широкий лоб.

Без команды, подчиняясь инстинкту, все кто не попал под лучи прожекторов, вместе с командиром, бросив плот посреди реки, отхлынули обратно, к западному берегу, под тени нависающих над водой ракит

Но сержанта Самофалова и здесь скосила пуля; от былого отряда в шестьдесят пять бойцов осталось семь человек вместе с командиром, который, кстати, получил касательное ранение в челюсть, лишившись зараз почти всех зубов.

***

– Кочет, – подтвердил Степан, и тут же выдал утвердительное заключение: – Хутор рядом.

– Что делать будем? – спросил Федор, как будто не было только что разговора, грозившего закончиться смертоубийством.

– Проведать надо, – рассудительно ответил Степан.

– А дале?

– А дале – подумаем, – ушел он от ответа.

Федор задумался; в том, что Степан постарается пристроить его у местных хозяев, он не сомневался, а вот, что дальше будет, тут землячок прав, подумать надо. Однако за просто так он Зойку Самарину Степке не уступит.

– Ладно, – согласился Федор, – ступай – проведай.

– Если все чисто, я скоро назад буду.

– А если куркули, какие в прошлый раз?

– Раскулачивать будем, – ответил Степан, взвесив в ладони Вальтер, потом, чуть подумав, добавил: – Ты б мне штык тоже отдал. Может, по-тихому придется…

– На, держи, – протягивая отомкнутый штык, согласно кивнул Федор, крепко сжимая осиротевшую винтовку, – ты, это, зла не держи.

– Бывает, – примирительно ответил Степан, пригнулся и крадучись направился в сторону, откуда донеслись петушиные крики.

***

Две недели плутал остаток отряда по лесам окрест Слонима, кое-как перебиваясь случайными визитами в хуторские поселки, в надежде встретить кого-нибудь из своих, чтобы, примкнув к более весомому отряду, продолжить свой путь на восток. Гольц расхворался, он почти не мог есть, искореженные челюсти не позволяли ему ничего жевать, спасало только молоко, а молоком разжиться было трудно.

В последний день июля семь отощавших и обносившихся солдат пришли на хутор, где хозяйничал щуплый седой старичок с острым красным носом и глубоко посаженными, буравящими собеседника, глазками. Он был не в пример добрее и отзывчивее многих полещуков, с которыми уже приходилось иметь дело; без колебаний пустил в хату, выставил на стол картошку, литровую бутыль самогона, для Гольца – молока, еще травки какой-то для него заварил. Хлопотал дедушка часто и много; новую власть ругал, полицаев клял, поведал, что сын у него в Красной армии, с душой старик оказался. Ему молча помогал блеклоглазый внук-подросток с выпирающим кадыком; когда совсем стемнело, дед послал его на пруд – пригнать гусей. А постояльцев попросил на ночь пойти в баньку на случай, если кто из местных нагрянет, Гольца все ж таки, как офицера и раненого, оставил в хате, уложив на печи, там, дескать, он от посторонних глаз укрыт, а специально обыск у него делать не будут.

Уставшие солдаты, которых совершенно развезло от ядреного самогона, едва разувшись, повалились на солому, специально для них постланную услужливым старичком, и уже через две минуты банька наполнилась залихватскими руладами храпа всех тонов и оттенков.

Прошло, наверное, три четверти часа, когда Степан, который был не так пьян, как другие, осторожно встал.

– Ты куда? – схватил его за голую ступню, тоже, как оказалось, не спящий Федор.

– Отлить надо…

– Пошли вместе.

– Ну, пошли, – нехотя согласился Степан.

Большой желтый диск месяца окроплял своим скудным светом постройки хутора и дорогу к нему, через два-три дня должно было наступить полнолуние.

Зашли за баню, молча справили свое мужское дело.

– Слышь, Степан, – протряхивая и застегивая ширинку, почему-то шепотом сказал Федор, – а ты ведь ходу дать намылился.

– Иди, проспись, – последовал ответ.

– Вот не надо прикидываться, я ж тебя как облупленного знаю, товарищ ты мой, разлюбезный. Я сразу приметил, что ты не столько пьешь, сколько показать стараешься.

– А ты приметливый…

– А как же ж…

– Ты, стало быть, на меня глядя, тоже особо не налегал?

– Да уж мне-то чего, я это дело никогда особо-т не любил, – это была правда, Федор всегда был относительно равнодушен к спиртному, оставаясь при этом веселым и разбитным парнем, может за это его особенно и любили девки, и Зойка тоже.

– Угу, – буркнул, как бы соглашаясь с этой очевидной истиной, Степан.

– Ты что угукаешь, – еще жарче зашептал Федор, – без меня, значится, уйтить хотел?

– Не ушел же…

– А что задумал? – продолжал наседать Федор.

Степан малость помолчал, свыкаясь с мыслью, что связан он с Федькой крепче, чем ему самому думалось, видимо, уж точно – судьба.

– Не нравится мне дед этот, – наконец решился он играть в открытую.

– Лукич-то? – вспомнил Федор, как представлялся им хозяин.

– Лукич этот самый.

– А что так?

– Да больно ласковый. Неспроста это.

– Тебе не угодишь. Морду воротят – плохо, привечают, как родного, – еще хуже.

– Вот то-то и тревожит, что как родного, – задумчиво протянул Степан, – вот что, я там – в хате под шумок-то щеколду на окошке оторвал, да обратно приставил, как было.

– Ну и?

– Так теперь через то окошко можно и в хату влезть.

– А почто?

– Наган с патронами у Гольца забрать.

– Да Гольц и так скоро преставится.

– Скоро, да не сегодня. Акромя того, дедка этого с внучком к стенке прижать надобно, чтоб одежу нам крестьянскую пошукали. Надо думать, обрезы у них есть, так оно сподручнее будет, чем с винтовками солдатскими, и документы германские тоже должны быть. Повяжем родимых вместе с Гольцом, возьмем колеса, запряжем коня, да и в путь. К утру уже далече будем.

– Ишь, ты, – одобряюще помотал головой Федор, – ловко у тебя все придумано.

– Все, да не все. Документ-то у деда только один будет, а нас тапереча двое получается.

– А на пацанчика бумажка тоже должна быть.

– Должна. А кто пацанчиком-то будет? Может, ты?

– Да, ладно, потом разберемся, – отмахнулся возбужденный Федор.

– Кажись, хозяева-то улеглись. Ну, пошли что ль? – пригласил Степан.

Но тут со стороны дороги послышалось тихое скрипение колес.

Друзья настороженно затаились, вглядываясь в прозрачную полутьму, одновременно плотнее прижимаясь к стене баньки. Можно было угадать силуэт приближающейся брички, мерцали огоньки папирос; Степан насчитал четыре. Вот послышалось осторожное «Тпру», лошадь остановилась. На землю стали спрыгивать люди, все с винтовками, не четыре их оказалось, а шесть. «Значит, есть среди них и некурящие», – подумал Степан.

Осторожно скрипнув, приоткрылась дверь хаты, и показался щуплый силуэт хозяйского внука.

– А пацанчик-то не за гусями бегал, – шепнул, догадываясь, что происходит, Федор.

– Тсс, – оборвал его Степан, и молча потянул за рукав в обратную сторону. Федьке не надо было объяснять сейчас, что делать. Прокравшись за поленницу, они оценили расстояние до леса – метров сто, может, сто двадцать; слева – картошка, справа— котелки, как называли местные подсолнечник. Эх, если бы не такая луна злая была.

Между тем из хаты вышел и сам Лукич. Он о чем-то приглушенно толковал с приехавшими, показывая рукой в сторону баньки. Трое полицаев, а в том, что это они, сомневаться уже не приходилось, нырнули вместе с Лукичом в хату, остальные, сняв винтовки, и, взяв их на боевую изготовку, наблюдали за банькой.

– Если счас ломанемся, как пить дать, засекут, – прошептал Степан.

Минуты через три дверь хаты снова раскрылась, и двое полицаев вытащили, схватив под руки, бесчувственное тело Гольца. Раздался хохоток, отчетливо послышалось слово «жидяра». На крыльцо вышел третий полицай, видимо главный, поигрывая в ладони заветным гольцевским наганом. Самого Гольца в это время грузили на дно брички. «Все, сейчас или никогда», – четко осознал Степан, понимая, что это последний и единственный момент отвлечения полицаев от пристального наблюдения за банькой; вот только погрузят Гольца и направятся за остальными.

– Давай, – он толкнул Федора, который притаился за ним.

Две ночные пригнувшиеся тени прошелестели вдоль высоких антенн подсолнечника, и тут же бесшумно растворились среди тонких осинок, за которыми начинался лес.

***

Степан, сжимая в правой руке рукоятку Вальтера, выглянул из-за широкой ольхи. Да, действительно, метрах в четырехстах от того места, где он оставил раненого Федора, был хутор, состоящий из трех добротных домов и множества мелких построек, за зданиями открывалось поле, и, кажется, луг.

Жизнь на хуторе кипела; мальчонка лет пяти возился в пыли с каким-то лохматым Бобиком, статная молодайка с пустыми деревянными ведрами, покачивая бедрами, подошла к просматривавшемуся колодцу, и, еще более картинно удалилась с полными. Кто-то чистил хлев; из маленького, прорезанного в стене, отверстия время от времени показывались вилы, вываливавшие под стену очередной шматок пахучего, переплетенного старой соломой, навоза. С крестьянской завистью к спокойной размеренной жизни хуторян, для которых как будто и войны-то нет, наблюдал, привыкший с детства к обстоятельности, а теперь по воле судьбы вынужденный влезть в шкуру загнанного зверя, Степан.

Через какое-то время из сарайчика, припадая на левую ногу, вышел невысокий, но кряжистый мужик лет пятидесяти с окладистой, почти не тронутой сединой, бородой; воткнул вилы в навозную кучу, вытащил из одного кармана цветастый кисет, из другого – аккуратно сложенную бумажку, послюнявил, и вскоре задымил козьей ножкой, набитой забористым самосадом.

– Асип, ты куды задевався? – раздался пожилой женский голос.

– Тута я, – ответил, сплюнув, курящий мужик.

– Ходи бураки драть.

– Зараз, погодь трошки…

Вскоре Асип, кондыбая, скрылся за высоким, как у большинства местных усадеб, забором. Еще через несколько минут раздался дробный треск механической драчки.

Степан, устав сидеть на корточках, опустился на колени. Он принял решение сидеть здесь до глубокого вечера, изучая местных жителей и их порядки. Кое-какие наблюдения он уже вынес: в дальнем дворе, с самым высоким и добротным домом, и с богатым палисадником, обитала та самая крутобедрая молодайка, которая выходила по воду; игравшийся с собакой мальчуган, был явно ее сыном.

– Гришка, вячерить, – позвала она его, выйдя из ворот.

Тут же показалась и хозяйка среднего дома, с намотанным на голову коричневым платком, та, которая раньше звала Асипа, скорее всего, своего мужа – драть бураки.

– Вже вячерите? – спросила она у молодайки. – А чаго Костика не чекаешь?

– Та ен казав у мендатуре сення якось-то собрание, чагой-то их там структировать будуть.

– Матку коневу придумають, –злобно буркнула старуха. – Ты ему с собой-то яды наклала?

– А як же, мама. Што вы такое пытаете?

– А то, што боюсь як бы дитенок цельный день не йдамши быв.

Молодайка в ответ только поправила, накинутый на плечи, черно-кремовый платок.

Песик, оставшись без компаньона, что-то поискал в траве, потом поднял голову, принюхался и засеменил в сторону Степана. Соображать нужно было быстро, обнаруживать себя категорически не следовало, значит, выход оставался только один – вверх на дерево. Степан быстро и ловко взлетел на ольху, благо, старое дерево имело самую нижнюю ветку, за которую можно было, подпрыгнув, ухватится руками, а дальше оставалось только забраться повыше и спрятаться в густой зелени листвы.

Собачонка заливисто лаяла, бегала вокруг ольхи, чуя чужого.

– Боська, ты чаго? – из ворот показалась кудлатая голова Асипа.

– Та белок зузнов гоняе, – буркнула, возвращающаяся домой, старуха.

– А ну ходи сюды, халапут. Место! – повелительно потребовал хозяин. Боська, гавкнув для приличия еще пару раз, и, задрав заднюю лапу возле ольхи, как и полагается любой приличной собаке, радостно пыля, скрылся за воротами.

Новая наблюдательная точка оказалась гораздо информативнее предыдущей. Отсюда хорошо просматривались не только дома, но и внутренние дворы усадьб со всеми хозяйственными постройками, а за дворами открывалось поле, большей частью засеянное пшеницей, меньшей – засаженное картошкой. За полем был широкий луг, за которым угадывалась речушка, а за ней – снова лес. На лугу острым крестьянским зрением Степан разглядел пасущуюся лошадь, несколько коров и телят, небольшой гурт овец. Все это говорило о зажиточности местных обитателей, которых, по причине их лесной удаленности, советы так и не успели до начала войны загнать в колхоз. Сейчас Степан им откровенно позавидовал.

Сидя на ольхе, время от времени меняя позу, чтоб не затекали ноги и руки, он продолжал мотать на ус, делая верные умозаключения: молодая породистая баба была невесткой старухи, которая явно переживала за своего сыночка. Дед, выбрасывавший навоз, значит, приходится старухе – мужем, а молодайке – свекром. Так, расклад становился ясным – в центральной, наиболее обжитой, усадьбе живут отец с матерью, а в дальней, что поновее, – сын с невесткой. И этот самый сын, как следовало из подслушанного разговора, в котором мелькали слова «мендатура» и «структировать», определенно служил в полиции. Да, и вообще, по всему, что пока успел приметить Степан, жили здесь злостные куркули, а для таких красноармеец – первый враг, а в немцах они видят избавителей. И это означало, что рассчитывать на помощь здешних хуторян не приходится.

Оставался открытым вопрос: кто обитает в самом ближнем к Степану дворе? Это был не очень большой, зато самый новый из домов хутора. То, что кто-то там живет было несомненно; во дворе сушилось белье, в основном – детские пеленки. Кроме того, два или три раза из открытого, но плотно занавешенного окна доносился плач грудного ребенка. Потом Степан увидел, как какая-то изящная рука, явно женская, затворила окно изнутри. Чуть позже во двор вышла молодая женщина с распущенными волосами и в белой ночной рубашке, донесся тонкий голос, несколько раз повторивший «тива-тива», тут же десяток гулявших возле дома пестрых куриц во главе с красавцем-петухом бросились к специально оставленной для них дыре в заборе. Покормив кур, женщина зашла в сарай, потом вышла, прижимая к груди несколько куриных яиц, голова была опущена, поэтому с такого расстояния, да еще с высоты, Степан не мог рассмотреть, красива она или нет, но сразу было понятно, что та – первая, с ведрами, была намного фигуристее и осанистей. Занеся яйца в дом, хозяйка снова вышла во двор, сняла с веревки несколько пеленок, и снова скрылась, больше не появляясь.

***

Вскочив в осинник, беглецы запрыгали по лесу, раня босые ноги о сучья валежника. Вот так переменчива судьба, еще пять минут назад, казалось, в руки плывет все – и гражданская одежда, и сподручное оружие, и скорый транспорт, и надежный документ, не говоря уже о запасе продовольствия, а вышло воно как – босиком без всякого оружия по ночному лесу. И как бы погони не было, сейчас не досчитаются двух человек, и бросятся вслед. Действительно, почти тут же раздался какой-то шум со стороны хутора, Степан с Федором в ответ только прибавили прыти. Однако ж, полицаи, решив, что четверо захваченных красноармейцев, а главное – комиссар-жид, и так богатый улов, искать пару сбежавших бойцов не стали.

Остановились, чтобы перевести дух, только через час; упали в холодную росную траву.

– Что делать-то теперя будем? – прервал молчание Федор.

– Что делать, что делать, снимать штаны и бегать.

– А чем же тебе в штанах бегать не нравится?

– Я вот думаю, – каким-то изменившимся голосом произнес Степан, – говорят комиссары, что Бога нет, а он, все ж таки, есть.

– Определенно есть, – согласился Федор.

– Вот ты посуди сам, – продолжал свою мысль Степан, – вот пролежали б мы в баньке с пяток минут подоле, или полицаи приехали б чуток раньше. И все, сидели б мы сейчас не в лесу под колючей елочкой, а в лагере для пленных за колючей проволокой.

– Да-а…, – согласился с другом Федор, – энто так, а вот все равно мы в чужом лесу, без жратвы, без оружия и даже без обувки. Так что, может, он нас ночью-то и спас, только чтоб днем нас те же самые полицаи и повязали.

– Нет, – решительно отрезал Степан, даже сел при этом, – я твердо решил до Еловки дойти, чтоб не случилось.

– Не загадывай, Степка, – гиблое дело. Случиться-то как раз всякое может, да и сдохнуть по дороге еще до хрена возможностей представится.

– Вот ты и сдыхай!

– Нет, брат, мне тоже в Еловку надо, – не согласился с таким «предложением» Федор, и тут же больно уколол друга: – Меня там, ох, как ждут!

На это Степан ничего отвечать не стал – возразить было нечего, а соглашаться с этим утверждением ему совершенно не хотелось.

***

После разговора с невесткой, старуха в платке вернулась в свой дом, потом, держа в руках что-то, завернутое в полотенце, через калитку, которая за сараями соединяла соседние дворы, проникла во двор, за которым особенно пристально наблюдал Степан, поднялась на крыльцо и скрылась в доме. Через полчаса она вышла. И все, других проявлений жизни обитателей крайнего дома отмечено не было.

Степан, сопоставляя все увиденное, делал выводы: в крайней хате живет молодая баба, дите у нее малое совсем; баба эта либо больная, либо еще от родов не оправившаяся, потому как сидит все время в доме, а старуха, которая ей может тоже свекровь, а может и мать, поесть носила. Мужик у этой бабы есть, продолжал анализировать Степан, потому как, если б не было, мать бы ее с малым дитем в свой дом забрала бы, однако ж, мужика этого не видать, дома его сейчас нет. Где ж он может быть? Вот у той, что по воду ходила, известно где – в «мендатуре», стало быть, этот там же, тоже – полицай.

«Да, это я удачно вышел, – подумал Степан, – прям на осиное гнездо. С этими не договоришься». Он зло сплюнул. План, который он изначально имел – договориться полюбовно, чтоб его накормили, снабдили крестьянской одеждой, едой, возможно обрезом с патронами, а взамен забрали раненого Федьку, с которым пусть делают, что хотят – не годился. Придется, как он и обещал Федору, «раскулачивать». Вопрос только: кого и как? Оставалось сидеть в засаде и наблюдать. Нужно дождаться, когда вернутся молодые мужики-полицаи, прицениться к ним, что из себя представляют, а потом уже выбирать, в какой двор идти. «А, может так оно и лучше, – рассудил Степан, – все одно, без греха из этой передряги мне не выбраться, зато можно сразу завладеть всем, на что рассчитывал, да еще и документом полицейским, и бричкой с лошадью, может, и деньги германские у них есть».

О Федоре, оставленном в березняке, Степан сейчас не думал, все равно, до ночи надо ждать, да и не хотелось ему сейчас навещать Федьку. Ведь тот сразу догадается, что здесь не все чисто, и поймет, что для него уже шансов никаких нет. Конечно, можно его, покалеченного успокоить, главное, винтарь отобрать сразу, чтоб надурить не успел, а потом и придушить, чтоб не шумел. Но, уже решившись в душе своей на бандитство против чужих, незнакомых ему людей, оправдывая его справедливым желанием выжить, Степан не был готов брать на душу жизнь знакомого ему с детства человека, пусть соперника, но своего. Оставить его в лесу, отдать тем, кто, может быть, сдаст немцам, это – может быть, а вот самому…, нет, на это решиться Степан не мог. Много раз уже порывался он избавиться от Федора, но все откладывал этот момент, понимая, что, сотворив однажды этот поступок, уже не сможет он оставаться тем же Степаном, что и раньше, что наступит момент взглянуть в бездонные глаза Зойки, и, как бы она не догадалась, что он причастен к гибели своего друга. Эх, прибрал бы Господь Федьку, чтоб похоронить самому, да место запомнить, так бы было лучше всего.

От мыслей его отвлек хозяин хутора, направившийся через поле к лугу. Степан сразу смекнул, что тот пошел за скотиной, и не ошибся. Вскоре Асип гнал к хутору целое стадо: кобылу с жеребенком, четырех коров, телят, овец; все ж таки по военному времени оставлять живность в поле на ночь не решались, и это было понятно. Степану не понравилось, что кроме скота с луга возвращались две лохматые крупные собаки, которые днем оберегали стадо в поле, а ночью, следовательно, несли вахту по охране хутора, это было чревато проблемами, но как их решить он пока не знал.

Стало смеркаться, в окнах хуторян показались огоньки, причем горели не каганцы, как в большинстве домов родной деревни, а хорошие керосиновые лампы, это Степан точно определил. Жрать хотелось до сведения челюстей.

***

Ближе к вечеру того дня, когда босые и голодные односельчане-красноармейцы шлялись по полесью, им все-таки повезло. Хотя везение для тебя в военное время часто оборачивается бедой для кого-то другого, так случилось и с ними. В жидком пролеске на краю несущего сыростью и тиной болота они наткнулись на труп красноармейца. Он лежал под большим кустом папоротника, и, судя по всему, лежал он тут уже больше недели; по вывернутым наружу, обсаженными мухами, кишкам, было ясно, что убила бойца не пуля, а либо граната, либо мина. Но, главным было то, что мертвые руки продолжали сжимать винтовку Мосина, настоящую целехонькую боевую винтовку. Разжав с трудом почерневшие пальцы мертвеца, Степан осмотрел оружие – в полной исправности, с патроном в патроннике, к тому же еще в магазине целых три патрона, не густо, но все-таки. Теперь они снова были вооружены. Кроме того, честно полагая, что их действия мародерством не являются, друзья сняли с трупа солдатские ботинки. Прикинули, не Степанов размерчик, зато Федору, с его мелкой костью, в самый раз. Что ж, теперь хоть один обут будет. Так, и штык-нож на поясе, как положено, ну, и фляжка для воды тоже лишней не будет, ремень опять же…

– Надо бы похоронить хрестьянина, – вертя в руках заляпанную кровью красноармейскую книжку, сказал Федор, – вишь, как и тебя, Степаном звали.

Степан, которому такое совпадение пришлось не по душе, только кивнул: действуй, мол, а в ответ проронил:

– Осмотреться бы надо…

Его интересовало, что же здесь все-таки произошло, и почему труп только один. Обшарив все вокруг, найдя несколько стреляных гильз и обнаружив много посеченных пулями прутиков осинового молодняка, Степан окончательно уверился, что здесь был бой. Скорее всего, небольшой отряд наших окруженцев, прижатый к болоту, попал здесь в засаду, и отстреливался до последнего, а немцы, как и положено, по военной науке, закидали их гранатами. Трупы потом собрали и вывезли, кстати, это обстоятельство говорило о том, что с немцами были и полицаи, которые собирали трупы красноармейцев для отчетности. А вот этого солдатика, тезку этого самого, просто не нашли под папоротниковым кустом; почему не нашли, да кто их знает, может дело в потемках уже было. В любом случае опять Господь без помощи не оставляет.

Федор орудовал штык-ножом, откапывая неглубокую, лишь бы земелькой потом присыпать, яму для геройски погибшего Степана.

– Давай, сменю, – живой Степан протянул руку за штыком.

***

Сумерки сгущались, когда из-за деревьев показалась добротная бричка на мягких рессорах, почти неслышно катившаяся по лесной дороге прямо к хутору, возница был один, на правой руке отсвечивала белизной повязка, судя по всему, это и был тот самый Костик, о котором судачили хуторянки. Действительно, возле хаты с дальнего края, он остановил лошадь и спрыгнул с колес. Затем распахнул ворота и завел на двор коня с бричкой. Степан ожидал другого, что приедут двое – мужья обеих баб. Тут что-то не сходилось, если они с одного хутора в полицаях, зачем раздельно ездить, двух коней гонять – неразумно. Хотя всякое может быть, например, в ссоре мужики, или сегодня особый какой-то день, что понадобилось две подводы. Надо ждать дальше, рассудил Степан.

Августовское близкое небо сияло мириадами звезд, полнолуние достигло своего пика, и большая желтая луна обливала хутор и окрестности каким-то нездешним мистическим светом. Степан видел, как через внутренний проход проскочила серая тень во двор Костика, наверное, мать пошла уставшего сыночка проведать. Потом уже в обратном направлении прошли двое, потом снова двое прошли в ближний двор, где жила молодая мать. Минут через двадцать вышли, одна фигура, явно женская, вернулась в центральную усадьбу, вторая фигура – мужская – проскочила до крайней хаты. Кто к кому и зачем шастал, оставалось только догадываться, но, видимо, были у них на то свои причины, все ж таки, они – все свои, почему бы и не пошастать друг к другу. Степану же не давал покоя вопрос о мужике той бабы, что жила в ближней к его ольхе хате: куда он подевался? Почему его нет? Возможно, на дежурстве остался, осенила вдруг его логичная мысль, а точно, ведь, у полицаев должно же быть ночное дежурство, ночные патрули тоже. Может, потому и ходил Костик с матерью к невестке или сестре, кем она там ему приходится, чтобы передать что-то от мужа, оставшегося в ночь на службе. Ну, что ж, если это так, то, выходит, этой ночью в ближней хате хозяина не будет, вопрос – куда идти в раздобытки решался сам собой. Очень скоро огоньки во всех окнах погасли – хутор засыпал. Степан, наконец-то, распрямляя затекшие члены, начал спускаться со своего наблюдательного поста на твердь земную.

***

Предав земле-матушке тело, выручившего их свой смертью, красноармейца, Степан и Федор двинулись вдоль болота, обходя его с правой стороны; шагов через пятьсот Федор, несший винтовку, сдернул ее с плеча, направив на болотную кочку.

– Ты что ошалел? – оторопел Степан. – С лягухами собрался воевать?

– Не-а, – помотал головой Федор, – ты подивись…

Степан вгляделся; это не кочка, это вздутая пузырем командирская гимнастерка. Он смело шагнул в болотную жижу, местами проваливаясь почти до колена, подобрался к новой находке. Перевернул. В лицо глянуло черное изъеденное месиво. Подхватил труп под мышки и потянул его к сухому краю болота.

– Старлей, – сказал оставшийся на берегу, чтоб не мочить ботинок, Федор.

– Видать, из одного отряда, – предположил Степан.

В правой руке был зажат немецкий Вальтер, последнее оружие красного командира.

– Хорошая игрушка, – сказал Степан, завладев пистолетом, в магазине которого было целых шесть патронов, – только два раз стрельнуть и успел.

– Да-а, что-то тут было, – протянул Федор.

– Слышь, Федька, ты вроде как при оружии уже, так что пистолет мой будет. Не возражаешь?

Федор возражать не стал, он из пистолета-то и не стрелял ни разу, с винтовкой ему было привычнее, нихай Степка балуется, он любит новизну всякую.

На командире оказались и сапоги, пусть насквозь мокрые, но что сделает вода хорошему хрому, надо только просушить и ходи – не боись. И этот «трофей» достался Степану, приложив подошву к своей ноге, он удостоверился, что даже чуток великоваты будут, но это не беда – велики, не малы. А вот часы командирские вода попортила, негодные были часы, пришлось выбросить.

– Ну что, Федя, – обратился Степан к другу, – видать день у нас сегодня такой – похоронной командой работать, надобно бы и командирика земле предать…

– Это – да, – согласился Федор, снова снимая с ремня штык.

***

Спустившись с дерева, Степан еще раз прикинул свои действия. «Так, сначала иду в крайний ближний двор. Там надо будет посмотреть, как в хату попасть. То, что на ночь закрываются, это – без сомнений. Однако ж, может, окошко, где приоткрыто, все ж таки, теплынь стоит, может дверь на чепок закрыта, да через щелку как его поддеть можно. Короче, на месте смотреть надо. А, может, и повезет, везло ж сколько раз до сих пор, может, молодка до ветру сама выйдет, хотя это не обязательно, в сенцах может нужду по ночному времени справлять. Главное, чтоб собаки не напали, не на цепи сидят, по свободе ходят. Собаки-то, конечно, не маленькие, но и не сильно, чтоб огромные. Если по одной, то, может, и справлюсь втихаря. Как там Трофим-пасечник учил: руку смело по локоть в горло, за основание языка вцепиться ногтями, а тяжелым чем, вот хоть и пистолетом – промеж глаз, и гавкнуть не успеет, а еще лучше – штык-ножом по горлу. Короче, до бабы добраться надо без шума, ну, и попугать ее, дуру, что, мол, дитенка порешу, если галдеть будет. Бабы – они за детей завсегда боятся. Ну что, пожрать у нее будет, одежа мужнина, думаю, тоже найдется. Может и обрез отдаст, должен где-то лежать захованный. А вот документ и конь с колесами, это у мужа, а его дома в эту ночь не наблюдается. Тогда придется идти до Костика, постращать эту бабу опять же дитенком, чтоб она его на двор вызвала, а там как получится. Конечно, было бы хорошо, если б без смертоубийства обошлось, да, ведь, не загадаешь». Степан полежал в ночной траве, собирая силы на решительный поступок. Ну, все, больше ждать нечего. Он привстал и осторожно, нагнувшись как можно ниже, потрусил в сторону хутора.

***

Болото оказалось большое, вообще-то, казалось Степану, здесь – в Белоруссии, как нигде много болот – сырая земля. Топали вдоль топи долго, хорошо, что в августе уже не так много комаров да оводов, окажись ты тут где-нибудь в конце мая или в июне – съели бы заживо. Ближе к вечеру вышли к старой гати, уходившей в вечерний туман, покрывавший болото.

– Ну, что, рискнем перейти? – задал вопрос Степан.

– А если встренимся с кем на гати, – поосторожничал Федор, – в болото ж не прыгнешь.

– Днем точно с кем-нить встренимся, а вот в вечор, может и проскочим. Кто будет в ночь по болотам шляться?

– Только мы с тобой.

– Ну, так идем…

Старые осклизлые бревна, местами залитые болотной жижей, иногда вибрировали под ногами, давая понять, что там – внизу страшащая пропасть, которая без раздумий заберет любую жизнь, чтобы растворить ее навеки в своей бездонности. Шли до самой темноты, и когда она – ночная тьма – полностью поглотила болото, они продолжали идти, осторожно ступая по незнакомому пути. Тут еще как нарочно, натянуло туч, и, несмотря на полнолуние, стало темно, как в ту ночь, когда гоголевский черт украл с неба Диканьки месяц. И, как награду, в едва брезжащем рассвете, они увидели край болота, гать кончалась, и почти сразу вырисовывался живописный сухой песчаный холм, поросший сосняком.

– Выбрались, – Федор растянулся на сухом, даже ранним утром, хвойном настиле.

– Не, Федь, погодь, вставай, пошли в край. Давай отойдем от гати хоть на полкилометра. Какая-никакая, а все ж таки – дорога, а нам с тобой смерть, как отоспаться надо.

– Ну, пошли, – Федор нехотя поднялся, подчиняясь железной логике спутника.

Пройдя метров пятьсот-семьсот, уставшие окруженцы вышли к живописному берегу маленького лесного озерца. Здесь, под песчаной кручей, под переплетением корней старых мощных деревьев, они и устроились на «утреннюю» ночевку.

Они не проспали и двух часов, когда их разбудило тарахтение мотоцикла. Метрах в пятидесяти от себя, как раз на голом пригорке, они увидели трех немцев, приехавших сюда на том самом – еще продолжающем тарахтеть – мотоцикле. Гитлеровцы весело о чем-то переговаривались на своем резком языке, шутили и смеялись. Бросалось в глаза, что немцы были с удочками.

– В рыбу приехали, – прошептал Федор.

– Сейчас нас за лозняком не видят, – ответил Степан, – а как к озеру спустятся, вон туда, самое место для рыбаля…

– Да, – согласился Федька, – я б тоже там стал.

– Ну, вот и смотри – оттуда мы с тобой, как на ладони.

– Беда, – протянул Федор.

Немцы, постелив на траву что-то вроде одеяла, выкладывали съестные припасы; видимо, у них здесь был намечен кроме рыбной ловли еще и пикничок.

– Жрать собрались, сволочи, – шепнул Федька, глотая голодные слюни.

– И не боятся в лес втроем ездить, – ответил Степан.

– Суки, – выразил свое к ним отношение Федька.

А, между тем, один из фрицев, взяв в руки удочки, направился к озеру, как раз в то место, о котором только что толковал Степан. Немец с удочками был без оружия, но, увидев красноармейцев, он поднимет крик, и тогда… Времени на раздумья не оставалось.

– Федь, – зашептал Степан, – этого пока ну его на хер, потом добьем. Ты бери того длинного, что с мотоциклом возится, а я – который поменьше, видишь, сука какая – автомат с шеи так и не снял. Как чует что-то. Давай на счет – раз, два, три!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.