Андрей Соболь: творческая биография
Диана Ганцева

© Диана Ганцева, 2025

ISBN 978-5-0056-5864-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

– Девушка, у вас перевес 12 килограмм. На стойке вон там оплачивайте и к нам с чеком за посадочным без очереди.

Я стояла с квитанцией в руке у стойки регистрации в Домодедово, возвращалась со стажировки в Еврейском университете в Иерусалиме – каких-то два часа перелета, и я дома. Но будет ли этот перелет?.. Я точно знала, что денег у меня нет – совсем. Перевес в планы не входил, я забыла о нормах багажа на наших авиалиниях. Начало нулевых – ни сотовых телефонов, ни мобильных платежей. Шансов нет.

– Подождите, вы же «Уральские авиалинии»?

– Да, и что?

– Так у вас в Кольцово тоже офис есть. Давайте я прилечу и там сразу оплачу? Понимаете, сейчас у меня с собой денег нет столько, а там меня встречать будут, и я сразу эту квитанцию оплачу.

– Так не положено. Я без чека вам посадочный не выдам.

Первая попытка не прошла – непробиваемый сервис. Может, с пассажирами повезет больше?

– Извините, вы мне на 2 часа денег не одолжите? Мне багаж оплатить, а в Кольцово я сразу вам все верну. Мы ж в одном самолете полетим, я никуда не денусь.

Каменные лица, легкие усмешки, откровенное презрение. Регистрация уже почти закрыта, очередь рассосалась. Возвращаюсь к стойке:

– Девочки, милые, ну ведь должен же быть какой-то вариант?

– Мы решения не принимаем, у нас инструкция. Вон начальник смены идет – попробуйте с ним поговорить.

Бросаюсь к проходящему мимо высокому мужчине в синей форме:

– Добрый вечер! Только вы можете меня спасти!

– Что у вас?

– У меня перевес, а денег нет. Я могу оплатить в Кольцово, после прилета – меня встретят, и я сразу оплачу, но нужно ваше распоряжение. Вы же можете?

С тяжелым вздохом он обводит меня взглядом и кивает в сторону двух набитых сумок с бумажными «браслетками» израильской авиакомпании:

– Шмотки?

– Книги…

Бровь удивленно взлетает вверх, недоверие в глазах. Открываю сумку – со скрипом разъезжающаяся молния обнажает обложку книги по мультикультурализму на английском и пачки ксерокопий, аккуратно разложенные по пакетам.

– И зачем?

– Я диссертацию пишу, со стажировки лечу в Иерусалимском университете. Это книги, которых у нас нет, а мне они для работы нужны. Вы мне просто дайте возможность по прилету багаж оплатить.

Он взял мою квитанцию, быстро на ней расписался и вернул мне:

– Счастливого полёта!

Через всю квитанцию размашистым почерком были написаны три слова: «Пропустить без оплаты» и подпись.

Это только один эпизод, хранимый моей памятью. А их были десятки. Маленькие чудеса, совершавшиеся на протяжении всех трех лет, что я работала над диссертацией, ставшей книгой, которую вы держите в руках. Десятки людей, без поддержки которых эта работа не могла бы состояться, и эта книга никогда не была бы ни написана, ни опубликована.

Андрей Соболь стал героем моей диссертации случайно. Все свои студенческие работы я писала по творчеству Бунина – влюбилась в его тексты, самозабвенно исследовала, умудряясь видеть и улавливать то, что до меня замечено не было. Как-то после защиты курсовой, где я писала о рассказе «Легкое дыхание» – уж более изученное вдоль и поперек произведение сложно найти – профессор Татьяна Александровна Снигирева произнесла слова, которые как самый мощный комплимент я помню до сих пор: «Дайте ей 3 страницы текста – она напишет вам 300 страниц анализа». Меня нисколько не смущала «научная конкуренция», я была уверена, что продолжу исследование прозы Бунина и в аспирантуре – планов было громадьё, еще столько мотивов и художественных категорий осталось вне моего внимания. Но после защиты диплома профессор Вера Васильевна Химич из приемной комиссии мягко намекнула, что «тему лучше бы сменить», потому как «буниноведов» у нас в университете и так избыток.

Два дня до подачи документов в аспирантуру – и ни одной идеи. Мой научный руководитель Мария Аркадьевна Литовская, которую я поймала в коридоре у кафедры и озадачила вопросом о новой теме, задумчиво потерев подбородок, произнесла: «Вот что, Диана, у Катаева в повести „Уже написан Вертер“ есть такой персонаж – Серафим Лось, писался он с Андрея Соболя. Слышали о таком? Вот и никто не слышал, так что новизна исследования обеспечена. Посмотрите его тексты – вдруг он вас заинтересует?»

Интернет в конце 90-х был в зачаточном состоянии, и я бросилась в библиотеку УрГУ – книгу Катаева мне там выдали, а вот произведений Андрея Соболя не нашлось. Отправилась в Белинку с ее отделом редких книг, но и там меня порадовали только парой рассказов в сборниках и тоненькой брошюркой про каторжную жизнь. «Ого! – подумала я. – История обещает быть интересной!» Текстов нет, информации о писателе – никакой, кроме полухудожественных свидетельств Валентина Катаева. Отличный вариант! Так я взялась за творчество Андрея Соболя, понятия не имея о его произведениях, ничего не зная о его биографии – исключительно из любопытства и искательского азарта. И «поисковый инстинкт» меня не подвёл! Путь предстоял непростой, извилистый, заведший меня из Екатеринбурга в Москву и Петербург, а потом и в Иерусалим.

Знакомство с Соболем началось с загадок. Сначала выяснилось, что имен, фамилий и документов у него было как у заправского шпиона. Андрей Соболь по метрике оказался Израилем Моисеевичем Собелем, а в кругу друзей и домашних – Юликом. При этом в некоторых источниках его путали с одним из его приятелей, театральным и литературным критиком Юрием Соболевым. Созвучность их фамилий разошлась по анекдотам: «Вместе или отдельно бывали Андрей Соболь и Юрий Соболев. У кого-то из них был к тому же, помнится, ординарец Собольков…» (М.О.Чудакова «Жизнеописание Михаила Булгакова»). В литературу он входит под псевдонимом Андрей Нежданов, а в 1915 году тайно возвращается из Европы, где 8 лет прожил нелегальным эмигрантом, в Россию с паспортом на имя Константина Виноградова.

Затем оказалось, что юношеская биография моего героя достойна приключенческого романа. К двадцати семи годам он уже исколесил всю Россию от Перми до Нижнего Новгорода, от Иркутска до Мариуполя, то мальчиком-подручным на пароходе, то в составе опереточной труппы, то «в кандалах, с сотней уголовных», отправленных по этапу в Сибирь; успел поработать агитатором в еврейской политической партии: «разъезжал по еврейским городкам и местечкам, очень милым еврейским девушкам рассказывал о французской революции, „разъяснял“ Энгельса, цитировал Блосса»; прошел несколько тюрем: Мариупольскую, Виленскую, Бутырки, Александровский централ и Горный Зерентуй, и самую страшную царскую каторгу – Амурскую колесную дорогу или, как ее называли заключенные, «Колесуху»; объездил нелегальным эмигрантом «весь Запад», в его маршрутном списке Рим, Брюссель, Париж, Мюнхен, Ницца, Копенгаген, Сан-Ремо и маленькая деревушка на итальянской Ривьере Cavi di Lavagna, где члены боевой организации партии эсеров, среди которых был и А. Соболь, «на горе St. Anna расстреливали ежедневно картонное чучело: готовились к поездке в Горный Зерентуй, чтобы убить начальника каторги за смерть Сазонова».

Он горел идеей революции и народной справедливости. Всегда стремился в гущу событий, но как-то однажды… Или это было не вдруг и понимание пришло постепенно – с чувством внутренней боли и страшного душевного надрыва. Весной 1916 года под именем Александра Александровича Трояновского Андрей Соболь был направлен на Кавказский фронт, а в августе 1917 года, окончив школу прапорщиков в Петрограде, уехал на Северный фронт комиссаром Временного правительства: «Три месяца я был в солдатской гуще, три месяца я „уговаривал“ – от полка к полку, от дивизии к дивизии – три месяца напряжения, муки, горести и обид – и так ощутительно-близко видел, как разворачивается великая всероссийская водоверть. В ночь на 30 октября в городишке Вейзенберг я получил кулаком в грудь на собрании представителей 47 дивизии. А несколько недель спустя на могилевском вокзале я глядел на убитого Духонина; в тот день в опустошенной ставке я по настоящему познал, что такое одиночество и как порой даже смерть желанна». Мечта о революции и справедливости обернулась в реальности страшным вихрем, «всероссийской водовертью», в которой захлебнулась страна и тот самый новый мир, который виделся на обломках старого, но так и не воплотился: «…самое страшное во всем, что окончательно и бесповоротно пришел его величество Хам и тяжелыми сапогами придавил все, плюнув на все…».

Почти 10 лет он будет пытаться найти себя в ошалевшей от революционных событий Москве и в пытающейся прийти в себя от идеологических чисток литературе. Об авторитете Соболя в писательском мире говорит избрание его в 1922 году секретарем Союза писателей. А о популярности свидетельствует тот факт, что в 1927 году, по результатам читательского опроса, Андрей Соболь оказался на первом месте в числе самых любимых писателей. Однако в новой России места для себя он не найдет – 7 июня 1926 года его найдут на Тверском бульваре у памятника Тимирязеву в луже крови и с револьвером в руке. Через несколько часов после этого писатель Андрей Соболь умрет в больнице, а его книги на долгие годы исчезнут с полок книжных магазинов и частных коллекций, будут изъяты из открытого доступа библиотек.

Когда я бралась за творчество неизвестного автора, мне не было страшно – просто нужна была тема, достаточно актуальная, чтобы с ней взяли в аспирантуру. С Соболем меня взяли. Страшно стало потом, когда выяснилось, что его текстов нет ни в одной библиотеке города. И о нем информации тоже не густо.

За несколько дней до защиты меня остановил в коридоре универа кто-то из преподавателей филфака, входивших в академическую комиссию. Я тогда была не в себе от волнения и предстоящего события и, конечно, сейчас не вспомню, кто это был.

– Дианочка, а не могли бы вы мне хотя бы парочку текстов героя вашей диссертации дать для прочтения?

Да, оппоненту я тоже отправляла вместе с диссертацией копии избранных произведений Андрея Соболя.

И так получилось не потому, что автор «вышел в тираж» или не пользовался спросом. В 1927 году, по результатам читательского опроса газеты «Гудок», Андрей Соболь оказался на первом месте в числе самых любимых писателей. Анонсы его произведений печатались в толстых журналах, сборники рассказов, несмотря на неодобрительные рецензии, переиздавались, четырехтомное собрание сочинений выдержало два издания подряд в 1927 и 1928 годах, а читатели в журнальных анкетах о самых читаемых и любимых авторах ставили его имя рядом с С. Есениным.

В начале 1930-х книги Андрея Соболя исчезли из библиотек. Кампании по «чистке библиотечных фондов» проводились в послереволюционные годы регулярно, но стихийно – «по инициативе трудящихся» и «с воодушевлением на местах». «В Московской области изъятые книги переводились в «специальный фонд», в Ленинградской области – в «закрытый», а в Западной области помимо спецфонда был создан фонд «МНД», что расшифровывалось как «Массам не давать» (Евгения Добренко «Формовка советского читателя»). А в регионах «идеологически вредные» произведения часто попросту уничтожались – шли на растопку.

Так что в родной Белинке мне выдали только пропущенную в свое время цензурой брошюрку Издательства Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев из серии Дешевая библиотека журнала «Каторга и ссылка» с воспоминаниями Андрея Соболя о «Колесухе» – царской каторге на Амурской колесной дороге. Собрание сочинений и сборники повестей и рассказов я копировала в Питере – в Российской Национальной библиотеке, копии статей и публицистики, написанной современниками, везла из «Ленинки» – Российской Государственной библиотеки в Москве, а критические исследования, рукописи и воспоминания современников собирала по частным коллекциям, библиотекам и архивам не только России, но и Израиля.

Библиотечные копии стоили немыслимых денег, которых у юной провинциальной аспирантки, конечно, не было. И если бы не гранты и программы Центра научных работников и преподавателей иудаики в вузах «Сэфер», мне никогда не удалось бы не то что завершить, но даже начать работу над диссертацией. Жаль только, что не сделала на память копию первой страницы хотя бы одной книги со штампом «СПЕЦХРАН».

В аудиторию, где проходил отчетный семинар по стажировке студентов и аспирантов из стран СНГ в Еврейском университете в Иерусалиме, я ворвалась, опоздав на полчаса.

– Ну? – с немым вопросом во взгляде смотрела на меня Ленка: мы жили с ней в одной комнате, и только она знала, куда я уехала с утра пораньше.

– Нашла!!! – шепот не в силах был скрыть моего ликования. – Я нашла! – в руках я держала черную пластиковую папку со стихами Андрея Соболя, которые почти сто лет считались утраченными безвозвратно.

Уже год работая над диссертацией и объехав центральные библиотеки Петербурга и Москвы, я выудила все, изданные в России произведения Андрея Соболя. В моем личном рабочем архиве хранились копии 4-х томов Собрания сочинений, разрозненных изданий романов и повестей, сборников рассказов, брошюрок Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, статей и ранних рассказов, опубликованных в дореволюционных журналах еще под псевдонимом Андрей Нежданов, и даже переписанные от руки хранящиеся в ИМЛИ черновики неопубликованных произведений. И ни одного стихотворения.

Я на них, признаться, с самого начала не особо и рассчитывала. Но найти неизданные рукописи своего автора – какой исследователь не мечтает об этом? Из автобиографических заметок Андрея Соболя было известно, что стихи он начал писать четырнадцатилетним мальчиком, сбежав от семьи из Шавли, захолустного городка Ковенской губернии, и оказавшись в далекой Перми. Некоторые из них изредка печатались в местных газетах «Пермские губернские ведомости» и «Пермский вестник» и часто читались на заседаниях теоретического сионистского кружка «Бней Цион». Содержимое архивов и библиотечных хранилищ тогда еще не оцифровывалось и не выкладывалось в сеть, а ехать в Пермь за свой счет с неясным результатом я не рискнула. Попробовала поискать Пермские дореволюционные издания во время стажировок в Москве и Петербурге, но безуспешно. Даже если бы и нашла – перелопатить все подшивки двух изданий за несколько лет в поисках пары стихотворений представлялось чистым безумием. Тем более, это были бы уже опубликованные стихи…

Вот если бы удалось найти ту тетрадочку со стихами, что он писал в тюрьме и на каторге! О ее существовании я узнала тоже из автобиографических записей Андрея Соболя – сейчас уже не вспомнить точно, но где-то он упоминал, что тетрадку со своими стихами, написанными на каторге, и другие бумаги перед эмиграцией оставил кому-то из своих друзей по сионистскому кружку и революционной деятельности, а потом бумаги эти затерялись. На этом я решила тему поиска стихов закрыть и начать с прозы.

В 2000 году я попала на стажировку в Еврейский университет в Иерусалиме, которую ежегодно организовывал Центр «Сэфер» при поддержке благотворительного фонда «Джойнт». Там мне посчастливилось встретиться с Мариной Потоцкой – внучкой Андрея Соболя. Мы встретились с ней в Тель-Авиве по рекомендации моего университетского куратора – профессора Владимира Хазана. И если мне не изменяет память, именно в разговоре с Мариной всплыла история про потерянные рукописи. Как так получилось? Зачем я рассказала об этих стихах и о том, что они были переданы кому-то из друзей, и о том, что одним из возможных этих друзей был человек по фамилии Кауфман – то ли Александр, то ли Борис?

– А я знаю одного Кауфмана, здесь у нас – в Тель-Авиве. Только он – Теодор. Сейчас-сейчас… Да, Теодор Кауфман, председатель Ассоциации выходцев из Китая в Израиле «Иегуд Иоцей Син».

Китая?.. Странно, конечно, но кто знает… Марина пообещала с ним созвониться и уточнить.

Каково же было моё удивление, когда выяснилось, что Теодор Кауфман – сын Абрама Кауфмана, руководителя того самого пермского кружка «Бней Цион», участником которого был и Андрей Соболь!

А представляете, что со мной было на следующий день, когда выяснилось, что в Тель-Авиве в архиве Ассоциации выходцев из Китая в Израиле «Иегуд Иоцей Син» среди папок личного архива доктора Абрама Иосифовича Кауфмана долгие годы хранилась желтая картонная папка без номера и карточки с карандашной пометкой «А. Соболь». А в ней – конспекты сионистской литературы, сделанные членом пермского молодежного теоретического кружка «Бней Цион» Юсей Соболем, рукопись его доклада по решению еврейского вопроса и более двадцати стихотворений, подшитых в аккуратные тетрадочки и написанных на маленьких клочках бумаги в Александровском централе или в Горном Зерентуе, частью прекрасно сохранившихся, временами практически нечитаемых, но в большинстве своем никогда и нигде не печатавшихся.

Ранним утром, несмотря на назначенный отчетный семинар, на первом же автобусе я рванула в Тель-Авив. И уже через три часа прижимала к груди заветную папку с копиями никогда ранее не издававшихся стихов Андрея Соболя. Я нашла!

Именно с них я начала исследовать первые шаги будущего известного писателя Андрея Соболя в литературе. Эти ученические стихи – скорее юношеская проба пера, своеобразный лирический дневник духовных переживаний, летопись внутренней жизни автора – мальчика-подростка, начинающего свой жизненный путь, ищущего нравственные ориентиры, пытающегося определить свое место и призвание в этом мире.

Мне же он сам и герои его книг оказались удивительно созвучны своим мироощущением – силой любви и мерой ответственности. Главное в нем – личность вне политических и социальных масок, человек как таковой и его «готовность сознаться, готовность отвечать за все, что свершилось при твоем (пусть даже бессознательном) участии». Варлам Шаламов писал о нем: «Совесть русской интеллигенции, принимающей ответственность за всё, что делается вокруг».

С одной стороны, главная и изначальная целевая аудитория моего исследования – это филологи, профессиональные исследователи литературы, студенты гуманитарных факультетов. Как было написано в заключении диссертационного совета, «изучение биографии и художественного наследия малоизвестного писателя второго ряда, осмысление художественных особенностей его творчества будет способствовать детализации объективной картины историко-литературного процесса первой трети ХХ века».

С другой стороны, и предлагаемая монография и само творчество Андрея Соболя могут быть интересны для исследователей души человеческой – коучей, психологов и психотерапевтов. Произведения Андрея Соболя предельно автобиографичны – ткань собственной жизни он расплетал на нити событий и сюжетов, чтобы сплести из них художественные полотна своих повестей и рассказов. Образы, мотивы, сюжетные повороты кочуют из произведения в произведение, обрастая новыми подробностями, обретая новые смыслы. И это удивительная возможность – наблюдать, как из реальности рождается вымысел, как ткань жизненных событий и обстоятельств преображается творческим сознанием человека и ложится в основу текста.

И, наконец, с третьей стороны – я хочу, чтобы эту книгу прочитали все мыслящие люди, интеллигентные, образованные, деятельные, все, кто думает о судьбе своей страны и хочет сделать жизнь в ней лучше. Герои Соболя – мечтатели о новой России, деятели, активисты, решившиеся на преобразования, но ставшие слепой силой и сметенные в конце концов вихрем перемен. Каждый из них в какой-то момент оказывается в той ситуации, в которой оказались сейчас мы все с вами – перед лицом ужасающих событий, которые не ими были созданы, но молчаливыми участниками и свидетелями которых им приходится быть, оставаясь в этой стране.

Каждое поколение, оказавшееся в ситуации «распалась связь времен», ищет свою точку опоры, свои основания жить. И сам Андрей Соболь, и его герои ищут ответа на вопрос, который на свой лад формулировали и Платон, и Шекспир, и Герцен, и Достоевский…

Каждый из них задается одним единственным вопросом – как жить дальше? Их ответ меня не устраивает, и, думаю, не устроит он и вас, но это тот самый опыт предыдущих поколений, который мы можем не повторять. Мы можем прожить его, окунувшись в художественный мир текстов Соболя, осознать и сделать свой выбор, найти свои ответы.

Диана Королькова (Ганцева)

Введение

История литературы жестока: она писателя стремится загнать в мелкий шрифт, сделать контекстом, фоном, уложить в схему, в эпоху.

С. Шершер

В литературных исследованиях последних лет отчетливо проявляются две взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, ведется активное накопление и введение в научно-исследовательский оборот материала, ранее недоступного или попросту изъятого по идеологическим и иным соображениям. Предпринимаются попытки описания состава литературы начала ХХ века, внутрилитературных связей и общекультурного контекста, обусловившего движение литературного процесса.

Этим вызвано появление ряда работ, посвященных как рассмотрению конкретных явлений литературной жизни, анализ которых позволяет выявить специфические закономерности литературного процесса первой трети ХХ века (Д.М.Фельдман «Салон-предприятие: писательское объединение и кооперативное издательство „Никитинские субботники“ в контексте литературного процесса 1920-1930-х гг.»; Г.А.Белая «Дон-Кихоты 20-х годов: „Перевал“ и судьбы его идей» и др.), так и исследованию творчества отдельных писателей, оказавших существенное влияние на формирование художественного сознания и языка эпохи (М.О.Чудакова «Жизнеописание Михаила Булгакова», А.В.Михайлов «Мир Велимира Хлебникова», А.К.Жолковский «Зощенко: поэтика недоверия», А.К.Жолковский, М.Б.Ямпольский «Бабель/Babel», Г.Г.Амелин, В.Я.Мордерер «Миры и столкновения Осипа Мандельштама» и др.).

С другой стороны, значительную роль играют типологические работы, выявляющие основные направления литературного развития, прослеживающие динамику определенных художественных течений и стилевых тенденций (М.М.Голубков «Русская литература ХХ века. После раскола», В.В.Заманская «Русская литература ХХ века: проблема экзистенциального сознания», В.В.Эйдинова «Антидиалогизм» как стилевой принцип русской «литературы абсурда» 1920-х – начала 1930-х гг.» и др).

Создание объективной картины историко-литературного процесса требует не только исследования художественного наследия писателей так называемого первого ряда (М. Булгаков, Е. Замятин, И. Бабель, М. Горький, А. Толстой, В. Маяковский, С. Есенин, О. Мандельштам и др), но и переосмысления творчества авторов, не осуществивших значительных прорывов в своем творчестве, но составлявших ту литературную среду, которая обозначала проблематику времени, устанавливала критерии и ориентиры, в определенной степени задавала направление и степень влияния литературы на духовную жизнь общества в целом (В. Зазубрин, С. Малашкин, Д. Стонов, А. Тарасов-Родионов, Л. Гумилевский, Ю. Слезкин, А. Неверов, Л. Островер, С. Ауслендер и др.)

Тем более актуальным представляется нам обращение к фигуре Андрея Соболя, писателя, который не стал в 1910-1920-е гг. законодателем литературной моды, но в жизни и творчестве которого отчетливо прослеживаются значимые веяния времени.

В восприятии критики, как начала века, так и современной, Андрей Соболь предстает одним из многих, но хороших писателей, частью общего потока литературы «о времени и о себе», упоминается среди имен более или менее известных, но не удостоенных пристального внимания¹. М. Осоргин писал об А. Соболе: «Он никогда не был модным или очень известным писателем, хотя в кругах литературных был популярен… Соболя скоро забудут, а может быть уже забыли, хотя он был лучше и оригинальнее многих»². Он оказался прав. До сих пор нет сколько-нибудь полных изданий его произведений, нет монографических исследований творчества писателя, чье имя тем не менее постоянно упоминается в различных работах по истории литературы 1920-х годов³. Обращение именно к этой фигуре литературного процесса тем более важно, что современники писателя отмечали удивительную типичность его творчества для художественного сознания времени: «Соболь, конечно, фигура не менее типичная, чем Сергей Есенин. Распад интеллигентского сознания, крах целой идейной полосы и целого поколения в истории русской общественной мысли и общественного движения, – все это нашло в Соболе талантливого и чуткого изобразителя»⁴. Таким образом, можно предположить, что исследование творчества А. Соболя есть одновременно и исследование «срединного», «типичного» художественного сознания эпохи.

Косвенным подтверждением тому служит и тот факт, что в 1910-1920-е годы А. Соболь был яркой фигурой литературной жизни России, и его произведения пользовались успехом у различных групп читателей. В 1927 году, по результатам читательского опроса газеты «Гудок», А. Соболь оказался на первом месте в числе самых любимых писателей⁵. Анонсы его произведений печатались в толстых журналах, сборники рассказов, несмотря на неодобрительные рецензии, переиздавались, четырехтомное собрание сочинений выдержало два издания подряд в 1927 и 1928 годах, а читатели в журнальных анкетах о самых читаемых и любимых авторах ставили его имя рядом с С. Есениным⁶. Основываясь на этих фактах, мы можем утверждать, что обращение к творчеству А. Соболя весьма продуктивно с точки зрения социологии литературы, так как позволяет нам говорить о художественных приоритетах и литературных вкусах читающей публики 1910-1920-х гг.

Исследование биографии А. Соболя, в частности его деятельности в литературных и окололитературных кругах, где он занимал весьма достойное место, добавляет новые факты в изучение общего историко-литературного процесса. А тексты А. Соболя, сохранившие не только массу бытовых подробностей жизни пореволюционной эпохи, но и само прерывистое и неровное дыхание времени, могут быть интересны и в сугубо историческом аспекте, поскольку рисуют перед нами жизнь не сухими строками документов, но живым языком своего времени во всем ее естестве⁷. Даже лишенные особого художественного мастерства они, по мнению Ю. Соболева, «представляют огромную ценность. Для тех, кто станет изучать нашу эпоху, нашу героику и наши будни, эти страницы предстанут во всей своей боли, во всей своей муке»⁸.

Произведения А. Соболя были забыты последующими поколениями отчасти из-за идеологически жесткой критики, которая заклеймила писателя «правым попутчиком» и обвинила его в упаднических настроениях, после чего чтение его произведений стало представляться чем-то крамольным, отчасти потому, что произведения А. Соболя касались актуальных тем и проблем современной ему жизни, которые оказались невостребованными новым поколением читателей, отчасти из-за того, что избранный им художественный язык воспринимался уже как устаревший.

Обращаясь сейчас к творчеству А. Соболя и к исследовательским работам, ему посвященным, мы обнаруживаем очень небольшой корпус текстов, который условно можно разделить на два хронологических блока:

– литературно-критические и биографические работы 1910—1920х гг., написанные при жизни писателя или в 2—3 года после его самоубийства в 1926 г.;

– вступительные заметки к публикациям и популярные статьи, появившиеся уже в 1990-е гг. и призванные вновь привлечь внимание к личности писателя и его произведениям.

Литературная критика 1910-1920-х гг. реагировала на текущие публикации А. Соболя и стремилась определить место писателя в современном историко-литературном контексте. При этом решающую роль в оценке содержания произведения и художественного мастерства автора играла субъективность, личная настроенность и идеологическая ангажированность критика.

Начиная с первого появления А. Соболя на страницах журнала «Русское богатство» в 1913 г.⁹, не было ни одного издания произведений писателя, которое прошло бы незамеченным. Однако наиболее пристальный интерес критики вызвали публикации романа «Пыль» (1914—1915 г.), посвященного проблеме революционных террористических групп и национальному вопросу в революции, сборника рассказов «Обломки» (1923 г.) о судьбах интеллигенции, оказавшейся «за бортом» постреволюционной жизни, и воспоминаний о царской каторге «На каторжном пути» (1925 г.).

Особый резонанс в критике вызвал роман «Пыль», в котором автор затрагивал вопросы, актуальные для общественно-политической жизни России 1910-х гг. Эмиграция, подпольные террористические группы, подготовка терактов в России, но главной особенностью романа стали центральные герои-евреи, что позволило, кроме картины страшных лет реакции и развития революционного движения в этот период, создать и картину национальных взаимоотношений в русском интеллигентном обществе, и в частности – в революционной среде. Именно трактовка А. Соболем национального вопроса становится главным предметом обсуждения критики.

Характерно, что во всех статьях писатель рассматривается не столько как создатель оригинальной ткани художественного текста, сколько как проводник некой идеи. Отсюда частые резкие выпады и упреки в ограниченности кругозора, в искажении реальности и в неправильном понимании текущего момента. А для Е. Колтоновской¹⁰, С. Гуревича¹¹ и анонимного автора рецензии в «Русских записках»¹² важен даже не столько сам текст А. Соболя, сколько возможность высказать свою точку зрения на еврейский вопрос.

В целом попытки А. Соболя, находившегося в промежуточном положении между двумя культурами, двумя народами – русским и еврейским, посмотреть на сложившуюся ситуацию объективно привели к тому, что русская критика обвинила писателя в узком национализме и в искажении картины русско-еврейских взаимоотношений, а еврейская – в пристрастном отношении к своему народу и в том, что «роман «Пыль» дает неверное или во всяком случае искаженное представление о судьбах еврейской интеллигенции»¹³.

Другие произведения А. Соболя также вызывали серьезную полемику в общественных и литературных кругах. Спектр читательского восприятия и критических оценок очень четко можно представить себе по реакции критики на сборник «Обломки» (1923 г.), в который вошли роман «Салон-вагон» и рассказы из жизни интеллигенции в эпоху революции и гражданской войны.

Повесть А. Соболя «Салон-вагон» стала заметным событием в литературной жизни Москвы начала 1920-х годов и вызвала массу споров в критике. Об этом свидетельствует М. Чудакова: «В это лето (1922 г.) в Москве читали и обсуждали книгу А. Соболя «Обломки» и особенно повесть «Салон-вагон»¹⁴. Подтверждается это и несколькими переизданиями повести¹⁵, а также многочисленными рецензиями, зачастую прямо противоположными в оценке произведения¹⁵.

Самым первым откликнулся на издание сборника орган Госиздата журнал «Печать и революция», в котором в том же 1923 г. появляется рецензия И.А.Аксенова. Автор этой рецензии, как и других, выражавших официальную, принятую точку зрения, не стесняется в выражениях: «Герои повестей А. Соболя настолько ничтожны, настолько не нужны никому, ни при каком положении вещей, что ломать их и не приходилось: они просто – сор, который не бьют, а подметают»; «одолеть этот сборник вряд ли у кого хватит терпения, а дочитавший будет жалеть о потерянном времени»¹⁷.

Сосредоточенность писателя на определенном типе героя – «бывшего» человека, вырванного из привычной среды силой обстоятельств, сопротивляться которым бессмысленно, и находящегося в постоянном поиске «правды, которой нет имени» – воспринималась И. Аксеновым, С. Городецким¹⁸ и другими критиками как идеологический перекос в сознании автора, а импульсивная, экспрессивная и глубоко субъективная манера письма как следствие «идеологической растрепанности» и «политической расхлябанности».

Критика не столь политизированной прессы была не так агрессивна, однако и здесь чаще всего авторы рецензий ограничиваются поверхностным обзором произведений. Так, в своей рецензии в журнале «Книгоноша» А. Придорогин¹⁹ дает пересказ основных произведений сборника, не делая никаких выводов и заключений. О степени внимательности и аккуратности автора по отношению к рассматриваемым текстам говорит хотя бы то, что главный герой одного из рассказов обретает по его воле новую фамилию: старый барон Фьюбель-Фьютценау становится Фьювен-Фьютценау, а рассказ о старом еврее, пытающемся эмигрировать из России в поисках «земли обетованной» и «своего по праву неба», меняет свое название с «Погреба» на «Погром».

В итоге автор рецензии пытается определить «социальный смысл книги». Но его слова о том, что «жизнь сметает ненужных, недужных людей… и у читателя сама собой (т.е. не без участия автора) возникает мысль о том, что новое, что сметает «обломки», сильнее и имеет большее право на существование»²⁰, звучат слишком пафосно и натянуто. Возможно, это попытка хоть как-то притянуть тексты к нужной идеологической позиции или просто нежелание критика увидеть истинный смысл произведений.

Современная писателю критика, озабоченная прежде всего идейным содержанием повести и «идеологическим багажом»²¹ ее автора, целиком и полностью сосредоточилась на содержании произведений, пытаясь выявить их революционность/контрреволюционность, оставив в стороне вопросы формы воплощения этого содержания как выражения активного ценностного отношения автора-творца.

Однако не для всех критиков идеологически выдержанное содержание было главным критерием в оценке произведения. П. Жаров в своей рецензии, опубликованной в журнале «Красная новь», рассматривает книгу А. Соболя «Обломки» как «симфонию стихии рока»²², как попытку услышать и запечатлеть ту самую «музыку революции», о которой писал А. Блок. Автор рецензии не пересказывает сюжеты произведений, но стремится передать общее впечатление, дать почувствовать специфическую текстуру книги А. Соболя: «Здесь в большое, увлекательно-излитое и живо выписанное полотно втянута старая, превращающаяся Россия, ее движущаяся масса: армия, тыл, беженцы, народ, – в гремучей пестроте и движении, в многоличии и многообразии стройно несущихся хоров, общего – вблизи распадающегося на единицы, на множество, на отдельности, на неповторимости, на лица, на единственное, однажды пережитое чувство»²³. При этом П. Жаров, в отличие от других критиков, рассматривает произведения А. Соболя в неразрывном единстве формы и содержания – говоря о том, что написано, он обязательно обращает внимание на то, как это написано, отмечая «превосходный эпический такт: спокойствие, мерность, сгущенность и нужный эпитет»²⁴. Но особое значение для нас имеет то, что П. Жаров делает попытку определить место А. Соболя в литературном контексте, помещая его на границе между реалистами и экспрессионистами и указывая на «генетическую связь» с Л. Андреевым, А. Блоком и Ф. Достоевским.

Большинство рецензентов ставили художественное мастерство писателя в прямую зависимость от его идеологической позиции, именно поэтому безоговорочно была принята только беспроигрышная по выбранному материалу автобиографическая повесть «На каторжном пути». Уже через месяц после выхода повести в свет появились газетные анонсы и журнальные рецензии А. Лежнева, Ю. Соболева, К. Злинченко, А. Придорогина²⁵. Все они были построены по одной схеме и утверждали практически одни и те же тезисы: в ряду литературы, обличающей жестокость царского режима, появилось еще одно незаурядное произведение, его новизна в том, что автор описывает не героическую борьбу и эффектные массовые выступления, а вереницу страшных будней каторги и ссылки, и в заключение – особая актуальность произведения и его значение в воспитательной и пропагандистской работе среди молодежи, которая «знает ужасы каторги лишь понаслышке»²⁶.

При этом рецензии изобилуют идеологическими клише и штампами того времени: каждый считает своим долгом упомянуть о «светлых образах революционеров-мучеников» и «озверевших надзирателях», о «карательном быте дореволюционного прошлого» и «революционной ненависти к сокрушенному полицейски-самодержавному строю».

Полностью фокусируясь на содержательной стороне произведения, авторы статей практически не говорят о художественном мастерстве писателя. И лишь А. Лежнев в своей рецензии, опубликованной в журнале «Красная новь», упоминает о «незаурядных литературных достоинствах» книги: «Расположение материала, сильные мазки, отбор характерных и многоговорящих подробностей – все это показывает уверенную и смелую руку», хотя «в лиризме Соболя чувствуется неврастеничность и развинченность»²⁷.

Самоубийство писателя в 1926 году породило всплеск интереса к его жизни и творчеству. В 1926—1928 гг. появляется ряд статей – воспоминаний и материалов к биографии: Я. Д. Баум «А. Соболь перед военным судом», А. Бонишко «А. Соболь», Э. Родин «Мои воспоминания об А. Соболе», Б. Файвуш «Об А. Соболе» и др. А в критической литературе делаются попытки связать биографию с творчеством и объяснить произошедшую трагедию через произведения писателя. Кроме того, в это время появляются первые и, к сожалению, оставшиеся последними, серьезные исследовательские статьи—монографии: Д. Горбов «Дневник обнаженного сердца», Зел. Штейнман «Человек из паноптикума».

Д. Горбов в своей работе выделяет две главные линии, две основные темы творчества писателя. О первой говорят даже сами названия многих произведений: «Люди прохожие», «Мимоходом», «Салон-вагон», «Последнее путешествие барона Фьюбель-Фьютценау». Это «тема движения, более или менее стремительной смены»²⁸. При этом Горбов отмечает характерную особенность этого движения – «невольность и вынужденность». «В лучшем случае, это – рывок из безысходности, притом чаще всего неудачный», это «динамика предельного смятения, а не активного порыва»²⁹. Доминирующим положением динамического начала обусловлена и «импульсивная, резко импрессионистическая, глубоко субъективная» манера письма, так как, по мнению Д. Горбова, «раскрытие сознания, катастрофически сдвинутого со своих основ, кинутого в водоверть и пытающегося отстоять себя в отчаянной борьбе со стихией» требует именно такого «вывихнутого», как бы «растрепанного»³⁰ стиля. И вторая тема – это тема дома, «земли обетованной», маленького приюта для уставшего странника. Д. Горбов видит цель всякого движения в произведениях А. Соболя в попытке найти это неизвестное пристанище, в попытке обрести успокоение.

Зел. Штейнман пытается найти причину того, что Андрей Соболь оказался непонятым и не принятым критикой и читателем, «который в массе своей делает сейчас книжную погоду», и усматривает ее в том, что все герои Соболя – «беспочвенники». Нынешнему читателю, пишет Штейнман, «нужен герой большой, пусть даже сложный, но ортодоксальный», который «должен красиво жить, умно жить и видеть перед собой стоящие того цели», а герои Соболя – «это все люди с плохими нервами и с громадной усталостью. И главное – они вырваны из своей среды»³¹. Зел. Штейнман делает первую, и пока единственную, попытку целостного взгляда на творчество писателя, на материале ключевых произведений определяя основные особенности его творчества, и приходит к выводу о том, что «Соболь – один из тех писателей, на всем протяжении творчества которых неизменно развивается один и тот же определяющий мотив»: «из книги в книгу, местами изменяя свой внешний облик, Соболь идет с одним и тем же индивидуалистическим романтизмом, с исканием все той же «правды, имени которой нет», и с опустошенностью все того же интеллигента, которого революция вышибла из обычной для него колеи, который начал революцию, но споткнулся на первом же ее шагу»³². Отсюда и отсутствие позитивной философии, и эмоциональная непосредственность, и установка на лирическое остранение – все то, что Штейнман объединяет в одном понятии – «импрессионизм».

Несколько лет после смерти А. Соболя его имя еще встречалось на первых строчках в списках наиболее читаемых авторов, на обложках издаваемых книг (А. Соболь Печальный весельчак. Посмертное произведение. – Харьков, 1926.; А. Соболь Собр. соч. в 4 т. – М.-Л., 1927 и 1928 гг.) и в обзорных статьях и монографиях об историко-литературном процессе 20-х гг. (Лежнев А., Горбов Д. Литература революционного десятилетия. – Харьков, 1929). Но поскольку Соболь-художник «очень часто расходился с запросами читательской массы, не попадая в тон современных «конструктивных» требований»³³, интерес к его произведениям, спровоцированный во многом трагической смертью писателя, вскоре угас. Таким образом, критическое и литературоведческое осмысление творческого наследия А. Соболя уже к началу 1930-х гг. утратило свою актуальность на фоне текущего момента литературного развития.

Современное литературоведение обошло вниманием наследие писателя, хотя его творчество представляет обширный материал для исследования. А. Соболь является автором многочисленных рассказов и повестей, большинство из которых вошли в 4-томное Собрание сочинений писателя (1927 г.) («Салон-вагон», «Люди прохожие», «Мемуары веснущатого человека» и др.), романов «Бред», «Пыль», нескольких книг воспоминаний и разрозненных пьес.

В 1980-1990-е годы на волне интереса к трагическим судьбам забытых писателей прошлых лет и их творчеству произведения А. Соболя вновь начали появляться на страницах популярных общественно-публицистических и литературных журналов – «Литературная Россия», «Огонек», «Октябрь»³⁴. Предваряли эти публикации небольшие заметки, призванные отчасти удовлетворить естественное любопытство читателя в отношение жизни и творчества автора³⁵. В большинстве своем это были беглые наблюдения над произведениями, которые репрезентативны как факт нашего ограниченного знания отечественной словесности, но мало интересны в научном плане.

Попытки биографического исследования предпринимала Саломея Хлавна, располагающая значительными материалами, касающимися жизни писателя. Ее статьи «Обожженные лавой», «Снято Овсянико-Куликовским по просьбе Бунина… или История одного конфликта»³⁶, написанные с привлечением рукописей статей и писем А. Соболя, раскрывают подробности его биографии 1917—1921 гг.

Время от времени имя А. Соболя появляется в различных историко-литературных исследованиях, но всегда исключительно как принадлежность ряда³⁷, как некая фоновая фигура, в сопоставлении с которой раскрывается более яркий писательский образ.

Однако до настоящего времени непосредственно посвящена творчеству А. Соболя лишь одна работа литературоведческого характера – статья С. Шершер «Поэтика отчаяния»³⁸. Статья представляет собой своеобразный опыт прочтения повести А. Соболя «Салон-вагон», однако автору удается не только выявить некоторые особенности соболевской поэтики, проявившиеся в данном конкретном произведении, но и уловить основные моменты специфики личности и творческой индивидуальности писателя, тем самым выделив его из общей писательской массы начала ХХ века.

Прежде всего С. Шершер обращает внимание на то, что биография А. Соболя – «это не просто типичная биография российского человека начала ХХ века, а ее сгусток, ее супервариант»³⁹. Он настолько герой своего времени, что не ищет другого для своих произведений и пишет образ современника с себя, попадая в десятку. Но постоянное стремление «подделать себя под эпоху», «быть как все, быть со всеми» при том, что «ближе был ему отдельный человек со всеми его переживаниями»⁴⁰, явилось причиной трагической раздвоенности писателя, ставшей знаком его личной и творческой судьбы.

По мнению С. Шершер, А. Соболь находит для описания своего раздвоенного, раздробленного мира наиболее адекватный образ – зеркало, которое подсказывает и метод: «оно начинает дробить – или по меньшей мере двоить – все, что попадается на его пути: от раз-двоения отраженного в нем персонажа – до у-двоения слов, предметов или явлений»⁴¹. Исходя из этого, автор статьи выявляет основной стилевой прием А. Соболя – повтор: от повтора отдельных слов («еле-еле», «дробно-дробно», «летит-летит» и т.д.) до повтора фраз («строгими мерами как…»), от повторяющихся из произведения в произведение образов героев до «многочисленных близнецов фактически одной повести»⁴². И все эти повторы в конечном итоге рождают неповторимый ритм прозы писателя. Неповторимый даже при том, что в двадцатые годы ритмическая проза стала общим местом. Причина этого в том, что для Соболя ритм его прозы – не «шум времени», не отзвук внешнего мира, а «малый след, осколок, выброс той внутренней музыки, постоянно звучащей, дрожащей, дребезжащей в нем»⁴³. С. Шершер считает ритмическую прозу А. Соболя не данью литературной моде своего времени, но естественной и единственно возможной для него формой письма: «Если что и подделывал Соболь, то не наличие ритма, а его отсутствие»⁴⁴.

Бешеный ритм «маленького человеческого сердца» (А.Соболь) рвался из него: «Очень рано – практически с детства – почувствовал Соболь в себе огромный напор разрушительных сил. И чем сильнее был этот внутренний напор, тем яростнее пытался противопоставить ему жизнь внешнюю, тем ожесточеннее погружал он себя в самую гущу – в страшную гущу! – этой внешней жизни. Никогда, видимо, не боялся ничего – только себя: внутри у него всегда было страшнее, чем снаружи»⁴⁵.

В итоге автор статьи приходит к выводу о том, что проза Соболя воплощает в себе «структуру отчаяния», отдавшись которому он в жизни дошел до самоубийства, а «в литературе – до прозрений и замечательной прозы»⁴⁶. Таким образом, в данной статье намечены основные координаты художественного мира А. Соболя и выявлено возможное направление дальнейшего исследования творчества писателя.

В нашей работе впервые предпринимается попытка целостного рассмотрения творчества А. Соболя в его связи с биографией и личностью писателя. Явление литературной жизни, прежде чем оно будет вписано в определенный контекст и займет свое место в общих исследованиях литературного процесса, само по себе требует подробного описания как исторически развивающееся и обладающее некоторыми специфическими чертами. Отсутствие сколько-нибудь цельной биографии писателя, необходимость хронологически расположить его опубликованные и неопубликованные произведения, одновременно дать хотя бы краткую характеристику некоторым доступным нам текстам писателя побудили нас обратиться к традиционному для недавнего времени жанру критико-биографического очерка, который, по словам А. Саакянц, позволяет «проникнуть в творческую и житейскую психологию творца, рассказать о его быте и бытии, о его трудах и днях одномоментно»⁴⁷. Наш выбор был обусловлен рядом причин. Во-первых, отсутствием сколько-нибудь систематизированных сведений о жизни и творчестве А. Соболя; во-вторых, необходимостью в общих чертах наметить творческую эволюцию и ее характер и, в-третьих, дать очерк наиболее значимых произведений писателя.

Новизна нашего исследования обусловлена, во-первых, тем, что в работе предпринята первая попытка систематизации всего корпуса художественных и публицистических произведений А. Соболя в контексте его биографии; во-вторых, введением в научно-исследовательский оборот целого ряда текстов А. Соболя, как малоизвестных, опубликованных в периодической печати и разрозненных сборниках 1910-1920-х гг. или находящихся в рукописях в архивных фондах, так и совершенно неизученных и долгое время считавшихся утраченными; и в-третьих, предложенной интерпретацией творчества писателя как динамического целого. Особое внимание в работе уделено рассмотрению раннего творчества писателя, ранее не попадавшего в поле зрения исследователей, что позволило определить истоки художественной системы А. Соболя.

Цель работы состояла в том, чтобы попытаться представить творчество А. Соболя как закономерно развивавшееся целое, проследить его эволюцию в биографическом и историко-литературном контексте. Для этого необходимо было решить следующие задачи:

1) провести биографическое исследование и составить краткое описание жизни и творчества А. Соболя;

2) на материале художественных и публицистических произведений проследить эволюцию взглядов писателя;

3) выявить изменения литературно-художественных предпочтений, происходящих под влиянием внутренних (личностных) и внешних, в первую очередь, общественно-литературных факторов;

4) рассмотреть динамику индивидуального творческого процесса;

5) попытаться по возможности вписать А. Соболя в общественно-политический и историко-литературный контекстуальные пласты эпохи.

Постановка целей и задач обусловила и структуру нашей работы, выстроенной по хронологическому принципу и состоящей из введения, двух глав, в первой из которых рассматривается дореволюционное творчество А. Соболя, во второй – литературная деятельность писателя в 1920-е гг., заключения, библиографического списка использованной литературы и приложения «Основные факты жизни и творчества А. Соболя», наличие которого обусловлено необходимостью реконструировать жизненный путь писателя, до сих пор изобилующий белыми пятнами.

Следует отметить, что это исследование стало возможным благодаря неоценимой помощи работников архивов, которым мы искренне признательны. Работа над диссертационным исследованием потребовала обращения как в центральные государственные архивы: Государственный Архив Российской Федерации, Российский Государственный Архив литературы и искусства, Архив Института мировой литературы и искусства; так и в архивы Израиля: Центральный Сионистский Архив (Иерусалим), архив Ассоциации выходцев из Китая в Израиле «Иегуд Иоцей Син» (Тель-Авив). Кроме того, в работе использовались материалы личного архива А. Соболя, хранящиеся у С. Хлавны (Москва) и у внучки писателя М. Потоцкой (Тель-Авив, Израиль), которым хотелось бы принести особую благодарность за всестороннюю помощь и поддержку. Отдельно хотелось бы поблагодарить Центр научных работников и преподавателей иудаики в вузах «Сэфер» (Москва) и лично Викторию Валентиновну Мочалову за предоставленную возможность заниматься исследованиями в архивах Израиля и в Иерусалимском еврейском университете.

Нам хотелось бы самые искрение слова благодарности произнести в адрес научного руководителя диссертационного исследования Марии Аркадьевны Литовской, а также нашего проводника в мир еврейской культуры и русско-еврейской литературы Якова Львовича Либермана.

Глава I. Творчество А. Соболя 1912—1916 годов

1.1. Ранняя лирика

Андрей Соболь входит в литературу в 1910-е годы. В анкете членов Союза писателей он указывал в качестве первой публикации рассказ «Человек с прозвищами»¹. Однако если быть предельно точными, то творческую биографию писателя следует начинать с 1902 года, с появления первых лирических стихов, которые он писал, живя у родственников в Перми, а потом отбывая каторжный срок за антиправительственную деятельность в Бутырках, Александровском централе, Горном Зерентуе, и колеся по Европе нелегальным эмигрантом.

А. Соболь редко писал о себе, нигде в известных источниках не упоминал об этом юношеском увлечении поэзией, и, став писателем, не публиковал своих стихов².

Эти ученические стихи – скорее юношеская проба пера, своеобразный лирический дневник духовных переживаний, летопись внутренней жизни автора – мальчика-подростка, начинающего свой жизненный путь, ищущего нравственные ориентиры, пытающегося определить свое место и призвание в этом мире. Обращение к ранним поэтическим опытам А. Соболя как к первой попытке творческой самореализации раскрывает богатый материал биографического характера, позволяя в некоторой степени реконструировать внутренний мир писателя в юные годы, а также дает нам возможность проследить истоки будущей художественной системы, сформировавшейся в его последующих прозаических произведениях. Кроме того, в этих стихотворениях, как в любом личном дневнике, так или иначе нашли свое отражение национальные и социальные проблемы, волновавшие современников, некоторые течения общественной и политической жизни той поры, литературные и культурные доминанты сознания поколения рубежа веков, что привносит новые штрихи в картину литературной и общественной жизни России этого периода.

Четырнадцатилетним мальчиком сбежав от семьи из Шавли, захолустного городка Ковенской губернии, оказавшись в далекой Перми, Юся³ начал писать лирические стихотворения, которые даже изредка печатались в местных газетах «Пермские губернские ведомости» и «Пермский вестник» и часто читались на заседаниях теоретического сионистского кружка⁴. Лирический герой этих стихотворений одинок и несчастен. В стихотворении «К N.N.» он признается:

Мне были знакомы и голод, и холод,

Я ласки отцовской не видел, не знал.

Давно он в могиле… мать горем забита,

И жил я под гнетом, не жил – а страдал.⁵

Он страстно желает «бороться за жизнь и за право», но не видит пути осуществления своих желаний и теряет силы в бессмысленном ожидании:

Ты говоришь, что счастье впереди,

Но это только лишь одни пустые звуки.

Я жду его с томлением в груди —

Но где ж оно? – одни лишь только муки.

Для лирического героя А. Соболя характерно состояние гнетущей тоски и постоянной усталости. Его жизнь – «цепь бесконечных мучений, безысходная скука, тоска» («Все прошло…»). Отсюда часто встречающийся мотив сна-смерти как возможности «горе забыть, и тоску, и печаль» («Без названия»), как успокоения и избавления от страданий:

…я хочу, я желаю одно —

Позабыть все, уснуть… ведь мне больно,

Я устал, я измучен давно.

Все попытки вырваться из порочного круга мрачных сомнений, найти любовь и понимание оказываются безрезультатными: «Но что ж? – мираж один, один только обман». Узнав безразличие и насмешки окружающих, герой находит лишь один выход – смеяться самому, над мечтами, над жизнью, над собой.

Впервые мотив горького смеха, смеха сквозь слезы появляется в одном из самых ранних стихотворений «Перед выходом». Это одно из немногих «сюжетных» стихотворений поэта. Его лирический герой – актер уличного театра в Севилье, который вынужден развлекать публику, веселиться на потребу толпе, в то время как его юная дочь умирает от чахотки. Описание лирического героя строится на контрасте внутреннего состояния и внешнего действия:

Забавлять должен их – у меня же в груди

Разрывается сердце от боли.

За несколько секунд перед выходом на сцену он невольно погружается в воспоминания. В его памяти встает и жизнерадостная красавица-дочь, которая «чудною песней своей забываться людей заставляла», и погубивший ее молодой чужестранец, и сырой подвал, где в одиночестве умирает бывшая любимица публики. Но звенит последний звонок, и герой, повинуясь тяжелой доле шута, улыбаясь, выходит на сцену:

А, звонок?! Мне пора. Грусть, тоска, горе – прочь!

Я иду! Меня ждут с нетерпеньем.

Здесь герой вынужден надевать «маску смеха», чтобы доставить удовольствие публике: «Заплатили они и купили и душу, и волю», эта маска чужда герою в данный момент, и необходимость смеяться сквозь слезы причиняет ему лишь боль. В стихотворении «Набросок» смех, наоборот, становится способом защиты от внешнего мира. «Маска смеха» оказывается забралом, скрывающим лицо героя в жизненной битве, делающим его неуязвимым для насмешек и оскорблений. Здесь смех звучит своеобразным вызовом: «Смейся, смейся, так и надо. Пусть сквозь слезы смех звучит». И, наконец, во втором стихотворении цикла «Белые ночи» смех – единственное прибежище уставшей и измученной души лирического героя:

Я смеюсь, когда тяжко и трудно мне жить,

Я смеюсь над былою мечтой,

Я смеюсь, когда хочется ласки молить,

И я горько смеюсь, я смеюсь над собой.

Я смеюсь, когда ноет душа и болит.

Когда сил уже нет – я тогда хохочу.

Я смеюсь, но мой смех – он сквозь слезы звучит:

Я смеюсь, когда плакать безумно хочу.

Почти на всех стихах 1902—1904 гг. лежит отпечаток тяжелых недетских переживаний юного поэта: ранняя смерть отца, попытки самоубийства матери, бедствия полунищенского существования семьи, отверженность, непонимание и нелюбовь окружающих. Стремление выразить свои чувства в словах, в стихах, подстегивало интерес юноши к литературе, к книгам. По свидетельству родных, за несколько лет пребывания в Перми Юся Соболь перечитал почти все книги центральной городской библиотеки⁶. В его стихотворениях чувствуется влияние М. Лермонтова, Н. Некрасова, но особое место в ряду литературных пристрастий А. Соболя занимал С. Надсон, очень популярный среди молодежи тех лет поэт. Его герой – мечтатель, подверженный мучительным сомнениям, человек, сломленный жизнью, уставший, отказавшийся от былых надежд и стремлений, был органичным порождением смутного времени рубежа веков. Разочарование, одиночество, непонимание, отторгнутость миром – деструкция и дисгармония стали доминантой художественного мышления литературного поколения 1900-х годов. Литературно-художественные издания начала века пестрели именами больших и малых поэтов под меланхоличными, полными боли и отчаяния стихотворениями (А. Коринфский «Е.А.С.», 1893; «Отчаяние», 1896; К. Льдов «Мгла», 1902; Н. Рябов «Весною», 1904; А. Мейснер «Убегай от добрых, убегай от злых…», 1904) 7. Завороженность одиночеством и безысходностью была столь всепоглощающей, что рождала однотипные образы и мотивы в стихотворениях совершенно разных авторов:

Пусть все о счастии твердит

И жизни молодой,

Но сердце ноет и болит,

Измученное тьмой.

Н. Рябов «Весною»

Там тоже дождик льет да льет,

Но только солнце не проглянет!

А сердце ждет, а сердце ждет

И скоро, скоро ждать устанет…

А. Коринфский «Е.А.С.», 1889—1893

Я истомился весь все в ожиданьи вечном,

Я ждал его, как дар, казалось, вот он дан.

Казалось, что оно уж близко, что возможно,

Но что ж? – Мираж один, один только обман

А. Соболь «Ты говоришь, что счастье впереди…», 1904

Об особом внимании А. Соболя к творчеству С. Надсона свидетельствуют не только воспоминания современников⁸, но и его стихотворения. «Биографии» лирических героев двух поэтов удивительно схожи.

Тяжелое, одинокое детство, лишенное привычных остальным радостей:

Я не был ребенком, я с детства узнал

Тяжелое бремя лишений,

Я с детства в душе бережливо скрывал

Огонь затаенных сомнений.

Я с детства не верил в холодных людей,

В отраду минувшего счастья,

И шел я угрюмо дорогой своей

Один без любви и участья.

С. Надсон «Признание умирающего отверженца», 1878 ⁹

Разве знал я покой, безмятежный покой

Детских лет? – о, я знал лишь невзгоды.

Разве жил я, как все? – нет, под гнетом я жил,

Одиноким, лишенным свободы.

А. Соболь «Credo», 1904—1905

Раннее разочарование и усталость от жизни:

Изжита жизнь до дна! Назад не воротить

Заносчивых надежд и дерзких упований!

Довольно!.. Догорай неслышно день за днем,

Надломленная жизнь!..

С. Надсон «Весной», 1886. (С.293)

Все прошло навсегда, безвозвратно,

Так довольно же лямку тянуть!

Те часы, что прошли – их обратно,

Никогда, никогда не вернуть!

А. Соболь «Все прошло…», 1904

Души героев переполняют противоречивые чувства: возмущение царящим злом и произволом и осознание собственного бессилия, жажда борьбы и неумение бороться, ощущение высокого предназначения и, в то же время, обреченности. Герои С. Надсона и А. Соболя пополняют плеяду «лишних людей», которые искренне стремятся к тому, «чтобы людям было получше жить на свете, чтобы уничтожилось все, что мешает общему благу», но в то же время «отличаются самым ребяческим, самым полным отсутствием сознания того, к чему они идут и как следует идти»¹⁰, героев, которым просто необходима сильная рука, указующая и зовущая. Отсюда характерный для обоих поэтов образ пророка. Однако мотив ожидания прихода пророка и образ самого пророка в интерпретации А. Соболя существенно отличается от того, что реализуется в стихотворениях Надсона.

У Надсона мы встречаем постоянное ожидание пророка-учителя, сильного человека, который поведет за собой, стряхнет «тяжесть удушья и сна» (247), разгонит «могильный душный мрак сияньем» (359), при этом герою совершенно не важно, чему будет учить его пророк:

О, мне не истина в речах твоих нужна —

Огонь мне нужен в них, горячка исступленья…

«Изнемогает грудь в бесплодном ожиданьи…», 1883—1885; (С.359—360)

Но это бесцельное, пассивное ожидание оказывается у Надсона бесплодным: «Напрасно я ищу могучего пророка…» («Напрасно я ищу…», 1885; С.278—279). Герой А. Соболя обретает своего «пророка», в метафорическом образе которого предстает «народ родной…, изнемогший под игом цепей» («Раскаянье» 1905). А. Соболь рисует своего пророка скорбным старцем, измученным жизнью, непосильным трудом:

Весь в лохмотьях, больной и усталый,

И с поникшею грустно главой,

С грудью еле покрытою, впалой,

И с согбенною трижды спиной…

Очи грустные, скорбные очи,

Тонкий посох в дрожащих руках,

На челе капли крови и пота,

Ноги скованы крепко в цепях.

Однако нельзя назвать его авторской находкой. Этот образ, судя по всему, заимствован из стихотворения С. Фруга «Еврейская мелодия», в котором еврейский народ предстает в облике «седого старика», прошедшего «чрез бездну мук, чрез цепь невзгод»:

И зорок глаз, и крепки ноги,

И посох цел… Народ родной,

Чего ж ты встал среди дороги,

Поник седою головой?¹¹

Тема обретения пророка и возрождения лирического героя становится центральной в стихотворениях «Без названия» («Неслышно, тихими шагами…») и «Раскаянье». Эти стихи – одни из немногих, имеющих точную датировку: первое помечено 4 марта 1905 года, а второе – 24 апреля того же года, что может указывать на их особую роль в творчестве поэта.

В стихотворении «Без названия» герою является скорбный старец, вызывая смятение в его душе:

И вспомнил я свои сомнения

И шаткость прежнего стремленья,

И равнодушие свое

К тому, что верил всей душою,

К чему стремился, что любил —

И жалкий стыд перед собою

Меня всецело охватил.

Но старец призван не столько устыдить и осудить героя за бездействие и молчаливое созерцание бедствий народа, сколько дать ему возможность жить и бороться:

Хочу, рассудок твой холодный

Чтоб не твердил тебе: «Бесплодной

Я не могу работой жить» —

Ты должен верить и любить;

Хочу я с уст твоих сорвать

Безмолвья страшного печать,

И повести на путь широкий,

Где ты не будешь одиноким…

Цель этой борьбы – идеал, традиционный для революционно-демократической литературы, – «новый мир», «новая жизнь»¹²:

Пришла пора. Бросать оковы,

Навстречу жизни чудной новой

Должны мы бодро все идти —

Она грядет во тьме полночной…

Она предстанет перед нами

И принесет в лучах своих

Страдальцу бедному народу

Так долгожданную свободу¹³.

А. Соболь в этом стихотворении полностью следует канонам народовольческой поэзии 70—80х гг. XIX в., воспринимая и революционные идеи, и устоявшиеся художественные клише: «скорбные очи», «дни унынья и тоски», «борьба за святой идеал» и др., и сюжетные ходы¹⁴.

Но если в стихотворении «Без названия» доминируют общие революционно-демократические тенденции и народ национально обезличен, то в «Раскаяньи» мы сталкиваемся с ярко выраженной сионистской позицией героя и направленностью всего произведения. Это связано прежде всего с переменой в мировоззрении самого автора. Именно в это время А. Соболь возвращается к семье в Вильно, где примыкает к партии социал-сионистов и погружается в партийную работу: становится агитатором, ездит по местечкам, пропагандируя идеи сионизма.

В начале века возникает целое направление палестинофильской поэзии, центральное место в которой занимает тема борьбы за счастье своего народа, за землю предков. В Одессе, Минске, Москве, Ялте выходят сборники молодых сионистских поэтов, в которых печатаются Л. Яффе, Ш. Черниховский, С. Маршак и др.15 В русло этого течения направляет свое творчество и А. Соболь. Погруженность в свой внутренний мир, очарованность собственными страданиями и безысходностью сменяются обращением к проблемам и бедам еврейского народа, осознанием своего места и своей роли в его жизни. Лирический герой этого стихотворения пробуждается не для абстрактной борьбы за расплывчатый идеал «новой жизни», но стремится в жизненный бой:

На спасенье народа родного,

Не жалея нисколько себя,

На защиту Сиона святого,

На борьбу против гнета и зла!

«Раскаянье» можно считать программным стихотворением в творчестве поэта этого периода. Он сам, отправляя его А. Кауфману для публикации, писал: «Стихотворение, если годится, для сборника. Если же для сборника не годится – пусть это будет для вас объяснением всего того, к чему я наконец пришел».

В период активной сионистской деятельности А. Соболя были написаны стихотворения цикла «Песни из голуса», в которых отчетливо проявляются мотивы и образы, характерные для еврейской, сионистской поэзии. В центре первого стихотворения цикла – «Вперед!» – образ челнока. Изначально этот образ восходит к библейскому омониму. «Челнок», «кораблик» в библейской традиции трактуется как символ гонимого еврейского народа¹⁶. Образ этот неоднократно встречается в произведениях еврейских поэтов (И.-Л. Гордон «В пучинах моря», С. Фруг «Морские песни», «Сиониды» и т.д.) Однако в сионистской поэзии бесконечное и зачастую бесплодное блуждание челнока сменяется целенаправленным движением вперед к вполне определенной земле (С. Маршак «Палестина», «Над могилой»), в стихотворении А. Соболя цель путешествия предстает в символическом образе маяка.

Особый интерес представляет стихотворение «Пророк Еремия», так как в нем А. Соболь вносит существенные изменения в традиционный для библейского сознания образ пророка. Пророк Еремия (Иеремия) – один из самых трагических персонажей Библии, но в то же время один из самых популярных в еврейской поэзии, особенно в начале ХХ века. К этому образу обращались и С. Фруг, и С. Маршак, и Л. Яффе, однако их интерпретация образа Еремии обычно строилась на основе библейских сказаний.

В последние дни существования Первого Храма Еремия предостерегал царя Цидкиагу и его подданных от восстания против Вавилона, и предвещал гибель Иерусалима, если народ его не откажется от зла и идолопоклонства. Но пророчество не было услышано и через несколько лет и Храм, и вся Иудея лежали в руинах. Исполнение пророчества, подтверждавшее пророческий дар Еремии, одновременно и дискредитировало его – он не смог преподнести свое знание людям так, чтобы они послушались его. И основу стихотворения А. Соболя составляет молитва Еремии к «Всемогущему» о милости для своего народа и о даре «горячими словами давно заглохшие их чувства пробудить».

Однако в библейской традиции откровения Творца повергают Еремию в такой ужас, что он не только не обращается за «могучим даром слова», но даже считает его страшным проклятием: «Он повел меня и ввел во тьму, а не во свет… Он стал для меня как бы медведь в засаде, как бы лев в скрытом месте; извратил пути мои и растерзал меня, привел меня в ничто… Я стал посмешищем для всего народа моего, вседневною песнью их. Он пресытил меня горечью, напоил меня полынью» (Плач Иеремии III: 2; 10—11, 14—15). Именно так трактует образ пророка Х.Н.Бялик в своем стихотворении «Последнее слово»:

Тяжелый мрак главу облек.

Исчез мой луч, мой яркий свет!..

И слово Божие звучит

Насмешкой горькою теперь!¹⁷

Образ библейского пророка, ужаснувшегося своего дара, несущего его как тяжкий крест, в русской литературе трансформировался в образ поэта-пророка, невольного избранника Бога, наделенного даром «глаголом жечь сердца людей» (А. Пушкин «Пророк»). В стихотворении А. Соболя образ пророка приобретает черты романтического героя. Еремия А. Соболя становится добровольной жертвой во имя спасения своего народа. Он просит наделить его даром пророческого слова, сознавая, что этот дар принесет ему лишь страдания. Глас Божий звучит приговором:

Ты хочешь к ним пойти. Горячими словами

Давно заглохшие их чувства пробудить,

Бороться против зла, разврата и порока,

Ты хочешь научить их верить и любить?

Пойди! – они тебя каменьями забросят,

За все твои труды, за всю твою любовь…

Еремия А. Соболя – образ, синтезированный из двух традиций, библейской и литературной. Он сочетает в себе библейскую интимность в общении с Богом, возможность ходатайствовать перед ним за свой народ и романтическую героику самопожертвования, воспетую в русской поэзии.

Стихотворение «К народу» написано под впечатлением страшной резни кишиневского погрома в 1903 г. А. Кауфман вспоминает: «Во время дебатов в «теоретическом кружке» молодежи о погромах, о самообороне Соболь буквально кипел гневом. Любил и страдал за свой народ. Он осуждал трусливость евреев, проявленную в Кишиневе во время погрома. Энтузиазм и возбуждение охватили Соболя, когда стало известно о покушении Пинкуса Дашевского на виновника кишиневского погрома П. Крушевана»¹⁸. Любовь и осуждение, боль за свой народ и обида за его бессилие – все это нашло свое отражение в стихотворении «К народу». Композиционно оно делится на три части, в которых воплощаются противоречивые чувства героя: в первых трех строфах герой говорит о любви к своему народу и готовности ради его освобождения на любые жертвы («Я отдам, если нужно, и жизнь за тебя, Чтоб ускорить тебе час спасенья»), следующие три строфы полны презрения и ненависти к народу, что боится «воспрять, бросить взгляд на врагов горделивый», и, наконец, в заключительной восьмистрочной строфе повторяется тема первой части:

Все ж люблю я тебя. Видя муки твои,

Наполняется сердце слезами,

Рвусь к тебе – и готов свою душу отдать,

Из груди вырвать сердце кусками.

Чтоб ты мог хоть на миг, на мгновенье одно,

Раз покойно, свободно вздохнуть,

Чтоб ты мог все забыть, цепи рабства порвать,

Чтоб твоя успокоилась грудь.

В этом стихотворении можно усмотреть своеобразную перекличку с Х.Н.Бяликом и его произведениями о погроме («Да, погиб мой народ…», «Над бойней», «Сказание о погроме»). Но А. Соболя отличает юношеский эгоцентризм. Если Х. Н. Бялик прежде всего рисует ужасающую картину резни и образ автора проявляется в стихотворениях имплицитно, то в стихотворении Соболя лирическое «Я» оказывается в центре повествования, автор прежде всего манифестирует свою позицию.

Однако при всей сионистской направленности тематики стихотворений А. Соболя, все они выдержаны в русле русской литературной традиции. И даже образ народа у А. Соболя чрезвычайно напоминает некрасовский. Сюжетные линии и образные ряды этих стихотворений весьма характерны для формирующейся национальной поэзии, осваивающей идею национальной и гражданской свободы¹⁹. Если же говорить о формальных, стилевых особенностях, то следует признать, что сионистские стихотворения А. Соболя – характерный пример поэзии палестинофилов, и в целом еврейских поэтов, пытающихся писать о своем народе в рамках русской литературы и неизбежно сталкивающихся с проблемой «обрусения» еврейской темы в своих попытках «вытянуть собственную песню, используя образный арсенал русской поэзии»²⁰.

Звезда Сиона не долго хранила поэта. Из-за своей активной агитационной деятельности А. Соболь уже давно находился под пристальным вниманием полиции, и потому лишь случайной встречи и разговора с арестованным бундовцем Берком Берштейном хватило для того, чтобы получить основания для обыска в квартире А. Соболя и его товарищей. На квартире были обнаружены четыре новых револьвера, около пачки патронов и много нелегальной литературы, в результате 1 января 1906 года А. Соболь был взят под стражу и обвинен в причастности к антиправительственному заговору²¹. Так начался каторжный путь будущего писателя и новая страница творческой биографии поэта.

Стихотворения А. Соболя, написанные в Александровском централе, в Горном Зерентуе, в баргузинской ссылке, продолжают традиции тюремной лирики в русской поэзии, заложенные еще декабристами и подхваченные народовольцами. Мы не можем доподлинно утверждать, был ли знаком А. Соболь с творчеством поэтов-народовольцев (С. Морозов, В. Фигнер, П. Якубович и др.), но их внутреннее, духовное родство, особенно ярко проявившееся в тюремных стихотворениях поэта, несомненно. Внешние обстоятельства жизни тюремных узников не балуют разнообразием и потому в их творчестве неизбежно звучат и «звон кандальный», и «цепи бряцание, голос спросонок, порою и вздох» (А. Соболь «Слышу я голос твой…»), и описания тюрем словно продолжают друг друга, создавая единый образ застенка:

Решетки, бойницы… Об стены тюрьмы

Волна ударяет бессонная…

Здесь, в царстве безмолвия, страха и тьмы…

П. Якубович «В думах о Шлиссельбурге», 1901 22

По-прежнему стены безмолвны, молчат,

И стража стоит у порога.

А. Соболь «По-прежнему стены…», 1907—1908

Однако при всей близости внешних обстоятельств и порожденных ими мыслей и чувств о прошлом и настоящем, два поколения политических узников существенно расходятся во взглядах на ближайшее будущее. Если для тюремной лирики 70-90-х годов XIX века характерна минорная тональность – лирический герой ощущает себя необходимой жертвой, брошенной на алтарь свободы, прихода которой он никогда не увидит (П. Якубович «Senilia», «Поздняя радость»), то в произведениях поколения 1900—1910гг. все настойчивей звучит мысль о скором освобождении и о деятельном участии в приближении этого часа:

Но властная воля манила к себе —

На бранное поле. Покорно судьбе

Сдаваться они не желали.

И зрели в них мысли с желаньем одним,

С проклятьем оковам. Под мраком ночным

Свободу неслышно ковали.

И день наступил… И жестоким врагам

Был брошен тот вызов… Позорным цепям

Презрение брошено было.

А. Соболь «Побег», 1908—1909 ²³

В своих последних тюремных стихотворениях А. Соболь уходит от индивидуалистического, эгоцентрического восприятия мира. Лирическое «Я» все чаще заменяется на «Мы» или «Они» («Побег», «Мы ломим», «Дорога растет», «Набат»). Однако этого заряда коллективного начала хватит ненадолго, и уже в эмигрантских стихотворениях (1909—1912) автор вернется к монологическому повествованию от первого лица.

За время эмиграции А. Соболь объездил всю Европу, но большую часть времени он провел в небольшой деревушке Кави де Лаванна на итальянской Ривьере. Именно там были написаны известные нам стихотворения 1911г²⁴. Почти все они посвящены Саре Симановской, с которой А. Соболь познакомился в Швейцарии и вел постоянную переписку.

В своих попытках стать поэтом А. Соболь бросается из крайности в крайность, ища себя то в народно-демократической, то в сионистской тематике, уходя от юношеского романтизма к популярным изыскам модернизма. Все стихотворения 1911г. носят печать увлечения новыми темами, модными в поэзии первого десятилетия ХХ века, и особой любви к А. Блоку, которая останется неизменной на долгие годы. Не зря на страницах рассказов А. Соболя будет появляться имя Блока как любимого поэта различных персонажей, а известные блоковские строки о России-«степной кобылице» («На поле Куликовом») станут эпиграфом к роману «Салон-вагон».

Несмотря на то, что в начале века поэтическая ниша русской литературы «заполнялась массовой поэзией, целиком производившейся по гражданским образцам 1970-х годов и лирическим образцам 1980-х годов», и «стихи модернистов количественно составляли ничтожно малую часть, экзотический уголок тогдашней нашей словесности», модернистская поэзия все же была «всего влиятельней» и это влияние «неудержимо распространялось»²⁵. Первоначально «новая поэзия была ориентирована на культурную элиту»²⁶ и предполагала высокий уровень владения словом, позволяющий поэту осуществлять смелые версификации и эксперименты с ассоциативными и символическими рядами, а читателю распутывать виртуозно закрученную нить поэтического текста. Однако смыслотворческие и формальные изыски модернистов очень быстро входили в оборот и использовались рядовыми стихотворцами на уровне художественных приемов, в скором времени составивших определенную норму, обязательную для «всех не желавших прослыть отсталыми»²⁷. И А. Соболь, как любой начинающий литератор, впитывавший все новые веяния в поэзия, чутко отозвался на перемены, произошедшие в поэтическом языке и в стихотворной форме.

Прежде всего в своей эмигрантской лирике А. Соболь полностью уходит от социальной и гражданской тематики, вновь возвращаясь к изображению интимных переживаний и перипетий внутренней жизни лирического героя. На первый план, как и в самых ранних стихотворениях, выходят мотивы одиночества, тоски, сна-смерти и сладких грез, дарующих забвение. Однако в стихотворениях 1911г. уже нет того юношеского максимализма и категоричности, нет театрально-трагичных вскриков: «Никогда, никогда! Нет, довольно…» («Все прошло навсегда, безвозвратно…»), подчеркнуто-надрывных нот в описании собственной несчастной доли, нарциссического самолюбования и упоения собственными страданиями. Для этих стихотворений характерна своеобразная переориентировка: если раньше в центре мироздания стояло «Я» лирического героя, его мысли и чувства, желания и устремления, то теперь повествовательный центр переносится вовне, в окружающий мир, который воспринимается и осмысливается героем. Все характерные для стихотворений А. Соболя темы и мотивы реализуются не напрямую в монологе-манифесте лирического героя, а проявляются опосредованно через систему разработанных им образов и символов.

В более позднем цикле «Напевы моря» (июль 1911г.) А. Соболь обращается к излюбленной теме как романтизма, так и символизма – теме морской стихии. В центре обеих стихотворений цикла образ морской девы, которая предстает в своей основной функции. В «Первом напеве» морская дева соблазняет лирического героя, обещая волшебные ласки:

Обдам я тебя серебристой водою,

Прильну к тебе мягко морскою травою

и радостно стану твоей…

Однако видение это мимолетно:

В воде пропадая и с волнами споря,

Волной пробегая по светлому морю,

Исчезла. Сказала: «Не жди!»

Во «Втором напеве» чарующее пение заманивает лирического героя в морские глубины:

Оставь свое горе безликое,

Земное томленье забудь.

Отдайся мне, робкий, тревожный,

Умчу и занежу тебя,

И счастие станет возможным.

Чудесным, бездонным, как я!

Эгоцентрическая, активная позиция героя сменяется пассивным созерцанием: уже не сам герой стремится к смерти, он лишь поддается шуму волн и таинственному голосу, влекущему его в «жемчужные сны».

В этих стихотворениях, написанных после длительной ссылки, после долгого существования вне литературы, А. Соболь словно примеряет на себя новые поэтические фасоны, вошедшие в моду за время его отсутствия. И прежде всего он улавливает то, что у всех на слуху, что либо наиболее часто используется, либо исходит из известного и авторитетного источника. Эта своеобразная «примерка» идет как на уровне содержания, так и на уровне формы.

Мы уже говорили о морской теме в стихотворениях А. Соболя. Не менее традиционна для поэзии первого десятилетия ХХ века и тема города, который воспринимался как «соблазн электрического великолепия, средоточие роскоши и разврата накануне апокалиптической гибели»²⁸ или как каменный многоэтажный монстр, разрушающий гармонию природного мира. К этой теме обращались и В. Брюсов («Сумерки», 1906; «Замкнутые», 1900—1901 и др.), и А. Блок («Вечность бросила в город…», 1904; «Город в красные пределы…», 1904; «Гимн», 1904; «Поднимались из тьмы погребов…», 1904 и др.), и А. Белый (цикл «Город», 1904—1909). В стихотворении А. Соболя «В тиши лесов, в тиши долин…» образ города полностью выписан в соответствии с каноном символистов. Более того, сюжет этого стихотворения напрямую перекликается с сюжетом бальмонтовского «Мне ненавистен гул гигантских городов…«²⁹.

Так же свободно А. Соболь использует в своих стихотворениях характерные образы и символы. Здесь мы найдем средства из арсенала поэтики модернизма: многочисленные повторы («Напевы моря. Первый напев»), нарушение привычного словоизменения («зовы», «миги»), оксюмороны («жгучая волна»), и «белые платья», и «струи жемчужные», и «чары», и «бездны», и «тени ночные», и «лунную мечту» и другие «слова-сигналы» (М. Гаспаров), знакомые нам по произведениям тех же В. Брюсова, А. Блока, А. Белого, и, по мнению М. Гаспарова, «достаточные для опознания принадлежности стихотворения к новому направлению»³⁰. Не более оригинален А. Соболь и в подборе рифм, чаще всего это широко известные и уже неоднократно использовавшиеся рифмовые ряды вроде «мгновенья – забвенье – стремленье – томленья», «слезы – грозы – грезы» (Ср. А. Белый «Грезы», 1899).

К сожалению, нам известны не все поэтические тексты А. Соболя, что не позволяет нарисовать более полную картину формирования художественного мира его лирики. Уже в эмиграции А. Соболь начинает писать очерки и рассказы, и к середине 1910-х годов полностью уходит в прозу. Одно из последних известных стихотворений А. Соболя не отмечено определенной датой, однако по некоторым признакам, его можно отнести ко времени пребывания в Италии после очередной попытки самоубийства в 1925 году. Это стихотворение разительно отличается от ранних поэтических опытов прежде всего тем, что в нем четко прослеживается уникальность авторского мироощущения и мировоплощения, которой так не хватало его юношеским стихам:

Хорошо, придвинувши к окнам кровать,

Глядеть, как по небу плывут облака,

И слушать шуршанье морского песка

Забыть, что на свете есть люди, погосты,

И умирать незаметно и просто…

Хорошо, придвинувши к окнам кровать,

Глядеть, как купаются звезды в волнах,

И слушать, как ночь шевелится в кустах,

Не знать, что на свете стоглазое лихо,

И умирать незаметно и тихо³¹.

А. Соболю не удалось достичь в поэзии значительных высот. Он остался в ряду малоизвестных авторов массовой поэзии, которые не отличаются способностью к созданию чего-то нового, а умеют лишь следовать образцам. Возможно, он и сам прекрасно это осознавал и именно поэтому не стремился публиковать свои стихотворения. Однако в общем контексте творчества писателя ранние поэтические опыты сыграли значительную роль. Во-первых, они стали прекрасной школой владения поэтическими приемами, что отразится на языке и стиле его рассказов и повестей. Во-вторых, во многом они определили тематику и мотивную структуру его последующих произведений. В-третьих, они проявили наиболее устойчивые координаты художественного мира, закрепившиеся затем и в прозаических произведениях.

1.2. Проблематика произведений Андрея Соболя 1910-х гг.

Я существую расплющенный, в расселине между двумя мирами, в зараженной ране… В моей вывихнутой реальности сосуществуют две истории, два языка, две космологии, две эстетические традиции и политические системы, резко противостоящие друг другу. …Мое поколение… интегрировалось в инаковость…, и однажды граница стала нашим домом…

Гомес-Пенья

К 1915 году, когда Андрей Соболь – по паспорту Константин Виноградов – появляется в Москве, у него за плечами уже два года скитаний по России, три года тюрем и каторги, шесть лет эмиграции. К двадцати семи годам он уже исколесил всю Россию от Перми до Нижнего Новгорода, от Иркутска до Мариуполя, то мальчиком-подручным на пароходе, то в составе опереточной труппы, то «в кандалах, с сотней уголовных»¹, отправленных по этапу в Сибирь; успел поработать агитатором в еврейской политической партии: «разъезжал по еврейским городкам и местечкам, очень милым еврейским девушкам рассказывал о французской революции, «разъяснял» Энгельса, цитировал Блосса»2; прошел несколько тюрем: Мариупольскую, Виленскую, Бутырки, Александровский централ и Горный Зерентуй, и самую страшную царскую каторгу – Амурскую колесную дорогу или, как ее называли заключенные, «Колесуху»; объездил нелегальным эмигрантом «весь Запад»³, в его маршрутном списке Рим, Брюссель, Париж, Мюнхен, Ницца, Копенгаген, Сан-Ремо и маленькая деревушка на итальянской Ривьере Кави ди Лаванья, где члены боевой организации партии эсеров, среди которых был и А. Соболь, «на горе St. Anna расстреливали ежедневно картонное чучело: готовились к поездке в Горный Зерентуй, чтобы убить начальника каторги за смерть Сазонова»⁴.

Его первые произведения были присланы из эмиграции и публиковались сначала под псевдонимом Андрей Нежданов, а потом и под «настоящим» именем – Андрей Соболь⁵. Уже в 1915 году его рассказы издаются отдельным сборником⁶, и в том же году журнал «Русская мысль» публикует роман писателя «Пыль», который вызвал бурную реакцию в литературных и партийно-революционных кругах и сделал А. Соболя весьма популярным и читаемым автором. Однако этот роман стал вспышкой настолько яркой, что современная критика именно с него начала отсчет творческого пути писателя, начисто забыв при этом о тех произведениях, что были написаны ранее. Д. Горбов и З. Штейнман, в критических работах которых творчество А. Соболя раскрыто наиболее полно, упоминают о романе «Пыль» как о точке отсчета творческой биографии писателя, при этом основное свое внимание концентрируя на произведениях 1920-х годов. И даже в анонимной рецензии журнала «Русские записки» на книги А. Соболя «Рассказы» (1915) и «Пыль» (1916) на трех страницах сборнику отводится всего один абзац, в котором автор рецензии сообщает читателю о том, что А. Соболь в своих рассказах «в разных вариантах изображает, в сущности, один еврейский тип: жалкого бессильного неудачника», обвиняет писателя в «ограниченности кругозора» и в «слепоте к жизни», ибо «образы г. Соболя – сплошная лирика: о чем-либо наблюденном они не говорят и объективного значения не имеют»⁷. Однако не следует думать, что эти суждения отражают истинное положение вещей, они скорее передают первые впечатления автора от беглого прочтения, какое обычно требуется для составления подобных рецензий.

Таким образом, если романы 1914—1917 годов «Пыль» и «Бред», рассказы и повести 1920-х годов в некоторой степени рассматривались в критике и литературоведении, то творчество А. Соболя 1910-х годов до сих пор остается «белым пятном», хотя именно в этот период идет активное формирование творческого «я» писателя.

Любой начинающий писатель, вливаясь в литературный поток, неизбежно испытывает влияние различных художественных направлений, идейных течений и стилевых тенденций. Но в то же время, в метаниях от одного течения к другому, в пробах различных форм и приемов письма, в переборе тем и сюжетов идет неустанный поиск своего материала, языка, индивидуального художественного облика, ибо как писала В.Панова: «Без собственного материала, интимно выстраданного, заветного, писательский талант – пустой звук, не имеющая общественной ценности безделка, отвлеченность, которой не в чем материализоваться»⁸.

Совершенно закономерно, что свои творческие поиски А. Соболь начинает с художественного освоения того пласта действительности, который был ему наиболее знаком и близок, и в первых своих произведениях обращается к наиболее актуальным для него проблемам, прежде всего связанным с его национальной принадлежностью.

На рубеже XIX—XX веков еврейский вопрос становится одним из важнейших в российской действительности. В еврействе происходит бурный процесс формирования собственной интеллигенции, которая стремилась к новым формам жизни, к овладению современной культурной традицией. Евреи стали активно участвовать в общественно-политической борьбе и культурной жизни России. Еврейское художественное творчество развивалось во всех направлениях: и изобразительное искусство, и музыка, и театр, и литература. В этот период появляется целая плеяда талантливых писателей из еврейской среды: С. Ан-ский, С. Юшкевич, Д. Айзман, А. Кипен, М. Бердичевский.

В их творчестве, обращенном как к еврейской, так и к русской читающей публике, отражались сложные перипетии современной жизни, ставились вопросы и проблемы, актуальные в сложившейся исторической ситуации. Не замыкаясь полностью на еврейской теме, но зная изнутри жизнь своего народа, эти писатели особое внимание уделяли проблемам еврейства в России. Их произведения печатались не только в русско-еврейской прессе («Новый Восход», «Еврейский мир», «Еврейский вестник» и др.), но и в известных русских журналах («Русское богатство», «Русские записки», «Заветы», «Ежемесячный журнал», «Журнал журналов» и др.) Именно в «Русской мысли» в 1915 году был напечатан роман «Пыль», открывший широкому читателю имя Андрея Соболя.

Этот роман вызвал бурную реакцию – уже после выхода первых его глав стали появляться отклики в печати. В основе сюжета произведения «модная теперь тема о развале революционных организаций», но гораздо больший интерес для нас, как и для современных ему критиков, представляет проблема романа – «крах душевного мира еврея-интеллигента, живущего, точнее жившего общерусскими интересами, лелеявшего общерусские идеалы”⁹, столкнувшегося с реальной действительностью и вынужденного решать сложный мировоззренческий вопрос – кто я? Эта проблема лейтмотивом проходит через все произведения А. Соболя, посвященные еврейской жизни.

В творчестве А. Соболя можно выделить целый блок произведений на еврейскую тему: «Мои сумасшедшие» (1913), «Человек с прозвищами» (1913), «Мендель-Иван» (1914), «Пыль» (1914), «Песнь песней» (1915), «Тихое течение» (1918), «Вскользь» (1909—1916), «Встань и иди» (1918*¹⁰), «Погреб» (1922*), («Перерыв» 1923*), «Счет» (1923—1925*), «Печальный весельчак» (1926) и др. Практически каждое произведение А. Соболя, героем которого является еврей – это драма личности с раздвоенным, «разломанным» сознанием. Для творческой манеры Андрея Соболя характерно многократное «проигрывание» одной и той же ситуации, одного и того же конфликта при разных внешних условиях. И своего героя-еврея, независимо от того, погружен ли он органично в еврейскую среду и потому не замечает своего еврейства, не акцентирует на нем свое внимание («Песнь песней», 1915), или, наоборот, ассимилировался в русском обществе настолько, что считает себя в большей степени русским («Пыль», 1914), Соболь сталкивает с такими внешними обстоятельствами, в которых он вынужден решать вопрос о своей национальной принадлежности. И именно такая ситуация становится для героя своего рода лакмусовой бумажкой, проверкой его силы оставаться самим собой или права на обретение себя.

В произведениях Андрея Соболя проблема национальной самоидентификации предстает глубже, нежели просто вопрос об отнесении себя к той или иной нации. Это серьезная мировоззренческая проблема, решая которую герой дает ответ как на вопрос о своей национальной принадлежности, так и на вопрос о своем месте в этом мире, о сохранении внутренней духовной целостности.

Мы остановимся на трех текстах А. Соболя, которые, как нам кажется, максимально воплощают в себе основные особенности трактовки проблемы самоидентификации в творчестве писателя и содержат ключевые моменты для понимания всего блока произведений, посвященных еврейской проблематике.

В рассказе «Мендель-Иван» (1914) двойственное положение героя маркируется уже самим заголовком, хотя существует и иной способ его прочтения: в царской тюрьме «Иван» – это общее прозвище заключенных, принадлежащих к тюремной элите, нечто вроде современного «пахан». Герой рассказа – пожилой заключенный, единственный еврей среди русских, отбывающий срок в «иванской» камере. Положение Менделя определяется репликой одного из его сокамерников: «Из евреев ты, милый! Потому и все…«¹¹ И за двадцать один год, проведенный в тюрьме, добравшись до статуса «Ивана», Мендель постоянно должен его отстаивать, зачастую совершая поступки, тяжелым грузом ложащиеся на его душу.

Однажды в столовой он набросился на тщедушного старика еврея, неловко задевшего его в очереди за баландой. После чего долго ходил сам не свой, вызывая насмешки сокамерников: «Поглядите-ка, родненькие! Хрестьянин хрестьянина вздует – ладно, за милую чистую душу. А вот жид заперва жида ударил и уж трясется и уж плачет!» (77). В следующий раз Мендель пытается помешать изнасилованию мальчика-еврея, но, задумавшись о своем шатком положении, отступается. Однако даже эта попытка заступничества становится причиной новых нападок сокамерников.

Каждая такая ситуация вызывает в душе Менделя бурю чувств. Он упорно пытается задавить в себе еврея: «Знает Мендель по опыту, что не сдобровать ему, если споткнется… Крепко держится Мендель, блюдет себя. Только по имени и догадаешься, кто он…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.