Анна Смерчек
Побудь со мной

Глава 1

Мечта на пороге

Дверь квартиры распахнулась, и Аля увидела удивительно прекрасного человека.

– Спроси, кто там! – запоздало прокричала из кухни бабушка.

В полумраке лестничной клетки над девочкой возвышался незнакомый дяденька в блестящих, словно игрушечных, ботинках, чёрных, отглаженных в звонкую стрелку брюках, а выше его одежда и вовсе поражала фантазию золотым пышным убранством.

– Аля, кто это? – было слышно, что бабушка идет по коридору к дверям. В квартире всегда слышно, когда бабушка идет. Потому что шаркает. Але мама шаркать не позволяет, говорит, что это некрасиво, а бабушке можно. Бабушка пришаркала к дверям и включила свет. Сказочный принц засиял пуще прежнего и переступил порог квартиры.

– Женечка! Да как же ты здесь? Откуда ты?

– Ольга Алексевна! – чудесный гость снял с головы невиданный сверкающий головной убор и протянул руки к бабушке, и она тоже потянулась обнять его в тесной прихожей прямо над головой у Али. На несколько мгновений Аля оказалась между двух взрослых, как в шалаше, и перестала видеть, что происходит вокруг, только слышала, как над головой шумят, словно деревья на ветру, взволнованные голоса.

– Хотел позвонить, так вы же без телефона тут. Хорошо, что адрес ваш был.

– Да неужели приехал! Хоть повидать тебя перед смертью!

Потом шалаш, составившийся из двух взрослых, распался, и Аля опять смогла видеть удивительного гостя. Таких прекрасных людей она никогда раньше не видела. А ведь он мог позвонить к ним просто случайно, чтобы задать какой-нибудь короткий вопрос, например: где тут квартира Ивановых? Или просто принести телеграмму, и сразу же уйти. Как же удачно получилось, что бабушка его знает, и не стала выгонять, а наоборот, пригласила войти в дом и даже успела уже рассказать ему о том, что собирается скоро умереть.

– Ну что же вы, Ольга Алексевна, говорите! – возмутился незнакомец. – Зачем же «перед смертью»! Выглядите отлично! Молодцом!

Незнакомец говорил обыкновенные слова, и голос у него тоже был ничем не примечательный. Он здоровался, как все, и также возмутился, когда бабушка начала рассказывать про своё «перед смертью». Эта обыкновенность была удивительной и никак не вязалось со сказочным внешним видом. Вот если бы он не говорил, а, скажем, пел, как оперный певец по телевизору, это было бы, наверное, лучше.

Потом незнакомец снова увидел Алю. Он и с самого начала посматривал на неё с высоты своего роста, а теперь, наглядевшись на бабушку, присел на корточки и спросил:

– А это кто тут у нас?

– А это Александра, – прошептала Аля и стала смотреть на волшебную куртку, в которую был одет гость. На его лицо она смотреть не стала, хотя теперь оно было совсем близко. В конце концов, лица были у всех. Что там могло быть такого уж необычного? Ну, пара глаз, нос торчит, рот раскрывается, а в нём зубы – у кого больше, у кого меньше. Всё одно и то же. А вот такого, чтобы по вороту шли золотые листья, а на плечах лежали бы досочки с выпуклыми и тоже золотыми звёздами – такой красоты Аля ещё никогда так близко не видела.

– Ох, Женечка, что ты говоришь, как я могу в мои-то годы выглядеть. Да я же и в домашнем! – испугалась бабушка где-то у них над головами и принялась отряхивать подол халата с таким возмущением, как будто этот халат сам без спроса забрался к ней на плечи, а она только сейчас это заметила.

– Аля, покажи дяде Жене, где руки помыть! – распорядилась бабушка. – Я сейчас.

И очень быстро ушла в комнату, как будто там у неё подгорали оладушки.

– Ну, показывай, куда идти! – бодро попросил нарядный гость, снова выпрямляясь во весь рост.

Аля ткнула пальцем в сторону ванной, но тут же спрятала руку за спину, потому что пальцем показывать некрасиво. К счастью, никто пальца не заметил, гость очень решительно щёлкнул выключателем, до которого Аля пока только с трудом могла дотянуться, прошёл за дверь и зашумел струёй воды. Скоро из комнаты вернулась бабушка, уже переодетая в юбку и светлую блузку, и решительно направилась на кухню, на ходу ещё застегивая пуговицы на манжетах. Аля пошла за ней.

– Бабуль, это кто? – спросила она шёпотом.

– Да это же Женечка из Крыма! Можешь звать его дядя Женя, – ответила бабушка, совершенно не обращая никакого внимания на Алю и разговаривая только с внутренностями холодильника. Когда она всё-таки повернулась, на лице у неё было отчаяние.

– На стол-то и нечего поставить, – сказала она так, как будто её любимое «перед смертью» подкралось на этот раз особенно близко.

Бабушка считала, что гостей надо обязательно кормить. И все её знакомые знали об этом, потому что не приходили с пустыми руками. И новый дядя же-Женечка из Крыма вошёл на кухню с коробкой конфет, бутылкой из тёмного стекла и ещё какими-то свёртками в руках.

– Ой, Женечка, да зачем же! Не надо было! – заговорила бабушка. Она старалась звучать сердито, но по ней сразу было видно, что ходить в гости надо только так: со своей едой.

– Да я и так вам как снег на голову! – непонятно отвечал гость. Аля ещё раз внимательно посмотрела на его красивую куртку. Она была украшена золотыми листьями, а вовсе не снежинками. Так что дядя Женя зря беспокоился. На снег на голову он совсем не был похож. Да и до зимы было ещё далеко. Пока ещё даже лето не закончилось.

– Ну что, Александра, скоро в школу? Через недельку? – спросил её дядя Женя запросто, как будто они всегда были знакомы.

– Нет, не скоро, – ответила Александра, стараясь говорить громче, но голос куда-то пропадал из горла и слова получались тоненькими и слабыми.

– Она на следующий год пойдёт, ей ещё только шесть, – объяснила бабушка, громыхая тарелками, как будто назло решила заглушить тихие Алины слова.

– А я-то подумал, что ты, Александра, уже школьница, – дядя Женя опять начал говорить обыкновенные для его роста и возраста вещи. Все, кто был значительно выше и старше Али, всегда спрашивали её про школу и, когда узнавали, что она пока ходит в детский сад, удивлялись, что она такая высокая. На это Аля всегда отвечала, что она не самая высокая, в группе только третья по росту среди девочек, и стоит после Наташи и Ани. Это были очень скучные разговоры. Поэтому дяде Жене она не стала рассказывать ни про Аню с Наташей, ни про свой рост. Этот человек – такой нарядный и удивительный – заслуживал каких-то особенных разговоров. Не мог же он явиться из Крыма просто так, чтобы поговорить о её росте и о школе. Он наверняка приехал, чтобы сообщить что-то важное.

– Ваших-то, наверное, не дождусь, – гудел дядя Женя по дороге из кухни в комнату. – Я же проездом, вечером в рейс, вы же понимаете, Ольга Алексевна. Во сколько они с работы? И что, каждый день на электричке приходится? Ну да, что поделаешь. Зато воздух у вас тут в пригороде чистый. А ты, Саша, пока папа с мамой на работе, значит, в садике, да?

– Я уже в подготовительную группу пойду, – ответила Аля, сжимаясь при упоминании «Саши». Она никогда не Саша, только Аля или Александра. А всё потому, что Саша – это невозможно выговорить, выдавить из себя. Этот шипящий мучительный звук портил Александре жизнь уже давно. Но что можно было поделать? Она ведь не родилась змеёй, и шипеть у неё никак не получалось. Аля даже умела правильно рычать «р», а это у них группе мало кто умел. Лучше уж пусть будет длинное раскатистое «Алекс-сандр-ра» или легко порхающее на губах «Аля», но только не унизительное провальное «Сася».

– А читать уже умеешь? – спрашивает дядя Женя и вдруг подхватывает её большими горячими ладонями и сажает к себе на колени.

Мир, качнувшись, заставляет девочку на мгновение умереть от смущения в этих крепких чужих руках, когда так близко вдруг проплывает незнакомая улыбка и прямо в лицо смотрят чужие глаза. Но потом всё вокруг обретает новые очертания и новый смысл.

– А вы – моряк? – шепчет Аля.

– А как же! Капитан-лейтенант, – кивает прекрасный гость.

– А почему?

– А потому, что ничего прекраснее моря нет на свете!

– А это что? – она проводит пальчиком по выпуклой золотой пуговице. Вот бы ей такую, хоть одну штучку! Такую круглую, блестящую. Ни одна из тех пуговиц, что лежит у мамы в деревянной шкатулке, не идёт ни в какое сравнение с этими сокровищами, щедро нашитыми на груди у дяди Жени.

– Это-то? Якорь.

– Почему?

– Потому что у каждого моряка должно быть место, где можно бросить якорь. Свой дом.

– Да зачем же ты её усадил к себе на руки? – Возмущается бабушка. – Она тебе поесть не даст спокойно. Да и тяжёлая уже.

– Ничего, – смеётся дядя Женя-капитан, и Аля решает больше ничего не спрашивать, чтобы бабушка не подумала, что она перебивает старших. Она помнит, что старших перебивать нельзя. Да и спрашивать – это необязательно.

Аля давно уже решила для себя, что если что-то красивое кажется непонятным, то вовсе и не нужно спрашивать о названии и назначении этой красоты. Когда вещь красивая, ей совсем не обязательно иметь смысл или имя. Вот мама ставит пластинку и спрашивает:

– Тебе нравится? Красивая музыка?

– Красивая, – кивает Аля.

– Это Чайковский, – с гордостью говорит мама. И потом, когда опять ставит ту же пластинку, или когда по радио передают ту же мелодию, она спрашивает:

– Что это за музыка?

И попробуй не ответь, что это Чайковский. Хотя какой это Чайковский? Как угадать, что это он, а не кто-нибудь другой. Мама знает много всяких фамилий. Музыка слетает с тёмного, плавно вращающегося винилового круга, расчерченного тоненькими бороздками, и наполняет постепенно всю комнату. Аля понимает, что эти звуки родились не здесь и не сейчас. Имена музыкантов перечислены на бумажном конверте от пластинки. Эти музыканты умеют играть так, что вдруг ни о чем не думаешь, а оказываешься где-то не в комнате, а как будто в другом месте, где очень красиво. И никакого Чайковского там нет, там нет даже мамы, и кажется иногда, что и самой Али больше нет, а есть только музыка.

А вот с некрасивыми вещами бывает наоборот. Узнаешь их имя, увидишь для чего они – и можешь даже полюбить. Вот у папы на балконе лежат всякие железные ковырялки, тяжёлые, некрасивые и некоторые грязные. Но когда папа объясняет, что, например, вот это – плоскогубцы, и показывает, что ими, как крокодильей пастью, можно ловко ухватить торчащий из дверцы шкафа гвоздь и вытащить его, чтобы он больше не царапал руку, то Але плоскогубцы начинают нравиться и казаться красивыми в своей ловкости. Чайковским-то небось гвоздь из дверцы шкафа не вытащишь.

Аля путешествует в новом мире дальше, легко касаясь пальчиками тяжёлого сукна, золотого шитья, надавливает ладошкой на погоны – дополнительные широкие плечи, приделанные поверх обыкновенных человеческих плечей. Бабушка с дядей Женей всё говорят и говорят о чём-то, про каких-то людей и про погоду, про здоровье и про работу, и про папу с мамой, и про их работу тоже. Бабушка пытается накормить дядю Женю то колбасой из его свертков, то их собственной квашеной капустой, а дядя Женя понемногу пьет из рюмки то, что он принес в тёмной бутылке, и у него изо рта начинает пахнуть сильно и сладко. Але он дает конфеты из своей коробки, а бабушка говорит, что хватит ей уже.

– Ну, покажи мне свою любимую игрушку, – просит дядя Женя и ссаживает Алю с колен.

Бабушка учила Алю, что её лучшая игрушка – это кукла-блондинка, которой родители дали некрасивое имя «Гэ-дэ-эровская». Аля зовёт её Светланой, потому что у куклы светлые волосы. Гэ-дэ-эровская Светлана одета в голубое платье с кружевами и белую жилетку. Её пластмассовые ботиночки ещё не потеряны, как у всех других Алиных кукол. Бабушка держит лучшую игрушку в серванте за стеклом – «от греха подальше». Где у них в квартире грех, Аля не знает, понятно только, что далеко от серванта.

Аля снова внимательно посмотрела на дядю Женю. Такого нарядного человека не удивишь куклой в пышном платье. Ещё чего доброго подумает, что это, и правда, любимая Алина игрушка. Если уж он капитан с золотым якорем на каждой пуговице, то ему можно показать Читу.

– Ну какая хорошая! – хвалит дядя Женя, вертит в руках небольшую тряпичную обезьянку с замечательными мягкими ладошками и приветливой смышлёной мордочкой.

– А ты живую обезьяну когда-нибудь видела?

– Видела. В зоопарке, – кивает Аля, проводя кончиками пальцев по золотому шитью на рукаве гостя.

– В зоопа-арке, – разочарованно тянет капитан, и Аля с удивлением поднимает на него глаза. – В зоопарке это не то, там все звери за решёткой. А я вот видел обезьян по-настоящему, в природе. Они знаешь, какие воришки? Так и смотрят, чего бы стянуть у тебя вкусного.

– А слона? – спрашивает Аля.

– И слона видел, – с гордостью рассказывает дядя Женя. – Слон – умный. Он хоботом поднимает бревна и помогает людям строить дом. Представляешь себе?

– А дельфина?

Дядя Женя смеётся, притягивает к себе Алю и ласково треплет её по макушке.

– Вот вырастешь большая, приедешь к нам на море, и сама посмотришь на дельфинов.

– А я уже выросла больсая, – говорит Аля и даже не замечает позорно провалившийся куда-то звук.

– Ну, конечно! Конечно ты уже большая! – сразу соглашается дядя Женя и снова смеётся. – Большая-пребольшая, почти невеста уже!

Конечно, этот гость и этот праздник не могли длиться вечно. Але всего только шесть, но она уже знает, что хорошенького – понемножку. Такого человека, который рассказывает про слонов и обезьян, и носит невиданную красивую одежду, не может быть много в жизни, как не может быть много мультиков или шоколадных конфет. Дядя Женя должен уехать, потому что его ждёт рейс. Что это такое – не понятно – но, видимо, дело неотложное, раз дядя Женя не стал дожидаться папу с мамой.

После отъезда дяди Жени-капитана Аля сидела на диване, прижав к груди Читу, и переживала снова и снова этот счастливый день. Бабушка тоже переживала. Она даже не помыла посуду, ушла к себе в комнату и лежала там на кровати, читала письма, которые привёз ей дядя Женя, и громко вздыхала.

В дверях заворочался ключ, Аля слетела с дивана и понеслась в прихожую.

– Мама, папа! Мама, папа! Дядя Женя-капитан сказал, что я невеста! И когда я вырасту, я поеду в Крым, и мы с ним поженимся! И я тоже стану капитаном! И там будет прекрасное море! И дядя Женя покажет мне дельфинов! И у нас будет дом, который построит слон!

– Аля, Аля, что ты такое говоришь? – удивилась бабушка. Она встала и тоже вышла, шаркая тапками, к дверям. – Это к нам Женечка из Крыма заезжал сегодня. Женечка, племянник мой. Проездом у нас в Ленинграде.

– Жаль, жаль, что не застали, что не смог дождаться нас, – посокрушался папа, как ни в чём ни бывало снимая куртку и ботинки. А мама переспросила Алю, как будто хотела убедиться, что бабушка ничего не напутала:

– Значит, у вас сегодня были гости, и ты познакомилась с дядей Женей?

– Он настоящий капитан! И он… он…

И вдруг море, и дельфины, и дядя Женя – всё это рядом с родителями, которые не удивились такому гостю и не расстроились оттого, что он их не дождался и уже уехал – всё превратилось в какую-то детскую игру. Как будто она рассказывала им не про настоящего капитана, а про мультяшного. Как будто всё это сегодня было невзаправду. Аля задышала часто, а потом не сдержалась и расплакалась. Напридуманное счастье куда-то улетучивалось, оттого что никто не хотел поверить в него. Аля схватила свою мечту обеими руками, крепко прижала её к груди и понесла в комнату.

Глава 2

Старая и толстая

Родители ездили на работу в Ни. Это значило, что дома не становилось ни папы, ни мамы, одна только бабушка. Добровольно и торопливо мама и папа выходили за дверь и растворялись в утренних сумерках. Пять дней в неделю до самого вечера они пропадали неизвестно где. Пока родителей не было дома, бабушка распространялась сразу по всей квартире. Она одновременно гремела посудой на кухне, шумела водой в ванной, выходила оглядеть двор с балкона и сидела в большой комнате, чтобы лучше присматривать за порядком. Пока бабушка присматривала за порядком, вещи лежали на своих местах, часы спокойно тикали на полке, и Чудовище почти никогда не показывалось. А когда вечером приезжали родители, бабушка уменьшалась, стягивалась опять до размеров своей комнаты, а в квартире становилось шумно, тесно, часы начинали торопиться, скоро уже было пора спать, а когда выключали свет, Чудовище выступало из темноты, открывало глаза и смотрело на Алю.

У бабушки отдельная комната. У неё там есть всё, что нужно: кровать с подушками, много фотографий в рамках на стене, фарфоровые фигурки, которые Але нельзя трогать, тумбочка у кровати, на которой стоят флакончики и коробочки с лекарствами, которые тоже нельзя трогать.

Телевизор тоже стоит в комнате у бабушки. Папа сказал, что всё равно там смотреть нечего, а мама сказала, что ребёнку можно смотреть телевизор не больше двадцати минут в день, чтобы не портить глаза. Так что телевизор отдали бабушке, пусть посмотрит перед смертью. Она всё делает «перед смертью», и Аля иногда даже завидует ей. Перед смертью всё становится уже нипочём, даже такое, что может навредить человеку. Перед смертью, например, можно есть карамельки сколько хочешь.

– Бабуль, ты уже ела сегодня конфету. Ты себе зубы испортис, – как-то заметила Аля.

– Такие зубы от конфет не портятся, – отмахнулась бабушка. – И не смей делать замечания старшим. Это надо же! Не дадут спокойно съесть конфету перед смертью!

Телевизор тоже можно смотреть перед смертью не по двадцать минут в день, а пока не закончатся все интересные передачи. Так что когда подходит к концу художественный фильм по первой программе, бабушка со вздохом встаёт, шаркает к телевизору, поворачивает чёрный круглый переключатель, и смотрит по второй программе, например, концерт. Когда заканчивается концерт, она опять встаёт, перещёлкивает на местную программу и слушает новости. А потом уже просто заканчиваются телевизионные каналы – их ведь только три и все они чёрно-белые.

– Бабуль, можно я побуду с тобой? – спрашивает Аля. Родители на работе. На улице идёт дождь. Над домом висят тучи, в большой комнате темно, и Чудовище молча пялится на Алю своими страшными глазами. Она не может оставаться с ним в одной комнате.

– Побудь, побудь, – кивает бабушка.

– А дядя Женя скоро приедет?

– Ну откуда же я знаю?

– А у него есть дом в Крыму?

– Конечно есть.

– А его, правда, слон построил?

– Что за ерунду ты говоришь? Какой ещё слон?

– Дядя Женя сказал, что это не ерунда. Дядя Женя-капитан сказал, что слоны умеют строить дом и что они умные!

– Да, что же это такое! – вскрикивает бабушка и даже машет руками. – Что это за ребёнок! Не даст спокойно телевизор посмотреть перед смертью!

Але приходится сидеть тихо. В комнате пахнет лекарствами. На экране рассказывают скучные новости. Аля краем глаза смотрит на бабушку, которая сидит рядом. Бабушка не двигается, молчит и дышит.

«Хорошо, что она дышит, – думает Аля. – Значит, до смерти ей ещё далеко».

Новости, наконец, заканчиваются и начинается балет. Кроме мультиков, Але по телевизору нравились цирк и особенно балет. Балет – это когда девушки в белых коротких пышных юбочках красиво прыгают по сцене.

– Бабуль, это Чайковский! – узнала Аля.

– Ах ты моя умница! – бабушка притянула Алю к себе, погладила по голове. – Кто бы мог подумать, что ты Чайковского запомнишь! У тебя ведь всё в одно ухо влетает, из другого вылетает. А Чайковского запомнила!

Бабушка порылась в кармане халата, вытащила карамельку, сунула Але в руку.

– Маме не говори, что я тебе конфеты давала.

– Не скажу, – пообещала Аля. Бабушка почесала под седыми волосами возле уха, посмотрела на Алю, у которой одна щека раздулась из-за карамельки.

– Ты, может, у нас пианисткой вырастешь? Может, нам тебя в музыкальную школу записать?

– Нет, бабуль, – Аля замотала головой. – Пианино на корабль не поместится.

– На какой корабль? – нахмурилась бабушка. – Зачем тебе пианино на корабле?

– Ну, бабуль! Дядя Женя-капитан сказал, что я невеста. Значит, когда он приедет, он на мне поженится и мы будем плавать вместе на его корабле. Я тоже буду капитаном.

– О, Господи! – бабушка засмеялась. Но потом сразу рассердилась:

– Что за наказание мне с этим ребёнком перед смертью! Ты где эти глупости взяла? Вот откуда? Дядя Женя тебя просто так невестой назвал.

– А зачем тогда он мне про слона и дельфинов рассказывал? И про обезьян?

– Дядя Женя взрослый, а ты маленькая! Ему тридцать шесть, а тебе шесть!

– Ну, так я вырасту. Мне потом тоже будет тридцать шесть. И когда нам будет поровну, тогда он на мне поженится!

– Не говори ерунды! – отмахнулась бабушка. – Никогда он на тебе не женится. Вы родственники, а на родственниках не женятся.

Аля не знала, как убрать человека из родственников. Повзрослеть до тридцати шести лет и стать такой же взрослой, как дядя Женя – это она могла. Но вот если он перестанет быть родственником, то он ведь больше не будет приезжать в гости. Потому что в гости ходят только родственники или те, с кем вместе работаешь.

– Бабуль, – позвала Аля и подёргала бабушку за халат. – Бабуль, ну всё равно. Пусть даже нельзя с дядей Женей пожениться, но я всё равно хочу быть капитаном.

– Капитаном? – удивилась бабушка.

– Ну, когда вырасту, – скорее уточнила Аля.

– Девочек на флот не берут, – пожала плечами бабушка.

– Но я хочу плавать на корабле! Я хочу быть капитаном, как дядя Женя! – закричала Аля.

– Дашь ты мне телевизор посмотреть по-человечески в конце-то концов! – отмахнулась бабушка. – Если не можешь сидеть спокойно, иди поиграй в другой комнате.

Аля замолчала и тоже стала смотреть телевизор. Лучше сидеть здесь с бабушкой, чем там с Чудовищем. И потом смотреть балет ей нравилось. Это было красивее, чем папин спорт, например. Вот когда в стране проходила Олимпиада, то приходилось часто смотреть спорт по телевизору.

Олимпиаду придумали древние греки, про которых дома было несколько книжек с картинками. Люди полюбили соревноваться ещё вот с тех самых древних времён. Собирались в каком-нибудь древнегреческом месте и несколько дней соревновались друг против друга. Те, которые проигрывали, не обижались. Все спортсмены, даже после драки, которую называли борьбой или боксом, обязательно потом мирились и жали друг другу руки. В детском саду объясняли, что олимпийские игры устраивают для того, чтобы дружить. Дома по телевизору Олимпиаду тоже смотрели дружно. Але было уютно и весело, когда вся семья собиралась в бабушкиной комнате, но смотреть соревнования было скучно. Подумаешь: группы товарищей собираются, раздеваются до трусов и маек и начинают из последних сил делать какие-то упражнения или бегать, или играть в спортивные игры. Аля удивлялась, что всем было до этого дело, и все вокруг хотели смотреть соревнования с трибун стадиона или по телевизору, и по-настоящему переживать из-за неудач и радоваться успехам этих совершенно незнакомых людей. Папа, во всяком случае, очень переживал за футболистов и хоккеистов, выкрикивал фамилии, так словно игроки могли его услышать, бил кулаком по краю бабушкиной кровати и нервно выбегал покурить. Але не очень нравились соревнования. Ей вообще на Олимпиаде больше всего запомнился толстенький меховой олимпийский мишка с круглыми ушами и добродушной полосочкой улыбки под черным носом. Мишка ни с кем не соревновался и всему радовался. В самый последний день Олимпиады на стадион вынесли огромного надувного мишку с воздушными шариками в лапах. Все прощались с ним и пели, что теперь ему пора возвращаться в свой сказочный лес, и он вдруг, правда, оторвался от земли и полетел, полетел куда-то в небо.

– А мишка ещё вернётся? – спросила Аля, вытирая выкатившиеся сами собой из глаз слезинки.

– Хватит с нас уже Олимпиады, – отмахнулась бабушка, потом посмотрела на Алю и добавила очень уверенно:

– Ты же понимаешь, что мишке в сказочном лесу будет намного лучше. А вот тебя надо бы записать в какую-нибудь секцию.

Получалось, что такое важное событие, как Олимпиада, не проходит бесследно, не растворяется в памяти, как олимпийский мишка над стадионом.

– Хорошо бы ребёнка записать на какой-нибудь спорт, – говорила теперь время от времени бабушка.

– Надо бы, надо бы, – соглашался папа, с шуршанием переворачивал страницу спортивной газетой и скрывался за ней почти целиком. А мамы в такие моменты почему-то вообще никогда в комнате не было, она каждый раз на кухне что-то готовила.

– Родители твои и не почешутся, – ворчала бабушка. – Придётся мне самой перед смертью суетиться.

Але не хотелось суетится по поводу спорта, но бабушка повела Алю записываться в секцию гимнастики.

Детская спортивная школа располагалась в самом центре города, на проспекте 25-го Октября, в сложенном из желтоватого известняка здании, которое было совсем не похоже на все остальные дома, потому что оно было с колоннами перед входом и с башенкой на крыше. Все называли это здание странным словом «кирха».

– А почему «кирха»? – спросила Аля, когда они поднялись по широким ступеням к дверям.

– А потому что раньше это была лютеранская церковь, – непонятно объяснила бабушка, обмахиваясь платком. На самом деле, бабушка тоже волновалась, хотя наверняка меньше, чем Аля. – Тут раньше внутри были скульптуры и орган – это такой музыкальный инструмент. Но теперь от всего этого ничего не осталось.

Аля ещё никогда не бывала внутри никакой церкви, но знала, что их строят для богов. Ей казалось, что в такие здания нужно входить, чувствуя что-то особенное, но что именно, она не знала и немного волновалась. Бабушка решительно потянула на себя высокую деревянную дверь. Под сводами кирхи в лучах летнего солнца, льющегося в зал с обеих сторон через окна, Аля увидела людей – маленьких и постарше – облачённых в одинаковые белые футболки и синие трусы. Эти люди легко вспархивали над брусьями, с кошачьей непринужденностью изгибались на шведских стенках и беззаботно парили под потолком на кольцах. Это было какое-то удивительное племя, может быть даже одна семья, так слаженно они двигались и так похоже выглядели. В них без сомнения было что-то божественное, как в той самой Алиной книжке с картинками про мифы Древней Греции.

Одна из богинь снизошла до бабушки и внучки. Она покрутила Алю так и эдак, заставила поднять руки и сделать несколько наклонов и приседаний. Потом сказала, что Аля не подходит: не тот возраст и комплекция. Аля не совсем поняла, что говорила спортивная богиня, но обиделась на равнодушное выражение её лица. Богиня не полюбила её, не приняла в этот круг избранных, которыми зрители восхищаются даже по телевизору.

Бабушка поджала губы, взяла Алю за руку и решительно прошагала к дверям. И тут Аля с облегчением и радостью поняла, что раз её не полюбили и не оставили здесь, то можно будет просто спокойно вернуться домой. Раз её не взяли, то никто не будет заставлять её ставить рекорды. Она не представляла себе, как это: ставить рекорды. И вообще, бабушка ведь говорила каждый раз, когда Аля начинала заниматься спортом дома, что места для этого у них в квартире слишком мало. Так что ставить рекорды было бы просто некуда.

Проспект обдал их жаром раскаленного пыльного асфальта и грохотом проезжающего мимо грузовика с огромной синей мордой и деревянным, сбитым из разболтанных досок, кузовом.

– Всё, идем домой! – сказала бабушка, отмахиваясь от поднятой грузовиком пыли. – Ну её, эту гимнастику. А давай-ка мы с тобой сейчас купим мороженого!

Спорт, получается, и правда, приносил человеку много пользы, раз за одну только попытку записаться в спортивную школу человеку уже полагалось мороженое.

– Зачем только отдавать ребёнка на спорт? – говорила бабушка вечером на кухне родителям. Аля катала по коридору зайца в игрушечной машинке и всё слышала. – Это же одни комплексы будут у ребёнка. Эта тренерша сегодня мне заявила, что у Александры не тот возраст и комплекция. Она что же, получается, уже слишком старая или слишком толстая для художественной гимнастики? Вы подумайте только! В шесть-то лет!

– Ну, ничего, обойдёмся как-нибудь без спортивных секций. Скоро Алька пойдёт в школу, у них там будет физкультура, – ответила мама.

– Физкульту-ура, – проговорила бабушка так, как будто положила в рот горькую таблетку. Аля, слушая взрослые разговоры, теперь совсем запуталась, и чтобы разобраться, хорошая штука спорт или всё-таки вредная, пошла в комнату, вытащила с полки книгу про древних греков и стала смотреть картинки. А бабушка ушла к себе и начала там вздыхать, как будто перед смертью.

Спорт так и остался чем-то не совсем понятным. Огромные усилия спортсменов и нешуточные переживания болельщиков растворялись в воздухе вместе с дымом выкуренных папой за матч сигарет. С балетом всё обстояло иначе. Спектакли часто повторяли по телевизору, а отдельно музыку из балетов – по радио. А ещё были пластинки. Своим танцем балерины рассказывали целые истории, так что это была не просто беготня и прыжки по сцене. Балерины не падали во время спектакля и не получали травм, бригады докторов не бежали к ним через зрительный зал, прерывая игру музыкантов. Зрители в зале сидели не такие, как на стадионе, а чинные, спокойные и нарядные, они не нервничали, не кричали и не спорили, не выбегали покурить. Одним словом, балет казался Але намного привлекательнее спорта.

Аля сползла с бабушкиной кровати, встала на цыпочки, сделала несколько маленьких балетных шажков.

– Ну просто настоящая балерина! – задумчиво перекатывая за щекой карамельку, проговорила бабушка. Потом вздохнула, надела другие очки и принялась нашаривать ногами тапки. Потом она встала и пришаркала к телевизору. Здесь на белой вышитой салфетке стояла поражавшая своей прекрасностью фарфоровая фигурка балерины, изящно изогнувшейся и откинувшей назад правую руку. Бабушка взяла балерину, обтерла с неё ладонью невидимые глазу пылинки, отряхнула вышитую салфетку и снова опустила на неё фигурку.

– Видишь, какие балерины красивые!

Аля подошла, влезла коленками на стул и стала водить пальцем по гладкому прохладному фарфору, впитывая через кожу изящный поворот головы и изгиб тонкой руки.

– Не трогай, – сказала бабушка. – Разобьёшь.

– А как её звали? – спросили Аля просто так, не особенно рассчитывая на ответ.

– Наталия, – не задумываясь, ответила бабушка.

– Почему Наталия? – удивилась Аля.

– Что значит: почему? – бабушка посмотрела на Алю поверх очков. – Вот ты почему Александра?

– Потому что вы думали, что родится мальчик. И он будет Александр, Александр Сергеевич. Как Пушкин, – ответила Аля. – А родилась я.

– Это Наталия Дудинская. Народная артистка, – бабушка снова смахнула с фигурки невидимые пылинки.

– Взаправдашняя?

– Ну а какая же ещё? Она тут и училась, в Ленинграде. А потом выступала в самом лучшем театре, в Кировском. И была она такая красивая, что скульптор с неё слепил эту модель. А я однажды её вживую на сцене видела.

– Её? – задохнулась от восторга и непонимания Аля. Сразу было и не представить, как маленькая фарфоровая фигурка распрямляется, поднимается во весь свой сказочно малый рост и выступает хрупкими ножками по сцене среди обычных взрослых танцовщиц. Аля тряхнула челкой и представила себе иначе: увеличила балерину Наташу до человеческих размеров, правда так и оставила ей глянцевую идеальную белизну фарфоровой кожи.

– А потом? – спросила Аля шепотом, не решаясь теперь и дотронуться до фигурки.

– А потом была война, – сказала бабушка, глядя теперь уже куда-то мимо балерины. – И всю театральную труппу отправили в эвакуацию. Но вот она, – бабушка провела пальцем по изящной головке, – Она вернулась и выступила в осажденном городе. Станцевала на сцене. Не побоялась.

– Чего не побоялась? – не поняла сложных слов Аля.

– Ничего не побоялась, – вздохнула бабушка. – Ни голода, ни холода, ни бомб, ни обстрелов. Вот такая: тонкая, изящная, на пуантах и среди разрушенного города, в холоде, без света. А вокруг бомбы падают и взрываются.

– И она тоже тогда умерла, как другие люди в войну?

– Нет, она не умерла. И потом вернулась в Ленинград и снова выступала. Тогда-то я её на сцене и видела. Посчастливилось мне.

Бабушка снова вздохнула и пошла обратно к кровати.

– Вот что за ребёнок. Так ведь и не даст посидеть спокойно ни минуты перед смертью.

– Ба-ре-лина, – прошептала Аля. Слово было таким же сложным, как движения танцовщиц на экране. Язык заплетался так же, как ноги в попытке повторить все эти прыжки и шажочки.

Аля поднялась на цыпочки, шагнула раз и другой, подпрыгнула, раскинув руки и вытянув ноги.

– Бабуль, смотри, я уже ба-ре-лина! Бабуль, скажи, похоже? Похоже?

– Похоже, – кивала бабушка, перекатывая за щекой карамельку. – На циркового медведя похоже. Прекрати по полу топать. Сейчас соседи снизу милицию вызовут.

Аля послушно остановилась, опустила руки и перестала быть барелиной.

– На балерину надо много лет учиться, – сказала бабушка, снова меняя очки и глядя в телевизор. – Надо с утра до вечера заниматься. Смотри, какая у них осанка, какие движения! У них режим жизни специальный. И никаких конфет!

– А чтобы на корабле плавать тоже нужен режим и никаких конфет? – спросила Аля, возвращаясь к бабушке на кровать.

– Чтобы на корабле плавать? – рассеянно переспросила бабушка. – Нет, на корабле можно конфеты.

Она протянула руку, пошарила на тумбочке среди коробочек с лекарствами, нашла ещё конфету и протянула Але.

– Будешь?

– Буду!

– Ладно, бери, только маме не говори.

Глава 3

Страшные песни

Пять дней в неделю родители исчезали в Ни, а Алю бабушка вела в детский сад. Детский сад был страшный. Это был деревянный дом, полный щелей, сквозняков и странных скрипов. Воспитательница Нина Пианиновна, которая вообще-то на самом деле Вениаминовна, и у которой ключ от группы, опаздывала. Аля, Марина и Оля скатывались на попах, как с горки, с деревянной истертой лестницы, потому что было скучно.

– А я не хочу быть барелиной, – рассказала Аля. – Им конфет нельзя. Я, когда вырасту, стану капитаном.

– Капитаны – только мальчики, – сказал Серёжа, который стоял внизу под лестницей.

– Почему? – спросила Марина.

– Потому что девочки трусихи, – сказал Серёжа.

– Неправда! – закричала Аля.

– А тут в подвале крысы живут! – сказал Серёжа. – Если укусит крыса или ничейное животное, то будут делать сорок уколов в живот. Иначе умрёшь от их заразных болезней.

Марина заплакала. А Аля вспомнила, как рассказывала перед группой стишок. Его надо было читать наизусть громко и с выражением. В этом стишке было слово «крыша». И у Али это слово каждый раз превращалось в «крысу», и все после этого стишка дразнили Алю крысой и смеялись. После этого она всё время боялась, что ей снова зададут учить какое-нибудь стихотворение и заставят читать его перед всеми. И настоящих крыс из подвала она тоже боялась. А в капитаны трусих не берут. Трусихи не ездят на море, их не берут на корабль, на котором плавает дядя Женя-капитан, им не увидеть дельфинов и не отыскать смышленого слона, чтобы взяться наконец за строительство её собственного дома.

А тут ещё каждый день надо ходить в детский сад. Каждый день надо рано утром вылезать из-под тёплого одеяла. Так рано и так быстро, что нет времени даже вспомнить, что снилось этой ночью и вообще почувствовать себя человеком. Чудовище каждое утро молча стояло в углу и смотрело, как Аля одевается. По утрам она его почти не боялось. В квартире уже горел свет, ходили туда-сюда взрослые, шумели водой и посудой. Чудовище не посмело бы ничего сделать. Аля, поглядывая на его большую тёмную фигуру в углу, натягивала на себя всякую разную одежду вроде колготок, поверх которых, когда было холодно, надевались ещё рейтузы, майку какую-нибудь, у которой непонятно где изнанка, а поверху ещё кофту, у которой никогда не знаешь, где зад, а где перед, потому что она со всех сторон одинаковая. Хуже всего Аля себя чувствовала, когда стояла уже одетая, но мама вдруг замечала, что что-нибудь надето шиворот-навыворот или обнаруживалась дырка на колготках или пятно на кофте. И надо было опять эту дурацкую одежду переодевать. А мама, вместо того, чтобы просто вежливо не заметить дырку или пятно, начинала нервничать и говорить, что теперь они точно опоздают, а ей ещё потом бежать на работу. Если мама нервничала из-за того, что они с папой опоздают, то, заплетая Але косичку, начинала больно дергать её за волосы. Не нарочно, не назло Але, а просто потому, что боялась не успеть вовремя скрыться в Ни. Папа как-то рассказывал, что все взрослые люди в дневное время обязательно должны быть на своих рабочих местах, а тех, кто свободно гуляет по городу и не работает, ловят милиционеры и сажают в тюрьму. Так что все должны были по утрам обязательно куда-то уходить: дети – в школу или в детский сад, родители – на работу, и только стареньким бабушкам и дедушкам можно было оставаться перед смертью дома или гулять, или ходить в магазин.

В детский сад в Алину группу приходило человек тридцать, с утра ещё сонных, зевающих во весь рот, иногда заплаканных, обязательно кто-то шиворот-навыворот, а кто-нибудь и описался. Сначала полагалось сделать зарядку. Это был, конечно, не спорт, который показывали по телевизору, и уж точно не олимпийские игры. Надо было выстроиться перед воспитательницей и дружно помахать руками и ногами, присесть и наклониться. Воспиталка как будто проверяла, что все дети исправны и нормально реагируют на её команды.

Завтрак приносила на подносе нянечка, одетая в мятый белый халат. Если бы Аля была капитаном, она бы ни за что не приняла её в свою команду. Мятая нянечка часто тихонько ругалась себе под нос, а иногда и громко вслух, когда кто-нибудь что-нибудь опрокидывал, ронял и проливал. Вот участковая врач, например, тоже носила белый халат, но он всегда был чистый, даже какой-то сияющий, особенно когда она приходила на дом, распахивала пальто, и халат вспыхивал оттуда, как лампа дневного света. Он у неё не мялся даже под шубой, и даже если она сидела на стуле. За одно это участковую можно было уважать и даже хотеть сделаться во взрослой жизни похожей на неё. Все женщины, одетые в белое, были очень красивыми: и врачи, и невесты. Не говоря уже о фарфоровой балерине Наташе. После бабушкиного рассказа Аля видела во сне, как Наташа поднимается на кончиках пальцев своих точёных ножек, отталкивается и взлетает над сценой в белоснежном сиянии, но вдруг вокруг начинают падать черные и громкие бомбы, как в кино, сцена дрожит и всё вокруг рушится, и никто не может защитить хрупкую фарфоровую красоту. Аля просыпалась в слезах, пытаясь унять колотящееся в горле сердце, натягивала повыше одеяло и чувствовала себя очень трусливой и очень неряшливой. Такой, как она, точно не стать балериной. Балерины не едят конфет, ходят всегда с прямой спиной и гладко причёсанными волосами. Они не могут развалиться на диване, зевая во весь рот или ссутулиться, выпустив спереди валик живота. Нет, лучше уж быть капитаном, тогда можно просто взять и уплыть на своём корабле туда, где тебя никто не видит и можно делать всё, что хочется. Капитаном у них в группе никто не собирался становиться. Марина хотела стать врачом, а Оля – невестой. Это было намного легче, чем быть балериной. На накрахмаленном халате участкового врача Аля насчитала семь пуговиц и поняла, что, возвращаясь домой, врач может снять его и поваляться перед телевизором с чашкой чая и коробкой конфет, которые мама подарила ей на восьмое марта. Невесты тоже не ходили постоянно в своих пышных белых нарядах. Аля догадывалась, что уже на следующий день после свадьбы они надевали что-то другое и спокойно доедали оставшийся после гостей торт, а платье хранили в шкафу на память, как мама. Врачом и невестой быть не так уж и сложно. Аля разглядывала свои колготки, слегка сползающие на попе, сложившиеся гармошками под коленкой и над ступней и рукава клетчатого платья, которые были уже немного короткими, но всё ещё широкими. Вот бы ей такую красивую форму, как у дяди Жени! С золотыми листочками, вышитыми на рукавах и воротнике! Какой бы она сразу стала красивой! Намного красивее, чем даже врач в белом халате или невеста в нарядном платье.

– Александра, где ты витаешь опять? – спрашивала воспиталка Нина Пианиновна. –Ну, хоть чай допей, если кашу больше не можешь.

Нина Пианиновна была добрая, не заставляла доедать и умела играть на пианино. А вот вторая воспиталка, Елена Сергеевна, не прощала остатков каши. Но самое неприятное было в ней то, что она, как и Аля, была Сергеевной. Аля твердо знала, что папу звали Сергеем в честь неё самой, то есть только потому, что она, Аля, звалась полностью Александрой Сергеевной. А тут вдруг обнаружилась ещё одна Сергеевна, и Аля никак не могла понять, почему эта новая, взрослая тётенька взяла такое же отчество и какое отношение она имеет к её, Алиному, папе. Но потом Аля сделала удивительное открытие: оказывается, совершенно разных людей, никак друг с другом не связанных и даже не похожих друг на друга могут звать одинаковыми именами. Так у них в группе оказалось две Лены (это кроме воспиталки) и целых три Наташи, среди мальчиков тоже повторялись Лёши и Саши, и даже Серёжа нашёлся. Аля показала этого маленького Серёжу папе, и тот ему не понравился, потому что как раз в тот момент у пятилетней тёзки под носом висела сопля. Тогда Аля показала папе Елену Сергеевну, но они только поздоровались и всё. Скудость фантазии взрослых в придумывании имён неприятно поразила Алю. Она с облегчением обнаружила, что в группе нет второй Александры, и пообещала себе, что для будущих своих троих детей выдумает особенные, неповторяющиеся больше нигде в мире имена.

В группе на стенах висели плакаты с большими яркими буквами и цифрами, с нарисованными временами года, растениями и животными, и другими умными вещами. Нина Пианиновна играла на пианино, и они пели про медведя, который наступил лисе на хвост, и про ёлочку, которая родилась в лесу, и песни про серьёзные вещи. По большей части про непонятные. Была, например, песня про одну девушку, у которой был синий платочек. Аля, хотя и пела эту песню хором вместе со всеми, понимала не все слова. Она никак не могла расслышать в песне ни имени девушки, ни какого-нибудь внятного её описания. Синий платочек жил сам по себе, мог «снова встать передо мной», являлся во сне и взывал о мести, потому что в конце начинал «строчить пулеметчик». Похожие истории про заколдованные вещи Аля уже слышала, правда не в виде песен, а просто старшие дети во дворе рассказывали такие страшилки. Собственно, таких историй было полно: про черную ленту, про красные занавески и про кровавую руку, и даже про гроб на колесиках. Слушать такие истории было не страшно, даже весело. Страшно могло сделаться только потом, если вспоминать эти рассказы ночью. Как-то Аля проснулась ещё затемно и долго всматривалась в краешек новой белой тюлевой занавески за неплотно задернутыми шторами. В утренних предрассветных сумерках белый тюль окрасился в тусклый голубой цвет, и скоро Але стало очень страшно, что сейчас из-за занавески выскочит пулеметчик и начнет строчить, как в песне. Мама, когда недавно достала где-то ткань на эти новые тюлевые занавески, тоже принялась строчить на швейной машинке и объяснила тогда Але, что это может быть очень опасно, особенно если совать пальцы под иголку.

Ещё была песня про Катюшу, которая беспечно гуляла в тумане по крутому берегу. Аля с первых строк начинала за неё переживать, тем более что девушка полюбила степного сизого орла – хищную крупную птицу, какую Аля видела в зоопарке. Орел был намного крупнее крыс, которые жили в подвале детского сада, и был вооружен злым загнутым клювом и большими когтями на мощных лапах. Тогда в зоопарке Аля испугалась страшной птицы и не захотела подходить к клетке поближе, а Катюша из песни умудрялась с таким орлом даже переписываться. Кроме того, что сама песня была довольно тревожной, так ещё и родители как-то рассказали, что во время войны «катюшами» называли реактивные минометы – большие стрелялки, намного мощнее, чем пулемет, который был у синего платочка. Тут Аля запуталась окончательно. Получалось, что синий платочек – это девушка, а Катюша – наоборот, военная машина.

Но самая загадочная и пугающая песня была про Тачанку-разтачанку. Во-первых, было совершенно не понятно, что это такое. С одной стороны, оно было крайне опасным, куда там Катюшиному орлу, ведь песня начиналась со строк:

«Ты лети с дороги, птица,

Зверь, с дороги уходи!»

Аля представляла себе, как бесхитростные зайчики, наивные мышки и хозяйственные белочки, о которых им читали по книжкам с картинками и показывали в мультиках, в страхе разбегаются, когда на лесной дороге «с налета, с поворота» в дыму и грохоте появляется она – тачанка-разтачанка. Аля переживала за зверюшек, но дальше в песне сообщалось, что тачанка-разтачанка – это «наша гордость и краса». Это был неожиданный поворот сюжета, и Аля вслушивалась в быстрый ритм песни, стараясь понять, почему надо гордиться этим существом и что хорошего оно сделало. Но оно только носилось туда-сюда по дорогам, размахивая своей «гривой ветра, гривой дыма, гривой бури и огня».

Когда пели эти песни, Аля снова чувствовала себя трусихой. Она закрывала глаза и представляла себе, что за окнами шумят и волнуются не ветки деревьев, а как будто бы морские волны. По волнам, распустив паруса двигался маленький белый кораблик, рядом с ним из воды весело выпрыгивали дельфины, а на горизонте уже был виден остров с пальмами. На ветках качались обезьяны, а вдоль берега по жёлтому тёплому песку прохаживались медленные слоны. Море ласково укачивало Алю на своих волнах, и от этого на душе у неё становилось трепетно и хорошо.

Глава 4

Дары природы

Воспиталки Нина Пианиновна и Елена Сергеевна всё время говорили, чтобы девочки дружили с мальчиками. Если куда-то шли, то надо было построиться парами, и обязательно так, чтобы мальчик с девочкой, так же рассаживали за столики для еды или за парты для занятий. Ещё совсем недавно Аля, не разобравшись поначалу, считала мальчиков просто такими же как она, но только коротко стриженными и одетыми всегда в брючки детьми. Но потом они несколько раз подглядывали за мальчиками в туалете. Мальчишеский туалет отделялся от девчоночьего просто тонкой, во взрослый человеческий рост высотой, перегородкой, не доходящей до потолка. Поэтому однажды они придумали, что если влезть ногами на унитаз, то можно подглядывать друг за другом поверху этой перегородки. За девочками подглядывать было неинтересно: всё равно ничего такого у них не было. А вот у мальчишек между ног обнаружилась очень смешная и на Алин взгляд неудобная дополнительная штучка. Аля тогда узнала, что мальчики – действительно другие люди, а не просто иначе одетые. Как раз накануне она небольно запуляла мячом в Дениса и угодила ему прямо между ног, вызвав непонятный рёв.

– Мальчиков туда бить нельзя. Им там больно, – сказала Нина Пианиновна, и Аля решила это на всякий случай запомнить. Мало ли когда пригодится.

Девочки в любом случае были красивее. У них были косички, украшенные цветными бантами и иногда ещё заколками. Одеты они были в платья, юбки и кофточки с кармашками, бантиками и кнопочками. А мальчики были скучные: все коротко острижены, в тёмных брючках, разве что рубашки и свитера слегка разные. Аля не любила играть с мальчиками. Если затевали дочки-матери и кого-то из мальчиков назначали папой или сыном, то ничего интересного такой человек в игре не делал, в лучшем случае привозил в игрушечном грузовике пластмассовые овощи. И вообще игра мальчишкам быстро надоедала, и они бросали её ради беготни или драки. А рисовали они только танки или машины.

От своего принципа чередования мальчиков и девочек воспиталки отказывались только на время тихого часа: у каждого ребёнка в группе была своя отдельная кровать. Аля не понимала, почему вдруг взрослые решали сделать исключение из своего правила. В жизни-то как раз люди охотно укладывались спать парами, так чтобы мальчик с девочкой, точнее дядя с тётей. Так и мама с папой спали вместе на одном диване, каждый вечер с грохотом раскладывая его, чтобы непременно поместиться вместе. И другие родители тоже, насколько Аля знала, предпочитали укладываться именно так. Понятно, что днём взрослых уже никто не заставлял спать, и тихого часа у них не было, но ночью родители у всех спали парами. Непонятно, откуда они тогда это взяли, если в садике их к такому не приучали, а в школе, говорят, на тихий час уже не укладывают.

Когда были выходные, Аля обожала приходить утром на диван к родителям, пролезать между ними и забираться под одеяло, словно в мягкую тёплую нору. Сонные родители были неспешными, огромными и добрыми, потому что так валяться втроем под одеялом было, конечно, намного приятнее, чем натягивать на себя одежду, глотать завтрак и выскакивать в тёмное холодное утро. Мама ласково гладила Алю по волосам, а папа щекотал, так что она брыкалась и взвизгивала, отталкивая его твердые большие руки. Потом было хорошо всем вместе сидеть за столом на кухне, смотреть, как ловко мама разбивает яйца над сковородкой, как папа нарезает хлеб, а бабушка перебирает таблетки, которые ей надо не забыть принять перед смертью. По радио передавали юмористическую передачу и её как раз хватало до конца завтрака. Але не нравилось только, когда радиоведущая говорила: «Наша передача подходит к концу». Ей казалось, что если передача пока к концу не подошла, а только ещё подходит, то они там могли бы ещё немного пошутить, но после этой фразы уже никто не шутил.

Вообще, взрослые, хоть и говорили, что врать нехорошо, но сами часто обманывали. Говорили, что прививку делать не больно, а было больно, хоть и не очень, но вообще неприятно, особенно потому, что в попу. В мультиках показывали говорящих зверей и птиц, но сколько Аля не пыталась поговорить с дворовой собакой Найдой или со знакомыми кошками, они так и не сказали ей ни слова. Ещё говорили, что можно сломать палец, если ковырять в носу. Но если бы это было правдой, то у них полгруппы ходили бы с перебинтованными пальцами. Говорили «скоро в школу», но до школы надо было ещё целый длиннющий год ходить в садик. Мама говорила: ты скоро меня перерастешь, хотя Аля едва доставала ей до груди. Бабушка вот врала меньше. Она, если не хотела говорить правду, то отвечала что-то вроде: «вот вырастешь – тогда узнаешь» или «любопытной Варваре на базаре нос оторвали».

В выходные было хорошо ещё потому, что еда дома было намного вкуснее, чем в садике. И если доедать не хотелось, то можно было оставить немного на тарелке, и никто не ругал. И можно было попросить поджарить оладушки. И выклянчить мороженое. И ни маме, ни бабушке даже в голову не приходило сварить что-нибудь вроде рассольника, который давали иногда в группе, и который из-за Елены Сергеевны приходилось доедать до конца. Страшнее рассольника, в котором плавали солёные огурцы, была только уха, в которой плавали колючие рыбьи кости. Взрослые были мастера портить нормальную еду. Вот додумались, например, делать соленые огурцы и квашенную капусту. Сосиску могли намазать горчицей. Папа сыпал в суп перец. Аля ещё поняла бы, если бы он не хотел супа. И тогда у него была бы отговорка: суп есть я не могу, там много перца. Но он сыпал и ел. Как он умудрялся выжить после этого, Аля не понимала. Ей хватило однажды случайно раскусить, не заметив среди плавающих в бульоне овощей, горошинку перца. Во рту случился настоящий пожар, даже не понятно, почему бабушка отказалась бежать к соседям и звонить ноль-один, чтобы вызвать пожарных. Было бы хоть какое-то утешение, если бы к ним во двор приехала их красивая красная машина. А ещё папа умел курить. Иногда он выходил для этого на балкон или во двор, но чаще дымил прямо на кухне в открытую форточку. Але нравилось смотреть, как он чиркает по коробку спичкой, зажмурив один глаз и наклонив на бок голову, поджигает торчащую изо рта сигарету, втягивая щёки, и потом выпускает изо рта дым – вроде бы и настоящий, вырисовывающийся плывущими вдоль окна белёсыми завитками, но вместе с тем почти сразу по-волшебному в никуда исчезающий в воздухе. Кончик сигареты тихонько шипел и загорался красными огоньками.

– Это что за безобразие! – возмущалась бабушка. – Сколько можно говорить не курить при ребёнке. Ты ей лёгкие испортишь!

– Всё, всё, – сразу соглашался папа, подмигивал Але и некрасиво давил красные огоньки в металлической пепельнице, перемешивая их с серым осыпающимся кончиком сигареты. А Аля удивлялась: почему, когда папа курил, бабушка начинала каждый раз говорить про лёгкие. Обычно она, наоборот, ворчала, что Аля слишком тяжёлая, и просила, чтобы она слезла у неё с колен и села рядом.

Дома даже скучать было веселее и уютнее. А в саду было скучно и хотелось домой. И непонятно, что делать, если вдруг вечером не заберут домой. Зато здесь Аля научилась обзываться дураком или жадиной. А ещё она часто думала про дядю Женю-капитана, но никому в группе о нём не говорила. Может, у неё так и не завелось тут хороших друзей, а может, она просто не хотела ни с кем делиться. Хотя их всегда учили, что надо обязательно делиться, правда, речь шла не о мыслях, а о конфетах. А мысли надо было излагать, как говорила Елена Сергеевна. Но Але не хотелось излагать из себя мысли про дядю Женю, который пригласил её на море. Ей хотелось наслаждаться этими мыслями самой, не отщипывая ни кусочка для других людей, которые всё равно с дядей Женей не были даже знакомы.

Выходные заканчивались быстро, потому что хорошенького понемножку. И опять Аля ходила в группу. Сентябрь стоял теплый, солнечный, все говорили, что наступило бабье лето. В такую погоду на улицу выходить можно было не только бабамы, то есть женщинам, но и всем остальным, детсадовские тоже много гуляли. Воспиталки сказали, что можно собирать дары природы и приносить в группу, чтобы потом делать поделки. Природа дарила в основном листья, Аля знала, что самые красивые, резные и пестрые – это листья клёна. Они лучше всего подходили для того, чтобы их собирать, потому что крепились к дереву длинной тонкой ножкой, за которую было удобно держать, и можно было набрать целый букет. У дуба, который рос с самого края их площадки, листья были так себе: все одинаково коричневые и на совсем коротких ножках. Зато какие вокруг дуба лежали жёлуди! Округлые, гладкие, удивительно симпатичные. У Али этих желудей были полные карманы. Особенно ей нравились те, что в шляпках. Но и те, что без шляпок были хороши.

Аля подносила жёлудь ко рту и проводила языком по его изумительно гладкой кожуре. Сидя в группе за столом и задумавшись, она даже положила жёлудь целиком в рот, чтобы прочувствовать по-настоящему эту его округлость и коричневую гладкость. Она как раз катала жёлудь на языке, когда вдруг свет погас. Все от неожиданности вскрикнули, и Аля тоже, а желудь крутанулся по нёбу и удивительно легко проскользнул в горло. Аля выпрямилась и почувствовала, как он, словно большой плохо прожёванный кусок, двинулся вниз. И она как-то сразу поняла, что случилось что-то нехорошее. Вообще-то Аля была уже достаточно большая, чтобы знать, что несъедобные вещи совать в рот не стоит. Она даже и кое-что из того, что взрослые считали съедобным, ни за что в рот бы не положила. А тут такая история. Аля сидела не шевелясь, посреди всё ещё тёмной комнаты, не слышала ни слов воспиталок, ни возни других детей, и прикидывала, могут ли водиться в желуде глисты, о которых им часто говорила Елена Сергеевна. По всему выходило, что могут, ведь желудь-то она подобрала на земле.

Вот когда свет отключали дома, то взрослые зажигали свечи, и в квартире становилось уютно и тепло от живого трепетного огонька. Родители и бабушка собирались вокруг него и рассказывали что-нибудь интересное или забавное. А в группе без света становилось тоскливо. Хотя чего удивляться: в детском саду многое становилось тоскливым и унылым, даже то, что дома нравилось: например, обед или рисование, или чтение сказки. Почему-то сказка, рассказанная ей одной, была намного лучше той, что рассказывали для всех. Аля вовсе не была жадиной, но подозревала, что некоторые вещи, если их делить со всеми, блёкнут, тускнеют, изнашиваются. Может, поэтому Аля и не хотела никому рассказывать про дядю Женю-капитана. А вот про желудь, который она проглотила, может быть, и стоило рассказать, чтобы разделить эту неприятность с кем-нибудь и оставить себе от неё только кусочек поменьше, побезобиднее.

Когда дали свет, Аля начала подумывать, не стоит ли спросить у Нины Пианиновны, что бывает от проглоченного желудя. Аля поискала воспиталку глазами и заметила на стене плакат, на котором был нарисован желудь, и зеленая штучка, похожая на птичку, которая растет на клене и отлично клеится на нос, и еловая шишка. И ещё там было нарисовано, как из маленького семечка проклёвывается сначала едва заметный росток, а потом вырастает целое настоящее дерево. Аля ощупала живот, куда уже, наверное, опустился желудь, и представила, как он прорастает там, превращаясь постепенно в дерево, продираясь через её ноги корнями, а через руки – ветками. Проросший в животе жёлудь показался ей даже страшнее глистов, которые могли завестись, потому что против глистов у врачей было лекарство, а вот о таблетках против дубов в желудке она никогда не слышала. Аля поглядела в окно на злополучный дуб. Что-то тут не складывалось. Нины Пианиновны в комнате не было, и пришлось спрашивать у Елены Сергеевны.

– А почему у нас во дворе растет только один дуб, если вокруг с него так много желудей нападывает? Они почему не прорастают?

– Это хороший вопрос, – неожиданно похвалила Елена Сергеевна. – Только не нападывает, а падает. Дело в том, что не все желуди прорастают. Для того чтобы семена растений проросли, нужны подходящие хорошие условия.

– Какие? – оживилась Аля, не веря своим ушам.

– Чтобы семечко проросло, должно быть тепло и достаточно влажно, – объяснила Елена Сергеевна. Аля вздохнула. От Елены Сергеевны и не стоило ждать хороших новостей. Как назло, внутри у Али всегда было тепло и сыро.

Весь день Аля чутко прислушивалась к происходящему у неё в животе и размышляла о том, как бы устроить так, чтобы внутри у неё стало холодно и сухо, другими словами неблагоприятно для желудя. За обедом она приняла решение, ни за что не есть суп, но Елена Сергеевна сказала, что тогда выльет его Але за шиворот. За ужином Аля решила, что не сделает ни глотка морса, но Елена Сергеевна была начеку и заставила её выпить весь стакан. Аля представила себе, что пройдёт время и желудь прорастет в ней достаточно сильно, и тогда она, наверное, будет уже больше деревом, чем девочкой. И тогда воспиталка перестанет пускать её в группу, и заставит всё время торчать на улице. А если она ещё и корни пустит в землю, то на море уже точно никогда не сможет поехать. Так и будет день за днём торчать во дворе. Але уже заранее сделалось одиноко и грустно, и захотелось плакать.

Наконец, наступил вечер, и детей начали разбирать по домам. Бабушка пришла уже уставшая, и сразу сказала:

– Ну, надеюсь, сегодня мы обойдемся без сюрпризов. У меня нет никаких сил на тебя.

Если до этой фразы Аля ещё собиралась рассказать бабушке историю про желудь и гадала, что произойдёт потом, то после усталых бабушкиных слов делиться неприятностью стало почти невозможно. По дороге домой Аля ещё взвешивала, что будет, если она всё-таки расскажет: просто отругают и дадут какую-нибудь гадкую, но спасительную таблетку или сразу отправят в больницу, чтобы ей разрезали там живот и достали желудь. Оба варианта были неприятные. Съесть таблетку было, конечно, проще, но потом ведь будут ругать и всю жизнь до самой смерти припоминать, и попрекать этим желудем. Отправиться в больницу было намного страшнее, но зато потом все станут жалеть и будут кормить всякими вкусностями, как это было с соседкой Иркой из соседнего подъезда, когда она угодила в больницу с аппендицитом.

Когда пришли домой, бабушка сразу легла на свою кровать и начала вздыхать. Наверное, так ведут себя люди перед смертью. Аля посидела одна на кухне, порадовалась, что смерть ей самой пока не грозит. Хотя постепенное превращение в дерево тоже мало радовало её. Аля попробовала подержать руки в холодильнике, чтобы стать холодной и непригодной для прорастания желудей. Лучше было бы, конечно, влезть в холодильник целиком, может даже остаться в нём на целую ночь, но она выросла уже слишком большой и не поместилась бы, да и мама вряд ли бы разрешила. Руки в холодильнике немного замерзли, но живот оставался тёплым. Стоять, уткнувшись носом в полку, на которой была только масленка с нарисованным на ней цветком и кусок сыра, завернутый в плотную коричневую бумагу, некрасиво залоснившуюся с одной стороны от жира, было скучно.

Аля помаялась ещё немного, потом решила, что если скоро станет частью природы, то успеет ещё наскучаться в одиночестве. А пока надо насидеться впрок с бабушкой. Бабушка лежала на кровати, подсунув под голову две подушки, и ничего не делала, даже не читала газету, которая была сложена у неё на груди, и то поднималась, то опускалась вместе с бабушкиным дыханием. Может, бабушка даже специально так положила эту газету, чтобы убедиться перед смертью, что она пока ещё жива и дышит.

– Можно я побуду с тобой? – спросила Аля.

Бабушка вздохнула, газета взмыла высоко и соскользнула вбок, бабушка подвинулась, освобождая место рядом. Аля забралась на кровать и вытянулась на спине вдоль бабушки. Одной рукой она осторожно ощупала свой живот, но желудь не почувствовала.

– Бабуль, а тебе нравится дуб? – спросила Аля.

– Какой дуб? – уточнила бабушка.

– Дуб, который растет на улице. Дерево такое, – объяснила Аля.

– Ты думаешь, я не знаю, что такое дуб? – обиделась бабушка.

– Так нравится? А желуди нравятся? – снова спросила Аля.

– Нравятся, – кивнула бабушка. – Но поделку за тебя делать я не буду, если вам в садик опять надо. Ты уже большая, сама можешь сделать.

– Мне не надо поделку, – вздохнула Аля.

– Вот и слава Богу, – вздохнула бабушка.

– А если бы я стала дубом, ты бы ко мне приходила? – помолчав, спросила Аля. Бабушка даже повернула к ней голову от удивления.

– С чего бы тебе становится дубом? Это уж скорее я … как говорится, дам дуба, – усмехнулась она.

– Кому ты дашь дуба? – заинтересовалась Аля.

– Никому. Так говорят, когда человек умирает. Это, конечно, не вежливо так говорить. Разве что в шутку. Хотя шутить на такие темы тоже невежливо. Но что мне ещё остается в моём-то возрасте?

– Вот стану я дубом, – задумчиво рассуждала Аля, пригревшись под бабушкиным боком. – В группу меня больше не пустят, домой тоже, ты умрешь, а мама с папой уедут на работу. И останусь я совсем одна…

Аля, наверное, немного задремала, потому что на какое-то мгновение даже увидела себя посреди двора с поднятыми к небу руками. Из каждого её пальца прорастали ветки, и уже темнело, и начинал сыпать снег, а она так и стояла одна-одинешенька.

– Да что это ты придумала такое с этим дубом? – насторожилась бабушка, вырвав Алю из подкравшегося незаметно грустного сновидения. Она приподнялась на локте и всмотрелась в Алино лицо, а у той уже катилась по щеке слезинка.

– Потому что я нечаянно целый желудь проглотила-а, – созналась Аля и наконец разревелась по-настоящему. Бабушка открыла рот, то ли чтобы утешить, то ли чтобы отругать, но тут как раз заворочался ключ в замке – это вернулись с работы мама с папой.

– Полюбуйтесь! – сказала им бабушка каким-то растерянным голосом: как будто так и не решила для себя, что нужно делать: сердиться или смеяться. – Какой поросенок у нас в доме растет. Желудями питается!

– Ну что же, – ответил папа вполне спокойно, как ни в чём ни бывало развязывая шнурки на ботинках, словно и сам частенько проглатывал желуди и считал это самым обычным делом. – Вот индейцы – так те из желудей даже свой особенный напиток варили, что-то вроде кофе.

– И сколько ты их съела? – озабоченно спросила мама. Кажется, только она и поняла, что дело серьёзное, даже плащ не сняла, а так прямо в нём и присела на корточки, чтобы заглянуть Але в лицо.

– Только один, – честно всхлипнула Аля.

– Ну, это ничего, – сразу успокоилась мама. – В туалет сходишь – и всё.

– И он во мне не прорастёт? Я не стану сама, как дуб? – уточнила Аля.

– Если будешь хорошо учиться в школе и много читать, то как дуб не станешь, – непонятно пошутил папа.

– Пусть марганцовки выпьет, – строго велела бабушка. – Господи! Что за наказание мне перед смертью!

Аля ещё немного подождала, но её никто не ругал и не собирался отправлять в больницу. Она снова пощупала свой живот, ничего необычного не обнаружила, вздохнула с облегчением и почувствовала, как всё нехорошее и страшное отступает, волшебно освобождая её от горькой участи превращаться день за днём в одинокое молчаливое дерево.

Глава 5

Снегурочка и её туфли

Еще даже толком не разлепив веки, Аля откуда-то знала, что выпал первый снег. Такой долгожданный после бесконечного теплого зеленого лета, такой чистый на черной ноябрьской земле. Первый пушистый слой настоящего снега, плотно накрывший двор, и горку, и песочницу. Словно город надел белое платье или белый халат, готовясь к празднику, как невеста, или к работе, как врач, или просто потому, что всё в мире иногда облачается в белое, чтобы стать лучше и чище.

Сам воздух в комнате был теперь другой, а лежать под одеялом было так хорошо, что вылезать не хотелось. За окном в проеме неплотно сомкнутых штор колыхалась ещё одна белая ажурная занавеска из летящих снежинок. Весь мир задернули, занавесили, осталась только эта комната. Мягкий свет и осторожные приглушенные звуки – так бывает только через падающий снег. Невозможно представить себе более спокойный и уютный день, чем день посреди снегопада.

Снег выпал как будто нарочно в выходной, чтобы все могли не торопясь полюбоваться на него из окон во время завтрака и не топтать по свежевыбеленным дорожкам своими грязными сапогами и ботинками, чтобы дать миру подольше побыть таким: белым и чистым.

– Ну вот и дожили до зимы, – вздохнула бабушка, поправляя на плечах теплый платок и ощупывая рукой чугунную гармошку батареи. – Хоть бы затопили нормально. А то чуть теплое. Аля, надень шерстяные носки!

– Не хочу, они кусаются!

– Не говори глупостей. Это клопы кусаться, а носки греют.

– Когда я буду капитаном, – Аля поморщилась, послушно натягивая вязаные носки. – То никогда не буду ходить в шерстяных носках.

Бабушка ничего не ответила, только стояла и смотрела в окно, как будто хотела где-то там за снегом, за детской площадкой, за домом и за деревьями рассмотреть, какая сейчас на море погода и нужны ли там шерстяные носки.

Воспиталки в детском саду увидели снег и вспомнили, что скоро пора будет наряжать ёлку и встречать Деда Мороза. Теперь дети в саду хором пели про то, как ёлочка родилась в лесу и про то, как она замерзла. Это были грустные песни, хоть и притворялись веселыми. Алю удивляло, что никто не задумывается над тем, как уютно и хорошо жилось ёлочке в лесу: она уже привыкла расти там, среди других деревьев и чувствовала себя хорошо, была стройной и зеленой. Правда, когда Аля недавно отравилась несвежим творогом, мама тоже сказала, что цвет лица у неё зеленый и это нехорошо. Но Аля-то была девочкой, ей полагалось быть румяной, а ёлочка – это всё-таки дерево, причём не просто зелёное, а вечнозелёное. В лесу о елочке заботились: метель пела ей колыбельную, а мороз укутывал снегом, а ещё елочка дружила с зайкой и волком. Нина Пианиновна делала паузу, потом ударяла пальцами по клавишам и в песне вдруг появлялся какой-то мужик и срубал ёлочку. От этой фразы «срубил он нашу ёлочку под самый корешок» у Али каждый раз бежали мурашки по спине, так жутко вел себя этот незнакомый дядька. В этом году Аля даже решила вовсе не петь эти строчки, как будто ничего такого не случалось. Елена Сергеевна заметила это, и строго смотрела на Алю, но та всё равно сжимала губы и пела только следующее четверостишие про детский праздник, где ёлочка была уже нарядная и приносила детишкам много радости. Но и это было грустно. Аля помнила прошлый Новый год, и чем он заканчивался. Судьба нарядных ёлочек после праздников была совсем не радостной. В песенке не хватало ещё одного куплета. Он мог бы звучать так:

Засохнут и осыплются,

И станут не нужны,

И грустно проваляются

В помойке до весны.

Ну, а во второй песне детишки были и вовсе глупые: они считали, что ель в лесу мерзнет, и притаскивали её в дом погреться. Аля в свои шесть прекрасно уже понимала, что тащить дары природы без разбору ни в рот, ни в дом нельзя. С желудем-то всё обошлось благополучно, но как-то прошлой весной она поймала бабочку – такую красивую, с цветными тоненькими крылышками – и посадила её в банку. А чтобы бабочка не улетела, закрыла банку крышкой. Бабочка долго трепыхалась за стеклом, и была такая красивая в солнечных лучах, а потом села и перестала двигаться.

– Что же ты наделала! – спохватилась бабушка. – Она же там у тебя задохнулась уже без воздуха. Попробовала бы ты сама без кислорода!

Аля вытряхнула бабочку в ящик с цветами на балконе, но та так и не ожила, только ветер легонько шевелил тоненькие крылышки. Аля долго проплакала, вспоминая, как её пленница билась за стеклом, представляя себе её ужасные муки, даже пробовала наказать сама себя и, как предложила только что бабушка, лишала себя кислорода, заткнув ладошкой нос и рот. Долго продержаться так, действительно, не получалось. Она отдергивала ладонь от лица и судорожно втягивала воздух пополам со слезами.

– Ладно, ладно, – сжалилась бабушка, видя её слёзы. – Ты же это не нарочно. Теперь будешь знать.

Но Аля ещё долго ужасно стыдилась своего бездумного поступка перед собой, перед родителями с бабушкой, перед всеми бабочками и другими насекомыми. В истории про ёлочку ей слышалось что-то похожее, особенно когда она вспоминала сухие ёлочные скелетики с остатками новогодней мишуры, которые прошлой зимой лежали после праздников в каждом дворе возле мусорных баков.

И всё-таки ей, конечно, очень хотелось, чтобы праздник пришёл поскорее, и не терпелось наряжать ёлку и получать подарки.

В группе их научили делать фонарик – не настоящий, а картонный и ещё гирлянду из колечек цветной бумаги, похожую на цепь. Аля клеила колечко за колечком и представляла себе, что потом этой бумажной цветной цепью обмотают ёлку, чтобы она не посбрасывала с себя игрушки и не сбежала обратно в свой сказочный лес. А дома мама умела вырезать из тонкой белой бумаги волшебные ажурные снежинки, которые потом клеила на окна при помощи куска мыла. Для праздника в детском саду надо было сшить платье и выучить стихотворение. Платье должна была подготовить мама, а стихотворение – Аля. Бабушка прочитала ей несколько стихов на выбор из толстой детской книги, которая назвалась длинным непонятным словом «Хрестоматия». Аля одно время думала, что эту книгу написала мать Христа. Этих людей: Христа и его мать бабушка показывала Але тоже в книге, где было написано про их непростую жизнь, а ещё у бабушки возле кровати лежала такая картинка. Но когда Аля спросила, не эта ли грустная красивая женщина с бабушкиной картинки написала книгу, бабушка сначала рассмеялась, а потом немного рассердилась. Теперь Аля знала, что в хрестоматии были стихи и сказки, написанные разными авторами. Она выбрала стихотворение, в котором поэт мечтает о том, чтобы у ёлочки были ножки, и она могла бы сама ходить и плясать в хороводе. Стихотворение было сложным, потому что длинным, и учить надо было много, но эта придумка, что ёлочка ходила бы на своих-двоих, а значит, после праздника сумела бы вернуться в лес и зажить там прежней безмятежной жизнью, очень понравилась Але.

Новогодний утренник в детском саду отмечали намного раньше, чем дома, и Аля волновалась, успеет ли Дед Мороз приехать к ним со своего Северного полюса, да и вообще, узнает ли про их праздник. Нина Пианиновна сказала, что не нужно об этом переживать, потому что она уже отправила ему телеграмму с приглашением. Все девочки оделись на утренник снежинками, а мальчики должны были быть зайцами. Только Денису разрешили надеть костюм мушкетера, потому что он был уже у них куплен – красивый, с большой шляпой и голубой пелериной, отороченной бахромой. И ещё Серёжа оделся Петрушкой и носил на голове высокий яркий колпак, свернутый из листа ватмана. Серёжу назначили быть Петрушкой, чтобы он прочитал такое специальное стихотворение. Он его давно выучил и только ждал повода всем рассказать. Аля знала, что Серёже позволили не быть зайцем, не потому, что он был Сережей, а одна из воспиталок – Сергеевной. Нет, он действительно это заслужил, потому что только один он из группы умел так громко и выразительно читать стихи и даже не стеснялся иногда взмахнуть рукой на каком-нибудь торжественном моменте или топнуть ногой, произнося особенно суровые строчки.

Вот у Али хорошо читать стихи наизусть не получалось. Нина Пианиновна всегда говорила, что рассказывать надо «с чувством, с толком, с расстановкой». Но когда Аля долдонила одни и те же строчки по сто раз, чтобы их запомнить, никакого чувства у неё уже не оставалось, хотя часто бывало, что, только услышав какое-нибудь стихотворение, она могла ощутить очень много радости или огорчения в зависимости от содержания стиха. Ещё надо было рассказывать с толком, но толку от того, чтобы стоять перед всеми и читать наизусть выученный стих, Аля не видела, потому что знала: многие дети отвлекались и вовсе не слушали. Она специально даже после восьмого марта в прошлом году подходила к разным детям в группе и спрашивала, какое стихотворение она читала только что наизусть. И никто ей так и не сказал, про что оно было. Так и зачем тогда им рассказывать? Правда, в Новый год толк вроде бы появлялся: стишок-то надо было рассказать не только группе, но и Дедушке Морозу. Считалось, что в обмен на стишок он даст подарок. Но только вот в прошлом году стихи читали не все дети, а подарки потом раздали всем. Да, а ещё надо было читать стихотворение с расстановкой. Это у Али, как ей казалось, получалось лучше всего, но только Нина Пианиновна была с ней не согласна и говорила, что паузы надо делать не где попало, а осмысленно. Пока Аля повторяла стишок дома, осмысленные паузы у неё получались хорошо, но когда выходила перед всеми, то они уже почему-то не получались.

Мама закрепила у Али на голове заколками-невидимками картонную корону, оклеенную нитями новогоднего блестящего дождика, подтянула до груди белые парадные колготки и оправила подол снежинкового платья. Аля была красавица! Эх, видел бы её сейчас дядя Женя-капитан! В своем белом платье она была совсем как невеста.

Девочки на детский утренник пришли красивые, а мальчики – так себе, ведь в заячьих костюмах не было никакого блеска и уши им на голове толком закрепить не получалось, потому что к таким коротким волосам их никак не приколоть, а приклеивать к голове ничего не разрешают. В группу пока никого не пускали – там был сюрприз, но все и так знали, что это – ёлка. Чтобы её увидеть, надо было сначала выстроиться парами мальчик-девочка. Але выпало встать с Сережей, наряженным Петрушкой. Они взялись за руки, и Аля постаралась заразиться от него через ладошку умением красиво читать стихи. Она раньше никогда ещё не учила такого длинного стихотворения, как в этот раз, и волновалась из-за этого.

Наконец двери открыли и под марш, который играла Нина Пианиновна, все парами вошли в зал и выстроились вдоль стульчиков. Посреди комнаты стояла высокая под потолок ёлка, пышная, красивая: тут были и блестящие красивые-раскрасивые стеклянные игрушки и поделки из бумаги и картона, которые они сами сделали. Теперь надо было спеть хором песню про зиму, и только потом им разрешили сесть. Нина Пианинована стала загадывать разные загадки про Новый год, а Аля гадала, почему не видно Елены Сергеевны.

Потом, наконец, пришёл Дедушка Мороз с белой бородой и посохом, в красной длинной шубе и валенках. Все были ему рады, и не только потому, что он принес целый мешок подарков. Вовсе не поэтому. Просто приятно было видеть настоящего бородатого доброго дедушку. У Али своего дедушки не было. Она не то чтобы сильно расстраивалась по этому поводу, но иногда всё-таки немного жалела, что его нет. А Дедушка Мороз был общий и хотел поиграть с ними. Потом он, как и в прошлом году, всё никак не мог зажечь гирлянды на ёлке, и они долго кричали, чтобы ёлка загорелась, пока наконец Нина Пианиновна не догадалась воткнуть вилку в розетку. Старенькие дедушки и бабушки часто бывают очень рассеянными. Аля знала это, потому что её бабушка тоже часто забывала разное. Когда гирлянда наконец зажглась, дедушка немного успокоился, но потом вспомнил, что у него есть ещё и своя собственная внучка, и им опять надо было громко кричать и звать, чтобы она пришла. Снегурочка была уже довольно взрослая тетенька, чем-то напоминавшая их Елену Сергеевну. Аля ни за что бы не поверила в то, что внучка Дедушки Мороза работает у них в группе воспиталкой, и поэтому просто тихонько подивилась сходству. Все вместе они водили хоровод и пели песни про ёлочку, а когда Дедушка устал и присел отдохнуть, Нина Пианиновна сказала, что теперь дети будут читать ему стихи.

Это был момент, который лучше бы поскорее прошёл. Хотя некоторые даже хотели рассказать и тянули руки. Тех, кто хотел, спрашивал Дед Мороз, а тех, кто не хотел, выталкивала вперед Снегурочка, которая не только внешностью самую капельку напоминала Елену Сергееву, но ещё и вела себя так же. Она-то и подтолкнула Алю вперед, положив ей руку на плечо. Аля подошла к ёлке, встала вполоборота к Дедушке Морозу, у которого за белой бородой и низко надвинутой шапкой, лица было совсем не разглядеть. Только глаза светились. Аля застеснялась и стала смотреть на его большие светлые валенки, которые торчали из-под красной шубы. Вообще-то, мог бы и снять верхнюю одежду в помещении. Интересно было бы посмотреть, во что он одет под шубой. Что у него там: белая рубашка и галстук, как полагается мужчинам по праздникам, или, наоборот, сказочная вышитая по вороту рубаха?

– Ну, девочка, расскажи-ка мне стишок! – то ли попросил, то ли потребовал Дедушка.

Аля вздохнула и начала рассказывать.

– Громче! – напомнила шепотом Нина Пианинована.

Аля постаралась изо всех сил говорить громче, но все силы куда-то делись. В конце концов, стихотворение было длинным, так что силы надо было расходовать понемногу. Первые три четверостишия – ровно половину – она рассказала гладко, без запинок и с расстановками, как учили. Она даже проскочила кое-как слова «игрушки» и «хлопушки» и вроде бы никто не заметил провалившуюся куда-то «ш» и не стал смеяться. Добравшись до середины стихотворения, Аля вдохнула поглубже, потому что ей предстояло перескочить теперь ещё через одно место, в котором рассказывалось, как можно украсить ёлку. Поэт предлагал развесить на ней флажки из разноцветной бумаги. Только вместо того, чтобы так просто и написать «из цветной», он употребил зачем-то какое-то другое слово, которое Аля каждый раз забывала. Добравшись до этих строчек, она тут же вспомнила, как забывала нужное тут слово. И стоило об этом подумать, как это слово, которое ещё минуту назад крутилось у неё на языке, делось куда-то.

Аля застыла, глядя в пространство и выпятив грудь от того, что только что глубоко вдохнула. Вдруг она увидела, как будто со стороны, весь зал с высокой ёлкой, детей, сидящих на стульчиках и глядящих на неё, воспиталок и Дедушку Мороза, замерших в ожидании. В звенящей тишине Аля выдохнула и закрыла глаза. Лучше бы она оказалась сейчас одна среди заснеженного новогоднего волшебного леса, где «зайка серенький под ёлочкой скакал» или пусть даже «волк, сердитый волк рысцою пробегал». Пусть бы её «мороз снежком укутывал» и уговаривал бы: «Смотри, не замерзай!» Да и как бы она могла замерзнуть, если и сама была снежинкой. В лесу ей, честное слово, было бы сейчас лучше. На какое-то спасительное мгновение Аля даже ощутила себя там, в зимнем ночном лесу, тёмном и тихом, будто бы она стояла совсем одна под заснеженной ёлкой, далеко-далеко от этого праздника.

– Хороший стишок ты мне рассказала, – прозвучал вдруг совсем рядом голос Дедушки, и Аля почувствовала, что он вкладывает ей в руку шуршащий мешочек с подарком. Она с удивлением открыла глаза. Как же ей повезло, что Дед Мороз не помнил этого стихотворения! Он видимо решил, что Аля уже рассказала его до конца, хотя на самом деле она добралась только до половины.

К ёлке шла уже другая девочка, и Аля вернулась к своему стульчику. Она села и тут же к ней само собой и без всякого усилия с её стороны пришло:

«Завертелись бы на ёлочке флаги

Из пунцовой, из серебряной бумаги…»

Из пунцовой! Да кто же так называет бумагу! И что это за цвет такой? Ведь бабушка, кажется, говорила… Аля в задумчивости заскользила взглядом по ёлке, по нарядам детей, задержалась глазами на легкой голубой шубке Снегурочки – нет, не то… И вдруг заметила, что Дедушкина внучка обута в точно такие же тёмные туфли с также чуть набок стоптанными низкими каблуками, как у Елены Сергеевны. Аля подняла глаза к Снегурочкиному лицу и вдруг поняла совершенно простую и очевидную вещь. Это была не Снегурочка. Это была переодетая Снегурочкой воспиталка Елена Сергеевна.

Они, кажется, снова пели и водили хоровод вокруг ёлки, а потом, когда дед Мороз сказал, что ему надо спешить к другим детям и уехал, пили чай. Некоторым не терпелось, и они уже открывали подаренные мешочки с конфетами, парой грецких орехов, мандаринкой и поздравительной открыткой. Аля открывать подарок не хотела. Все вокруг стало каким-то скучным и маленьким. И сама она вовсе не была уже снежинкой, а просто девочкой, наряженной в белое платье. И вечером она снимет его и наденет свою пижаму. Так же, как участковая врач снимет свой белый халат, и перестанет быть врачом, так же, как невеста снимет платье и продолжит жить скучной повседневной жизнью. Гирлянду выключат, игрушки уберут в коробку, ёлку вынесут на помойку. Это было горько, и чтобы не нести этот груз в одиночестве, Аля решила с кем-нибудь поговорить.

Рядом сидел Сережа. Он держал в руках свой сделанный из ватмана и ярко раскрашенный гуашью колпак Петрушки и не знал, куда его пристроить. На голове он больше не хотел держаться. Играть другие мальчики его сегодня не звали, потому что они все были зайцами, а Серёжа – нет.

– Ты – Петрушка? – уточнила у него Аля. Серёжа повертел в руках свой колпак и кивнул.

– А Снегурочка – это Елена Сергеевна, – поделилась Аля. – Я видела, у неё такие же туфли.

– А Дед Мороз – это дядя Слава, – вздохнул Серёжа.

– Почему? – не поняла Аля. – Какой дядя Слава?

– Который перегоревшие лампочки меняет. Он залез на стремянку и сказал мне: подай отвертку. Меня папа научил, я знаю и отвертку, и молоток.

– А я знаю плоскогубцы, – вспомнила Аля.

– У дяди Славы на руке нарисованный якорь, – рассказал Серёжа. – А Дед Мороз снял рукавицу и у него на руке тоже был якорь. Такой же. Я сам видел.

– Ну и что? – не поверила Аля. – Может, это потому что они моряки. У меня тоже вот есть дядя Женя. Он капитан и потом я поеду к нему в гости. Я, если захочу, тоже потом стану капитаном.

Серёжа скосил глаза на Алю, снова вздохнул и спросил:

– А чего тогда этот Дед Мороз садился в дядиславину машину? Прямо за руль?

– Потому что дядя Слава дал ему порулить, – объяснила Аля, встала и отошла подальше от Сережи. Правильно другие мальчики не звали его играть.

Глава 6

Бог и два дедушки

Кроме Дедушки Мороза у Али был ещё один дедушка. Он был тоже не её собственный, а общий, для всех детей. Его звали Дедушка Ленин. У него, так же как у Деда Мороза, была ещё своя собственная внучка, но он всё равно заботился и присматривал за всеми другими детьми. Внучку этого деда звали Лена, но о ней совсем ничего не было известно, даже как она выглядит. Кажется, что от неё только и было-то что имя. А вообще-то этого дедушку звали Владимир Ильич, но чаще говорили, что он просто Ленин дедушка.

Дедушка Ленин следил, чтобы дети хорошо питалась. Тех, кто хорошо ел, этот Дедушка принимал в Общество чистых тарелок. Поэтому надо было всё доедать с тарелки. И поэтому на стене висел плакат, на котором были нарисованы дети, склонившиеся над тарелками, и было подписано: «Когда я ем, я глух и нем!» Алю не любила этот плакат, она старалась не смотреть на него и иногда нарочно начинала разговаривать с кем-нибудь во время обеда, чтобы проверить, не потеряла ли она дар речи после пюре с котлетой.

Дедушка Мороз в отношении еды был, конечно, намного лучше, потому что, пусть хоть и только под Новый год, но он всё-таки угощал конфетами. Аля понимала, что выбираться чаще, чем один раз в год в гости к детям ему сложно: он ведь был совсем старенький, ходил с седой белой бородой и опирался на палку, а жил далеко на Северном полюсе. Современным транспортом Дед Мороз никогда не пользовался и ездил только на санях, запряжённых по старинке лошадьми. Внучка Снегурочка его одного никогда не отпускала, всегда приезжала с ним, потому что за таким стареньким нужно было присматривать: он всё время что-то забывал и терял даже во время утренников. То не знал, как включить гирлянды на ёлке, то не помнил, куда положил мешок с подарками.

А вот дедушка Ленин был ещё довольно бодрый и даже совсем не седой, хотя уже лысый. Жил он, кажется, тут рядом, в Ленинграде, во всяком случае, город назывался так именно из-за него. Ленин дедушка носил городской костюм: пиджак, жилетку и брюки и в присмотре внучки Лены не нуждался. Аля видела много картин, на которых он приходит то к рабочим на завод, то к детям в школу, то выступает перед какими-то людьми, как артист. И всегда сам, без внучки. К ним в группу Владимир Ильич никогда не приходил, видимо, был всё время очень занят. Зато в сквере на центральной улице ему поставили памятник. Не совсем настоящий, а так, только голову и немного груди с воротником и галстуком. Аля считала, что это правильно, потому что если бы памятник был во весь рост, то голова Дедушки Ленина была бы слишком высоко – не разглядишь. А так его было очень хорошо видно. Но на всякий случай внизу ещё и подписано было. Памятника Дедушке Морозу у них в городе не было.

Дедушку Ленина чаще всего вспоминали тоже по праздникам. Но не так редко, как Деда Мороза. Дед Мороз в своей красной шубе царствовал зимой. А Дедушка Ленин, который тоже больше всего любил красный цвет, отвечал за осень и весну. Деду Морозу больше нравились детские праздники, а Ленин предпочитал отмечать со взрослыми, хотя детям тоже можно было приходить и участвовать. Эти праздники назывались демонстрации, потому что демонстрировать – значит, показывать, как объяснил папа. И вот все собирались вместе на улице и показывали портреты Дедушки Ленина, разные плакаты, знамена – у кого что было. А дети показывали флажки и воздушные шарики. Демонстрации были про разное. Весной демонстрация называлась Первомай, праздник весны и труда. По этому поводу каждый раз устраивали выходной, и родители могли не ехать на работу. Так что, как ни крути, выходило, что когда можно не трудиться – это праздник. А осенью был праздник Октябрьской Великой и какой-то ещё на «с» революции. Правда, сколько Аля себя помнила, в октябре праздник Октябрьской революции никогда не успевали отметить. Прямо как мама, которая тоже никогда не успевала подготовить все свои салаты и пироги к приходу гостей. Так что демонстрацию по поводу октябрьской революции удавалось провести только уже в начале ноября, числа седьмого.

Демонстрации устраивали обязательно так, чтобы пройти мимо памятника Дедушке Ленину. Раз он сам не может приехать, так пусть хоть его памятник посмотрит. Ходили по самой широкой улице городка, её даже так и назвали: проспект 25 Октября. Аля считала, что к весенней демонстрации улицу должны были бы каждый раз переименовывать в проспект Первого мая, но это почему-то забывали сделать, или просто ленились. Вообще-то Але нравились демонстрации, как и любые другие праздники. Её каждый раз брали с собой и покупали красный маленький флажок на деревянной палочке или воздушный шарик. А вот бабушка не любила эти праздники-демонстрации и никогда не ходила на них.

– Почему ты не хочешь пойти? – решила спросить на этот раз Аля. – Это праздник Дедушки Лениного!

– Вырастешь – узнаешь, – ответила бабушка и затянула завязки Алиной шапки под подбородком так туго, что она ойкнула. – Я с твоим дедушкой Лениным уже навеселилась от души! Так что вот вам положено – вы и идите. А меня оставьте в покое на старости лет.

Аля открыла было рот, чтобы расспросить, как веселилась бабушка с Дедушкой Лениным, и когда это она успела с ним познакомиться, но папа развернул её лицом к себе и покачал головой. Он всегда так делал, когда намекал на какой-то секрет. Аля решила, что ладно, успеет ещё расспросить.

На улице было пасмурно, с неба сыпались мелкие редкие снежинки, которые, долетев до земли, почти сразу таяли, и только на газонах снег задерживался, прикрывая тёмную землю, словно пытался забинтовать её белыми в мелкую дырочку полосками – такой марлевый рулончик лежал у мамы в аптечке.

Сначала надо было дожидаться, пока все соберутся возле Дома Культуры. Аля стояла под взлетающими высоко над её головой белыми колоннами и взрослыми дяденьками с тётеньками, скучала и начинала мерзнуть. Мама разговаривала с какими-то знакомыми, и папа тоже встретил своего друга, дядю Валеру. Дядя Валера к празднику подготовился хорошо: к пальто на груди у него был приколот красный бант, а в руках он держал палку с прикрепленной сверху картонкой, на которой большими буквами были написаны два слова.

– Ты читать уже умеешь? – спросил Алю дядя Валера.

– Умею, – гордо кивнула Аля, оценив, что буквы на надписи были все знакомые и слова короткие.

– Что написано? – решил проверить её дядя Валера и опустил картонку пониже.

– Слава ВЛКСМ! – бойко прочитала Аля.

– Молодец! – похвалил дядя Валера, подмигнул папе и достал из внутреннего кармана пальто маленькую прозрачную бутылку. Теперь стало понятно, зачем он повязал на грудь красный бант: это чтобы никто случайно в толпе не толкнул его и не разбил эту его стеклянную бутылку. Они с папой отпили из неё понемногу с видимым удовольствием. Але было обидно, что ей попить даже не предложили, но тут мимо пробежала какая-то полная женщина в вязанном берете, толкая всех и приговаривая:

– Пошли! Пошли уже! Двинулись!

Папа внезапно подхватил Алю под мышки и выхватил из мира ботинок и серых брюк, теплых пальто, застегнутых на большие черные пуговицы, и рук в перчатках. На вдохе, не успев понять, что случилось, она взмыла вверх, к промозглому серому небу, ярко и смело расцвеченному со всех сторон красным, а потом мягко опустилась на папины плечи. Прямо перед ней по проспекту теперь плыла река тёмных меховых и вязаных шапок, припорошенных белым снегом и украшенная флагами и транспарантами. Многие несли портрет Дедушки Ленина.

Впереди кто-то через громкоговоритель очень торжественно бубнил непонятные, но радостные слова и все время от времени кричали:

– Ура-а!

Аля тоже кричала и размахивала своим красным флажком. Город, расцвеченный красным, отсюда, с середины проспекта, да ещё с высоты больше, чем папиного роста казался незнакомым, совсем другим.

Перед памятником Ленину была поставлена высокая, во взрослый человеческий рост стеночка, а за ней, взобравшись, видимо, на стулья и табуретки – иначе как они оказались так высоко? – стояла группа каких-то людей и смотрела на демонстрацию. Им радовались больше всего и громче всего кричали ура и махали руками. Наверное, там стояли люди, которые были знакомы с Дедушкой Лениным и могли передать ему привет. А может, просто все радовались, что раз прошагали уже мимо этих важных почему-то людей, то скоро всё закончится и можно будет разойтись по домам.

Аля уже начала уставать от всех этих людей, которых было вокруг так много, от шума, от мелькания красных флагов вокруг. У папы на плечах она немного отсидела ногу, а нос и щеки замерзли. Мимо проплыла кирха, населённая спортсменами, там на ступенях тоже стояли люди, наверняка, среди них была и строгая тренерша, обозвавшая Алю толстой, так что Аля выпрямилась, втянула живот и бодро замахала флажком. Если тренерша заметит её, то пусть знает, что Але вовсе не обидно, что её тогда к ним не приняли. Когда дошли до конца проспекта, папа опустил Алю на землю и спросил:

– Ты в туалет не хочешь?

Странно, что только сейчас обеспокоился. Раньше надо было переживать, пока она у него на плечах сидела. Мало ли что могло случиться.

Мама взяла Алю за руку и сказала, что пора домой. А дядя Валера взял под руку папу и сказал, что надо продолжить праздник. В общем, дальше вышло совсем не празднично. Аля знала, что иногда, почему-то всегда по вечерам, мама с папой ссорились, даже кричали друг на друга. Они-то, наверное, думали, что она не знает, уже спит и уходили на кухню, чтобы спокойно там поругаться. Но Алина кровать стояла как раз возле стены, так что ей всё было слышно. Чудовище тоже слушало, стоя прямо напротив Алиной кровати, довольно блестело бездушными глазами. Аля знала, что оно радуется. Сама она и не хотела бы слушать эти сердитые и обиженные слова, но они через стену лезли в уши. Аля тогда представляла себя капитаном на корабле, который мог отдать приказ скорее сниматься с якоря и уплывать подальше от этого берега, но Чудовище хватало её корабль своими невидимыми в темноте лапами, не пускало, не давало уснуть. А на утро всё чудесным образом утрясалось, родители спешили на работу, не вспоминая вчерашнюю ссору, так что все переживания рассеивались ночным мороком и счастливо забывались. Аля считала, что бабушка, которая была старше родителей, могла бы вмешаться и запретить им ругаться друг с другом. В детском саду воспитательницы всегда вмешивались во все ссоры и драки и заставляли помириться. Но бабушка говорила только: «Бог рассудит» или «Бог простит». Ещё она говорила: «Бог всё видит» и показывала Але картинку, на которой был изображен величественный бородатый светящийся человек.

Аля понимала, что эти трое: Дед Мороз, Дедушка Ленин и Бог были людьми непростыми, наделенными какими-то особыми полномочиями. У Бога, кстати, тоже был свой праздник. Он назывался Пасха, и отмечали его весной. Але Пасха нравилась: это был праздник домашний и спокойный. Не нужно было учить стихов или репетировать танцы. Бабушка варила яйца в луковой шелухе, и они получались красивого тёмного и теплого цвета. В вазочку ставили ветки вербы, их почки в тепле кухни под лучами непривычно яркого весеннего солнца, льющимися через оконное стекло, скидывали клейкие чешуйки, и показывали свои пушистые спинки, как будто на ветках сидели маленькие зверьки. Бабушка уходила в церковь, но Алю с собой не брала, потому что родители сказали, что лучше не нужно, ещё кто увидит, и могут быть неприятности. Аля и не просилась. Бабушка, правда, как-то раз уже заходила с ней в собор с плывущими в вышине зелеными куполами, который стоял прямо в центре города. Там внутри было темно, горели свечи, пахло как-то необычно, и было совсем пусто. Аля от накатившей робости едва и огляделась по сторонам. Когда они вышли, она спросила:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.