Зофия Мельник
Строгий репетитор

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Старый двухэтажный дом, где живет Ольга Майер с племянником Теофилом стоит на Волхонской улице, на самом отшибе. Возле дома есть небольшой запущенный садик, где из талого осевшего снега торчат кривые яблоньки и голые черные кусты. За садиком начинается пустырь, на пустыре стоят сколоченные из чего попало сараи, а между этих сараев бегают и брешут беспризорные собаки, а за пустырем тянутся железнодорожные пути. На одном из путей стоит бесконечный товарный состав из цистерн и крытых вагонов. Неподалеку от дома пани Майер находится железнодорожная станция. Мареку пришлось потратиться на билет и проехать три остановки на электричке от центрального вокзала.

– Честно сказать, пан Дембицкий, я ожидала, что вы будете… Ну, постарше немного, – замечает пани Майер.

В её голосе Мареку слышится сомнение.

Ольга Майер – невысокая склонная к полноте женщина, миловидная и улыбчивая. Её каштановые волосы завиты мелкими кудряшками. Маленькие быстрые глазки пани Майер подведены черной тушью. Она сидит на краешке дивана с прямой спиной, чинно сложив на коленях маленькие ручки. На пани Майер длинная клетчатая юбка и черный джемпер с воротом.

– Положим, мне двадцать семь, – говорит Марек, – просто я слежу за собой и занимаюсь спортом.

Марек бессовестно лжет. Во-первых, ему двадцать три, а во-вторых, никаким спортом он не занимается и любит поваляться в кровати до полудня. Он не очень высок, но хорошо сложен. Марек не позволяет себе ходить с длинными волосами, как это модно у нынешней молодежи. Марек всегда аккуратно подстрижен, а еще, чтобы выглядеть постарше он отпустил усы. Он сидит на стуле с высокой спинкой напротив Ольги Майер в старом, но еще вполне пристойно выглядящем черном костюме и белой в голубую полоску рубашке.

– Я окончил факультет журналистики Варшавского университета, – снова врет Марек, на самом деле его отчислили с первого курса. – А после заочно учился на историческом и юридическом факультетах. У меня довольно обширная практика в Варшаве, пани Майер. И не так много свободного времени, как бы мне того хотелось.

Пани Майер вздыхает. Её острые черные глазки недоверчиво разглядывают Марека – его ношенный костюм, эти его нелепые усики и старательно расчесанные на косой пробор темно-карие волосы.

– Пани Майер непременно нужно дожать, – говорит сам себе Марек. – Иначе обратно мне придется идти пешком, потому что денег на билет уже не хватит. Просто ума не приложу, куда же деваются злотые! Я вроде что-то зарабатываю, хожу по ученикам каждый день, а в кармане все время пусто!

– Сейчас, скажу я вам, очень непросто найти приличного репетитора, – замечает Марек. – Знали бы вы, сколько в Варшаве развелось проходимцев… Вы, помнится, говорили по телефону, что репетитор нужен для вашего племянника? А какой предмет? История? Математика? У меня почему-то не отмечено в ежедневнике…

– Все верно, – соглашается Ольга Майер. – Речь идет о моем племяннике, Теофиле.

Марек внимательно с серьезным и немного печальным лицом слушает тетушку, боясь ненароком спугнуть.

На обтянутом коричневой рогожкой диване подле пани Майер лежат перевязанные ленточкой длинные гладкие прутья, срезанные, вероятно, с куста ивы в садике под окном. Поверх прутьев лежит старый номер газеты «Вечерняя Варшава». В этой газете в разделе объявления на последней странице каждые две недели Марек размещает короткий рекламный текст. Это объявление составил для Марека его приятель Игнаций. И сейчас Мареку живо вспоминается тот зимний вечер в кафе «Сорока» на Банковской площади. Стоял небывалый для Варшавы мороз, и черные широкие окна кафе покрылись сказочными ледяными узорами, и сквозь заиндевевшие стекла едва была видна черная площадь с трамвайными путями и матовые мерцающие в ледяной мгле белые шары фонарей.

Они с Игнацием стоят за столиком возле окна и пьют, обжигаясь и пытаясь немного согреться, крепкий горячий чай из стаканов с подстаканниками. Одутловатое щекастое лицо Игнация, похожее на крысиную мордочку, зарумянилось в натопленном помещении кафе.

– Пиши так, – говорил Игнаций, удерживая обеими руками горячий подстаканник. – Строгий репетитор…

– Почему «строгий»? – удивляется Марек. – Наверное, будет лучше написать «репетитор со стажем» или, скажем…

Игнаций хихикает и дует на чай.

– Дурак, я тебя озолочу, – обещает Игнаций. – Пиши – СТРОГИЙ РЕПЕТИТОР. Это будет заголовок объявления, все буквы заглавные, чтобы сразу бросалось в глаза…

А потом всякая ерунда, ну, что обычно пишут в таких случаях. Напиши, что ты закончил факультет журналистики в Варшавском университете…

– Но меня вышибли в первого курса. Я тебе же тебе рассказывал.

– Ты хочешь заработать на кусок хлеба с маслом?

Марек тяжело вздыхает.

– Так, еще напиши, что учился на каких-нибудь курсах, это не помешает. Дальше… Репетитор со стажем более пяти… Нет, не пойдет, уж больно ты молодо выглядишь. Напишем «более трех лет»… Устраню пробелы в знаниях, подготовлю к экзаменам. Для ленивых и невнимательных учащихся, студентов и всех, кому нужна дополнительная мотивация для решения жизненных проблем. Так… История, математика и, что у тебя там еще в списке… Проверенный временем педагогический метод, коррекция поведения, флагелляция… Не слишком ли прозрачно? – спрашивает сам себя Игнаций и сам себе отвечает. – Да нет, пожалуй, в самый раз! Вот увидишь, у тебя еще телефон оборвут!

Маленькие глазки Игнация поблескивают, он ухает, словно филин, и прихлебывает чай из стакана.

Марек послушно записывает черновой текст рекламного объявления в свой ежедневник.

– А что такое флагелляция? – спрашивает он Игнация.

Признаться, Марек думал, что толку от объявления не будет, что он просто выбросил на ветер последние деньги. Но он ошибся, а прав оказался Игнаций. Нет, телефон в квартире у пани Сольски, где Марек снимал комнату, не оборвали, но по объявлению стали регулярно звонить. Сперва Марек терялся, но понемногу разобрался, что к чему, постригся и отпустил усы. Зачастую услуги, которые Марек оказывал никак не были связаны с учебными дисциплинами, речь все больше шла о «флагелляции и коррекции поведения».

– Должна сказать сразу, Теофил учится весьма прилежно, – рассказывает пани Майер, глядя с улыбкой мимо Марека за окно. – Племянник успевает по всем предметам, и нужды подтягивать его нет. Дело в другом, в этом году у Теофила появилась дурная привычка. Пан Дембицкий, мой племянник стал заниматься рукоблудием. Это гадко и в конце концов, неприлично! И еще, я читала в одном журнале, что с медицинской точки зрения это вредно. Я боюсь, пан Дембицкий, что это скверно скажется на общем развитии мальчика. Теофил часто закрывается в ванной, а бывает, если я не постучав захожу к нему комнату… Ну, вы меня понимаете? – спрашивает с тревогой Ольга Майер, и Марек замечает, как щечки пани становятся розовыми от смущения.

– Сколько вашему племяннику лет?

– Уже семнадцать, – вздыхает тетушка. – Пан Дембицкий, я так надеюсь, что вы отучите Теофила от этой гадкой привычки! Скажите, хорошая выволочка заставит его образумиться?

.      – Обычно это помогает, – говорит Марек с апломбом. – Вы даже не представляете, пани Майер, сколько в моей практике было похожих случаев! Кстати, а вы сами пробовали наказывать молодого человека?

– Ах, ну конечно, конечно… – Ольга Майер всплескивает руками. – Но ведь я слабая женщина! И Теофил нисколько меня не боится. Я хотела, чтобы мальчишку наказал кто-то посторонний. И потом, мне самой жалко пороть Теофила розгами. Это довольно больно, знаете ли.

– Ваша правда, пани, – соглашается Марек.

– Я срезала в саду десяток прутьев, – говорит пани. – Посмотрите, не слишком ли толстые?

– Позвольте, – Марек поднимает со стула, берет с дивана пучок розог и развязывает черную ленту.

Выбрав длинный прут, он несколько раз стегает им по воздуху.

– Розги обычно замачивают в соленой воде. Прутья довольно ломкие, тем более сейчас, в конце зимы.

Пани Майер хмурится.

– Почему в соленой?

– Во-первых, так прутья станут гибкими, а во-вторых, соль прекрасный антисептик. При сильной порке розги рассекают кожу, и эти ранки могут воспалиться.

– Ох! – снова вздыхает Ольга Майер и прижимает ладони к щекам.

– Не стану вас обманывать, пани Майер, – говорит Марек, он помнит, что нужно ковать железо пока горячо. – По своему опыту скажу, что одним сеансом здесь никак не обойтись.

– Да, это я понимаю, – согласно кивает тетушка. – Что же, чудес не бывает.

– И главное помните, мы делаем это для пользы Теофила, – напоминает Марек.

– Ну конечно! – пани Майер улыбается Мареку, поправляет рукой свои завитые каштановые волосы и громко зовет племянника, – Теофил, будь добр, зайди к нам!

Не проходит и минуты, как дверь открывается, и в комнату заходит племянник Ольги Майер, Теофил. Это худощавый и сутулый молодой человек с длинными руками и падающими на глаза светлыми вьющимися волосами.

– Это пан Дембицкий, – говорит тетушка, – я полагаю, он будет регулярно нас навещать.

– Здравствуй, Теофил, – говорит Марек, разглядывая молодого человека.

– Доброе утро, пан Дембицкий.

Заметив гладкий ивовый прут в руках Марека, Теофил бледнеет и испуганно поджимает тонкие губы.

За окном в сторону центрального вокзала проезжает электричка. В снегу на пустыре там и сям видны талые проплешины с прошлогодней серой травой.

– Я рассказала пану Дембицкому о твоей скверной привычке, – говорит пани Майер, поглядывая на племянника. – Пан Дембицкий поможет тебе с этим справиться. Ты помнишь, Теофил, мы говорили с тобой на эту тему?

– Да, тетушка.

– Тогда не будем терять попусту время, – деланно смеется пани Майер, чтобы немного разрядить обстановку.

Теофил, не глядя на Марека, расстегивает рубашку, стаскивает ее с плеч и, аккуратно сложив, кладет на спинку дивана. Марек замечает, что у молодого человека дрожат руки. Теофил такой худой, что у него сквозь кожу проглядывают ребра. На безволосой впалой груди молодого человека Марек замечает россыпь веснушек. Теофил молча подходит к оклеенной зелеными в цветочек обоями стене, расстегивает пуговицы на поясе, и его растянутые на коленках брючки съезжают вниз по худым и бледным ногам. Теофил опирается руками о стену, он опускает голову вниз, и светлые волосы падают ему на глаза. На худой заднице Теофила болтаются просторные черные трусы.

– Сейчас я выколочу пыль из этих трусов, – усмехается про себя Марек.

Он снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Расстегивает пуговицы на манжетах и подворачивает рукава. С прутом в руке он встает позади и сбоку от Теофила. Ольга Майер сидит, откинувшись на спинку дивана, и не сводит с племянника глаз. Пани Майер заметно волнуется и мнет в руках батистовый платок с вышивкой.

 Примеряясь, Марек не сильно хлопает кончиком прута по ягодицам Теофила. Стоящий у стены молодой человек испуганно дергается, словно его ударило током.

Марек оглядывает на пани Майер.

– Да, да, пан Дембицкий, я прошу вас, начинайте уже! – просит его тетушка.

Марек пожимает плечами. Он размахивается и стегает Теофила длинным прутом.

Прут громко хлопает по черным трусам и обжигает кожу.

– У-у-у-у-у… – мычит Теофил.

Молодой человек переступает с ноги на ногу и принимается растирать рукой ягодицы.

– Руки держи на стене, – говорит ему Марек строго.

Теофил испуганно косит глазом на Марека, но послушно кладет руку на стену. Марек снова стегает его прутом. Он бьет Теофила едва ли не со всей силы. Про себя Марек решил, что выпорет мальчишку так больно, чтобы тот непременно разревелся. Дело, наверное, в том, что Теофил немного напоминает ему Адама, Адам тоже худой, длинный, и у него отросшие светлые волосы. А Адама с недавних пор Марек не терпеть не может.

– Каждый зарабатывает себе на жизнь, как может, – думает про себя Марек. – А жизнь в Варшаве стоит недешево. Нет, пожалуй, это не самое плохое занятие! И потом бывают такие случаи… Скажем, весьма забавные случаи, да…

Прут тонко и страшно свистит в воздухе. Теофил вертится возле стены, его влажные от пота ладони скользят по обоям. Он не может терпеть жгучую боль от удара прутом и то и дело вскрикивает высоким, как у девчонки голосом. Его лицо раскраснелось, на висках поблескивают капли пота.

Довольно скоро прут ломается у Марека в руке.

– В другой раз я обязательно замочу их в соленой воде, как вы и советовали, – говорит пани Майер.

– Тетушка, ну пожалуйста, я вас прошу… – голос у Теофила дрожит. – Довольно уже!

Ольга Майер хмурится и качает головой.

– Теофил, прояви хоть немного мужества! Мне за тебя стыдно!

– Сколько раз я сам оказывался на месте Теофила, – думает про себя Марек, – и не сосчитаешь! Помнится, меня частенько наказывала пани Фелиция, да и не только она… А теперь я сам стою с прутом в руке. Что же, так устроена жизнь.

Из пучка прутьев он нарочно выбирает розгу потолще. Марек не торопясь стегает Теофила, выколачивая пыль из черных матерчатых трусов и слышит, как всхлипывает молодой человек.

– Да, розги, брат, это такое дело, – негромко замечает Марек. – Они так жгутся, никакого сладу с ними нет.

На полных губках Ольги Майер играет задумчивая улыбка. Она кивает головой в такт хлестким ударам прута.

– Так… – говорит тетушка. – Так…

Потом она спрашивает Марека, словно о чем-то вспомнив.

– А скажите, пан Дембицкий, наверное, бывает, что коррекция поведения требуется не только подросткам, но и взрослым людям?

Прут снова ломается, и Марек бросает его на пол.

– Да, так бывает. Ко мне обращаются с подобными просьбами довольно часто. Могу рассказать вам об одном случае, если есть охота слушать.

– Расскажите, пан Дембицкий, мне право, очень интересно.

Взяв новый прут Марек больно стегает Теофила по ляжкам. Молодой человек взвизгивает и приседает возле стены.

– Наверное, с месяц тому назад ко мне обратился за помощью один пан. Его супруга, к слову сказать, просто чудесная женщина – образованная, светская, да и красавица, каких поискать… Так вот, эта пани превратилась в законченного шопоголика. Вы знаете, кто такой шопоголик?

– Увы, пришлось как-то с этим столкнуться, – отвечает Ольга Майер. – Моя двоюродная сестра, впрочем, это не важно… Да, я знаю, что такое шопоголик. Это когда у человека появляется маниакальная страсть к покупкам. При этом сами вещи не имеют большого значения, важен процесс. Кажется, это еще называется ониомания.

– Да, пан так мне все и объяснил. Если его супруга принималась ходить по магазинчикам и лавкам, то уже не могла остановиться. Она покупала буквально всё подряд. Спускала все наличные деньги, а после принималась покупать в долг и оставлять расписки. Ну понятно, скандал, потом снова скандал. Пани клянется супругу, что никогда в жизни такого больше не случится, что она сама не знает, что на нее нашло… А через пару дней все повторяется, как в дурном сне. Она делает чудовищные долги! Брак начинает трещать по швам. Супруги обращаются к одному известному доктору, и тот популярно объясняет им про эту самую ониоманию. Но помочь супругам доктор никак не может!

Прут тонко свистит и хлещет по черным трусам.

– Пан Дембицкий, пожалуйста, довольно! – умоляет Теофил. – Тетушка, я вам обещаю, я больше никогда не стану этого делать!

– Теофил, не мешай нам разговаривать! – одергивает племянника пани Майер и снова обращается к Мареку. – Это совершенно удивительная история, пан Дембицкий! И что же потом?

– А потом пани попадается на глаза мое объявление в «Вечерней Варшаве». Она готова на все что угодно, только бы избавиться от этого своего безумия. Супруг звонит мне, и мы обо всем договариваемся. Он человек обстоятельный, серьезный и сразу заказывает несколько ротанговых тростей для порки. Ну, вы знаете, такие используют в английских школах.

– Ох! – вздыхает пани Майер, она заметно смущена историей, которую рассказал ей Марек, сидит на диване и обмахивается батистовым платочком.

Справившись с волнением, Ольга Майер говорит Мареку,

– А ведь я не просто так вас расспрашивала, пан Дембицкий. Дело в том, что одной моей подруге может понадобиться ваша помощь. Вы не будете против, если в следующий раз она заглянет ко мне в гости и посмотрит, как вы управляетесь с розгами?

– Нет, нисколько.

Прут тонко свистит в воздухе, с треском хлопает по черной ткани трусов и обжигает исхлестанные ягодицы Теофила.

– Ну вот, и этот сломался, – жалуется Марек.

За окном проходит еще одна электричка, на этот раз прочь из Варшавы.

 ГЛАВА ВТОРАЯ

– Весь день чувствую себя разбитым, – жалует Адам Лигонь. – Я просто жутко не выспался. Утром отец прилетел из Кёльна. Пришлось вставать ни свет ни заря, заказывать такси и ехать в аэропорт его встречать.

Худой и долговязый, он стоит, опершись локтями о столик. Растрепанные вьющиеся светлые волосы Адама падают ему на плечи и лезут в глаза, а на носу поблескивают пижонские очки в золоченой оправе. На Адаме короткое приталенное клетчатое пальто, немного похожее на бушлат. Такого пальто, наверное, нет ни у кого в Варшаве. Марек знает, что это пальто Адаму привез из Лондона его отец Петр Лигонь, когда ездил на фестиваль органной музыки. Но клетчатое пальто не единственный козырь Адама. Сегодня он пришел на встречу с приятелями в вельветовых, бутылочного цвета джинсах и ботинках на толстенной, в два пальца белой каучуковой подошве.

За спиной Адама – широкое окно с большими белыми буквами, из которых складываются два слова – КАФЕ «СОРОКА». За темным стеклом – Банковская площадь, скользящие по рельсам желтые коробки трамваев, лаковые кузова автомобилей, белые шары фонарей, горящие в сумерках. Ветер крутит по воздуху поземку, прохожие зябко ежатся и поднимают воротники. Уже начался март, а весна что-то не торопится в Варшаву.

– Как прошли концерты? – интересуется Юлия.

– Как обычно, – ворчит Адам. – Аншлаг, в зале яблоку негде упасть. Овации по полчаса. Ты же знаешь, у отца по-другому не бывает. Органистов такого уровня во всем мире по пальцам можно пересчитать.

– Это замечательно! Просто чудесно! – восторженно говорит Юлия.

Панночка смотрит на Адама сияющими глазами. Глаза у Юлии огромные, как пишут, в пол-лица, и серые, словно пасмурное небо. Мареку вспоминается, как они гуляли вдвоем по набережным Вислы, была осень, с неба лился тусклый гаснущий свет. Наверное, в эти октябрьские дни Марек и влюбился в Юлию. Он не мог оторвать от панночки взгляда, его околдовали эти чудесные серые глаза. Случалось, Марек принимался что-то рассказывать и забывал, о чем говорит, стоял и смотрел, как в серых глазах Юлии отражается медлительная Висла с тусклой зеленоватой водой и каменные здания с черепичными крышами, стоящие на набережной, и он сам – нескладный, худой, с этими нелепыми усиками и растрепанными на ветру темно-русыми волосами. Конечно, Юлия видела, что Марек по уши в неё влюбился. Она не отталкивала Марека, но и не подпускала ближе, она радовалась его звонкам, и соглашалась посидеть в кафе или погулять по Варшаве. Юлия словно ждала чего-то и никак не могла решиться. А потом появился этот чертов Адам.

– Да, это чудесно, – соглашается Адам, сделав при этом кислое лицо. – Вот только настроение у отца хуже некуда, когда он возвращается в Варшаву.

– Почему так? – спрашивает Юлия.

Игнаций вздыхает и оглядывается через плечо на маленький зал кафе с дюжиной столиков. Все столики заняты, слышится гул голосов, в воздухе плывет серый табачный дым. На стенах кафе в декоративных рамах развешены репродукции графических черно-белых работ Бруно Шульца. Когда Марек первый раз заглянул в «Сороку», он весь вечер разглядывал эти репродукции, так они поразили воображение молодого человека. Мрачная графика Бруно Шульца притягивала и пугала Марека, ему казалось, что сквозь тонкое стекло в зале кафе сочится темная болезненная эротика, целиком захватившая автора.

– Отец говорит, что там даже воздух другой, – Адам поправляет пальцем свои пижонские очки в тонкой оправе. – А здесь, в Варшаве ему нечем дышать. Он начинает здесь задыхаться.

– Может, у него астма? – спрашивает Марек.

Он с удовольствием разглядывает два ярких прыща у Адама на лице – один на лбу, а второй возле носа.

– Прыщи просто кошмарные! – думает про себя Марек. – Да, надо сказать, они порядком портят это смазливое личико! Да я бы из дома постеснялся выходить с такими прыщами.

– Ты ничего не понимаешь, Марек! – говорит возмущенно Юлия.

Марек видит, что она не на шутку злиться на него.

– Ну, прости, – мямлит Марек. – Я и правда, не понимаю.

Но положа руку на сердце, нужно сказать, что кроме пары прыщей жизнь Адама похожа на сказку, на сладкий сон наяву. Он единственный сын музыканта с мировым именем. У его отца, Петра Лигоня большая квартира в красивом старом доме, в Средместье. У Адама есть коллекция виниловых дисков с записями рок-групп, о которых Марек разве что слышал краем уха. А еще есть английские и американские журналы и куча шмоток, которые отец постоянно привозит из-за Железного занавеса. По любому вопросу у Адама есть своё мнение, хотя, Марек думает, что Адам как попугай повторяет слова отца.

– Конечно, Юлия выбрала Адама, – думает с горечью Марек. – Ну а если честно, что я мог ей предложить? Зарабатываю я немного и живу в съемной комнате. Признаться, я и не очень-то люблю работать. Мне больше нравится без цели шататься по Варшаве или валяться на кушетке и читать детективы. Покупка новых ботинок или пальто для меня непосильная трата… И совсем другое дело, Адам. Он, ясное дело, нигде не работает, зато учится в академии изящных искусств, а еще у него такой невероятный отец! А я просто деревенщина, приехал в Варшаву пару лет назад и до сих пор хожу по улицам с открытым ртом. Вот такая она горькая правда, брат!

Марек прихлебывает остывший чай и отодвигает в сторону стакан в подстаканнике.

– Когда отец прилетает в Варшаву, – продолжает Адам, – ему кажется, что он вернулся в тюрьму. Знаете, что мне говорит отец каждый раз, когда садится в такси возле аэропорта? Он говорит, ну все, сынок, мышеловка захлопнулась.

– Но ведь Варшава чудесный город! – удивляется Юлия. – А как она отстроилась после войны! Под Замковой площадью прорыли автомобильный туннель, пустили трамваи до самых окраин. А сколько открылось магазинчиков и кафешек… А еще говорят, что скоро в Варшаве появится метро. Я думаю, лет через десять, это будет не город, а сказка!

– Ах, Юлия, – вздыхает Адам. – Ты такая наивная, просто прелесть! Я тебе про свободу, а ты про магазинчики и кафешки. Ах, друзья, как же я жалею, что не родился где-нибудь в Америке или в Англии! Ну почему мне так фатально не повезло! Там сейчас такое творится, вы бы только знали! Там рок-н-ролл, концерты под открытым небом, хиппи живут коммунами, там сексуальная революция, травка, и можно путешествовать по всему миру! А до нас через Железный занавес долетают только брызги, мы слышим отзвуки музыки, словно в соседней квартире у кого-то веселая вечеринка, а мы стоим в темной комнате, прижав ухо к стене. Там живут свободные люди, они сочиняют фантастические песни и снимают фильмы, которые мы никогда не увидим, и пишут книги, которые у нас запрещено читать… Но так не может продолжаться долго!

– Адам, говори потише, а лучше смени тему, – советует Игнаций.

На его одутловатом щекастом лице застыло тоскливое выражение, словно у Игнация болит зуб. Он стоит за столиком к залу спину, нахохлившись, и спрятав голову в плечи. На Игнации рыжая потертая кожанка, из которой он не вылезает по полгода. Черные волосы острижены «под горшок» и гладко лежат на голове. У Игнация низкий лоб, точащие уши, мутные маленькие глазки и совсем нет подбородка. Он невысок, фигурой похож на пингвина, и ходит как пингвин, переваливаясь с боку на бок.

Адам хочет возразить приятелю, он даже открывает рот, но осекается и заметно бледнеет.

– Ты, прав, Игнаций, тысячу раз прав, – шепотом говорит Адам, мешая ложкой остывший чай. – Ну что за проклятая страна! Я все время забываю, что здесь нельзя говорить то, о чем думаешь.

– О чем вы? – удивляется Юлия, изумленно смотрит то на Игнация, то на Адама.

А Марек любуется огромными серыми глазами панночки, её русыми волосами, подстриженными коротким каре и родинкой на её белой шее.

– Наверняка в любом кафе Варшавы есть агенты в штатском, – криво усмехается Адам. – А уж стукачей или просто сознательных граждан везде хватает. Вот услышит такой гражданин что-нибудь, что ему не по вкусу, приходит домой и сразу строчит донос. А как напишет, отправляет письмо на улику Раковецкую в одно известное здание из серого камня.

– Ох! – говорит Юлия.

– Адам, ты вообще, о чем ты говоришь? – спрашивает Марек, который терпеть не может недомолвок и всех этих таинственных и мрачных намеков.

– Есть одно такое здание в Варшаве, – говорит негромко Игнаций, неприятно так улыбаясь. – Стоит на улице Раковецкой. Большое здание из серого камня, похожее на коробку. А в этом здании, чтобы ты знал, находится министерство общественной безопасности.

– Да какое им дело до нашей болтовни?

– Этим до всего есть дело, – все так же улыбаясь, отвечает Игнаций.

– А я слышала, что люди пропадают, – говорит тихо Юлия. – Их просто по ночам забирают из квартир. А квартиры потом опечатывают. Только я всегда считала, что это плохие люди, ну, саботажники или шпионы.

Адам зло смеется и вертит подстаканник по столешнице.

А Марек с досадой вспоминает, что и раньше слышал от Адама и от Игнация жуткие истории про министерство общественной безопасности, но всякий раз выбрасывал их из головы.

– Кажется, я нашла одного шпика, – сообщает всем Юлия. – Вон тот, у стойки в черном пальто. По-моему, он только делает вид, что читает газету. И у него такое лицо…

– Где? – спрашивает Адам, он поправляется очки, бросает быстрый взгляд в сторону стойки и тут же отводит глаза. – Да, да, очень похоже. У агентов всегда такие неприметные лица, это удобно для слежки. Ты молодец, Юлия.

– Кто-нибудь хочет еще чаю? – спрашивает напряженным голосом Игнаций.

– Нет, что-то не хочется, – отвечает Адам. – Да и потом мне пора. У отца сегодня вечеринка, мне нужно вернуться, пока все не разошлись. А то неудобно получится.

– Мы тебя проводим, – решает за всех Юлия.

Они выходят из «Сороки» и идут через площадь, через трамвайные пути в промозглой мгле, разреженной белым светом фонарей.

– Совсем не похоже на март, – жалуется Марек, кутаясь в свое тонкое изношенное пальто, и поднимая воротник. – Когда же, наконец, потеплеет?

Никто из приятелей ему не отвечает. Адам идет по улице с высоко поднятой головой и обиженно поджатыми тонкими губами, и ветер треплет его светлые кудри. Рядом с Адамом, стараясь шагать с ним в ногу, идет Юлия в светло-серой шубке из овчины. В «Сороку» она пришла прямиком с последней пары в университете. На плече у Юлии на широком ремне висит кожаная сумка, расшитая бисером. В сумку напихано столько учебников, тетрадей и всякого разного, что клапан уже не закрывается. В руке Юлия несет тубус для чертежей. Осенью Марек частенько встречал Юлию возле университета и вечно таскал за ней эту сумку. Марек хорошо помнит, какая эта сумка тяжелая и догадывается, что у Юлии сейчас ноет плечо. Но Адаму и в голову не приходит помочь панночке. А Юлия никогда его не попросит.

– Я совсем позабыла, – говорит неожиданно Юлия звонким веселым голосом, останавливаясь посреди улицы.

Сперва она смотрит на Адама, а после оглядывается на Игнация и Марека.

– Мальчики, давайте завтра вечером все вместе сходим в «Сирену». Мне подруга с курса уже все уши прожужжала.

– А что будет в «Сирене»? – спрашивает Марек.

– В Варшаву приехала самая настоящая гуцульская колдунья, – рассказывает Юлия. – Последняя из мольфаров. Она дает всего три представления, я сразу хотела рассказать, но совсем из головы вылетело…

Адам со скучливым лицом разглядывает горящие в темноте окна.

– Адам, ты думаешь это все глупости? – спрашивает Юлия. – Думаешь, не стоит ходить?

– Ну, это же Варшава, Вудстока здесь все равно не будет, сколько не жди, – не совсем понятно отвечает Адам.

– Ну, давайте сходим все вместе! – говорит Юлия, заглядывая Адаму в лицо своими огромными восторженными серыми глазами. – Мне говорили, что это самая настоящая магия! Такого больше нигде не увидишь! Пани Илина объехала всю Европу. Всего три представления в Варшаве, ну же, мальчики!

– Юлия, магии не бывает, – замечает Игнаций. – Много чего бывает на свете, а вот магии точно не бывает.

– А я бы сходил в «Сирену», – говорит Марек. – Может, оно и правда того стоит.

Про себя Марек надеется, что Адам со своим снобизмом откажется идти на представление гуцульской колдуньи, и они с Юлией пойдут вдвоем. Марек представляет, что сидит с Юлией в темном зале и берет панночку за руку…

Но Адам держит нос по ветру, наверное, от Игнация он знает, что Марек ухаживал за Юлией, и не собирается давать Мареку ни единого шанса.

– Можно и сходить в конце концов, тоже развлечение, – со скучливой миной на лице соглашается Адам.

А Юлия принимается прыгать по обледенелой мостовой, как девчонка, и кричит,

– Ура! Мы завтра идем в «Сирену»!

– Я только одного не пойму, как какой-то гуцульской колдунье разрешили выступать в Варшаве, – ворчит Игнаций. – Магия противоречит нашей прогрессивной идеологии. Тут дело нечисто.

Приятели идут по Маршалковской, переходят Королевскую и сворачивают в переулок, Марек не раз ходил этим маршрутом, так ближе всего добраться от Банковской площади до дома Адама.

В переулке ни души. Раскачивается на ветру фонарь под жестяным колпаком, по слепой потрескавшейся стене здания ходит туда-сюда пятно электрического света. Адам проходит под фонарем, останавливается в тени, стоит и всматривается в безлюдный переулок, словно чего-то ждет.

– Адам, что случилось? – спрашивает Юлия.

– Давай немного подождем, – говорит тихо Адам.

Игнаций только пожимает плечами. Он достает из кармана кожанки сигаретку без фильтра, щелкает зажигалкой и закуривает.

– Адам?

– Юлия, все хорошо, – успокаивает панночку Адам. – Просто пару минут подождем.

Прислонившись плечом к стене, Марек смотрит, как по переулку метет поземка, как ветерок треплет русые волосы Юлии. Марек уверен, что Адам ломает комедию и, признаться, ему это надоело.

– Ну вот, – тихо говорит Адам, – Значит, мне не показалось. Этот пан идет за нами от самой «Сороки».

– Ты уверен? – недоверчиво Игнац.

Вверх по переулку быстрым шагом проходит мужчина средних лет в черном пальто и шляпе, сунув в карманы руки. У него невыразительное и усталое лицо. Пан проходит мимо, даже не взглянув в их сторону.

– Это тот, который стоял у стойки? – спрашивает Адам у Юлии.

– Не знаю… Ну да, наверное, он… Ой, ребята, мне страшно!

Они стоят в темном переулке и смотрят вслед мужчине в черном пальто.

– Вроде ушел, – говорит Адам. – Послушайте, друзья, у меня есть для вас один подарок. Я хотел показать в кафе, но Игнаций вовремя напомнил про шпиков.

Адам расстегивает пуговицу возле ворота и достает из-за пазухи прямоугольный сверток.

– Вы знаете, отец много чего привозит с той стороны, в основном шмотки, ну там пластинки и всякую такую мелочь. Как я понял, таможенники смотрят на это сквозь пальцы. Главное не наглеть. Но в этот раз я попросил отца привести мне кое-что другое.

Игнаций опасливо оглядывается по сторонам, но в переулке никого кроме них нет.

– Что это? – спрашивает Юлия, голос у панночки взволнованно дрожит.

– Это кусочек свободы, – говорит Адам. – Здесь часть той правды, которую от нас скрывают.

Адам обводит приятелей торжествующим взглядом, в стеклах его очках отражается мотающийся на ветру фонарь.

Никто его не перебивает, и Адам продолжает.

– Есть книги, которые правительство считает опасными. Эти книги запрещено держать дома, запрещено читать. Существует список запрещенной литературы. Если у тебя найдут книгу из этого списка, это уже преступление.

– Но что может быть такого опасного в книге? – удивленно спрашивает Юлия.

– Правда, – отвечает Адам, – та самая правда, которую правительство от нас прячет. Эта правда для них смертельно опасна, потому что весь их мир построен на лжи.

Марек топчется возле стены. К ночи подмораживает, а у его ботинок совсем тонкие подошвы.

– Не хватало только простудиться и заболеть, – думает про себя Марек.

– Отец сильно рисковал, когда проносил эту книгу через таможню, – Адам торжественно разворачивает серую оберточную бумагу.

Приятели стоят тесным кружком и разглядывают книгу в руках Адама. Обложка выполнена в черном, красном и желтом цветах и выглядит довольно мрачно. Это что-то вроде герба из колючей проволоки с двумя куриными головами сверху. Между куриных голов большими желтыми буквами написано название книги – ANIMAL FARM. А ниже изображено черное поле с черной мельницей и пасущаяся на поле свинья, раскрашенная в красный цвет. А под этой свиньей в самом низу указано имя автора – GEORGE ORWELL.

Юлия неожиданно смеется.

– «Animal farm» это же переводится, как…

– Ну, скажем, «Скотный двор», – пожимает плечами Игнаций. – Или «Звериная ферма».

– Адам, это какой-то розыгрыш? – спрашивает она. – Эта книга про животных?

– Это притча, – объясняет Адам. – С помощью сатиры Оруэлл разоблачает нашу правящую элиту. В свободном западном мире, наверное, нет человека, который не читал бы «Скотный двор». Парни из «Pink Floyd» сочинили по мотивам этой книги свой лучший альбом. Этот диск называется «Animals».

– Что еще за «Pink Floyd»? – спрашивает Марек.

– Это лучшая рок-группа в мире, – отвечает Адам.

– Понятно, – говорит Марек, который от холода уже принимается лязгать зубами. – Подожди, а ты же раньше говорил, что самая великая группа в мире – это «Битлз»?

– Какой же ты зануда, Марек, – шипит на него Юлия. – Ну что ты все время цепляешься к Адаму?

– Я слышал о списке запрещенной литературы, – Игнаций последний раз затягивается сигареткой и бросает окурок на заледеневшую мостовую. – Держать такую книгу дома опаснее, чем пистолет.

– Нельзя все время жить в страхе, – говорит Адам. – Нужно как-то бороться с этой бесчеловечной системой! Начнем с того, что станем читать правильные книги. Ну, кто хочет прочесть «Скотный двор» первым?

На лице Игнация появляется такое выражение, словно он вот-вот пошлет Адама к черту. Мареку, если честно, тоже не очень хочется читать какую-то сатирическую притчу про животных, он читает нечасто и отдает предпочтения детективам.

– Я очень хочу почесть эту книгу, Адам, – говорит Юлия, преданно заглядывая Адаму в лицо.

Адам кивает Юлии, заворачивает книгу в серую бумагу и молча протягивает сверток панночке.

– Только прошу тебя, будь осторожна – говорит Адам, – Никогда не оставляй книгу на виду. А когда прочтешь, передай следующему.

– Хорошо Адам, – кивает Юлия. – Я так и сделаю, все, как ты сказал.

И она берет из рук Адама сверток с книгой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

У отца Адама всемирно известного органиста Петра Лигоня большая квартира на первом этажа чудесного старого дома на улице Тварда неподалеку от костела Всех Святых. Приятели провожают Адама до подъезда, стоят и смотрят, как в высоких окнах за кремовыми шторами ярко горит свет. Сквозь приоткрытую створку слышны голоса, смех, звон бокалов и звуки пианино.

– Делать нечего, пойду на праздник жизни, – усмехается Адам. – Каждый раз, когда отец возвращается с гастролей, у нас полный дом гостей. Вы бы знали, сколько тряпок и цацек отец перетаскал из-за границы! У нас столько родственников, и ведь никого нельзя обидеть. Мне даже бывает неловко за него. Goodbye, my friends!

– Завтра вечером встречаемся в «Сирене», – напоминает ему Юлия.

Панночка стоит возле скамейки в падающей из окна полосе света в серой шубке из овчины, длинной темной юбке и сапожках. Через плечо у Юлии висит кожаная сумка с учебниками и тетрадками, подмышкой она держит тубус, а в руке у нее бумажный сверток с книгой Джорджа Оруэлла. Юлия не сводит с Адама сверкающих глаз, она кажется Мареку очень счастливой, и от этого ему становится горько.

– Ой, как хорошо, что ты напомнила! – говорит Адам. – Да, встречаемся в «Сирене». Все, друзья, я побежал.

Он хлопает Игнация по плечу, кивает Мареку и быстро поднимается по ступеням подъезда.

Юлия задумчиво смотрит, как по шторам в высоких окнах квартиры Петра Лигоня движутся тени, слышно, как кто-то, явно дурачась, принимается петь басом что-то похожее на оперную арию.

– Жить в таком чудесном районе, в самом центре Варшавы! – вздыхает Юлия. – И что за жизнь! То гастроли по Европе, то вечеринки! И много-много друзей, и все наверняка замечательные милые люди!

– Я сильно сомневаюсь, что все приятели у отца Адама такие уж замечательные люди, – говорит Игнаций. – Обязательно найдется какая-нибудь сволочь или стукач. Без этого обычно не обходится.

– Ну что ты за человек такой, – смеется Юлия, она поворачивается спиной к высоким окнам и кремовым шторам и, не торопясь, идет по улице, прочь от чудесного каменного дома.

– А Адаму нужно болтать поменьше, – ворчит Игнаций. – Вот увидите, добром это не кончится.

– Вечно ты всего боишься, – говорит Юлия.

На остановке трамвая, на углу Иерусалимских аллей и Эмили Плятер, Игнаций прощается с Мареком и Юлией и пропадает в темной арке двора. Игнаций идет ходко, переваливаясь с ноги на ногу. Потрескавшаяся рыжая тужурка сидит на нем, словно влитая, руки Игнаций глубоко запихнул в карманы.

– Игнаций всегда такой недобрый, такой желчный, – замечает Юлия, постукивая сапожком о сапожок.

– Он совсем не дурак, – говорит Марек. – Игнаций столько раз давал мне дельные советы.

– А ты, Марек, тоже не лучше, все время цепляешься к Адаму! Вы что, ребята, ему просто завидуете?

– У тебя сумка тяжеленная, давай помогу, – Марек протягивает руку.

Но Юлия только молча качает головой.

– Ну, как знаешь, – обижается Марек.

– Шел бы ты домой.

– Я тебя провожу.

– Ничего со мной не случится, – Юлия отворачивается и смотрит, не идет ли трамвай.

– А если случится? Я себе потом не прощу,

Проходит, наверное, минут десять, а то и больше, когда в конце улицы загорается яркая электрическая звезда. Ёе желтоватый свет бежит вниз по трамвайным рельсам, словно вода по желобам. Желтые с красной полосой вагоны со стеклянным звоном катятся с горки вниз. Возле навеса остановки трамвай тормозит, двери со скрипом распахиваются, и Марек и Юлия поднимаются в вагон. В вагоне кроме них ни души, и Марек с тоской понимает, что это, скорее всего, последний трамвай, и обратно ему придется возвращаться пешком по мосту.

Юлия садится с краю, а на соседнее место у окна кладет книгу Адама и тубус с чертежами. Морщась, панночка стаскивает с плеча сумку с учебниками, с которой таскалась весь день и ставит рядом. Марек опускается на скамью напротив.

Трамвай трогается, катит вниз по Иерусалимским аллеям и вскоре выезжает на мост. На мосту ярко горят фонари, черная вода в Висле кажется густой и вязкой, словно сироп.

– Бедный Марек, – говорит с улыбкой Юлия. – Тебе, наверное, трудно признать, что Адам умнее тебя, образованнее, у него более тонкий вкус, и он лучше воспитан. Поэтому ты на него и злишься?

 В эту минуту Марек отчетливо понимает, что действительно злится, но не на Адама, а на Юлию.  Он медленно отворачивается от окна и смотрит на панночку. В желтеньком электрическом свете, заливающем трамвайный вагон, лицо Юлии кажется усталым и постаревшим.

– Понимаешь, Юлия, – говорит Марек, осторожно подбирая слова, – я, честно говоря, не очень хорошо знаю Адама. Но мне сдается, что Адам пустомеля и что он не очень-то умен. Пускай его отец всемирно известный органист, виртуоз и так далее, но сам Адам в этой жизни еще ничего не добился. Он попросту пустое место.

– Ах, вот как! Значит, по-твоему, Адам, пустое место? А ты сам, Марек, ты сам много добился? А ты разве не пустое место?

– Да, мне похвастаться особо нечем, – Марек старается говорить как можно спокойнее. – Я приехал в Варшаву из провинции и пытаюсь как-то вертеться, чтобы заработать на жизнь. Может, я снова пойду учиться в университет, если найду, где взять денег… А Адам просто живет на всем готовеньком и шлындает себе по Варшаве в красивых шмотках, которые отец таскает ему из-за границы. Он еще волосы отпустил, как девчонка!

– Я раньше не замечала, что ты такой злой и завистливый, – говорит Юлия, недобро прищуря глаза.

– А эти прыщи, – не может остановиться Марек. – Неужели нельзя что-нибудь с ними сделать! Прижечь или припудрить, не знаю… Просто неприятно смотреть!

– Как же это низко и мелочно, – говорит тихо Юлия.

Трамвай останавливается. Юлия вскакивает со скамьи, накидывает на плечо широкий ремень кожаной сумки, хватает тубус и быстро выбегает из вагона. Марек хочет выйти следом, он замечает, что Юлия позабыла книгу Адама, завернутую в серую упаковочную бумагу. Марек хватает сверток, бежит к выходу из вагона и сталкивается с каким-то мужчиной, поднимающимся по ступенькам в пустой вагон, чтобы ехать до конечной. Марек роняет книгу на ступени, нагибается, чтобы поднять, выскакивает из вагона и слышит, как за его спиной со скрипом закрываются двери. Трамвай отъезжает от остановки. Юлия его не ждет, она ходко идет вдоль трамвайных путей. Марек знает, Юлия немного стесняется, что она живет так далеко от центра, стесняется своей квартиры в новостройке и своих родителей, потому что её отец работает на заводе, а мать – поварихой в столовой, и «богемой» их никак не назовешь. И больше всего Юлия мечтает переехать из этой квартиры, в центр Варшавы или еще лучше куда-нибудь в Европу, например, в сказочный невероятный Париж, и навсегда позабыть и этих людей, которые в ней души не чают, и этот мещанский быт.

Марек бежит за Юлией, на бегу запихивая сверток с книгой в холщевую сумку, болтающуюся у него на плече, наконец, догоняет и идет рядом.

– Ты права, это гадко и мелочно, – кается Марек, немного отдышавшись. – Я, наверное, и правда завидую Адаму. Но ты тоже должна меня понять, мне сейчас нелегко.

Это лживое покаяние, здесь все слова – ложь. Но это правильные слова, и они производят на Юлию должное впечатление. Панночка останавливается под фонарем, на сверкающем присыпанном снежной крошкой тротуаре и пытливо смотрит Мареку в глаза.

– Я рада, что ты нашел в себе мужество это признать, – говорит Юлия и протягивает Мареку руку. – Мир!

– Мир, – говорит Марек и пожимает маленькую прохладную ручку Юлии.

Он хочет сказать Юлии, что она позабыла в трамвае книжку и уже тянется к сумке, когда Юлия говорит,

– Посмотри, какой снег! Это просто волшебство!

И тут только Марек замечает, что снег пошел сильнее. Снег словно сыплется из-под колпака фонаря, снежинки медленно кружатся в конусе света и падают на русые волосы Юлии и ложатся на её ресницы. У Марека сжимается сердце, в это мгновение он отчетливо понимает, что безнадежно влюблен в Юлию.

Панночка хочет идти дальше, вверх по улице, но Марек её останавливает.

– Постой, – говорит он. – Ты такая красивая. А еще этот снег…

– Это, наверное, последний снег в этом году, – замечает Юлия. – Уже март, все скоро растает, и Варшаву будет не узнать.

Панночка замечает, что Марек не может оторвать от нее глаз и улыбается ему немного смущенно.

– Ну, что ты так на меня смотришь?

Марек неловко обнимает Юлию и хочет поцеловать. Но панночка отталкивает его.

– Дурак! Ну зачем ты все испортил! – говорит обиженно Юлия и убегает вверх по улице.

– Юлия, постой!

– Не смей ходить за мной! Не провожай! – кричит ему Юлия, и Марек остается стоять под фонарем.

Он стоит и смотрит, как панночка доходит до угла и поворачивает к дому. Тогда Марек прячет руки в карманы пальто и шагает восвояси, он проходит мимо трамвайной остановки и выходит на мост через Вислу. От речной воды тянет ледяной сыростью, то и дело налетает ветер. Марек кутается в свое старенькое пальто и поднимает воротник. Дойдя до середины моста, Марек останавливается и достает из висящей на плече холщевой сумки книгу Адама и держит её в руке, словно взвешивает.

– Бросить, что ли, в воду и дело с концом? – спрашивает он сам себе.

Марек уже размахивается, чтобы швырнуть бумажный сверток в Вислу, но в последний момент останавливается, представляя, как будет мучиться Юлия, когда поймет, что позабыла в трамвае книгу.

– А пускай помучается, раз я для неё пустое место! – думает про себя Марек.

– Нет, нужно быть выше этого, – возражает Марек сам себе. – Вот как я поступлю. Я завтра же верну Юлии эту книгу. И пускай она сколько угодно милуется со своим Адамом. Я выброшу Юлию из своего сердца. И не стану за ней бегать. Мало ли хорошеньких панночек в Варшаве?

Марек пробует улыбнуться, хотя на душе кошки скребутся. Он прячет сверток с книгой в сумку и идет дальше через мост.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Марек заходит в подъезд, останавливается возле квартиры пани Сольски и достает из кармана ключ. Осторожно, чтобы не щелкнул замок, он отпирает дверь и переступает через порог. Марек стоит в темной прихожей, прислушиваясь в полночной тишине. В квартире тихо, только шумит вода в ванной комнате. Марек бесшумно разувается и вешает пальто на крючок.

– Не иначе, квартирантка плещется, – думает про себя Марек. – Как её? Мария, или нет, Марта… Никогда не поверю, что она так поздно возвращается со службы. Наверное, ходила на свидание.

Марек пытается вспомнить, как выглядит эта Марта. Кажется, она, совсем молоденькая, наверное, его ровесница. И еще Марта носит очки с круглыми линзами в проволочной оправе. И у неё чудесные полные губки.

– Да, губки у панночки хороши, – думает про себя Марек.

 Он продрог, пока шел через темный город, и не прочь выпить горячего чаю, но боится разбудить пани Сольски. Марек должен пани Сольки плату за комнату, которую он снимает, и должен не за один месяц. Даже подумать страшно, сколько злотых он должен хозяйке!

На цыпочках, с холщевой сумкой в руке Марек проходит по коридору, и половицы предательски скрипят под его ногами. В квартире у пани Сольски довольно странная планировка. Комнаты всего три – две хозяйка сдает, в третьей живет сама. Еще есть чулан и какая-то небывало просторная кухня или, если угодно, гостиная, где кроме дивана и этажерки с книгами есть еще обеденный стол, раковина, газовая плита, холодильник и шкаф с посудой. Марек думает, что скорее всего комнат в этой квартире было четыре, а кухня совсем крохотная. Покойный муж пани Сольски сломал одну стенку, и получилось довольно просторное помещение, не то кухня, не то гостиная. И вот на пороге этой самой гостиной Марек останавливается, настороженно вспушиваясь в тишину. Под окном горит уличный фонарь. Его холодный свет серебрит стекло и ложится на крашенные коричневой краской половицы. На стене над плитой поблескивают овальные абрисы сковородок, висящих на крючках. Слышно, как из крана в раковину капает вода. Возле окна сгустком темноты угадывается старый диван.

Марек проходит по кухне, берет с плиты чайник и жадно пьет из носика. Напившись, Марек так же тихо выходит в коридор, собираясь неслышно проскользнуть в свою комнату. Проходя мимо ванной комнаты, Марек слышит, что вода уже не льется из душа, и замечает, что дверь чуть-чуть приоткрыта, выходит, квартирантка забыла накинуть крючок на петлю. Марек проходит мимо, потом возвращается, останавливается возле двери и заглядывает в щелку. В ванной комнате висит жаркий водяной пар. Клубы пара сверкают в электрическом свете. Марек видит запотевшее зеркало, пожелтевший кафель на стенах и молоденькую панночку, стоящую возле ванны.

– Марта Пшелембская, вот как её зовут, – неожиданно вспоминает Марек.

Пани Пшелембская вытирает полотенцем свои длинные цвета меди волосы. На квартирантке нет ни клочка одежды, она только-только вылезла из ванной, она голая, как младенец. По белой гладкой коже поблескивают капельки влаги.

– А Марта хороша, – удивляется Марек. – И как я раньше её не замечал?

У Марты покатые плечи, тяжелая красивая грудь с немного оплывшими большими ареолами сосков. Панночка совсем не худышка, но назвать её толстухой язык не поворачивается. У Марты небольшой симпатичный животик и широкие бедра, ножки у неё полные и гладкие, с узкими коленками и крепкими щиколотками.

 Закончив с волосами Марта принимается вытирать полотенцем грудь, Марек сглатывает слюну и опирается рукой о дверной косяк. Внезапно ему становится тяжело дышать. Марта поворачивается лицом к висящему над раковиной зеркалу и спиной, к стоящему за дверью Мареку. У панночки чудесные круглые, как мячики ягодицы. Мареку хочется кусать эту белую кожу, хочется войти в ванную, встать на колени и провести языком по полной ляжке и поцеловать по очереди эти милые ямочки под коленками. Он тихо стонет, прячет руку в карман и поглаживает сквозь ткань брюк свой налившейся кровью член. Член у Марека твердый, словно вырезан из дерева, он упирается в ширинку с такой силой, что кажется еще немного, и оторвутся пуговицы.

– Ну что это за мука такая… – стонет Марек.

Он стоит возле приотворенной двери в ванную и не может оторвать взгляда от голой Марты Пшелембской, которая вытирается полотенцем. Тем временем Марта ставит ножку на край ванны и тщательно вытирает пах и лохматит полотенцем коротко подбритые лобковые волосы. Она вытирает ямочку под коленом, полную белую голень и маленькую стопу. Вешает полотенце на крюк, оборачивается к зеркалу и со скрипом проводит рукой по запотевшему стеклу. Марта смотрится в зеркало, наклонив голову на бок. Проводит пальцем по бровям и поправляет волосы. У Марты Пшелембской чудесные полные губки, щечки с ямочками и смешной курносый носик. Марта стоит у зеркала в костюме Евы и смотрит на свое отражение пристально, задумчиво и как-то невесело. Держа ладонь, как чашу, она приподнимает свою левую грудь, словно взвешивает, и вздыхает. Потом Марта берет с полочки очки в проволочной оправе, надевает их на нос и сразу становится похожа на учительницу младших классов. Снимает с крючка махровый халат, натягивает на плечи и завязывает пояс. Она выходит из ванной и налетает на стоящего в коридоре Марека.

Марек смотрит на Марту Пшелембскую мутными глазами. Сам не зная, что делает, Марек целует панночку в полные губы. Губы у неё мягкие и теплые, и в первое мгновение Мареку кажется, что она отвечает на поцелуй. Но потом Марта спохватывается, она силится что-то сказать, прижимается к стене и отталкивает Марека руками.

– Вы что себе позволяете? – громким шепотом спрашивает Марта, глядя сквозь стекла очков на Марека испуганными глазами. – Немедленно прекратите, пан! Я буду кричать, слышите?

– Простите, пани Пшелембская, – говорит Марек. – Я сам не знаю, что на меня нашло…

Ему становится страшно, что Марта сейчас закричит и перебудит весь дом. А пани Сольски вызовет полицию. Марта поправляет халат на груди.

– Как вы посмели? – растерянно спрашивает она. – Какой же вы нахал, пан!

– Простите, – повторяет Марек, – я совсем не хотел вас обидеть.

Марта недоверчиво усмехается, поправляет очки и уходит по коридору. Панночка открывает дверь к себе в комнату, задерживается на пороге, оглядывается на Марека и быстро заходит в комнату. И тут же распахивается другая дверь в самом конце коридора, и из-за двери выглядывает Ядвига Сольски.

Она щурит глаза, всматриваясь в освещенный тусклой лампочкой коридор и, само собой, замечает Марека.

– Добрый вечер, пан, – говорит она тихо. – А у меня как раз до вас разговор.

Марек вздыхает, он стоит, привалившись к стене и старается выглядеть уверенным в себе и беспечным.

Хозяйка не торопясь подходит к Мареку. Это высокая стройная женщина лет сорока. У неё вытянутое лицо, большой тонкогубый рот и нос с горбинкой, такие носы еще называют «римскими». Пани Сольски идет по коридору квартиры с прямой спиной, расправив плечи и высоко держа голову. На хозяйке домашние туфельки без каблуков и черный атласный халат с золотым крылатым драконом.

Он останавливается в двух шагах от Марека и внимательно разглядывает молодого человека, наклонив голову на бок.

– Пан Дембицкий, – говорит домохозяйка низким с хрипотцой голосом. – Вы мне клятвенно обещали принести нынче денег за комнату. Вы обещали мне вчера. И еще на прошлой неделе. И на позапрошлой. И в прошлом месяце тоже обещали, если мне не изменяет память. Так я жду.

– Пани Солька, тут вот какое дело, – говорит Марек, внимательно разглядывая серьгу из потемневшего металла в левом ухе хозяйки. – Я ждал сегодня перевода от своей тетки, от пани Фелиции. Этот перевод должен был покрыть большую часть долга…

– И что же?

– Я просидел в почтовом отделении да самого закрытия. Но перевод так и не пришел. Я пойду на почту завтра с самого утра, – обещает Марек. – Если перевода не будет, я закажу телефонный разговор. Или пошлю телеграмму. Может, с тетушкой что-то случилось.

– Значит, денег у вас по-прежнему нет?

– Еще у меня появились новые ученики, – торопливо говорит Марек. – Я смогу за неделю отдать вам значительную сумму.

– Пан Дембицкий, – говорит домохозяйка ровным низким голосом, от которого у Марека мурашки бегут по спине. – Вы должны мне квартплату за три месяца. Я была терпелива. Я выслушивала все ваши отговорки. Я даже верила вам в самом начале. Но теперь мое терпение кончилось.

Ядвига Сольски поворачивается к Мареку спиной и уходит по коридору к себе в комнату.

– Пани Сольски! – просит Марек. – Я завтра же принесу вам денег… Я вам клянусь!

– Будьте любезны, погасите свет в ванной, – говорит домохозяйка не оборачиваясь.

Марек гасит свет в ванной, заходит к себе в комнату и садится на кровать.

– Ну вот, не было напасти, – говорит он себе. – И из-за чего пани Сольски так на меня взъелась? Ну подумаешь, запоздал немного с квартплатой. Такое с каждым может случиться…

Он хмурится, проводит рукой по волосам и смотрит за окно. За окном – ночь, в доме напротив горит одно единственное окошко на последнем этаже. Марек лезет в сумку, чтобы достать свой ежедневник и посмотреть, есть ли на завтра уроки.

– Хорошо бы еще вспомнить, какой сегодня день, – бормочет Марек. – Кажется, завтра у меня урок у этих сестер… Как их там… Младшую зовут Александра, а старшую… Фу-ты, из головы совсем вылетело…

Марек роется в холщевой сумке и натыкается на сверток с книгой. Сейчас ему больше всего ему хочется, чтобы книга исчезла, а вместе с ней исчез и этот пижон с золотыми кудрями, прыщами и английским клетчатым пальто. Марек нерешительно разворачивает упаковочную бумагу, берет в руки книгу и снова рассматривает обложку. Уже по одной этой обложке становится понятно, что книга хранит в себе какую-то зловещую тайну, что это кусочек чужого запретного мира. Марек на всякий случай проверяет, запер ли он дверь в комнату, ложится на кровать и открывает книгу. Марек сносно знает английский. С языком ему в прошлом году здорово помог Игнаций, который чешет по-английски, как настоящий british.

Мареку удается осилить пару страниц «Скотного двора» прежде, чем у него не начинают слипаться глаза.

В первой главе речь идет о неком фермере Джонсе, который запирает на ночь курятники, выпивает еще одну кружку пива и заваливается спать. Как только свет в спальне гаснет, вся ферма приходит в движение. Майор, премированный старый хряк, видел поразительный сон и желает поведать о нем другим животным…

– И что, вот за эту чушь собачью можно попасть в лагеря? – спрашивает сам себя Марек. – Нет, не может такого быть! Ну, какая же скука…

Он зевает, переворачивает страницу и пробует читать дальше, но глаза неудержимо слипаются. Марек проваливается в сон, и книга валится из его руки на пол…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Проснувшись утром, Марек с досадой замечает, что снова уснул в одежде и помял брюки. Откинув одеяло, он садится на кушетке и смотрит за окно. За окном по сверкающему, словно новенькое кровельное железо небу бегут рваные серые облака.

На полу возле кровати лежит «Скотный двор» Джорджа Оруэлла. Марек хмуро разглядывает красную свинью на черном поле, изображенную на обложке книги. Он поднимает с пола книгу и встает с кровати. Немного подумав, Марек придвигает к высокому платяному шкафу стул, встает на сиденье и прячет «Скотный двор» в пустую коробку из-под обуви, стоящую на шкафу.

Марек соскакивает со стула, расстегивает пуговицы, снимает рубашку через голову и бросает в шкаф. На вешалке висит последняя чистая рубашка.

– Перед уроком нужно отнести вещи в прачечную. Опять траты! – вздыхает Марек. – Ну что же за наказание такое…

Он снимает с вешалки рубашку, достает из ящика полотенце. Открывает дверь и осторожно выглядывает в коридор. Ни пани Сольки, ни квартирантки не видно, свет под дверью ванной комнаты не горит. Марек быстро проходит по коридору и запирается в ванной. Он раздевается догола и лезет под душ.

– Пожалуй, не стоит больше тянуть с платой за комнату, – решает про себя Марек. – Дам телеграмму пани Фелиции, попрошу немного денег. Конечно, неловко опять клянчить у тетки, а что, прикажете делать? Да, брат, делать нечего…

С влажными волосами, в чистой рубашке с полотенцем через плечо Марек заглядывает в гостиную, чтобы пожелать хозяйке доброго утречка.

В оба окна гостиной светит веселое мартовское солнце. Пани Сольски стоит возле плиты в черном атласном халатике с драконами и курит сигаретку через костяной мундштук. А за столом сидит немолодой уже пан – довольно упитанный, маленького роста с короткими ручками и ножками и совершенно круглой головой. На голове у пана осталось совсем немного волос, а те, что осталось, расчесаны поперек макушки, чтобы хоть как-то замаскировать плешь. Одет пан в черный китель и черные же форменные брючки. На коленях аккуратно расстелена накрахмаленная салфетка. На столе перед гостем стоит тарелка со вчерашней солянкой, графин со сливовицей, рюмка, а с краю стола лежит фуражка с околышем. И как раз, когда Марек заглядывает через порог, гость эту рюмку очень ловко опрокидывает и крякает.

– Доброго утречка, пани Сольски, – говорит, немного растерявшись, Марек. – И вам доброго утречка, пан…

– Это пан Скородуб, – говорит, представляет своего гостя Мареку, хозяйка квартиры. – Юзеф Скородуб, служит в мэрии.

Тут Марек замечает, что на столе подле фуражки лежат несколько листов писчей бумаги. Кушая солянку, пан Скородуб один глазом косится на странички, исписанные бисерным подчерком пани Сольски. На душе у Марека становится тревожно.

– Ну что же, дрожайшая Ядвига, – говорит пан Скородуб, вытирая ладонью рот и отодвигая по столу тарелку. – Всё, как будто, понятно. Пан Дембицкий снимает комнату в вашей квартире и не вносит плату за жилье вот уже три месяца. Долг все растет, а пан отказывается платить…

– И вовсе я не отказываюсь… – начинает было Марек.

– Помолчите-ка, пан, – говорит хозяйка, и Марек послушно замолкает.

– Жалоба составлена верно, суд ее примет, можете не сомневаться, – продолжает пан Скородуб. – А уж я со своей стороны прослежу, чтобы не было никаких проволочек.

– И как же решится мое дело? – спрашивает Ядвига Сольски.

Она затягивается сигареткой через мундштук и выдыхает табачный дым в сторону кухонной вытяжки.

– Ваше дело кристальной ясности, – говорит гость. – Пана Дембицкого ожидает долговая тюрьма. Уж никак не меньше полугода. Или исправительные работы на тот же срок, это уж как судья решит.

– Постойте, пан, что вы такое говорите? – волнуется Марек.

– Молодой человек, – машет маленькой пухлой ручкой Юзеф Скородуб, откинувшись на спинку стула. – Пани Сольски и так проявила к вам ангельское терпение. Ангельское!

– Да откуда вы можете знать, что решит суд?

– Ну, скажем так, пан Дембицкий, я не последний человек в мэрии, – важно говорит гость. – Да и потом, дело ваше плевое.

Пан Скородуб поднимает с пола портфель, достает из портфеля картонную папку, и аккуратно складывает в папку исписанные мелким подчерком хозяйки странички.

– И как долго мне ждать? – спрашивает хищно, улыбаясь пани Солька.

– Через неделю, самое позднее дней через десять молодого человека вызовут в суд повесткой.

– Не желаете ли еще сливовицы?

– Выслушайте меня, пани Сольски! – в отчаянии кричит Марек. – Я вам непременно заплачу за комнату! Я сегодня же дам телеграмму своей тетушке. У меня есть работа в конце концов…

Ядвига Солька вертит в тонких длинных пальцах костяной мундштук.

– Что, пан не желает в долговую тюрьму?

Весеннее солнце бьет в окна, и пшеничные волосы пани Сольски, собранные на затылке в пучок, горят в его лучах. У хозяйки тонкие изогнутые брови. Мочки её ушей растягивают тяжелые серьги из темного металла с зеленоватым камнем.

– Клянусь, я все вам верну, только не давайте делу ход, – умоляет Марек.

Ядвига Солька смотрит на Марека сквозь дымок тлеющей сигареты и словно раздумывает о чем-то.

– Пока дело не пошло по инстанциям, можно уладить конфликт миром, – замечает пан Скородуб. – Разумеется, если обе стороны придут к согласию.

Он отодвигает стул и поднимается из-за стола.

– Пани Солька, пожалуйста, давайте не будем доводить дела до суда! – просит Марек, ему становится страшно, в голове крутятся бессвязанные обрывки мыслей.

Ядвига Солька недобро усмехается.

– Что же, если пан Дембицкий не желает попасть в долговую тюрьму, мы можем придти к соглашению, – говорит она своим низким хрипловатым голосом. – По мне, вы просто безответственный избалованный мальчишка, которому все сходило с рук. И с этого самого дня я стану поступать с вами, как с мальчишкой. Пожалуй, сперва я задам вам хорошую выволочку, на которую вы давно напрашивались.

Опустив руки в карманы халата, Ядвига Сольски медленно проходит по кухне, не спуская с Марека пристально взгляда своих холодных зеленоватых глаз. На губах хозяйки змеится тонкая улыбка.

– И кроме прочего, пан Дембицкий, вы станете убирать мою квартиру, раз уже не платите за жилье. Будете мыть полы и вытирать с мебели пыль. Выколачивать ковры и драить посуду на кухне. Обещаю, я буду к вам придираться из-за каждого пустяка! Чистота у меня в квартире должна быть просто идеальная!

– Да, пани Сольски, как скажите, пани Сольски, – кивает Марек, словно китайский болванчик.

– Что ж, я рад, что удалось все решить миром, – замечает на это пан Скородуб. – Дрожайшая Ядвига, моё почтение! А ваше заявление пускай пока полежит у меня. Если молодой человек все же не рассчитается с долгом, мы дадим делу ход.

– Я вас провожу, пан Скородуб, – говорит хозяйка и следом за чиновником выходит из кухни.

Марек чувствует, что его трясет нервная дрожь. Он подходит к столу, наливает в рюмку сливовицу и выпивает. Кашляет и слезящимися глазами смотрит за окно. Марек слышит, как хлопает входная дверь, и щелкает язычок замка. Оглушительно тикают старые часы с гирями на цепочках, висящие на стене между двух окон. По оцинкованным отливам весело стучит капель. Протяжно скрипит дверь чулана, пани Сольски быстро проходит по коридору и возвращается на кухню. Марек оглядывается и видит, что в руке Ядвига Сольски держит ремень из черной кожи. Ремень широкий и довольно тяжелый на вид, с массивной латунной пряжкой. Глядя на этот ремень Марек ежится и недоверчиво, и испуганно посматривает на хозяйку.

– От мужа, покойника, остался, – объясняет зачем-то пани Сольски.

Хозяйка медленно подходит к Мареку, постукивая стоптанными туфельками по половицам. Она останавливается в одном шаге от Марека, и молодой человек слышит запах ее горьковатых немного приторных духов. Ядвига Сольски самую малость выше Марека. Хозяйка стоит с прямой спиной, задрав подбородок и откинув голову немного назад, и насмешливо и торжествующе смотрит на молодого человека своими холодными зеленоватыми глазами.

– Я обещала тебе хорошую выволочку, – говорит негромко Ядвига Сольски. – Или ты думаешь, что я шутила?

– Пани Сольски… – бормочет Марек.

– Я надеюсь, ты не станешь кричать, как девчонка? – спрашивает домохозяйка, удивленно приподняв тонкую выщипанную бровь.

Она легко хлопает Марека ладонью по щеке, и молодой человек испуганно вздрагивает. Ядвига Сольски усмехается. Она зажимает в кулаке пряжку и несколько раз наматывает ремень на кулак так, чтобы тот был не слишком длинным. Хозяйка подходит к стоящему возле окна старому дивану, обитому потертым велюром, и оглядывается на молодого человека.

Марек чувствует, что у него вспотели ладони, и пересохло во рту.

– Я думал, такого со мной больше не случится, – мысли Марека бегут, словно наперегонки, толкают и отпихивают друг дружку. – Мне двадцать три, я совсем не тот мальчишка, которого пани Фелиция порола розгами на скамье… Это словно какой-то дурной сон… Пан Скородуб прав, у хозяйки просто ангельское терпение! Я три месяца не платил за комнату… Почему пани Сольски так на меня смотрит? У меня мурашки от этого ее взгляда… А этот ремень с виду жесткий и тяжелый. Помню, розги жглись так, что не было сил терпеть… Да как она смеет так со мной поступать?! Я сейчас рассмеюсь ей в лицо, надену пальто, и только меня и видели… Где же взять денег? Теперь что же, идти в долговую тюрьму?

– Я тебя долго буду ждать? – спрашивает пани Сольски, солнечный свет падает на ее лицо, и глаза хозяйки сверкают, как малахит.

 Ядвига Сольски нетерпеливо хлопает ладонью по валику дивана. И Марек сразу понимает, чего хочет от него хозяйка. Он чувствует, что краснеет, точно девица. Словно во всей этой нелепой и постыдной ситуации есть что-то крайне неприличное. С удивлением Марек замечает, что его член наливаться кровью и твердеет.

С пылающим от смущения лицом Марек подходит к дивану. На пани Сольски он старается не смотреть.

– Я это переживу, – пытается приободрить себя Марек. – Подумаешь, какое дело, выпороли! Сам, между прочим, виноват, нужно было вовремя платить за комнату… Нет, это кошмар какой-то! Ничего-ничего, я это переживу…

 Марек встает сбоку от дивана и неловко опускается животом на толстый диванный валик и прижимается щекой к пыльному велюру. Пыль лезет Мареку в нос, и он оглушительно чихает. Мысками Марек упирается в половицы, его бедра лежат на диванном валике, а ягодицы, обтянутые черными брючками, задраны вверх. Пани Сольски будет чрезвычайно удобно охаживать его ремнем.

– Ты должен быть мне благодарен, – замечает Ядвига Сольски.

Марек слышит, как ее туфельки стучат по половицам, хозяйка прохаживается перед диваном взад-вперед.

– Я могла отправить тебя в долговую тюрьму, но в последний момент все же передумала. Я сказала себе, Ядвига, дай мальчишке еще один шанс.

– Я вам крайне благодарен, пани Сольски, – глухо, уткнувшись лицом в вытертый велюр, говорит Марек. – Вы на меня очень сердиты?

– Сердита, это не то слово, – говорит пани Сольски, – но ничего, я думаю сейчас мне немного полегчает!

Хозяйка останавливается возле дивана, размахивается и стегает Марека по ягодицам широким кожаным ремнем. Ремень тяжелый, Марек не ошибся. С громким звонким шлепком он ложится поперек ягодиц и жжется сквозь кальсоны и брюки, словно кипяток. Острый кончик ремня изгибается и жалит Марека в бедро. Марек уже позабыл, как это бывает больно! Он громко вскрикивает, вертится на диванном валике, и цепляется руками за велюр.

– Пан Дембицкий! – раздраженно говорит хозяйка. – Пани Пшелембская, между прочим, еще спит. Она вчера поздно пришла со службы. Постарайтесь хоть немного думать о других.

– Простите, пани Сольски.

Ремень гудит в воздухе, словно рассерженный шмель. Звонкий шлепок по черным, гладко натянутым на ягодицах брюках. Марек часто дышит, стиснув зубы и стучит по полу мысками.

– Ах, какие мы неженки, – говорит пани Сольски хриплым голосом и снова больно хлещет Марека ремнем. – Если через неделю вы не рассчитаетесь со мной за комнату… Если вы опять не найдете денег… Я обещаю вам, пан Дембицкий, я снова хорошенько отхожу вас ремнем… И это только потому, что я добрая женщина. Другая я на моем месте давно бы спровадила вас в долговую тюрьму.

– Я вам крайне признателен, пани Солька, – Марек слышит, как его голос предательски дрожит.

Исхлестанные ягодицы горят, словно обваренные, и каждый следующий удар все труднее терпеть. У Марека не всегда получается сдержаться, он то стонет, то мычит, сквозь стиснутые зубы и чувствует, как слезы жгут уголки глаз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.