Александр Омельянюк
«Платон Кочет» (роман-эпопея). Книга третья «Детство»

Посвящается моим родителям

© Омельянюк А.С., 2021

Глава 1
Новобрачные (июнь 1946 – август 1947 гг.)

Наступило утро понедельника 10 июня 1946 года. А вот и Москва!

Проводница энергично прошлась по плацкартному вагону, поднимая заспавшихся пассажиров, среди которых оказались и совы Кочеты.

– «Петь, просыпайся! Зарю уже проспал!» – погладила мужа по волнистым волосам уже вставшая Алевтина.

– «О! Мы уже Люберцы проезжаем!» – спрыгнув с верхней полки, узнал Пётр знакомые по прошлым поездкам места.

– «Петь, а это далеко от Москвы?» – спросила, оправлявшая платье, Алевтина.

– «Да нет! Километров двадцать!».

– «Тогда успеем собраться!» – успокоилась жена, расчёсывая гребешком волосы и закалывая их заколками.

Они убрали лишние вещи, попытавшись зайти в туалет, но тот из-за санитарной зоны оказался уже закрытым.

– Ничего, до дома дотерпим! От вокзала недалеко! – решил мужчина.

Тогда новобрачные присели на скамью, невольно вглядываясь в проплывающий за приоткрытым окном утренний пейзаж.

Лёгкий, свежий ветерок ласкал лицо Алевтины, от любопытства привставшей и высунувшейся в приоткрытое окно.

Но не успели они разговориться, как неожиданно сильный, прерывисто-протяжный гудок паровоза вывел их из задумчивости.

– «Уже Сортировочную проезжаем!» – узнал знакомое за окном Пётр.

И супруги стали стаскивать с верхней полки вещи, в то время как некоторые пассажиры уже потянулись к выходу.

– «Опять военные едут! Уж год, как война кончилась, а они всё едут и едут!» – услышали они за своей спиной недовольный женский возглас.

– «Да проходъ ты! Чо, ворчишъ-то? Тебе всё равно не достанется!» – возразил, следом идущий, другой женский голос постарше.

Вскоре к замедляющемуся стуку колёс на стыках рельсов добавился и металлический скрежет на стрелках. За окном стали появляться новые пути, а поезд стал сбавлять ход. Алевтина видела, как из-под их вагона выныривают новые рельсы, превращаясь в многочисленные пути.

– «Петь, посмотри! Это уже вокзал?» – спросила она мужа.

– «Да! Казанский!» – не глядя в окно, ответил Пётр, возясь с вещами.

Наконец, паровоз, с громким шипением выпустивший из-под колёс громадные клубы пара, громко и протяжно известил о конце их пути. И весёлые пассажиры дружно потянулись на выход.

– «Аль, не спеши, успеем! Стоянка здесь теперь долгая, пока все не выйдут!» – остановил Пётр, поспешившую было на выход жену.

Они вытащили на перрон все свои вещи и осмотрелись. Тут же к ним поспешил носильщик, но расчётливый Пётр отказался от его платных услуг.

А увидев немой вопрос на растерянном лице жены, пояснил ей:

– «Аль, да тут совсем недалеко! Донесём сами. Сейчас вниз спустимся и на метро доедем почти до самого дома!».

Но та уже не слушала мужа, озираясь по сторонам и с восторгом рассматривая окружающие их большие здания, а с любопытством – проходящих мимо людей.

– «Сколько же здесь много народу!?» – вслух удивилась она, спускаясь в метро.

– «Так город же! К тому же столица!» – с несколько снисходительной улыбкой глянул Пётр в светящиеся счастьем голубые глаза жены, с наслаждением вдыхая давно знакомый вокзальный запах ржавеющего железа, горячего пара и жареных пирожков.

Он порылся в нагрудном кармане, ища бумажный рубль, попутно вынув и старый билет в метро. Взглянув на дату, он хотел было уже выбросить просроченную бумажку, но Аля попросила оставить билет ей на память, внимательно разглядывая его.

– «Петь, а почему метрополитен назван именем Кагановича?» – поинтересовалась она, проходя с купленным билетом мимо контролёра:

– «Так Лазарь Моисеевич сам руководил его строительством, вот и назвали в его честь!».

– «А если была бы моя воля, то я назвала бы его в честь Сталина, или хотя бы в честь Ворошилова! А то… Кагановича? Как-то не звучит!».

– «Кстати! Я по случаю вспомнил анекдот про них – наклонился Пётр к самому ушку Алевтины – Как-то Каганович поссорился с Ворошиловым. А Сталин говорит ему: Лазарь Моисеевич, ты не прав! Надо бы извиниться перед Климентом Ефремовичем! Каганович звонит на квартиру Ворошилова и спрашивает: Это квартира маршала Будённого? А ему сам Климент Ефремович отвечает: Нет, это квартира Ворошилова! А Каганович в ответ: А-а! Ну, тогда извините!» – сам первый засмеялся Пётр.

– «Тщъ, Петь! Ты что ли больше не боишься, такие анекдоты рассказывать про руководителей нашей партии и правительства?» – приложила Алевтина палец к губам.

– «Так я же тихо, только тебе одной, на ушко. Ты ведь меня не выдашь?!».

– «Я-то, нет!» – на всякий случай опасливо оглянулась жена и посмотрела по сторонам, поняв, что из-за шума и занятости, вряд ли кто-либо из пассажиров мог услышать слова её шутника мужа.

– «Аль, смотри под ноги – здесь ступени крутые!» – указал тот жене.

Аля перестала озираться по сторонам, сосредоточившись на спуске. Но ступив на платформу и запрокинув голову вверх, начала рассматривать больше не метро, а людей, идущих по галерее над путями.

Пётр подвёл жену левее к первому вагону. Но не успели они опустить сумки на платформу, как с шумом от торможения подкатил ярко освещённый поезд метро. От такого обилия света под землёй, множества сосредоточенных и куда-то спешащих людей, Алевтину охватила неожиданная напряжённая радость, как во время кульминации какого-то праздника – не хватало только колокольного звона в ушах.

Зато в вагоне его заменил нарастающий шум, через приоткрытые окна доносившийся из туннеля. От этого женщина чуть испуганно замерла, взглянув сначала в спокойное лицо супруга, а затем и в лица других также спокойных пассажиров.

– Значит так и надо, всё нормально! – тут же успокоилась она.

– «Ой, а здесь всё по-другому!?» – кивнула она на мрачноватую в бардовых тонах станцию Красные ворота.

Через остановку они вышли на Кировской.

– «И здесь всё по-другому!?» – опять радовалась гостья столицы.

– «Да! Все станции метро разные и по-своему красивые!» – гордился Пётр метро, давно ставшего для него родного города.

– «Аль, а на эскалатор надо заходить смело и решительно!» – кивнул Пётр на, вступающих на ленту ступеней, пассажиров.

Внутренне чуть напрягшись, Алевтина сделала свой решительный шаг – даже сумки не оказались помехой.

– «Ну, вот, молодец! Здесь главное – не трусить, а делать всё спокойно и решительно! Теперь поставь одну сумку и держись рукой за поручень!» – напутствовал муж.

– «Да, всё просто… и красиво!» – рассмотрела выпрямившиеся ступени жена, переведя внимание на балюстраду с красивыми фонарями.

– «Ой, а как здесь глубоко?!» – обернулась она назад, от неожиданности чуть покачнувшись.

– «Осторожно! Лучше держись и не оборачивайся назад!» – поддержал жену, стоявший на две ступеньки ниже, Пётр.

– «Смотри под ноги и при сходе с эскалатора шагай быстрей вперёд, не задерживайся!» – указал он жене.

– «Оп!» – в ответ она ловко сошла с ленты эскалатора на каменную твердь и сделав по ней пару шагов.

– «Молодец! Правильно сделала! А то представляешь, что может получиться, если пассажир, сойдя с ленты эскалатора, остановится? Его тут же невольно сметут стоящие сзади! И давка будет! Жуть!».

– «Какой длинный коридор?!» – довольная собой и мужем, с любопытством смотрела Алевтина на левую стену тоннеля, ожидая, когда же закончится его затянувшийся левый поворот.

– «Туннель!» – поправил муж, искоса взглянув на жену.

– «Какие здесь крутые и высокие ступени?! Никогда по таким не поднималась!» – удивилась женщина, ступая с первой ступени на вторую.

– «Здесь действительно очень высокие ступени! По ним трудно подниматься даже без груза! Что-то строители тут не досмотрели!? Дайка мне одну сумку!» – забросил Пётр на плечо лямку ещё одной ноши.

– «Фу! Наконец-то мы поднялись!» – перевёл он дух, вступив на пол вестибюля.

– «А ещё говорят, что своя ноша не тянет!? А ты вон как запыхался! Давай сумку обратно!» – сняла Алевтина лишнюю ношу с плеча мужа.

– «Ну вот, мы почти дома! – вдохнул Пётр полной грудью ещё свежий утренний московский воздух – Вот за этими домами будет Сретенский бульвар, а за перекрёстком и наш Печатников переулок!» – кивнул он на небольшой квартал напротив метро.

– «А идти-то долго?» – поинтересовалась жена.

– «Да нет! Раза в два дольше, чем мы шли по вокзалу и спускались в метро! А то и меньше!».

– «А-а! Так это совсем близко!» – решительно подняла жена свои сумки.

И, переведя дух, супруги вновь двинулись в путь.

На Сретенском бульваре их взору предстала забавная картина. Лёгкий утренний московский ветерок по сухой поверхности главной аллеи, утрамбованной смесью песка с кирпичной крошкой, гонял тополиный пух, сбивая его в причудливые фигурки, скручивая в рулоны и спирали, собирая их в замысловатые колонии у бордюра и на кромках невысохших луж. Пух попадал в глаза и нос, цеплялся за ресницы и волосы, больше веселя предвкушающих скорое достижение желанной цели супругов, нежели раздражая их занятостью своих рук.

Лишь дойдя до перекрёстка Бульварного кольца со Сретенкой, они снова отдышались, поставив на землю сумки и отерев с лиц остатки тополиного пуха.

– «Петь, а что это за огоньки разные зажигаются?».

– «А это светофоры! Видишь? Вверху загорелся зелёный – значит, в этом направлении можно идти! А там внизу горит красный – значит, в том направлении идти нельзя! А теперь и там и там горит жёлтый – значит идти уже никуда нельзя, а стоять и ждать зелёного или красного!».

– «А зачем же тогда нужен жёлтый, если на него никому идти нельзя?» – задала естественный вопрос любознательная учительница.

– «А на него заканчивают движение те, кто ехал или шёл на зелёный, но ещё не успели дойти или проехать, и готовятся начать движение до этого стоявшие!» – уточнил москвич.

– «У-у! Понятно! Пошли – нам зелёный!» – по-деловому заспешила женщина первой.

Сначала они перешли Бульварное кольцо, а затем и Сретенку.

– «Альк! Только ты по сторонам всё равно смотри! – вмешался Пётр, видя как впереди него смело и гордо вышагивает на зелёный свет его молодая жена – А то какой-нибудь лихач или нарушитель неожиданно выскочит – костей не соберёшь!».

– «Да уж!» – полуобернулась Аля, подходя к тротуару.

Перейдя через перекрёсток, она остановилась:

– «Петь, а у вас здесь и церкви ещё есть?».

– «Да, но она давно не действующая!».

– «Прям, каку нас! Но эту, вашу, смотрю, не разрушили!».

– «Кстати! Лет десять назад…, даже больше, когда я здесь ещё не жил, мне этот перекрёсток весьма приглянулся! Правда, зимой это было! Вот, а теперь живу я здесь!»

Аля обернулась назад, разглядывая живописный городской пейзаж, и согласилась:

– «Да! Красиво! И дома, и зелень, и даже люди!».

– «Аль! – остановился Пётр пред магазином с надписью «Табак» – Ты подожди здесь, я забегу сюда – соскучился по нормальным папиросам!».

Почти всю войну Петру Петровичу Кочету приходилось в основном курить солдатскую махорку, лишь изредка разбавляя её случайными папиросами, а то и вовсе обходиться без курева.

И сейчас, зайдя в свой любимый табачный магазин, ассортимент которого существенно превосходил возможности табачных киосков, он окунулся в необыкновенно разнообразный мир табачных запахов и ароматов.

От этого пьянящего разнообразия вооружённые глаза Кочета просто разбежались. Он походил вдоль витрин, наклоняясь и вчитываясь в тексты на пачках папирос и сигарет, не зная, что выбрать сейчас, а что купить и испробовать потом.

И он решил пока не рисковать и не шиковать, остановившись на давно знакомых ему престижных папиросах «Казбек», производства табачной фабрики «Ява», которые в подавляющем большинстве курили сотрудники НКИДа, а затем и большинство советских офицеров.

Довольный покупкой, Кочет уже при выходе из магазина с нетерпением вскрыл пачку и сразу закурил, с наслаждением затягиваясь. После чего, передвинув папиросу в уголок рта, взялся за вещи. Супруги свернули налево в прохладу Печатникова переулка и облегчённо вздохнули. Солнце уже было довольно высоко, и жара стала одолевать москвичей.

Осмелевшая Алевтина поначалу пошла было рядом с мужем, но по брусчатке проезжей части. Однако вскоре намяла голеностоп и перешла на тротуар, идя теперь вслед за мужем.

– «А вот и наш дом двадцать!» – наконец обрадовал её Пётр, поравнявшись с трёхэтажным отштукатуренным домом.

Супруги свернули налево во двор, и перед Алевтиной предстал аккуратный дворовый садик, огороженный изящным недавно покрашенным в зелёный цвет деревянным заборчиком.

– «О-о! А у тебя тут и зелень есть!?» – чуть ли не вскрикнула Алевтина, обрадовавшись.

– «Да, мы его ещё до войны коллективно всем домом сделали! Теперь это наша любовь и гордость! Вон как клёны вымахали!».

– «Петь, какой же у вас прекрасный садик получился! Будет мне, где посидеть и деревню вспомнить!».

– «Кстати, нам надо в него зайти – там старик Жигачёв любит сидеть – мне надо у него ключи от квартиры взять, а ему за верную службу подарок вручить!».

– «Да ещё рано старикам гулятъ-то! Наверно ещё дома дела есть?» – предположила Алевтина.

У калитки поставив на землю вещи, Пётр полез в свою полевую офицерскую сумку, извлекая из неё трофейный японский штык-нож.

– «Петь, а откуда у тебя это? Я что-то раньше не видела!» – удивилась Алевтина.

– «Таку меня есть ещё кое-что, получше и покрасивее! Дома покажу!».

С этими словами он открыл калитку, заглядывая в садик через гущу веток молодых деревьев, но никого там не оказалось.

– «Наверно он действительно дома сейчас? Пошли, нам всё равно по пути!» – убрал он обратно подарок, поднимая сумки, выходя из садика и шагая в темноту открытой парадной двери.

– «Аль! Осторожно тут! Ступени вниз ведут! Со света их сразу не разглядеть!» – раздался из кромешной темноты предупреждающий возглас прошедшего вперёд мужа.

И вовремя. Аля уже хотела было ступить на предполагаемый пол, но успела задержать ногу над уступом.

– «Да здесь чёрт ногу сломит!» – быстро привыкнув к темноте, спустилась она вниз по двум крепким деревянным ступеням.

Зато необыкновенно прохладный домашний аромат, смешанный с лёгким запахом полуподвальной плесени, чем-то напоминавший запах деревенского погреба, вмиг вернул её в благодушное состояние.

А поднимаясь по изрядно и фигурно истёртым высоким ступеням из светло-бежевого гранита, Аля сразу вспомнила ступени на выходе со станции метро Кировская:

– «Петь, а у вас в Москве везде, что ли, такие высокие ступени?!».

– «Да нет! Мне лично нигде больше не попадались! Хотя я по многим таким ходил».

– «А-а! Ну, слава богу! Уф!» – совсем успокоилась Алевтина, дойдя до второго этажа.

– «Так тренируйся! Теперь тебе постоянно придётся по ним ходить! Может и по несколько раз в день!?» – одновременно расстроил и обрадовал жену Пётр, ставя сумки и стуча в дверь старикам Жигачёвым, жившим на втором этаже под комнатой Кочета.

– «Да не! Несколько раз на дню я ходить не буду – ноги целее будут!».

– «Там видно будет! Может, понравится! Ещё будешь по этим ступенькам бегать вверх – вниз и обратно!».

Но их перебил хрипловатый глухой мужской голос за дверью:

– «Кто там?!».

– «Кузьма Ильич, это Пётр Кочет!».

За дверью раздался лязг замка и щеколды, и она отворилась:

– «А-а! Пётр Петрович, дорогой, здравствуйте! Домой, значит, с… войны?!» – из темноты показался крупный упитанный старик с заметным животом, с седой окладистой бородой и в сдвинутых на кончик красного носа круглых очках.

– «Да, Кузьма Ильич! Здравствуйте! А вот и жена моя – Алевтина Сергеевна – учитель и директор школы!» – с гордостью представил Кочет супругу.

– «Здравствуйте!» – поздоровалась та.

– «Здравствуйте! Здравствуйте! А учительница и нкидовец – это очень хорошо! Очень…, а какой школы?».

– «Так ей ещё только предстоит устраиваться! Постараемся поближе к дому!».

– «А!? Да-да! Конечно! Вон, в двести тридцать первую! Куда ещё ближе? Там как раз завучем моя сноха работает!».

– «Попробуем…, а ключи у вас взять можно будет?».

– «Да, конечно, Пётр Петрович! Заболтался я старый что-то? А соловья…, то бишь…, как известно баснями не кормят!» – удалился довольный старик Жигачёв в темноту кухни-прихожей.

Но почти тут же вернулся с небольшой связкой ключей, протягивая её Кочету.

– «Пётр Петрович, а вы знаете – начал он заговорчески и в полголоса – ведь у вас там – показал он пальцем наверх – другая…, люди живут?!».

– «Да, конечно знаю! Я на время войны своих знакомых бездомных приютил!» – нарочно твёрдо, громко и уверенно успокоил всех Пётр.

– «Да ну? А-а! Ну, да! Да, да!».

– «Кузьма Ильич! А это вам от меня трофейный фронтовой подарок – японский штык-нож! Финка, в общем! Между прочим, меня ею япошки чуть не убили!».

– «Ой, Пётр Петрович, больше спасибо вам! Стало быть, вы с японцами воевали!?» – повертел старик в руках холодное оружие, видимо затрудняясь с мыслями о его дальнейшем использовании.

– «Да, только с ними проклятыми и довелось! Слава богу, успел!» – чуть задумчиво ответил возрастной старлей, поднимая сумки и благодарно кивая на прощание соседу.

И эта старая новость опять вернула радостных супругов на землю.

– «Петь, а этот… Жигачёв напомнил мне деда-мороза с новогодней открытки!» – всё ещё находилась плод впечатлением от встречи с соседом Алевтина.

– «Да, похож, похож…» – начал Пётр было с улыбкой, но тут же изменился в лице, вспомнив про возможно ожидающую их в квартире «снегурочку».

– Как всё теперь будет? Уехала Анька, или нет? Ладно, на месте разберёмся – рассуждал Пётр, как-то теперь понуро поднимаясь на свой третий этаж.

Это его состояние сразу уловила чуткая Алевтина.

– «Петь, да не переживай ты так! Я всё понимаю! Что-нибудь придумаем! Безвыходных ситуаций не бывает!» – уже у самой двери успокоила она мужа.

Но всё равно Пётр отпирал входную дверь своей давно им не посещаемой квартиры с каким-то внутренним волнением, но скорее теперь больше даже не из-за возможного присутствия там Анны, сколько из-за трепета давней разлуки со своим жильём и перед таинственной неизвестностью своей новой семейной жизни.

Давно забытый домашний запах сразу ударил Кочету в нос, как только он открыл входную дверь. На кухне-прихожей было темно, в комнатах тоже – в квартире явно никого не было.

– Вот и хорошо! Вот и прекрасно! Видимо все на работе? – радовался Пётр, включая свет, ставя вещи на пол и снимая с себя рюкзак и сумку.

– «Аль, проходи! Вот мы и дома!» – отпирал улыбающийся Кочет теперь дверь своей комнаты.

Он взял у жены сумки и пропустил её первой.

– «Ой, такая маленькая! – невольно вырвалось у Алевтины – Но какая светлая и уютная!» – собралась она.

– «Да, целых пятнадцать метров! На семью вполне хватит!» – с гордостью уточнил муж, занося в комнату все остальные вещи, и первым делом бросаясь к радиотрансляции, включая репродуктор.

– «Как же я давно не слышал новости, без которых жить не могу!?».

– «Петь, давай немного посидим, отдышимся. А потом ты мне всё покажешь и расскажешь!».

– «Хорошо! Только я сначала в туалет!» – согласился он с женой.

Пока Петра не было, Алевтина огляделась. Она обратила внимание, что в комнате Петра не было ни портретов Ленина, ни Сталина, ни других руководителей страны. Лишь на письменном столе она увидела маленький портрет М.И. Калинина, умершего неделю назад. А комната не только не выглядела заброшенной, но даже, наоборот, в ней царила чистота и порядок, хорошо пахло, здесь явно чувствовалось присутствие женской руки.

– Ладно, посмотрим на эту Анну. Здесь две кровати, одна из них полутороспальная. В конце-то концов, ведь я законная жена Петра со всеми вытекающими из этого последствиями! – думала Аля.

Но, как только она услышала звук спускаемой воды, так сразу с любопытством вышла на кухню. Пётр показал жене, как пользоваться туалетом, общим освещением, водопроводом и газом, тут же приняв у неё экзамен по практике и технике безопасности.

Аля долго и с наслаждением умывалась под струёй холодной воды из-под крана, попробовав московскую воду и на вкус. А затем самостоятельно вскипятила воду в чайнике, с гордостью принеся его в комнату, увидев мужа за чтением записки.

– «Аль, смотри-ка! Оказывается, Анна мне в знак благодарности за то, что я её в войну приютил, подарок сделала – денег нам на первое время оставила!».

– «Спасибо ей, благодарной, передай!» – чуть ревниво ответила Алевтина.

– «Ну, ты прям как будто заревновала!? А ты поставь себя на её место! Только представь мысленно!».

– «Да всё хорошо! Не ревную я!».

Супруги позавтракали остатками дорожных продуктов, в основном слегка зачерствевшими деревенскими пресняками, запивая их кипятком с кусками деревенского сахара вприкуску, а затем продолжили заниматься разборкой вещей. Закончив с этим и разложив пока вещи на виду, они решили сходить по местным магазинам – ознакомить Алевтину с их расположением, ассортиментом и отовариться лишь необходимыми на первое время продуктами.

Перед походом по магазинам предвидя естественный вопрос жены, Пётр успокоил её:

– «Аль, ты не волнуйся, у нас деньги есть! И не только Анькины. При демобилизации мне много денег дали! Так что на первое время нам хватит! А потом работать пойдём: я в МИД, а ты в школу!».

– «Петь, да я и не волнуюсь! Я ведь у тебя кучу денег видела ещё в Навашино, когда ты билет на меня покупал!».

Повернув направо на Сретенку, Пётр первым делом за углом табачного магазина подошёл к телефону-автомату позвонить на работу брату и сообщить о своём прибытии, и бывшей жене Лизе, чтобы у неё ещё и узнать по-поводу дочери Эли.

И каковы же были его удивление и радость, когда он сразу от Бориса узнал, что Эля уже в Москве, и, более того, сейчас гостит у него на даче в Малаховке, ожидая приезда отца и играя с двоюродным братом Олегом под присмотром и опекой тёти Ксении. Поэтому телефонный разговор Петра с Лизой, в котором он пообещал на днях съездить к своим в Малаховку, оказался короче. Лиза сообщила ему, что их дочь весьма успешно окончила семилетку и вместе с интернатом в конце мая возвратилась из Средней Азии в Москву. И более того, Эля была возвращена в свою семью, после чего вскоре была отправлена матерью на летние каникулы пока к дяде Борису в Малаховку.

Затем Пётр повёл Алевтину в магазин «Соки и воды», где она впервые в жизни попробовала виноградный сок. Аля долго рассматривала, на чём бы остановить свой выбор, пока догадливый муж не вмешался. Супруги обошли ближайшие к перекрёстку продуктовые магазины, овощной, «Молоко» и булочную, купив лишь самые необходимые продукты на ближайшие дни, и вернулись домой готовить сразу обед и ужин. Готовили они вместе. И по мере его приготовления Пётр всё больше убеждался в наличии у жены минимально необходимых кулинарных способностей.

– Значит, с голоду не помрём! Да и мне теперь возиться со стряпнёй не надо будет! Я же теперь всё-таки опять женатый человек! А если что Аленька пока и не умеет готовить, так со временем непременно научится! – мечтал Пётр.

Но к завершению приготовления еды с работы явилась шикарно разодетая красавица Анна, от которой веяло призывно-нежными духами. И хотя её приход супругами Кочет всё-таки ожидался, но всё равно появление жилички явилось неприятной неожиданностью для расслабившихся в совместном домашнем творчестве супругов.

– У-у! Всё же явилась, шлюха! – поначалу ревниво подумала Алевтина.

– «Здравствуйте, Пётр Петрович! – с порога нарочито официально обратилась Анна к Петру Кочету, одновременно доставая из сумки бутылку шампанского – Поздравляю вас с благополучным возвращением домой!».

– «Здравствуйте, Анна! – поддержал игру и Пётр Петрович – Проходите и знакомьтесь с моей женой Алевтиной Сергеевной – учительницей!».

– «Аня!» – сразу перешла к панибратским отношениям старшая по возрасту гостья, пытаясь парировать образованность соперницы, первой протягивая свою в маникюре руку, лишь успев нарочито степенно стащить с неё чёрную вуалевую перчатку.

– «Аля! – сориентировалась и Алевтина, заждавшись, крепко по-крестьянски пожимая хилую ладонь соперницы, словно давая той понять, кто в этом доме теперь хозяин, но тут же переводя отношения между женщинами на якобы дружеский лад – А мы как раз с Петей только что суп сварили и второе… состряпали! – и, как педагог, разряжая обстановку – Давайте обедать!».

– «Да! Давайте поедим вашу стряпню и с удовольствием отметим возвращение Петра… и ваш переезд в Москву… надеюсь, надолго?!» – всё же попыталась уколоть соперницу Анна.

– «Так навсегда ж!» – лишила её иллюзий Алевтина, заговорчески улыбаясь и чуть ёрзая на резном венском стуле ещё дореволюционного производства фирмы братьев Тонет.

– Навсегда, так навсегда! – поняла Анна, доставая из сумки сигареты, пирожные и конфеты:

– «А это к чаю! Жалко только, что к шампанскому у нас кроме конфет ничего нет!» – попыталась тонко подколоть деревенщину коренная москвичка.

– «Так если у вас нет, так есть у нас! Петь, намоешь яблок?!» – парировала её выпад Алевтина.

– «Да, конечно! Они к шампанскому – как раз в самый раз! Получше иных конфет будут!» – язвительно улыбаясь, поддержал находчивую жену Пётр Петрович.

– «Только я предлагаю перед шампанским всё же сначала пообедать домашней едой. А его оставить на вечер! Мы же сегодня никуда не спешим?!» – продолжил он.

– «А в перерыве разобраться с домашними вещами и обсудить наши дела…и отношения!» – подвела итог Алевтина, напугав хозяев.

– «А вечерком прогуляться по Москве!» – уточнил Пётр, чуть смягчая.

– «Ань, а тебе спасибо за деньги!» – тут же вспомнил он и о подарке квартирантки.

– «Да что деньги? Это тебе, Петь, огромное спасибо, что приютил! А то бы я здесь не выжила! Да и соседке Татьяне тоже спасибо! А, кстати, где они с Генкой и Николаем Семёновичем? Ещё не приходили?».

– «Нет, пока никого не было! А кто это такой…?» – вдруг всполошился Кочет появлению нового петуха в его курятнике.

– «А должны были уже быть! Они собирались поздравить тебя с возвращением! А Николай Семёнович – фронтовик, новый муж Татьяны – очень хотел с тобой познакомиться и вместе выпить за победу! Они собирались после работы Генку забрать и сюда, домой!».

– «Ну, это совсем другое дело! Аль, тогда вечерняя прогулка переносится на завтрашнее утро! А сегодня, как я понял, у нас намечается большое застолье! Аль, а ведь у нас с тобой сегодня начинается новая жизнь!».

– «Да, моя новая жизнь! Теперь в Москве! И начинается она, как в школе, с… понедельника!?» – засмеялась неожиданному совпадению осмелевшая учительница.

– «Женщины, давайте тогда хоть ещё картошки наварим!» – осмотрел Пётр скудные остатки от обеда.

– «Да нет, не надо! Татьяна обещала сырую с луком пожарить! А вот почистить надо бы! У меня есть запасы её!» – остановила его Анна.

– «И хорошо бы кое-что к столу ещё подкупить!» – добавила она, задумавшись.

– «Тогда я пойду, а вы чистите! А что купить лучше?» – бодро вскочил Кочет.

– «Нет, нет, Петь, я лучше сама схожу! Я знаю, что и где, и почём лучше брать! – всё ещё по-хозяйски возразила Анна – А вы лучше картошку почистите и лук репчатый тоже!» – ехидно улыбнулась она.

– «Ань, купи тогда водки и вина для женщин! Я денег и карточки дам!» – полез Пётр в карман висевшей на стуле гимнастёрки.

– Нет, нет, Петь, не надо! Деньги у меня есть, а карточки возьму!».

– «И хлеба ещё надобно добавить!» – по простоте добавила Алевтина в след слегка ухмыльнувшейся Анне.

И супруги Кочет принялись мыть и дружно чистить показанную Анной чужую картошку.

– «Петь, а правильно ли мы делаем, что чужую еду берём? Не попадёт ли нам?» – в нерешительности наклонилась Алевтина к стоявшему под соседским кухонным столом ведру с немытым картофелем.

– «Да нет, не беспокойся! Раз Анна так сказала, значит, Татьяна действительно разрешила!».

Когда они дошли до чистки лука, не помогло даже периодическое обмывание ножа под струёй холодной воды.

Видя, как жена прослезилась от лука, и, не желая больше видеть такую картину, Пётр отправил Алевтину в комнату – продолжать разбирать вещи, а сам, сняв очки и иногда подставляя лоб и переносицу под струю холодной воды, продолжил героические манипуляции с ножом и луком. Завершив чистку картофеля и лука, Пётр сложил всё в кастрюлю, залил холодной водой для хранения до прихода главной хозяйки, и пошёл помогать жене в разборке и раскладке вещей. А Алевтина заодно провела ревизию лежавшей и висевшей в гардеробе одежды, про себя отметив, что Анна предусмотрительно сложила все свои вещи на крайнюю верхнюю полку, а платья и пальто повесила на деревянные плечики, тоже сдвинув их к краю – к левой стенке. Замешательство у неё вызвали лишь общие постельные принадлежности. Но Пётр сам их разделил и разложил по местам, положив на отдельную полку, принадлежащие Анне, отметив её аккуратность.

Своё ложе супруги Кочет застелили вместе.

– «Аль, ты потом составь список, что нам нужно купить в первую очередь из одежды, обуви, белья и посуды!».

– «Обязательно! Только сначала проведу ревизию вещей, посуды и всего прочего!».

За приятными хлопотами Кочеты не услышали, как отперлась входная дверь, и шумная компания ввалилась в кухню-прихожую. Оказывается, Анна при подходе к дому встретила шедшую ей навстречу по переулку семью соседей, и начала с ними обмениваться последними новостями о приезде домой Петра Кочета с молодой женой из деревни.

Пётр вышел из комнаты, не закрывая двери, рукой показывая Алевтине следовать за ним.

– «О-о! Пётр! Здравствуй! Рады тебя видеть!» – первой заголосила Татьяна Тихоновна.

– «Дядь, Петь, привет!» – поддержал её уже чуть глуховатым голосом четырнадцатилетний сын Геннадий.

– «Здравствуйте, Пётр Петрович!» – первым поздоровался и Николай Семёнович Молчанов, представившись Кочету.

– «Здравствуйте! Здравствуйте! – поочерёдно обращался Кочет к соседям – А это моя жена Алевтина Сергеевна – учительница!» – по уже выработавшейся привычке представлял он жену.

– «Приятное знакомство! Теперь будет с кем поговорить!» – пытался своею сухой кистью крепко пожать руку возрастному старлею очкарику отставной подполковник юстиции и тем окончательно установить негласную иерархию в квартире. Но не тут-то было. Видя тщетные потуги старшего по возрасту и званию показать свою силу, Кочет перешёл в контрнаступление. Он крепко накрепко, как в последний раз, сжал худую ладонь Николая Семёновича. И тут Пётр не только ощутил, но и услышал, как головки пястных костей правой руки соперника, тихо похрустывая и чуть перекатываясь, прижимаются друг к другу, видимо причиняя нестерпимую боль, вмиг исказившую лицо соседа, и навсегда отбившую у него желание в дальнейшем обмениваться с Кочетом рукопожатиями.

– «Куда ты так…? Медведь прям!» – сразу потерял Молчанов поначалу напущенный на себя интеллигентский лоск, тряся кистью и растирая головки пястных костей, якобы вправляя их.

– «Ой, Николай Семёнович, извините! Я задумался и автоматически ответил на ваше крепкое рукопожатие!» – вывернулся Пётр Петрович.

Женщины же, хоть и по-разному, оценили силу Кочета.

– «Ну, а мы с… Алевтиной Сергеевной – возвысил он самую молодую из женщин – приглашаем всех вас сегодня к нам отпраздновать наше с ней… прибытие домой!».

– «А мы уже подготовились!» – за всех ответила Татьяна Тихоновна.

– «И мы – тоже!» – приподняла Анна полные сумки, которые лишь теперь у неё перехватил близорукий Кочет.

– «А особенно я!» – приподнял Николай Семёнович авоську с хлебом, консервами и тремя поллитровками.

– «Тогда давайте часа через два начнём непосредственную подготовку!» – смело внесла точность в её сроки молодая учительница.

На том все и порешили, разойдясь по своим комнатам.

– «Петь, я пойду яйца варить! Они в такую жару всё равно все не сохранятся!» – достала Алевтина стеклянную банку со свежими яйцами.

– «Хорошо, вари! – оценил он такой целесообразный и дальновидный хозяйственный подход жены – Варёные целее будут! Только мы с тобой их сегодня уже наелись!».

– «Ничего, соседей угостим!» – отобрала Алевтина наиболее подходящие из сырых яиц, выходя на кухню.

Возвратившись, она с мужем продолжила разборку и укладывание по местам своих вещей.

Анна же разложила на столе купленные продукты, посоветовавшись с молодой хозяйкой, одновременно «проверяя её на вшивость»:

– «Аль, а как ты думаешь, нам бутерброды сделать с сыром или с колбасой? Сейчас или потом?».

– «Ань, а как ты считаешь нужным, так и делай!» – ловко ушла та из-под удара соперницы.

Вскоре все вещи нашли свои постоянные места, а продукты перешли во временную готовность.

Пётр Петрович разложил стол, Анна застелила его скатертью, и все трое начали его сервировать. Но столовых приборов не хватало даже на шестерых. Поэтому Анна пошла к Татьяне за недостающей посудой. А вскоре вернулась в комнату в сопровождении Геннадия с продуктами.

– «Дядь Петь! Вот мама передала вам на общий стол!» – сияющими от радости глазами взглянул он на своего кумира, ещё до войны вложившего многие свои знания и умения в голову ещё мальчика Гены Кислякова.

Пётр Петрович давно мечтал о сыне, особенно когда видел совместные игры в этой комнате почти ровесников Генки с, приезжавшей к отцу в гости, Элей.

– «Ген, а ты техникой стал заниматься?» – вспомнил Кочет свой давний совет мальчишке, что в наше время технического прогресса надо больше уделять внимание техническим наукам.

– «Да, дядя Петь, я занимаюсь в радиокружке! Уже паять научился! Скоро сам соберу радиоприёмник!».

– «Ну, ты и молодец! Хвалю! После школы поступай в какой-нибудь технический институт!».

– «А я уже выбрал радиотехнический!».

– «Хорошо! Ну, скажи маме, что через полчасика всё будет готово! И тогда подходите!».

Наконец, всё было готово, и соседи подошли. Пётр сначала было захотел сесть один на своё хозяйское место с торца стола лицом к двери, но Алевтина настояла на том, чтобы им сесть вместе, как молодым супругам.

Пётр не захотел менять привычку, но и с доводом жены согласился, поэтому и предложил компромисс – повернуть стол на девяносто градусов, сев теперь вместе с Алевтиной по длинной стороне стола, но как хозяева – лицом к двери. Напротив них сели супруги Молчановы, а по торцам Анна и Геннадий. Причём мужчины и их жёны сидели напротив друг друга, Анна через углы между мужчинами, а Геннадий – между женщинами.

И торжество началось. Первый тост с шампанским дружно провозгласили за победу, второй с водкой – за благополучное возвращение домой присутствующих здесь мужчин.

Третий, кто с вином, а кто с водкой – за Петра, четвёртый, и тоже вперемежку – за Алевтину. Потом за молодожёнов вместе. А потом… сбились со счёта.

В общем, пили, ели, болтали и смеялись.

В один из моментов Татьяна Тихоновна вдруг вспомнила об Эле, тактично и в полголоса задав вопрос Петру.

– «Так она сейчас на даче у Бориса!» – не стесняясь, ответил Пётр Петрович, из чего соседка поняла о знании Алевтиной и этого факта биографии своего мужа.

А услышав это, уловив момент и сразу сориентировавшись, Аля тоже взяла слово:

– «Прошу минуточку внимания! У меня для всех вас есть сюрприз, но прежде всего для Геннадия! Закрывай глаза! А лучше все закройте!» – привычно распорядилась учительница.

Гена крепко зажмурился, а взрослые возможно лишь сымитировали. Молодая хозяйка повернулась к письменному столу, на котором пока стояли запасы еды, и осторожно положила около тарелки мальчика свой сюрприз.

– «Открывай!» – торжественно скомандовала она.

Услышав удивлённо-восторженные возгласы присутствующих, Алевтина обрадовалась произведённому эффекту.

– «Вот это да!? Что это?! Какое большое яйцо!? Я такого никогда в жизни не видела!» – донеслось от женщин.

– «Так это обычное гусиное яйцо!» – объяснила Аля.

– «А его есть можно?» – естественно поинтересовался Гена.

– «Да, конечно! Оно варёное и такое же вкусное как куриное, но чуть твёрже! Так что ешь смелей!» – радовалась педагог произведённому ею эффекту.

Геннадий очистил толстоватую скорлупу, подсолил сваренное вкрутую яйцо и смело откусил, смачно разжёвывая новинку.

– «Действительно вкусное! Мам, попробуй!».

Тогда по кусочку новинкой угостили и остальных гостей Кочетов.

– «Так таким яйцом можно сразу наесться!» – заключила практичная Татьяна Тихоновна.

– «Да, вполне! Жалко только, что у вас в Москве их не продают, как мне сказал Пётр!» – искренне пожалела Алевтина.

К этому времени ей уже стали не интересны разговоры взрослых, и она переключилась на Гену, интересуясь московской школой.

А Татьяна Тихоновна к тому моменту сообразила, что ей лучше подружиться и взять шефство над тихоней – скромной, воспитанной, молодой деревенской женщиной, нежели создавать видимость дружбы и тягаться в острословии с прожжённой московской аборигентшей.

Однако вечеринка затянулась.

Мужчины несколько раз выходили покурить к окну на лестничной площадке, с третьего этажа любуясь садиком внизу.

Пётр Петрович угостил своим Казбеком обычно курившего Беломорканал Николая Семёновича. Поговорили о войне и службе, под хмельком больше вспоминая смешные истории, нежели трагические.

В общем, мужчины подружились. Тем временем женщины – тоже.

Татьяна Тихоновна, как старшая и абориген квартиры, наконец, решительно взяла шефство хоть и над образованной и интеллигентной, но всё же молоденькой и пока по-московски неопытной деревенской женщиной.

А Анна от выпитого и ревности вышла во двор, в садик – немного пореветь от зависти чужому семейному счастью, всё же затаив на Алевтину несмываемую обиду.

Завершилась же вечеринка традиционным чаепитием, рассказыванием забавных историй и анекдотов.

Когда мужчины Молчановы разошлись по своим комнатам, Алевтина и Татьяна разобрали со стола остатки еды, и принялись на кухне мыть каждая свою посуду. Пётр тем временем сложил стол и расставил по местам стулья, убрав всё лишнее и со своего любимого письменного стола.

А перед сном, уже в сумерки, пока Анна укладывалась, молодожёны вышли посидеть в садик и помиловаться.

Но вскоре вернулись и уставшие отошли ко сну.

Несмотря на обилие съеденного и выпитого, а больше от осознания свершившегося, от переполнявших их эмоций и впечатлений, заснули быстро и спали крепко.

Первый день диковинной московской жизни Алевтины завершился.

Утром рано на работу встала Анна. Дождавшись её ухода и ухода по своим работам и делам соседей, Кочет принялся неистово топтать свою корочку. Молодожёны вдоволь насладились одиночеством, чистотой постельного белья, оставшимися от вечеринки пряными запахами, перемешанными со свежим уличным воздухом, поднимавшимся от зелени дворового садика, и звучащим за окном тёплым летним московским утром.

– «Петь! Сколько ж в тебе силы и выносливости?!» – удивилась Аля, увидев, как после всего прошедшего муж с удовольствием занимается утренней гимнастикой, да ещё и с гантелями.

– «Да, соскучился я по гантелям! Занимаюсь с удовольствием! Надо будет только вот вес прибавить – что-то легкими показались?!».

После завтрака Пётр с женой сначала поехали в Дзержинский районный военный комиссариат для постановки на учёт.

– «Аль, а здесь… кажется до тридцать пятого года трамвай ещё ходил!» – показал Пётр вдоль Сретенки на север.

– «Да-а? Но здесь же места мало, узко!? А мне очень хочется на нём прокатиться!».

После этого Пётр предложил Алевтине сначала сходить в своё отделение милиции и в домоуправление, подав документы на оформление паспортов и прописку, а затем прогуляться по ближайшим окрестностям большей частью с познавательными целями.

Так они и сделали. Взяв необходимые документы, сходили по инстанциям, получив нужные отметки и справки, сдав их на прописку.

Пётр показал Алевтине все ближайшие к дому магазины, и не только продовольственные, домовую кухню, а также парикмахерскую, прачечную, химчистку, ремонтные мастерские, где им сделали дубликаты ключей, и ближайшую к дому школу.

Поднимаясь вверх по бульвару к Сретенке, Пётр вдруг оживился:

– «Аль, а представляешь, какое это место для меня волшебное? Я всю свою жизнь в Москве невольно несколько раз бывал здесь, крутился всё время вокруг – будто примерялся здесь осесть!».

– «Как это?!».

– «Сначала я бывал здесь! – показал Пётр налево на дом № 21 – В московском горкоме и обкоме комсомола! Затем я работал в редакции журнала «Красная молодёжь», потом «Красное студенчество»! А это на соседнем Сретенском бульваре. А направо по улице Дзержинского – совсем близко моя работа! Потому мне и дали здесь жильё!» – сделал Пётр паузу.

– «Мне тогда предложили несколько вариантов на выбор. И я выбрал именно наш дом! А знаешь ещё, почему я выбрал именно этот купеческий дом? Потому, что его хозяевами были выходцы из Серпухова, в котором в итоге наша семья осела после эвакуации!».

– «Здорово! Очень интересно! Ты мне потом как-нибудь поподробнее расскажи!».

– «Хорошо! Обязательно!».

А после обеда супруги сходили в Сандуновские бани, взяв семейную кабинку, в которой хорошенько натёрли друг другу спинки и не только.

Довольные, чистые и всё ещё немного распаренные они вновь поднялись по бульвару до Сретенских ворот, где муж опрометчиво угостил жену другой московской диковинкой – мороженым.

– «Аль, ты только ешь не спеша, маленькими кусочками, и грей их во рту, пока не растают! А лучше всего – лижи!».

– «Как это?».

– «Да языком и губами!»

– «Чудно! Попробую!».

Но по неопытности и из-за тёпла вокруг Алевтина дорвалась, на следующий день всё же отметившись подсевшим голосом и чуть приболевшим горлом.

Ближе к вечеру Кочеты сначала прокатились на трамвае по Бульварному кольцу до Устьинского моста, где наблюдали большое строительство новых корпусов высотного дома, а затем вернулись обратно на Сретенку, зайдя в кинотеатр «Хроника».

В кино оба давно не были, а Алевтина так вообще в настоящем кинотеатре была впервые. Смотрели кинохронику военных лет. Обоих, особенно деревенскую женщину, эти кадры просто потрясли, поразив жестокостью войны.

Они впервые узнали о войне не по радиосводкам, из газет и по рассказам очевидцев, а по документальным кинокадрам. Домой возвращались молча, потрясённые и удручённые.

А в среду супруги Кочеты пошли устраиваться на работу: Пётр – восстанавливаться в МИД, Алевтина – в районный отдел народного образования.

Петра Петровича Кочета, пришедшего в отдел кадров МИД на Кузнецком мосту в своей полевой офицерской форме с медалью «За отвагу» на груди, как и всех своих бывших сотрудников-фронтовиков, встретили радушно. Он написал заявление, заполнил анкету и опросные листы, отдал другие свои необходимые документы, а кадровик попросил его позвонить в пятницу.

А с Алевтиной Сергеевной получилось сложнее. Места для неё в ближайшей к дому 231-ой школе не было. Зато ей предложили место в другой, известной в Москве 243-ей женской школе. Поскольку Петра рядом не было, и посоветоваться было не с кем, она была вынуждена согласиться с этим предложением, хотя добираться до места новой работы от дома надо было с пересадкой на двух трамваях.

Уже встретившись с женой дома, Пётр посетовал:

– «Эх, надо было мне с тобой пойти! Я бы подсказал другие школы поближе к дому, например двести тридцать девятую внизу по переулку!».

– «Петь, зато мне сказали, что эта школа знаменитая и мне будет почётно в ней работать!».

– «Да они могут сказать что угодно! Ну, ничего страшного! Я думаю, тебе всё равно недолго в ней придётся работать!» – нежно погладил он жену по животику.

– «А мне на работу выходить лишь с двадцать шестого августа! Но надо будет завтра съездить в саму школу на окончательное собеседование и оформление» – кокетливо обрадовала мужа Алевтина.

Но супружескую идиллию опять несколько омрачило на этот раз почему-то раннее возвращение Анны с работы.

– «Добрый вечер! Я сейчас же уйду, у меня свидание! – оправдалась она – А ночую у подруги!», – радуя супругов.

– Вот и хорошо! – об одном подумав, переглянулись Кочеты, слегка и почти незаметно приобняв друг друга за талии.

На ужин Аля сварила пшённую кашу, вместо собственного свежего жидкого деревенского мёда на этот раз обильно сдобренную сливочным маслом, которое ещё позавчера ей очень понравилось на бутербродах с сыром и колбасой.

А перед сном супруги прогулялись до Красной площади и обратно, оставив её осмотр на другой день.

Аля ложилась спать под большим впечатлением от происшедшего с нею за день, от увиденного и услышанного. И вся полученная новая информация просто давила её свои приятным весом.

На следующий день в четверг 13 июня после утренних хлопот Алевтина первой из жителей их дома вышла посидеть в свой дворовый садик и почитать большую интересную книгу, коих в библиотеке мужа оказалось превеликое множество.

– «Петь, у тебя здесь столько много книг, журналов и даже вырезок из газет!? Я возьму вот эту, пойду в садик, посижу и почитаю!» – лишь объявила она мужу.

Но вскоре во двор за молодой женой последовал и муж, прихватив с собой любимый фотоаппарат ФЭД. К тому моменту июньское солнце уже разморило размечтавшуюся от чтения Алевтину, и муж сфотографировал млеющую на солнце молодую жену в её единственном лёгком ситцевом платье, в котором она приехала в столицу.

Поняв это, Пётр предложил:

– «Аль, всё пора! Пошли в магазин тебе из одежды что-нибудь купим, да и мне новое гражданское присмотрим!».

– «Пошли!» – обрадовалась Алевтина.

Пётр отнёс домой книгу и фотоаппарат, взяв деньги. И они вышли на Сретенку, по пути обсуждая, что купить в первую очередь из летней женской одежды и обуви.

– «Петь, а почему ты до сих пор всё ещё ходишь в военной форме? Ведь я видела у тебя в гардеробе и костюмы и обувь, и брюки с рубашками!».

– «Да я как-то… пока по инерции, а больше по привычке!».

– «А-а! А я-то подумала, что ты красуешься перед соседями!».

– «Ну, можно и так сказать! Пусть видят, что и я, очкарик, тоже на войне был и даже медаль заслужил!» – засмеялся Кочет.

Их поход по Сретенке затянулся до вечера. Им пришлось дважды заносить покупки домой, дабы дальше не таскаться с ними. А завершили они свой поход в ближайшем галантерейном магазине, в котором отоварились и парфюмерией.

Радостная и счастливая возвращалась Алевтина домой, искоса, с любовью и украдкой поглядывая на профиль своего супруга, любуясь и гордясь им.

А дома супруги сразу принялись примерять: жена – свои обновки, а муж – зависевшуюся в платяном шкафу свою старую гражданскую одежду – костюмы, брюки и пиджаки, рубашки и нижнее бельё. Но кое-что из одежды Алевтине пришлось срочно погладить чугунным утюгом, разогретым на огне газовой плиты.

Утром Аля любовалась, как Пётр, сидя у стоящего на подоконнике большого переносного зеркала, намыливает свои щёки окунутой в кипяток кисточкой с взболтанной ею от душистого мыла пеной. А затем аккуратно бреется подаренной ему её матерью опасной трофейной бритвой «Золинген». А после умывания ещё и протирает свои щёки, шею и подбородок свежим одеколоном «Новая заря».

От всего этого у молодой женщины даже захватило дух.

– Да, это мне не деревня! – поняла она, расчёсывая свои волосы.

– «Аль, а тебе надо будет сегодня, перед посещением школы, зайти в парикмахерскую и сделать причёску!».

– «Петь, а я что-то опасаюсь! Мне никогда не делали – всё время я сама! А вдруг не то что-нибудь сделают?!».

– «Да там парикмахеры все опытные – знают и понимают, кому какая причёска идёт, тебе предложат, а ты сама выберешь!».

Петру Петровичу пришлось самому сопроводить свою трусиху в парикмахерскую, из которой та вышла не только с причёской, но и чуть важной, счастливой и одухотворённой.

Более того, Алевтина принесла домой подаренный ей иностранный буклет с видами дамских причёсок для выбора в дальнейшем новой, может быть более подходящей или приглянувшейся.

– «Петь, а я теперь наверно выгляжу как московская учительница?!».

– «Да, вполне! Я бы даже сказал: как директор женской школы!».

В итоге, после обеда в эту пятницу, они оба вышли на улицу красивые, нарядные и благоухающие.

Проводив жену до остановки трамвая на Цветном бульваре, направлявшуюся в свою школу на собеседование с директором школы и окончательное оформление на работу, Пётр, как было условлено, после телефонного звонка отправился на своё собеседование в МИД.

Но из отдела кадров Петра Петровича пригласили на беседу с Фёдором Тарасовичем Гусевым. Тот только на днях вернулся из Лондона в Москву, получив назначение на пост одного из заместителей министра.

Замминистра радушно, как старого доброго знакомого, встретил своего бывшего подчинённого П.П. Кочета.

– «Здравствуйте, здравствуйте Пётр Петрович! – ответил он на приветствие, протягивая для рукопожатия руку – Проходите, садитесь. А я хорошо помню вас по предыдущей работе!».

– «Да, Фёдр Тарасович, было дело!» – подтвердил Кочет, вспомнив, как одно время Гусев был его непосредственным начальником – заведующим 3-м западным отделом НКИД.

– «Я смотрю, во время войны вы хорошо подтянули свою теоретическую подготовку! – заметил Гусев, бегло просматривавший лежащие на столе бумаги.

– «Да, долгое время меня чему только не учили! Еле, еле на фронт вырвался! Да и то в самом конце войны. Немцам, жалко всыпать не

пришлось!».

– «Да, и не только… теоретическую!» – вдруг оживился Фёдор Тарасович, на этот раз внимательнее вчитываясь в очередной документ.

В это же время Пётр Петрович с интересом рассматривал строгий полувоенный дипломатический мундир с погонами и двумя орденами Ленина, придававший Гусеву вид какого-то военачальника.

– Надо же?! Ведь он даже на год младше меня! Тоже имеет высшее образование – кажется Ленинградский институт советского строительства и права. Но вовремя вступил в партию, и в НКИДе с 1935 года. И вот, после заведование нашим отделом, во время войны был послом в нескольких странах, а теперь – замминистра! Правда, он ещё окончил и Институт дипломатических и консульских работников НКИД, кажется в 1937 году?! Да ещё целых два ордена Ленина!? Хорошая карьера! – чуть завидуя тому, думал Кочет.

– «Пётр Петрович, я считаю, что с вашим опытом и вашими знаниями вам надо срочно обучиться в нашей высшей дипломатической школе! Ведь из вас получится великолепный посол!» – поднял Гусев от бумаг свой чуть курносый нос, добродушно улыбаясь.

– «Опять учиться?! Ну, сколько можно? Это же у меня просто напасть какая-то! Поработать уже хочется, руки чешутся!» – не задумываясь, ответил Кочет.

Улыбка мгновенно слетела с лица Гусева, и он на некоторое время задумался, в итоге заключив:

– «Хорошо, Пётр Петрович, пока работайте – занимайтесь своими французами. Но над моим предложением всё же подумайте. Годы ведь идут. Возраст…, сами понимаете…».

Он подписал приказ о зачислении П.П. Кочета в штат МИДа и протянул его Петру Петровичу:

– «Иди, оформляйся! С понедельника на работу! Успехов тебе!» – вдруг почему-то перейдя на «ты».

– «Спасибо, Фёдор Тарасович! А над вашим предложением обязательно подумаю!» – слегка обидевшись на неожиданное панибратство, полетел окрылённый Кочет в отдел кадров.

Дома он с радостью сообщил жене о возобновлении с понедельника 17 июня своей прежней работы и о перспективах обучиться на дипломата и съездить за границу.

– «Аль, но вообще-то мне учиться больше не хочется! Но поехать за кордон каким-нибудь дипломатом я не против! А как ты?».

– «Для меня это вообще… как в сказке! Но боязно! Заграница всё ж!? Да и немецкий язык я знаю очень плохо!».

– «А зачем тебе немецкий? Может нужно будет срочно изучать французский или английский! А то и испанский? Ты же сама учительница – сможешь! Да и говорить тебе там придётся лишь на бытовом уровне!».

– «Все равно страшновато! Не успела я в Москву приехать, как…».

– «Ну, ладно! Это ещё не скоро будет, если будет! Сначала поработаю, потом посмотрим! Может ещё что-нибудь у нас неожиданно в жизни изменится?! – лукаво взглянул Пётр на Алевтину – А у тебя-то как?».

– «Да всё хорошо! Документы взяли и формально зачислили в штат учительницей начальных классов! Надо будет только после прописки паспорт им показать!».

– Хорошо, поздравляю! – чмокнул Пётр жену, слегка обнимая – Давай тогда завтра махнём в Малаховку – Бориса порадуем и отпразднуем!».

– «Давай! Познакомимся и отдохнём немного на природе!» – согласилась Алевтина в ответном поцелуе, обнимая мужа за шею.

– Да и Эльку навестим! – молча, дополнил свою мысль Пётр Петрович.

И утром в субботу 15 июня радостные Кочеты «прилетели» в Малаховку.

Из рассказа четырнадцатилетней дочери Пётр Петрович понял, что её мать Лиза, бывшая ещё до войны военврачом НКВД, уже в войну, в Кандалакше, дослужилась до капитана медицинской службы, а теперь руководит медсанчастью одного из московских мест заключения.

Эту субботу, ещё не работающие Пётр и Алевтина, основное время провели с детьми – четырнадцатилетней Элей, девятилетним племянником Олегом и их домработницей Клавой. А к вечеру с работы пришёл Борис, а из Москвы подъехала бухгалтер домоуправления Ксения. И за вечерним ужином, ставшим праздничным от привезённого Петром с собой сухого вина, Борис и Ксения поздравили его с возвращением к мирной работе.

На следующий день Алевтина и Пётр с удовольствием помогли семье брата в прополке грядок овощей и клубники. Но всё равно тон в работе задавала хозяйка Ксения, привыкшая летом вставать с рассветом и наводить порядок в огороде и саду перед тем, как в восемь утра выезжать электричкой на работу в Москву. Соревноваться с нею в этой работе было бесполезно. А мужчины после обеда даже отважились искупаться в ещё прохладной воде.

– «Петь, а помнишь как нас здесь, в воде застала весть о войне!».

– «Конечно, помню! Тогда меня ещё сразу в жар бросило!».

– «Да-а! А ведь прошло уже пять лет!? И, слава богу – мы все живы и здоровы!».

– «Вот только, как там наш отец? Ты писал ему?».

– «Да, Петь, писал! А ты?».

– «Я позавчера письмо отправил – сообщил, что вернулся домой в Москву с новой женой!».

– «Ладно, будем ждать вестей!».

– «Борь, а ты мне всё же расскажи, чем во время войны занимался, где служил?».

– «Хорошо! Но давай только не сейчас, не в воде, холодно ведь! Конечно, расскажу как-нибудь – теперь можно!».

– «Да, давай вылезать, а то вон у тебя даже губы посинели!».

– «Давай!».

А ближе к вечеру за прощальным чаепитием Ксения неожиданно предложила Алевтине:

– «Аль, а тебе ведь на работу только через два месяца?! Так ты до конца августа поживи с нами на природе, и заодно, как педагог, поможешь с детьми, да и по хозяйству тоже! Поди, соскучилась по земле-то?».

– «Да я бы с удовольствием, но Пете помогать надо!».

– «А что ему помогатъ-то? Он прекрасно и один справиться. Будет приезжать на выходной. А если будет невмочь, то пусть, хоть каждую ночь здесь ночует! Так, Петь?».

– «Да вообще-то мне лучше, если жена будет рядом, в Москве! А впрочем, как Аля захочет! Буду ездить сюда хоть каждый день!».

– «Во! Заодно и мне с плотницкой поможешь со строительством!» – оживился и Борис.

– «Ну, мы подумаем!» – за себя и мужа первой ответила Алевтина.

– «Да! Но помогу тебе обязательно, хотя бы по воскресеньям!» – отозвался и Пётр.

– «Хорошо! На том и порешили! Ждём вас!» – заключил Борис.

По дороге на станцию и в электричке супруги обсудили предложение Ксении и Бориса. Проанализировав все за и против, они решили пока в эти первые дни супружеской жизни всё же пожить в Москве. Однако этому их естественному желанию уединиться пока мешала Анна.

На следующий день в понедельник 17 июня 1946 гола Пётр Петрович Кочет вышел на работу пока в прежней должности референта, но теперь 1-го Европейского отдела МИД СССР.

Коллеги встретили его с радостью, хотя среди них было и много новых сотрудников. Но соскучившийся по своей работе Пётр Петрович сразу окунулся в бумаги, оставив разговоры о войне на перерывы в работе.

Пётр Петрович сразу с жадностью занялся чтением последних французских газет. Из них он узнал, что ещё 16 июня генерал Шарль де Голль, выступая с речью в городе Байё в Нормандии, предложил свой проект Конституции Франции, предусматривающей сохранение французских колониальных владений.

– А у него губа не дура! Мало того, что французы не победили немцев в войне, он хочет ещё и все свои колонии сохранить!? – мысленно резюмировал Кочет.

А через неделю 23 июня во Франции было сформировано временное правительство во главе с Жоржем Бидо.

Но не забывал Кочет узнавать новости и из Кореи, всё ещё бывшей для него не безразличной. С удовлетворением он отметил новые положительные изменения в стране, когда 24 июня Временный народный комитет Северной Кореи принял закон о труде рабочих и служащих.

Следил он и за ходом гражданской войны в Китае, узнав, что национально-революционная армия Коммунистической партии Китая теперь переименована в Народно-освободительную армию Китая (НОАК).

За первые недели работы П.П. Кочету не удалось выудить хоть какой-нибудь ценной информации о Франции. Белее того, в процессе чтения французский газет он понял, что уже несколько подзабыл французский язык. Сказались пять лет без языковой практики. Из-за этого ему теперь часто приходилось заглядывать в словарь и даже пользоваться учебником.

Он даже как-то по случаю обратился за помощью к своему бывшему коллеге по отделу, которого он сменил на должности ведущего Францию референта, Борису Фёдоровичу Подцеробу, с 1943 года работавшему старшим помощником сначала наркома, а теперь министр иностранных дел. Тот тоже был белорусом, младше Кочета на шесть лет, окончил Ленинградский университет, с 1937 года работал в НКИДе и хорошо владел французским языком.

– «Борис Фёдорович, я всю войну был без языковой практики, хочу подтянуть свой французский. Что-нибудь посоветуйте».

– «Хорошо, Пётр Петрович, я что-нибудь придумаю и сообщу вам».

– «А почему бы нам не отслеживать французскую прессу не здесь, в Москве, имея ограниченный, тенденциозно подобранный ассортимент газет и журналов, а непосредственно в Париже, имея возможность оперативного изучения любых печатных изданий?!» – неожиданно для самого себя спросил Пётр Петрович.

– «Вообще-то у нас в посольствах есть такие кадры, и они занимаются анализом прессы, но несколько с другим уклоном! Но я согласен, что этого недостаточно. О вашем предложении я доложу руководству. А ваш намёк понял!» – заулыбался Б.Ф. Подцероб.

Но теперь Петра Петровича, после эйфории первых дней работы, стало охватывать уныние.

– Может зря я отказался от предложения Гусева? Наверно мне всё же надо опять пойти учиться! И конечно в высшую дипломатическую школу! Надо будет как-нибудь к нему зайти – решился Кочет.

Но это его «как-нибудь» затянулось на несколько дней. Пока начальство не дёргало входящего в курс дел и событий нового старого работника, он несколько успокоился. Да и с языком стало получаться – Кочет быстро вспоминал подзабытое. Появилось свободное время и возможность пообщаться с другими сотрудниками не формально, хотя бы во время перекуров.

Из последующих разговоров с прежними коллегами он узнал, что ещё в начале войны более полутора сотен сотрудников НКИДа ушли добровольцами на фронт и в составе 6-ой дивизии народного ополчения участвовали в жестоких оборонительных боях на подступах к столице. А общее число ушедших добровольно на фронт и призванных в ряды Красной армии составило 237 работников НКИДа, среди которых Кочет с гордостью числил и себя. Он узнал, что сотрудники НКИДа, кроме Москвы, обороняли также Ленинград и Сталинград, сражались на Курской дуге, а некоторые дошли и до Берлина. Свыше трёх сотен сотрудников НКИДа работали на строительстве оборонительных сооружений под Москвой. А на денежные средства работников советских посольств за рубежом была сформирована танковая колонна. Но 71 сотрудник комиссариата геройски погиб.

– Слава богу, вернее обстоятельствам, что я остался жив! – радостно думал Кочет о новых, на этот раз положительных, изменениях в своей жизни.

Да, теперь его жизнь опять изменилась, вернув всё в старое, привычное и надёжное русло.

А изменения в жизни советских людей бывали часты. Страна победила в войне, теперь поднимала их руин свои города и сёла, заводы и фабрики, всё своё народное хозяйство. Жизнь перемещала по стране большие массы людей, менялась структура народного хозяйства, структура управления и многое другое.

Кроме известных П.П. Кочету реорганизаций НКИДа в 1939 и 1941 годах, его комиссариат подвергся реорганизации ещё и в 1944 году.

Прежде всего, это коснулось европейских отделов. А предшествовали этому изменения на международной арене и на политической карте Европы, происшедшие после разгрома гитлеровской Германии и её сателлитов, а также вытекавшие из договорённостей СССР со своими союзниками по антигитлеровской коалиции. Изменялась и возрастала роль малых стран Европы и их региональное тяготение, что и привело к увеличению количества европейских отделов МИДа.

Теперь П.П. Кочет служил в 1-ом европейском отделе МИДа, реорганизованном и переименованном ещё 21 июня 1939 года, и который, помимо Франции занимался Италией, Испанией, Португалией, странами Бенилюкс и карликами Европы – Андоррой, Монако и Сан-Марино.

Но после войны страна нуждалась в большом количестве новых профессиональных кадров, в том числе новых дипломатических работников.

Поэтому, ещё в октябре 1944 года, Совнарком СССР принял решение об образовании на базе Международного факультета МГУ – Московского государственного института международных отношений (МГИМО). Он стал хорошим дополнением к Высшей дипломатической школе (ВДШ), теперь фактически ставшей академией. После войны в МГИМО в основном принимали молодых демобилизованных военных. Но Пётр Петрович Кочет к этой категории не подходил, ни по возрасту, ни по уже имеющимся знаниям, умениям и квалификации.

Но он всё же тайно мечтал о Высшей дипломатической школе, понимая, что ему надо сначала освежить и пополнить свои знания французского языка.

А так как Пётр Петрович ещё с детства был знаком с французским языком, то его новые успехи в языковой подготовке были бы явными и естественными.

А пока новобрачные окунулись в размеренную повседневную жизнь московских аборигенов, используя вечера после работы Петра для ознакомительных для Алевтины прогулок по Москве, посещения в основном магазинов и кинотеатров, да и чтобы Анну лишний раз не видеть.

В обеденный перерыв Пётр Петрович успевал зайти домой и насладиться домашней пищей из рук любимой молодой жены. В эти дни он чувствовал себя просто счастливым.

Однако ночёвки Анны мешали новобрачным, из-за чего Петру Петровичу в свой обеденный перерыв вместо еды приходилось заниматься с женой любовью. Иногда он даже не на много опаздывал на работу, что стало раздражать не только его самого, но и начальство, как-то высказавшим ему:

– «Пётр Петрович, вы всё время ходите обедать домой. Но иногда не успеваете вовремя вернуться. Попросите, пожалуйста, свою жену вам заблаговременно разогревать обед! Или обедайте в министерской столовой – быстро и довольно вкусно!».

– «Аль, нам надо что-то делать с этим! Может действительно пока переехать в Малаховку? Я буду каждый день туда ездить».

– «Так я не против! Но сколько времени ты будешь тратить на дорогу? Надо будет раньше вставать, соответственно раньше ложиться! Раньше завтракать и позже ужинать, и обедать на работе! Появятся лишние траты на проезд и обеды! Тебе решать!».

Но, на всякий случай, Алевтина об этом спросила мнение соседки Татьяны Тихоновны.

– «Аль, насчёт Малаховки я не знаю, решайте сами. Но одного Петра на ночь наедине с Анной на оставляй – семью потеряешь!».

– «Конечно, конечно!» – горячо согласилась взволновавшаяся Алевтина.

– Как это мне самой в голову раньше не пришло?! – испугалась она.

И молодые продолжили жизнь в столице – благо Анна вскоре уехала в отпуск на юг.

– «Может хоть там себе мужа найдёт – москвича с жильём, от вас съедет?!» – участливо предположила соседка.

Но супругов Кочет обрадовало не только это событие, но и переименование Кёнигсберга в Калининград.

– «Правильно сделали, что ещё так увековечили память Михаила Ивановича!» – поделился с женой Пётр, взяв с письменного стола старенький портрет М.И. Калинина и разглядывая его.

И он тут же подробно рассказал Алевтине о своей встрече с Калининым в далёкой молодости.

Обрадовала Петра Петровича и информация о начавшейся в Фонтенбло под Парижем франко-вьетнамской мирной конференции.

– А-а! Всё-таки французские колонии зашевелились! – отметил он.

И почти через неделю, 12 июля, Хо Ши Мин заявил о согласии на ассоциацию с Францией и о непризнании профранцузской Республики Кохинхина на юге Вьетнама.

Но особенно Кочета обрадовала новость о создании 22 июля в Пхеньяне – по инициативе Компартии Северной Кореи – Единого демократического национального фронта Северной Кореи, объединившего в своём составе три партии и ещё тринадцать прогрессивных общественных организаций страны.

В последующие дни Пётр Петрович Кочет участвовал в подготовке документов к открывавшейся 29 июля в Париже мирной конференции по итогам Второй мировой войны.

Но ещё до отлёта ряда сотрудников МИДа на эту конференцию ему удалось попасть на приём к Ф.Т. Гусеву.

Поздоровавшись, Пётр Петрович сразу изложил суть своего вопроса.

– «Фёдор Тарасович, я, наконец, созрел для учёбы в Высшей дипломатической школе! Я согласен!» – как показалось замминистра, чуть торжественно сообщил Кочет.

Гусев с удивлением поднял свой чуть курносый нос на сотрудника и слегка побагровел.

Глядя в этот момент на, больше похожий на утиный, чем на гусиный, нос замминистра, Петр Петрович подумал, что рассердившийся гусь сейчас клюнет и защиплет наглого петуха.

Однако тот, сделав паузу, глубоко вздохнув и успокоившись, всё же только лишь ошарашил Кочета:

– «А где же вы раньше были, товарищ Кочет?! О чём вы думали?! Вы ведь у нас не один! Желающих было много, целая очередь! И набор уже завершён, курс укомплектован! Так что вы опоздали!?! Ничем помочь не могу! Иди, работай дальше, как работал! Думай! На будущий год попробуй! Если, конечно, получится!?» – в сердцах махнул он рукой, жестом удаляя просителя из кабинета.

– Эх, опять я пролетел мимо кассы! И это происходит со мной всю жизнь! Тугодум я что ли? Не сразу вижу свою выгоду, долго собираюсь! – сокрушался несостоявшийся дипломат.

А сокрушаться было от чего. Карьера Кочета оказалась под угрозой.

Ведь продвижение по службе в НКИД, как правило, для молодых партийных кадров, зарекомендовавших себя в ходе предыдущей партийной либо государственной деятельности и прошедших в ряде случаев учёбу в Высшей дипломатической школе, начиналось с ответственной должности в центральном аппарате наркомата.

А способный Пётр Петрович Кочет, надолго задержавшийся со вступлением в партию, такой должности до сих пор не имел.

Вслед за этим новый сотрудник направлялся секретарём либо советником посольства, как правило, в одну из стран, по которой он специализировался ранее, работая в центральном аппарате.

Через несколько лет, в зависимости от успешности в карьерном росте, обычно следовало назначение на пост посла или его заместителя, или советника или секретаря, либо на должность руководителя одного из отделов наркомата с последующим возвращением на должность посла, а затем – вновь на работу в центральный аппарат НКИДа.

Так было и теперь в МИДе СССР. Так что Петру Петровичу было от чего расстроиться, ибо он проигрывал другим кандидатам на учёбу в ВДШ по возрасту и соответственно по перспективе роста в будущем.

Дома расстроившийся Пётр сообщил о своём фиаско жене, но та успокоила мужа.

– «Петь, Да не переживай ты так! Бог с ней, с заграницей! Прекрасно проживём в Москве, поработаем!» – обняла она мужа за голову, целуя в темя и разглаживая его волнистую шевелюру.

– «Да, ты права! Чего мы там не видели? Наш дом здесь! Работа, семья! Надеюсь, родишь скоро?!» – ответил он жене поцелуем, рукой нежно коснувшись её живота.

Но, как всем известно, беда, то бишь, неприятности не приходят в одиночку. В июле вновь объявилась Анна, приехав отдохнувшей и загорелой, но почему-то злой и решительной. В комнате Кочетов надолго повисла гнетущая тишина.

А вскоре Алевтина узнала, что беременна.

– Ну, надо же?! Я ещё не успела поработать, а уже намечается. Теперь надо срочно решать с Анной – поняла она.

Всю войну прожившая в комнате Петра Петровича его бывшая любовница Анна никак не могла найти себе новое жильё. И, совершивший по отношению к ней доброе дело интеллигент, теперь вынужден был на пару с молодой женой терпеть «соседку».

– «Аня, учти, предельным сроком твоего с нами пребывания будут мои роды! Войди в моё положение, пойми меня, как женщина!» – предупредила ту, воспитанная на доброте к людям, Алевтина.

– «Аленька, милая, я тебя очень даже понимаю! Но мне пока некуда идти. Но я ищу, стараюсь!» – ответила ей более несчастная.

И это продолжалось вплоть до момента, когда в начале августа Алевтина с сильным отравлением и заражением крови попала в больницу.

В отсутствие жены, дабы лишний раз не волновать её и самому не искушаться, подозревая, что именно ревновавшая Анна притравила беременную Алевтину, Пётр Петрович окончательно выгнал приживалку из своего дома, отобрав ключи и выставив все её вещи за дверь квартиры на лестничную площадку. И как ответственный съёмщик жилья он выписал временно прописанную Анну, после чего власти сразу прописали его жену.

Узнав об этом, Алевтина сначала не знала, радоваться ей или нет.

– Ну, Петя, наконец, решился! А ведь это ради меня! Чтобы я здесь не ревновала! Мы теперь можем спать спокойно, свободно и раскрепощено. С другой стороны, жалко эту бездомную женщину! – сомневалась Алевтина.

– Но, в конце концов, у неё была уйма времени, чтобы этот вопрос решить! После моего приезда ведь прошло целых два месяца!? Так что всё правильно сделал Пётр, вопрос решён и решён окончательно! И меня, наконец, прописали! – сама с собой рассуждала она, успокаиваясь и оправдывая решительный поступок интеллигента мужа.

Но отравление Алевтины сказалось на её беременности, которую пришлось прервать. Не состоявшиеся родители расстроились, окончательно понял правильность своих решительных действий по отношению к Анне.

После больницы Пётр отправил жену в Малаховку, первое время приезжая туда ежедневно. Но, устав от почти каждодневной езды и раннего подъёма, он стал жить дома один, приезжая в Малаховку в субботу вечером и уезжая на работу в понедельник утром.

– «Борь, а как твоя Ксения каждый день ездит в Москву на работу? Не устаёт?» – спросил Пётр брата, удивившись такой выносливости невестки.

– «Привыкла, наверно?! Да и работа у неё в Москве хорошая! Она ведь сейчас главный бухгалтер домоуправления!» – гордо ответил брат.

И он, наконец, рассказал Петру о своей жизни и службе во время войны.

С первых дней войны Борису Петровичу Кочету было поручено руководить заготовками в окрестных лесах их лесничества брёвен для блиндажей, землянок, окопов, мостов и накатов. Он должен был сам выбирать делянки и отдельные деревья, дабы не нанести подмосковному лесу непоправимого ущерба.

После разгрома немцев под Москвой и отхода линии фронта на запад, с августа 1942 года его пригласили преподавать в Высшую оперативную школу особого назначения Центрального штаба партизанского движения, размещавшуюся в бывшем особняке Воронцова-Дашкова в посёлке Быково неподалёку от Малаховки.

Там он преподавал дисциплину под условным названием «Лес», обучая городскую молодёжь разбираться в лесных растениях, полезности тех или иных пород древесины для различных целей, ориентированию на местности, в том числе ночью, выживанию в лесу, съедобности даров леса и растений, и даже способам маскировки в лесу и кустарниках.

– «Я их даже учил предсказывать погоду по поведению деревьев, кустарников и насекомых!» – удивил брата Борис.

– «А как это возможно?» – засомневался Пётр.

– «Возможно! Вот, например, листья деревьев, особенно это видно по клёну, свёртываются к дождю, подставляя свежему ветру свою нижнюю поверхность! Сильный и поздний листопад к суровой зиме! Жёлтые листья летом к ранней осени! Дубрава шумит к непогоде! К наступлению тепла усиливается треск деревьев в лесу!» – продолжал удивлять брата Борис.

– «Вот это да! Оказывается, не зря ты учился в лесотехническом институте!» – обрадовался за брата Пётр.

– «Да, не зря! Вот сильный шум ветра в безветренную погоду в хвойном лесу – зимой к оттепели, а летом к дождю! Так это ещё не всё! Погоду можно определять и не по звуку, а визуально! Воздух над лесом синеет к теплу! Лес чернеет к оттепели, а сереет к морозу! Деревья в инее – будет синее небо!» – продолжал увлекшийся Борис.

– «Борь, а расскажи ещё, какие есть ориентиры, интересно ведь!».

«Хорошо! Как ориентироваться в лесу? Лучше всего по распространённой у нас и всеми любимой берёзе! У неё всегда кора белее и чище с южной стороны, а трещины, неровности и наросты на стволе образуются всегда с северной. И это даже в глубине леса! По ней даже можно прогнозировать наступающий сезон! Если они весной опушатся раньше клёна, то будет сухое лето, а если позже, то дождливое. Тоже самое и при сравнении берёзы с ольхой! Много сока весной течёт из берёзы – быть дождливому лету! Если её сок не вкусен – будет хороший урожай хлебов! Берёзы и зиму предсказывают! Если с начала октября листья с неё не опали – жди поздний снег. А если листья вовремя опадут и все, то в конце января – начале февраля жди длительной оттепели. И про весну берёзы рассказывают тоже ещё осенью! Если берёза желтеет с макушки – жди раннюю весну, и наоборот. А по другим деревьям и кустам тоже можно предсказывать! Но это в другой раз! И всё это народные приметы, позволявшие вовремя сеять и убирать урожаи!» – завершил Борис свой весьма поучительный монолог, далее продолжив про школу.

От брата Пётр узнал, что к началу лета 1943 года эту школу трансформировали в Учебный центр подготовки специальных разведывательно-диверсионных отрядов НКВД, и он остался в ней преподавателем той же дисциплины.

Вскоре его труд был отмечен. На основании приказа Центрального штаба партизанского движения № 63/н от 7 июля 1943 года о награждении большой группы диверсантов этого Учебного центра, Б.П. Кочет, наряду с другими преподавателями, был награждён медалью «Партизану Отечественной войны» II-ой степени.

Борис достал из комода медаль с выпиской из приказа и показал Петру коллективную фотографию. На ней тот с трудом нашёл брата в гражданской одежде среди военных.

В ноябре того же года школу расформировали, передав основную часть кадрового состава в подчинение Управлению войск НКВД. А Бориса, как не военнообязанного, оставили работать в его лесничестве. Теперь он занимался восстановлением частично утраченного во время войны подмосковного леса.

Но однажды Бориса Петровича всё же на короткое время привлекли прочитать курс лекций и провести практические занятия со слушателями Центральной школы подготовки командиров штабов (ЦШПКШ), фактически являвшейся годичными разведывательными курсами.

Одна из точек подготовки кадров разведчиков как раз находилась в Малаховке. За высоким дощатым забором стоял особняк и несколько деревянных построек. В них размещались учебные классы, кабинеты и лаборатории. На территории была спортплощадка, пищеблок с посадочными местами на полтора десятка человек, и своё подсобное хозяйство. Но вскоре и эта командировка старшего из братьев Кочет завершилась.

К беседе братьев присоединилась и Ксения Алексеевна, вспомнив первые месяцы войны.

Из рассказов супругов Пётр узнал, что первая воздушная тревога в Малаховке была уже 30 июня 1941 года. С этого же дня выезд и въезд в Москву осуществлялся только по пропускам.

– «Петь, если бы ты тогда захотел к нам приехать, то тебя бы всё равно не пропустили!» – заметила Ксения.

– «Так я бы и не поехал! У меня в наркомате работы было по горло, да и комендантский час уже был введён!».

Далее Пётр узнал, что около всех домов их жители вырыли щели, служившие укрытием от осколков в случае бомбёжки. Борис обложил стены своего укрытия досками, раскрепив их вертикальными кольями с горизонтальными распорками, и сделал нары для сидения. А сверху всё это прикрывалось лёгким сдвижным навесом из досок, слегка присыпанных сверху землёй и ветками. И в начале августа эти укрытия пригодились, когда немцы впервые сбросили бомбы на железную дорогу и Малаховку.

– «А по ночам мы с соседями дежурили парами!» – заметил Борис, почему-то загадочно улыбнувшись.

– «Да, по полночи – следили за светомаскировкой и за прохожими!» – уточнила Ксения.

– «А помнишь, как ты в огороде и в саду собирала осколки от наших зенитных снарядов?» – спросил Борис жену.

– «Да! А ты их с крыши сковыривал и дыры латал! А в сентябре и в октябре, как стало жутко дежурить?! Тревоги были каждую ночь!».

– «А тут ещё мы радиоприёмник сдали – никаких новостей!?» – вспомнил Борис.

– «Но самое противное было, когда, кажется с семнадцатого июля, ввели продуктовые карточки!» – вспомнила хозяйка.

– «Но и на них трудно было купить продукты! Только хлеб в ограниченных количествах! Хорошо, что у нас хоть огород и сад есть, корова и куры были!» – оживился и хозяин.

– «А какой ужасный налёт был ночью двадцать девятого июля?! Помнишь? – обратилась Ксения к мужу – Ночь была лунной – видимо немцам всё хорошо было видно?! Потому было много немецких самолётов – наши зенитки лупили без перерыва! Я тогда в первой половине ночи дежурила».

– «А я помню, как в начале августа мы с соседом сидели на его веранде и видели, как наши прожектора поймали и вели немецкий самолёт! А тот от страха бомбы сбросил – чуть в нас не попал! Был ужасный грохот и страшный удар! Дом чуть ли не подпрыгнул – все стёкла вылетели! Даже нас взрывной волной на пол бросило!? А днём я на Южной видел большущую воронку около железной дороги. Одного дома уже не было – только на соснах висели доски и разные вещи, а два других и казарма были только повреждены! Слава богу, говорят, тогда обошлось без жертв – щели спасли! Ещё бомбы падали на Лермонтовскую и на посёлок Обрапрос. А в районе Февральской улицы зажигалки всё же спалили несколько дач! Только не знаю, были жертвы или нет!» – ответил тот подробностями.

– Надо же? Значит, тогда Борька чуть было не погиб?! – с жалостью взглянул Пётр на старшего брата.

– «А как тут у вас было… э-э, кажется шестнадцатого или семнадцатого октября, когда в Москве паника была?» – спросил младший.

– «Ну, панику мы не видели, а эвакуация шла во всю! Хотя всего дня три – четыре! А потом всё затихло» – ответил Борис.

– «Да-да! Как мне не помнить! Ведь тогда, шестнадцатого октября, по нашей дороге срезали все провода, и электрички не ходили! И я осталась в Москве! Хотя многие пошли по домам пешком?!» – вспомнила Ксения этот день.

– «А разве домоуправления в Москве в те дни работали?» – вспомнил Пётр свои давние трудности.

– «Да! Мы работали! Ходили по домам – проверяли светомаскировку, с людьми говорили, опечатывали пустующие квартиры… Ох, и уставала я тогда по этажам шастать!» – вспомнила Ксения Алексеевна.

– «А я жду и жду жену домой, а её всё нет и нет! Я тогда пошёл на станцию – встречать её и увидел, что сообщение с Москвой прервано, и всё понял!» – добавил Борис.

– «Мы потом видели, как по железной дороге мимо нас громыхали паровозы с товарными составами, чем только не нагруженными?! Станки, всякое оборудование, мебель, узлы… Я даже вагоны метро видела!? Жуть была! Я даже подумала – немец приближается!» – вновь вступила Ксения.

– «А числа с двадцатого сообщение восстановили! Но пассажирские вагоны оказались какие-то старые, допотопные!» – вмешался Борис.

– «Наверное, с царских времён? Там были и пригородные и спальные. Зато я, хоть домой стала ездить, правда ходили они без всякого расписания!» – уточнила его жена.

Из дальнейших рассказов брата и Ксении Пётр узнал, что их бомбили точно по расписанию – в семь и в десять вечера, когда жители Малаховки возвращались с работы, в том числе приезжали из Москвы. Но самой большой проблемой для Ксении было уехать в Москву утром. Поезда ходили не по расписанию, а приехавший люд спешил на знаменитый Малаховский рынок и с него, создавая на станции непроходимую толкучку. Поэтому Ксении Алексеевне иногда приходилось садиться на внезапно подошедший из Москвы поезд, чтобы на следующей станции Удельная пересесть на встречный до Москвы. Однако Малаховский рынок помогал многим людям поменять свои вещи на продукты и наоборот. Но вскоре, в марте, когда фронт откатился от Москвы, пустили и электричку, правда, пока лишь от Москвы до Люберец, от которых до Малаховки уже можно было дойти пешком. А это около десяти километров!? Самым трудным было пройти по охраняемому мосту через реку Пехорку. Иногда приходилось делать крюк.

Но к маю электричка пошла дальше, всё вошло в норму.

– Да! Пришлось Сюте помучиться! Волевая женщина! – взглянул Пётр на невестку восторженными глазами.

– «Ну, а весной, опасаясь голода, все занялись огородами! Овощи сажали не только на своей земле, но и на всех пустующих. Картофельные гряды были даже вдоль путей! У нас всё было засажено картошкой!» – с гордостью взглянул на жену Борис.

Ведь сельскохозяйственными работами на их приусадебном участке в основном приходилось заниматься Ксении Алексеевне.

Именно она прервала их затянувшуюся допоздна беседу, так как на следующий день семье предстояло множество дел, а братьям ещё и хорошенько поплотничать.

Утром в понедельник Пётр Петрович ехал на работу в приподнятом настроении. Ведь в воскресенье ему удалось потрудиться физически. И эта работа, по которой он давно соскучился, увлекла, просто захлестнула его.

Тем временем, и происходящие в мире события всё больше захлёстывали П.П. Кочета.

Для разработки статуса Индокитайской федерации французские колониальные власти неожиданно 2 августа открыли во вьетнамском городе Далат вторую конференцию. Поэтому делегация Хо Ши Мина прервал своё участие в конференции в Фонтенбло.

– Похоже, хитрые французы опять выкинули фортель! Наверно, чтоб обмануть Хо Ши Мина? Ну-ну, дождётесь! Видимо дело опять идёт к новой войне?! – предположил Кочет.

И последующие события косвенно подтвердили факт наступления бывших колоний на свою метрополию.

Тунисская компартия 4 августа распространила программу упразднения французского протектората с целью достижения независимости своей страны.

А их соседи – алжирцы – устами депутата Учредительного собрания Франции Ферхата Аббаса внесли в него проект конституции Алжирской республики, предусматривающий внутреннюю автономию Алжира. Но его проект был отвергнут.

– Ничего! Не всё сразу! Курочка, как известно, по зёрнышку клюёт! Лиха беда – начало! – рассуждал аналитик.

А на противоположной части материка Временный народный комитет Северной Кореи 10 августа национализировал японские и частные корейские промышленные предприятия, транспорт, банки и средства связи.

– Давно пора! – поддержал своих «братьев корейцев» Кочет.

В Тунисе же, ранее созданный по инициативе партии «Новый Дистур», руководимой Хабибом Бургибой, тунисский Национальный конгресс 23 августа принял декларацию о независимости Туниса. Однако французы не признали её, сохранив свой протекторат над Тунисом.

– И здесь, похоже, дело идёт к войне за независимость?! – предположил Пётр Петрович.

Послевоенные международные отношения во многих частях планеты постепенно накалялись. Закончилось, вызванное победой над фашизмом, иллюзорное ожидание нового мира и нового мирового порядка. Как раз за него теперь и разворачивалась новая и, видимо, не менее ожесточённая борьба.

Временная кажущаяся международная оттепель заканчивалось, как и заканчивалось лето. В воскресенье вечером 25 августа Пётр и Алевтина вместе покинули Малаховку, окончательно возвратясь домой.

А на работе П.П. Кочета неожиданно вызвал к себе старший помощник министра Б.Ф. Подцероб.

– «Пётр Петрович, я не забыл о вашей просьбе! И у меня для вас приятная новость! Руководство обдумало и удовлетворило ваше пожелание совершенствоваться во французском языке. Но с учётом уже укомплектованности курса в ВДШ, с учётом ваших воинских заслуг и разнообразных квалификаций, вы направляетесь на краткосрочные курсы повышения квалификации в ВИИЯКА! Ваши занятия там начнутся с девятого сентября! Но вам надо туда прибыть четвёртого числа! Вот ваше направление и необходимые документы – характеристика, выписки и прочее…, сами потом посмотрите! Идите в отдел кадров – оформляйте учебную командировку!» – протянул он растерявшемуся Кочету пачку бумаг.

– «Спасибо, Борис Фёдорович! А то я, было, совсем расстроился, что пролетел мимо ВДШ! Спасибо!» – принял он документы, крепко пожимая руку старшего помощника министра.

– «Да не стоит благодарности! Кстати, Пётр Петрович, по секрету скажу, что вами тут интересовались военные… из разведки! Так что смотрите…!» – непонятно на что намекнул молодой земляк, хитро улыбаясь.

– Ну, что ж! Процесс, как говориться, пошёл! Не в ВДШ, так на курсы повышения квалификации! А что это он намекал по поводу военной разведки?! ВИИЯКА?! Ха, вспомнили обо мне! Ладно! Поживём, увидим, узнаем, посмотрим! – радовался Кочет.

На следующий день, во вторник 27 августа, он узнал о возвращении Королевства Лаос под контроль Франции. Но теперь его занимали совсем другие мысли.

А в среду, 28 августа, получившая московскую прописку учительница начальных классов Алевтина Сергеевна Кочет выходила на работу в 243-ю женскую школу, размещавшуюся в доме № 11 по Александровскому переулку. К понедельнику 2 сентября ей предстояло подготовиться к приёму своего 3-го «А» класса. Перед новой работой она немного волновалась.

– Но я ведь учила других детей, и не только одних девочек, справлялась! Да и директором была, хоть и деревенской, но всё же целой школы! Хорошо хоть, что следующий день 3 сентября будет праздничным – после первого дня дух переведу! – успокаивала она себя.

И действительно, Указом Президиума Верховного Совета СССР ещё от 2 сентября 1945 был установлен праздничный нерабочий день 3 сентября, как «Праздник победы над Японией».

Готовился к новому учебному году и Пётр Петрович. Последней и значительной для него новостью, полученной на работе, было сообщение о распаде Коммунистической партии Кореи на Трудовую партию Южной Кореи и Трудовую партию Северной Кореи во главе с Ким Ду Боном. Но это произошло в результате предшествовавшего объединения компартии Кореи с Новой Народной Партией Кореи, созданной ещё в феврале вернувшимися из Китая коммунистами и занимавшими радикальную марксистскую позицию.

– А это, видимо, было неизбежно?! Ведь на юге Кореи американцы, и они вряд ли отдадут власть коммунистам! – про себя отметил Кочет.

– А может зря я не стал заниматься Кореей? Ведь вон в Московском институте Востоковедения ещё год назад открылось корейское отделение! Можно совершенствовать мой корейский язык, пока совсем не забыл! Да и обстановка на Корейском полуострове обостряется! Нашему МИДу и не только видимо предстоит там много работы?! А я мог бы перейти работать в Восточный отдел! – вдруг засомневался Пётр Петрович.

– Нет! Мне не надо разбрасываться, распылять свою энергию! Французы, так французы! В конце концов, и они мои давние предки! А предков надо чтить и изучать! – окончательно решил П.П. Кочет.

В понедельник 2 сентября Алевтина Сергеевна очно познакомилась со своими ученицами, чья прежняя учительница уволилась по беременности.

Девочек в классе оказалось ровно сорок.

Алевтина Сергеевна заранее изучила их данные. Все девочки учились вместе с первого класса, и только одна из них пришла в эту школу в прошлом году после возвращения семьи из Польши. Это была теперь десятилетняя Лариса Павловская. Её отец – командир дивизии генерал-майор Иван Григорьевич Павловский – с 1945 года был слушателем Высшей военной академии имени К.Е. Ворошилова. Поэтому они временно жили в комнате № 210 гостиницы ЦДКА.

Ученицы оказались разного возраста. В основном это были девочки 1937 года рождения, их было двадцать одна. По шесть учениц родились в 1936, в 1935 и в 1934 годах, а одна родилась даже в 1933 году. Лишь половина девочек жила в полных семьях. У четверти – отцы погибли на войне и у стольких же не жили с семьями или сведений не было.

– Да, война оставила свой след! Мне теперь придётся это учитывать! – поняла Алевтина Сергеевна.

На следующий день 3 сентября страна праздновала годовщину разгрома милитаристской Японии. В этот не рабочий день Пётр Петрович рассказал жене много интересного из своей службы на Дальнем Востоке.

А на следующий день он поехал на Волочаевскую улицу в дом № 3/4 оформляться на специальный курс повышения языковой квалификации в Военном институте иностранных языков (ВИИЯ), называвшийся так после официального переименования с 25 февраля 1946 года Красной армии в Советскую армию.

И у супругов Кочет начались долгие трудовые и учебные будни.

В этот первый послевоенный год работала и училась вся советская страна. Надо было скорее восстанавливать разрушенное войной народное хозяйство.

Но кое-что восстанавливалось и в мире. В частности, в результате плебисцита – монархия в Греции. А вот в соседней Болгарии монархия была упразднена.

В воскресенье 8 сентября неожиданно для супругов на Красной площади прошёл парад гвардейской танковой Кантемировской дивизии.

В середине сентября всё же интересующийся французскими делами П.П. Кочет узнал, что президент Демократической Республики Вьетнам Хо Ши Мин и министр по делам заморских территорий Франции Мариус Мутэ подписали совместную франко-вьетнамскую временную конвенцию. Она предусматривала прекращение военных действий, решение спорных вопросов и заключение окончательного общего договора между двумя странами.

А 4 октября Учредительное собрание Франции приняло новый избирательный закон. И король Лаоса 11 октября подписал указ о проведении выборов в Учредительное собрание своей страны.

К 13 октября на референдуме была одобрена новая Конституция Франции, и через два дня закрылась Парижская мирная конференция по итогам Второй мировой войны, на которой рассматривались мирные договоры с бывшими союзниками Германии: Болгарией, Венгрией, Италией, Румынией и Финляндией.

И в это же время Кочеты узнали о завершении Нюрнбергского процесса над главными военными преступниками Второй мировой войны и их казни 16 октября по приговору Международного военного трибунала.

За всеми этими международными событиями совершенно незаметными остались важные внутриполитические события в СССР. Произошли структурные изменения в руководстве Советского Союза, занимавшимся внешней политикой. Ещё год назад, 4 сентября 1945 года, был расформирован Государственный Комитет Обороны СССР. Вместо него и опять под руководством И.В.Сталина внешней политикой страны стала управлять, им же созданная, Комиссия Политбюро по внешнеполитическим делам – сначала «шестёрка», а потом «семёрка». Но через год полномочия этой комиссии расширились, пополнившись и внутриполитическими задачами.

Советские люди тогда ещё не знали, что 3 октября 1946 года по предложению И.В. Сталина было принято решение, закрепившее власть этого узкого руководства и фактически оставившее Политбюро не у дел:

1. Поручить Комиссии по внешнеполитическим делам Политбюро (шестёрка) заниматься впредь, наряду с вопросами внешнеполитического характера, также вопросами внутреннего строительства, внутренней политики.

2. Пополнить состав шестёрки председателем Госплана СССР тов. Вознесенским и впредь шестёрку именовать семёркой.

После этого все принципиальные решения в стране стали принимать: И.В. Сталин, В.М. Молотов, Л.П. Берия, А.И.Микоян, Г.М. Маленков, А.А. Жданов и Н.А. Вознесенский.

И теперь именно эта комиссия решала все ключевые государственные вопросы, но в первую очередь вопросы внешней политики.

Тридцать девятую годовщину Великой октябрьской социалистической революции семья Кочетов праздновала у себя дома. У Алевтины закончилась первая четверть, в течение которой ей удалось сплотить свой класс, направив девочек на отличную учёбу, дабы поддержать своих родителей, с энтузиазмом восстанавливающих разрушенное войной народное хозяйство.

Пётр тоже добился успехов, глубоко и с рвением втянувшись в учебный процесс, чувствуя, что язык поддаётся, всё быстро вспоминается и надёжно усваивается.

В начале ноября была принята первая Конституция Демократической Республики Вьетнам, во Франции прошли первые послевоенные парламентские выборы, а в Алжире Ахмед Мессали Хадж основал партию «Движение за триумф демократических свобод».

В середине ноября Лаосу были возвращены две провинции, ранее японцами отданные Таиланду, а во вьетнамском Хайфоне произошли вооружённые столкновения между французской армией и местными воинскими формированиями. В конце же месяца во Франции неожиданно для Петра Петровича и к его огорчению правительство Жоржа Бидо подало в отставку.

Происходили изменения и в Германии, где 2 декабря США и Великобритания объединили свои зоны оккупации, создав Бизонию.

Но Кочета больше всего занимали разворачивавшиеся французские дела, когда он узнал, что 3 декабря председателем Национального собрания Франции избран Венсан Ориоль, а единственным кандидатом на пост премьер-министра 4 декабря стал лидер коммунистов Морис Торез. Его кандидатуру поддержали как коммунисты, так и социалисты. Однако для назначения ему не хватило большинства голосов, набрав их лишь 45 %.

Через два дня, 8 декабря, во Франции была избрана верхняя палата парламента – Совет Республики.

Но особо в международных новостях стояло сообщение от 11 декабря о подтверждении Генеральной Ассамблеей ООН принципов международного права, признанных Уставом Нюрнбергского трибунала.

К 16 декабря во Франции было сформировано правительство Леона Блюма. А накануне было избрано Учредительное собрание Лаоса.

Но не всё в мире шло гладко.

Сообщение, что 19 декабря после нападения вьетнамских партизан французская армия начала операцию по захвату Ханоя и других городов Демократической республики Вьетнам, а на следующий день Хо Ши Мин призвал свой народ к всеобщей партизанской войне сопротивления – насторожило Кочета.

– Ну, никак империалисты не хотят давать свободу своим колониям!? Даже французские, у которых у самих в стране не всё в порядке! – искренне возмущался он.

Однако к концу месяца завершилась эвакуация французских войск с территории Ливана.

– Ну, хоть здесь есть прогресс! – несколько успокоился Пётр Петрович.

– Но сколько ещё предстоит борьбы против империалистов-колониалистов и их пособников – марионеток?! – озаботился он.

По поводу Китая он оказался прав – возобновившаяся там Гражданская война между коммунистами и Гоминьданом, пока шла в пользу Чан Кай Ши, войска которого наступали на север, к концу года захватив новые территории и города страны.

В целом, 1946 год заканчивался успешно, как и учебное полугодие у супругов Кочет.

Пётр Петрович, всегда очень серьёзно относившийся к любой учёбе, на отлично сдал все зачёты, особенно подтянув свою французскую разговорную речь, дома бравируя перед женой своим французским прононсом.

А Алевтине Сергеевне удалось подтянуть успеваемость в классе и сдружить девочек за совместными и не только школьными занятиями. И они тоже полюбили свою новую учительницу, уважая её за справедливость, доброту, такт и терпение. Успехи А.С. Кочет, которую избрали заместителем секретаря партийной организации школы, отметили и завуч с директором.

Новый 1947 год Пётр и Алевтина встречали совместно с семьёй Бориса в Малаховке, воспользовавшись затем каникулами и устроив себе маленький семейный отпуск. После долгих ежедневных прогулок на свежем лесном малаховском воздухе мужу с большим трудом, наконец, удалось поставить жену на лыжи. И та быстро вспомнила свои детские лыжные коллективные походы в школу из Берёзовки в Давыдово и обратно.

Однако хозяйка дома Ксения почему-то стала как-то косо поглядывать на Алевтину, периодически задираясь к ней по разным поводам и без него, как старшая по возрасту, делая ей замечания по бытовым вопросам.

Как-то Алевтина невольно услышала её жалобу Борису:

– «И зачем только твой Петька женился на деревенской? У него такие московские крали были – одна краше другой! Не понимаю!».

– «Так молодая же, здоровая и симпатичная, к тому же образованная! Я Петра понимаю!» – неосторожно ответил тот, вызвав гнев жены.

– «Я тебе попонимаю, кобель ты эдакий! – взмахнула она половником на Бориса, но тут же, несколько успокаиваясь, продолжила – Но разница ведь восемнадцать лет!? Она мне в дочери годится – девчонка сопливая! А гордится, что она учительница, член партии! Тьфу на вас, Кочетов!».

Алевтину это покоробило, но мужу она не сказала, дабы не вносить раздор между братьями.

После зимних каникул супруги возобновили свои занятия и работу соответственно на курсах и в школе.

По горло занятый языковым совершенствованием, Пётр Петрович теперь не особо-то и следил за международными событиями, в основном посвящая своё свободное время отдыху с женой.

По вечерам они часто ходили на Сретенку в кинотеатры «Хроника» и «Уран». За этот учебный год им удалось посмотреть множество фильмов – документальных, научных и художественных, среди которых были «Адмирал Нахимов», «Белый клык», «Беспокойное хозяйство», «Во имя жизни», «Крейсер Варяг», «Первая перчатка» и другие.

Частенько супруги выбирались и в театры, став настоящими театралами. Инициативу в этом проявила Алевтина Сергеевна, никогда ранее не посещавшая театров, и даже не видевшая их снаружи, за исключением Чувашского академического театра, в который во время учёбы собиралась, но так ни разу и не сходила. И Пётр Петрович давно не был в театре. К тому же, после выхода Постановления ЦК ВКП(б) «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» от 26 августа 1946 года, в театрах теперь резко, в 3 – 4 раза, уменьшилось количество пьес советских авторов на современные темы, зачастую имевших низкий художественный уровень.

Теперь стало больше отечественной классики.

За этот сезон супруги побывали ещё и, как в старых театрах Москвы – Большом, имени Моссовета, имен Вахтангова и Камерном, так и в новых, открытых совсем недавно – Московском драматическом театре и в Театре драмы и комедии.

Однажды Пётр Петрович сводил жену в Московскую государственную консерваторию имени П.П. Чайковского на концерт классической музыки. На Алевтину это произвело весьма сильное впечатление. И больше не сама музыка, а неожиданная реакция мужа на неё. Жена заметила слёзы под стёклами очков супруга.

– Ну, надо же, как Петя реагирует?! Оказывается он у меня чувствительный, сентиментальный!? А на вид не скажешь – просто кремень! – удивилась она.

Не забывали молодожёны и московские музеи, побывав в основных из них. Они посетили Государственный исторический музей, его филиал – Центральный музей В.И. Ленина, музей истории и реконструкции Москвы, и Государственный музей Революции.

– «Раньше, до революции, здесь размещался английский клуб! Я бывал здесь, как корреспондент газеты, в ноябре двадцать второго на открытии выставки о Красной армии и видел всех наших руководителей!» – поделился с женой Пётр.

Побывали они и в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина и в Третьяковской галерее.

– «Представляешь?! В тридцать девятом скульптуру Ленина поменяли на Сталина?!» – указал Пётр на скульптуру у входа в музей.

А ещё летом 1946 года супруги побывали на Сельскохозяйственной выставке, погуляли по Сокольникам и Парку культуры и отдыха имени Горького, посетив там Центральную выставку образцов трофейного вооружения. Но чаще всего супруги бродили по вечерней Москве, просто путешествуя и изучая столицу.

Однако изучали они не только столицу – часто по вечерам читали, причём каждый своё. В основном, эта была специальная и научная литература. Но не забывали они и литературную классику, особенно учительница, а Пётр Петрович – текущие международные новости по радио и особенно из газет.

Но на фоне начавшихся в Китае успешных контрударов НОАК, все остальные международные новости казались ему теперь малозначительными, даже французские.

После вступления 16 января в должность президента Франции Венсана Ориоля естественно подал в отставку кабинет министров Леона Блюма.

Новый кабинет министров Франции во главе с социалистом Полем Рамадье был сформирован 22 января на основе широкой коалиции с участием христианских демократов, французской секции рабочего интернационала (СФИО) и коммунистов.

Раньше, с 1944 по 1946 годы, во временном правительстве Франции генерала Шарля де Голля, как и в правительстве Феликса Гуэна в 1946 году, коммунистов было меньше. Однако они, действуя наряду с другими группами из Сопротивления, добились принятия важных прогрессивных актов, в частности демократической конституции 1946 года, социального законодательства, частичной национализации банков и крупных промышленных предприятий.

Первое Учредительное собрание Франции, избранное 21 октября 1945 года, выработало проект Конституции. Но 5 мая на референдуме небольшим большинством голосов проект, во многом учитывавший мнение компартии Франции, был отвергнут. Это стало возможным из-за позиции социалистической партии, поддержавшей реакционные силы, выступавшие против движения Франции по пути демократии и голосовавшие протии первого проекта Конституции.

Тогда 2 июня 1946 года во Франции было избрано второе Учредительное собрание, выработавшее новый текст Конституции. И на референдуме 13 октября того же года переработанный проект Конституции Франции был одобрен 53 % голосов. А 10 ноября, одновременно с выборами в первое однопалатное Национальное собрание Франции, новая Конституция страны вступила в силу.

Новая Конституция по сравнению с Конституцией 1875 года расширяла права законодательных органов власти и сужала власть президента.

В её Преамбуле были провозглашены равные права человека независимо от его расовой принадлежности и религиозных убеждений.

Были провозглашены равные права женщин, право для преследуемых граждан на убежище на территории Франции, обязанность работать и иметь право на получение работы и должности. Отрицалась возможность преследования по причине происхождения, взглядов и вероисповедания.

В Преамбуле также говорилось о защите прав граждан профсоюзами, разрешались стачки, но в рамках регламентирующих их законов. А профсоюзам давалось право определять условия работы трудящихся и участвовать в руководстве предприятиями.

Все монополии и общественно значимые предприятия национализировались.

Также декларировалось стремление к свободному и демократическому самоуправлению. Отвергалась система колонизации и произвол.

Парламент Франции должен был состоять из, избираемого на основе всеобщего и прямого права, Национального собрания и Совета Республики, избираемого коммунами и департаментами соответственно на основе всеобщего и косвенного избирательного права.

Национальное собрание наделялось исключительным правом принятия законов и объявления войны. Всё это были новые и прогрессивные веяния.

Но, несмотря на полевение, Франция продолжала колониальную политику, ведя боевые действия во Вьетнаме, к 17 февраля заняв Ханой.

Однако через два с половиной месяца наступление реакции началось и внутри самой Франции, в её внутриполитической жизни. В результате этого 5 мая премьер-министр Поль Рамадье опубликовал декрет об исключении из правительства за якобы нарушение «министерской солидарности» представителей Французской коммунистической партии.

А ведь успехи на всех последних выборах и рост количество членов французской компартии привели многих к мысли, что коммунисты неизбежно заполучат власть во Франции.

К тому же для получения помощи от США, согласно плану Маршалла, от Франции требовали удаления коммунистов от власти.

– Ну, совсем это никуда не годиться! Правые совсем распоясались! Хоть поезжай туда и наводи порядок! Что, полевение Франции окончилось?! – задавался естественным вопросом осерчавший Кочет.

А в конце мая и сам Пётр Петрович успешно окончил ускоренный курс повышения языковой квалификации и возвратился на своё прежнее место работы в МИД СССР.

Окончила первый год своего успешного преподавания в школе и Алевтина Сергеевна, с чувством радости и удовлетворения уходя теперь на летние каникулы. Подоспел отпуск и у мужа.

Поначалу супруги доделали все отложенные домашние дела и посетили некоторые культурные мероприятия, в основном гуляя по московским бульварам и любуясь распускающейся и расцветающей городской флорой.

Однажды, ближе к вечеру, спускаясь по Рождественскому бульвару, чета Кочетов услышала сальности, отпущенные в адрес величественной Алевтины выпивающей на скамье троицей:

– «Смотри, какая краля идёт! Во, баба! Я б такую сам с удовольствием…» – начал, было, видимо заводила компании.

– «А мужичок то у неё – так себе, очкарик!» – поддержал верзила.

Пётр Петрович тут же вскипел, и, как истинный кочет, подскочил к хамам с кулаками:

– «А ну, сейчас же извинись, гадёныш!».

– «Петя, не надо! Только не убивай их!» – неожиданно для обидчиков довольно громко и даже отчаянно вскричала Алевтина, увидев под стёклами очков гневом сверкающие глаза мужа.

Видя перед собой бессознательного в гневе фокстерьера, и, главное, услышав крики женщины – не убивай! – компания сразу протрезвела, и до этого молчавший третий забулдыга, извинился перед Петром Петровичем за своих дружков:

– «Простите нас! Выпили немного».

А, обращаясь к его жене, добавил:

– «Извините, пожалуйста, вырвалось у дурака! – показал он на верзилу – Большой дурак, а без гармони!» – добавив уж совсем миролюбиво.

А тот молча поднёс ладонь к своей груди, чуть наклонив голову в лёгком поклоне, якобы тоже извиняясь.

На такое Пётр Петрович среагировал адекватно, отступив назад. Взятый женой под локоток, он покорно пошёл с нею прочь от пьяных.

– «Петь, а если бы они полезли на тебя драться, что бы было?! Их же трое и все здоровые!?» – уже на Трубной спросила она.

– «Не знаю! Убил бы подлецов наверно?!».

В ответ Алевтина оценочным взглядом смерила от головы до ног своего, меньше её по росту, мужа-очкарика, лишь с укоризной почти незаметно покачав головой.

Дальше супруги долго шли молча, каждый думая о своём. Алевтина – о возможных последствиях драки, а Пётр – о мешающих ему в жизни особях.

Позже он неожиданно спросил жену:

– «Аль, а твоя мама вроде писала, что у них прошлым летом из-за засухи был плохой урожай, и теперь они живут голодно?!».

– «Да, хлеба не хватало! Но они с Виталькой и Жекой как-то всю зиму перебивались урожаями и солениями со своего сада и огорода! Потом у них своя корова, коза, свинья, овцы, куры и гуси. И мёд, опять же подспорье! Так что с голоду не умрут!».

– «Ну, тогда ещё ничего! А то я недавно узнал, что мы весной прошлого года поставили во Францию почти полмиллиона тонн зерна!? А теперь получается самим жрать нечего?!».

– «Но ведь это было до неурожая!» – уточнила бывшая селянка.

– «Да! Тогда ещё не знали! И это очевидно было вызвано нашей попыткой как-то повлиять на их внутриполитические события!» – подтвердил настоящий аналитик.

Вскоре, после отмечания дня рождения Петра Петровича, которому исполнилось сорок три года, к концу июня супруги выехали в Малаховку на летний отдых. Но на этот раз длительного отдыха у них не получилось. Если в первые дни их пребывания там прошли во взаимном труде и отдыхе, то в последующие дни Ксения стала опять придираться к младшей снохе, как оказалось, из-за своей патологической жадности и скупости, уже попрекая её лишним куском.

Пока Пётр уже после своего отпуска бывал на работе, она старалась, чем могла, помочь Ксении по хозяйству, в огороде и с детьми. Но та ревностно не давала «сопливой деревенщине» лезть в её образцовое по порядку и чистоте хозяйство, часто выпроваживая «приживалку» в сад позаниматься с детьми.

– «Альк, ты со своими деревенскими привычками и плебейскими замашками в моё хозяйство не лезь! Ты же училка! Так и занимайся с детьми! У тебя это лучше получается!» – иногда хамила она младшей по возрасту представительнице деревенской интеллигенции.

Но неожиданно в этом поддержал свою жену и сам хозяин Борис Пётрович, постепенно сменив в критике и наскоках вечно занятую Ксению Алексеевну.

Поначалу Алевтина недоумевала:

– Как же так? Родные ведь! Должны друг другу помогать! И потом, мы же даём деньги и карточки на пропитание!? Да и сами часто покупаем продукты!

Но позже, проанализировав поведение Ксении и Бориса, Алевтина поняла, что виной всему, с одной стороны – жадность той, а с другой стороны – ощущение ими, якобы, своего сословного превосходства, смешанного с завистью к молодости и здоровью, к образованию и к реальному положению в обществе.

Из-за постоянных претензий Ксении и Бориса к Алевтине на объедание их семьи, та даже стала меньше есть. Да и принимаемая ею еда больше не лезла в горло молодой женщины. Но всё равно она, соблюдая такт и мудрость, не лезла с жалобами к мужу, пока терпя несправедливость и унижение. И вскоре запросилась обратно домой в Москву.

Пётр чувствовал, что что-то происходит между женой и семьёй брата. Но при нём те пока старались держать себя в руках, а Алевтина пока не жаловалась, несмотря на неоднократные допытывания мужа. И в середине июля, толком 9 июля не отметив день рождения Алевтины, супруги возвратились в Москву.

А в конце июля П.П. Кочет был вызван к руководству.

– «Здравствуйте, здравствуйте Пётр Петрович! – ответил на приветствие старший помощник В.М. Молотова Борис Фёдорович Подцероб – Проходите! С вами хочет побеседовать один… наш товарищ… из Совмина! Пойдёмте со мной!».

Он проводил Кочета в кабинет по соседству, где представил Кочета симпатичному усатому армянину лет тридцати пяти.

– «Агаянц Иван Иванович. Я недавно прибыл из нашего посольства в Париже!» – неожиданно на французском языке представился гость в штатском.

– «Пьер…» – начал, было, тоже по-французски, как его, бывало, называла мать, представляться Кочет, но был остановлен жестом.

– «Товарищ Кочет, я всё про вас знаю! Я подробно ознакомился с вашей биографией, потому я здесь! У меня к вам есть деловое предложение!».

Кочет насторожился, и даже, как ему самому показалось, нахохлился.

Тогда он ещё не знал, с кем и с чем имеет дело.

Ещё в мае 1947 года Постановлением правительства был создан Комитет информации (КИ) при Совете Министров СССР, объединивший внешнюю политическую и военную разведки. А его руководителем по совместительству был назначен министр иностранных дел В.М. Молотов.

В личный состав Комитета были включены представители Первого Главного управления Министерства госбезопасности, сотрудники военной разведки ГРУ, а также сотрудники информационных структур ЦК партии, МИДа и Министерства Внешней торговли. А руководителем 2-го управления Комитета информации, занимавшегося политической разведкой в Европе, 24 июля был назначен этот самый полковник Иван Иванович Агаянц.

Иван Агаянц был на семь лет моложе Петра Кочета. Родился он в Азербайджане в семье священника, и после окончания средней школы оказался на партийной работе.

В 1930 году он переехал в Москву, где двое его старших братьев уже работали в ОГПУ, в экономическое управление которого Иван и был зачислен. Вскоре он был избран в Комитет комсомола, после чего несколько лет руководил деятельностью комсомольской организации.

В 1936 году Иван Агаянц был зачислен в органы внешней разведки. И уже через год был направлен на оперативную работу в парижскую резидентуру. Там он работал сначала под прикрытием сотрудника советского торгового представительства, а затем – заведующего консульским отделом.

Позже он участвовал в операции по вывозу из Испании в Москву лидеров испанских коммунистов Хосе Диаса и Долорес Ибаррури.

В 1940 году И.И. Агаянц уже сам был вызван в Москву. Ведь кадров не хватало, так как в конце тридцатых годов был полностью уничтожен весь центральный аппарат внешней разведки, руководство подавляющего большинства резидентур и многие опытные боевые разведчики. В 1934 -1939-ых годах было репрессировано двадцать две тысячи чекистов, прошедших школу подполья, революции и гражданской войны, в том числе большое число разведчиков, выполнявших ответственные задания за рубежом.

Поэтому тогда, после прокатившейся по стране волны репрессий, затронувшей и органы НКВД, двадцативосьмилетний сотрудник был сначала назначен начальником отделения, а затем уже заместителем начальника 1-го управления НКВД СССР.

Однако это назначение видимо имело под собой и веские основания.

Ведь способный Иван к этому времени уже свободно владел французским, испанским, турецким и персидским языками, довольно хорошо знал английский и итальянский.

Всю войну он прослужил в ранге советника посольства СССР в Тегеране, являясь резидентом советской разведки в Иране, в чём особо проявил себя. Являясь незаурядным разведчиком, Иван Агаянц руководил выявлением и ликвидацией немецкой агентурной сети в Иране.

Под его руководством была сорвана операция нацистов по ликвидации «Большой тройки», он успешно работал в ряде стран Ближнего Востока и Северной Африки, в Алжире установив связь с генералом де Голлем.

А после войны Иван Иванович Агаянц был назначен «легальным» резидентом советской разведки в Париже, переехав туда всей семьёй.

В эти годы столица Франции была под пристальным вниманием ведущих разведок мира.

Ведь в Париже часто проводились международные конференции.

Поэтому в него приезжали многочисленные высокопоставленные иностранные делегации, заключались важные военные, политические и экономические соглашения и договоры.

Особым успехом И.И Агаянца в Париже явилась добыча текста секретного варианта «Плана Маршалла» по послевоенной политике США и их союзников в Европе, и действиях США по вытеснению коммунистов из властных структур европейских стран. Копия этого плана была передана руководителю нашей делегации, как раз в это время находившейся в Париже.

Кроме того, агентура Агаянца, через завербованного сотрудника американского пункта специальной связи, получила секретные документы американского военного командования с планами атомного удара по СССР.

А в 1947 году полковник Иван Иванович Агаянц получил новое назначение и был отозван в Москву.

Но всего этого Пётр Петрович Кочет пока не знал, продолжая беседу.

– «Пётр Петрович, я знаю о вашем желании поработать непосредственно в Париже! И о вашем желании учёбы в высшей дипшколе! Поэтому предлагаю вам пока годичную командировку в Париж, где вы будете работать по своей специальности, но информацию и ваш оперативный анализ её передавать не только в МИД, но и нашему резиденту там! Хотя в вашем случае это будет один и тот же человек – наш посол!».

И действительно! Теперь руководители объединённой резидентуры советской разведки стали работать не только под дипломатическим прикрытием в ранге атташе или секретаря посольства, но и непосредственно на должности посла. Теперь в качестве резидентов стали использовать самых высокопоставленных профессиональных дипломатов. Да и руководителем внешней разведки теперь стал министр иностранных дел. Это теперь демонстрировало и высокий уровень доверия дипломатическим кадрам со стороны высшего руководства страны. Это говорило и о том, что теперь в СССР любого функционера могли использовать в любом качестве, которое в данный момент было необходимо руководству, в том числе в качестве политического разведчика, коим теперь невольно и становился Пётр Петрович Кочет. Советский Союз, как колыбель революции, всегда отличался от других стран своими неоднократными попытками сказать всему миру своё, новое слово, указать новый путь, помочь ему выпутаться из заблуждений и менторски направить его на истинный путь. А для этого нужно было владеть информацией непосредственно из первоисточников. Поэтому и советские посольства за рубежом теперь тоже исполняли роль собирателей информации и аналитиков.

– А-а! Он, значит, предлагает мне работу не в штате разведки, а как бы по совместительству!? Но в Париже! Притом собирателем и аналитиком информации! А это неплохо! – анализировал Кочет.

– «А вы сказали: «пока»!? Это значит, что может быть и дольше. Но я хотел уже с этого сентября учиться в дипшколе!».

– «Представляете? Я тоже! Но туда можно и не попасть, к тому же возраст у вас уже… так что думайте! Но можете, конечно, отказаться. Тогда, сами понимаете, и с учёбой может не получиться, и тем более работа во Франции может не состояться!».

– А ведь он меня немного шантажирует! Но прав, чертяка! Придётся соглашаться! В конце концов, даже если после этой годичной командировки я больше не попаду за границу и с учёбой пролечу – всё равно хорошо! А ведь мне, пожалуй, будет весьма интересно побыть в шкуре политического разведчика нашей страны! – неожиданно пронеслось в голове у аналитика.

И в результате Пётр Петрович согласился с предложением Агаянца на годичную командировку в Париж в интересах советской внешней разведки.

– «Аль! Собирайся! Мы едем на год в Париж!» – прямо с порога ошарашил Пётр жену, в этот момент читавшую письмо от друга семьи Михаила Андреевича Медведева, интересовавшегося делами молодожёнов, знакомству которых он был главным виновником.

– «Вот это да!? – не зная, радоваться ей или нет, ответила Алевтина – А почему так неожиданно? Ты ведь должен был с сентября опять учиться, только теперь в дипшколе!?».

– «Вот именно, что опять! Да ну её, к чёрту эту учёбу! Надоело! – начал, было, Пётр, но, боясь сглазить, сознался – Да нет, шучу! На этот год ещё неизвестно, попаду я или нет! А вот после командировки – гарантия!».

– «А-а! Ну, тогда хорошо! Едем!» – уже радостно согласилась она.

И у супругов Кочет началась интенсивная подготовка к срочному отъезду за границу, который намечался через две недели.

Алевтина первым делом съездила в школу и оформила срочное увольнение в связи с загранкомандировкой мужа, снявшись и с партучёта.

Директор школы Екатерина Кузьминична Осипова очень огорчилась новостью, но поняла и приняла её, пожелав, зарекомендовавшей себя хорошей учительницей, Алевтине Сергеевне через год вернуться на прежнее место работы.

Алевтина отдала все свои документы мужу, после чего тот, уже получив официальное назначение, съездил в военкомат, посетил домоуправление и отвёз все необходимые документы для оформления в отдел кадров МИДа, тоже снявшись с партучёта.

Параллельно супруги занялись подготовкой вещей и одежды.

Тут-то Алевтина была вынуждена признаться мужу о своей, давно мучавшей её, гражданской обязанности.

Оказывается ещё в прошлом году, по приезде в Москву, на неё вскоре вышел сотрудник НКВД, передавший привет от бывшего её деревенского куратора, и представившийся новым.

Раньше, во время войны, после смерти в 1944 году отца – Сергея Ивановича – в школу к ней неожиданно пришёл уполномоченный местного отдела НКВД СССР и предложил ей продолжить дело отца, в общем, став осведомителем. Алевтине очень не хотелось быть стукачом, но патриотический, партийный и дочерний долг взывали к сотрудничеству с органами НКВД. И вот теперь этот хвост потянулся за нею в Москву. Её просто передали по инстанциям из рук в руки.

И она снова была вынуждена согласиться.

Тем более, что «стучать» было не на кого – она ещё никого не знала, а учителя в школах тем более в московских, как правило, были людьми проверенными.

Мужу же она об этом сообщила только сейчас, когда на повестку дня встал вопрос их отъезда за границу.

– «Ну, и хорошо! Теперь нам точно вместе разрешат поехать во Францию! И я теперь спокоен буду, что моя жена тоже при деле…» – успокоил её Пётр Петрович, немного поёжившись от, пробежавшего по его спине, лёгкого холодка от испуга.

– Ну, надо же! Оказывается, моя жена сотрудничает с НКВД!? Мне в своё время удалось этого избежать, а ей, бедняжке, видимо не удалось! Ну, хорошо хоть, что теперь призналась! – пронеслось в голове у растерявшегося и чуть для защиты подсознательно нахохлившегося Кочета.

И действительно, Алевтине Сергеевне удивительно быстро дали разрешение на выезд за границу.

Теперь супругам предстояло несколько приодеться. К счастью хорошими знакомыми Петра Петровича были супруги Сахаровы, а Екатерина Дмитриевна занимала один из руководящих постов в Общесоюзном Доме моделей одежды на Кузнецком мосту в доме № 14. Кочету достаточно было выйти из подъезда МИДа, повернув направо, чуть спуститься вниз и перейти на другую сторону, чтобы оказаться в вотчине Екатерины Сахаровой.

Та быстро вошла в суть дела, и уже на следующий день Алевтина и её муж были одеты с иголочки, и даже несколько на западный манер. А чтобы не ставить своего однокурсника в затруднительное материальное положение Екатерина Дмитриевна подарила супругам и некоторые выставочные модели из своей коллекции, прокомментировав это:

– «Петь, я Вам дарю вот эти мои коллекции! И будем считать, что Вы теперь мои представители, модели, в Париже!».

Так что пользоваться специальным ателье для выезжающих за границу мидовских работников, также расположенном на Кузнецком мосту вблизи Дома моделей, им не пришлось.

Перед первой поездкой в Париж Петра Петровича Кочета неожиданно пригласили к высшему руководству МИДа.

– Пётр Петрович, вы только не волнуйтесь, но вас, кажется, сейчас повезут к самому товарищу Сталину – машина заказана!» – шепнул ему в приёмной Борис Фёдорович Подцероб, открывая дверь кабинета Молотова.

– «Пётр Петрович! Вас хочет видеть сам товарищ Сталин! – сразу объявил, робко вошедшему, министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов – Мы едем в Кремль!».

На выходе из МИДа к ним присоединился и Иван Иванович Агаянц.

По дороге в машине Вячеслав Михайлович напутствовал теперь своего дважды подчинённого только молча слушать вождя и не спорить, кратко и по существу отвечая на его вопросы.

– «А в основном мы будем отвечать!» – успокоил и Агаянц.

– «А подробно о ваших задачах я расскажу вам позже у себя в кабинете!» – повернулся Молотов к Кочету, внимательно разглядывая его.

– «А я вас вспомнил, и вашу забавную стенограмму! Вы меня тогда так позабавили! И не только меня! Кстати, её чтение тогда вмиг разрядило наряжённую атмосферу и всё пошло к согласию! Да, помню, помню, хотя прошло столько времени!? Не знал, что вы у меня работаете…. Не знал. Да, жаль было потерять Феликса Эдмундовича! А вы помните его?!».

– «Конечно! И Иосифа Виссарионовича тоже!» – ответил Кочет, одновременно подумав:

– А это уже интересно! А если бы знал, что бы тогда для меня изменилось? А-а? Наверняка в лучшую сторону! Эх! Телок я всё же! Сколько хороших возможностей в своей жизни упустил?!

– «Как, где? Наверно на мавзолее?!» – почему-то вдруг съязвил министр.

– «Да нет! Два раза видел и даже говорил с ним, как с вами сейчас! Но, конечно, в основном говорил Иосиф Виссарионович, а я только внимательно слушал и внимал ему!».

– «А-а! Когда же и где?!».

– «Первый раз в Серпухове – приносил ему в штаб бумаги! Я посыльным был. А второй раз здесь, в Кремле на его встрече с редакцией журнала «Красная молодёжь» – я работал в редакции. Он тогда ещё невольно моим сватом стал!».

– «Да-а?! – удивлённо протянул министр – Так не исключено, что Иосиф Виссарионович вас сейчас вспомнит! У него очень хорошая память, в том числе на лица! Впрочем, как и у меня!» – обрадовал своего коллегу Вячеслав Михайлович.

И, действительно, когда все расселись, прохаживавшийся по большому кабинету и находящийся в хорошем расположении духа вождь, попыхивая трубкой, остановился напротив сидящих на огромном кожаном диване гостей, из-за чего те дружно вскочили. Однако Сталин всех усадил обратно. Но садившегося, согласно этикету последним, Кочета он вдруг задержал жестом, подойдя к нему ближе, пристально глядя в глаза.

И только сейчас Пётр Петрович к своему удивлению увидел, что они со Сталиным практически одного роста!

Вождь народов давно подсознательно недолюбливал людей высоких, статных и красивых. С годами он стал недолюбливать, как старших товарищей и своих ровесников, слишком много знавших и помнивших из его прошлого, так и излишне молодых партийных выскочек и карьеристов.

В этом плане Пётр Петрович Кочет, по возрасту годившийся вождю в сыновья, и тоже бывший относительно небольшого роста, хотя бы в этом не раздражал Сталина.

– «А я вас помню! Середина двадцатых, журнал «Красная молодёжь»! Моя беседа с членами редакцией о задачах журнала!» – вдруг удивил всех своей памятью вождь.

– «Да, товарищ Сталин!» – не стал вдаваться в подробности несколько оробевший Кочет.

– «Садитесь, садитесь!» – указал хозяин кабинета на пустующее место между Молотовым и Агаянцем.

– Ну, вот, сижу теперь как бы между молотом и наковальней! – вдруг пронеслась в голове Кочета крамольная мысль.

Сталин задумчиво отошёл от гостей и вдруг обернулся, опять обращаясь к Кочету:

– «А мой карандаш храните?!» – вдруг спросил он.

– «Да, храню!» – покраснел оторопевший Кочет, поняв, что сейчас невольно соврал вождю, ибо уже давно позабыл про эту реликвию и теперь не помнил, где хранил её, во всяком случае, после войны её ещё не видел.

– Ну и память у него?! Надо быть настороже! – пронеслось в мозгу испугавшегося кремлёвского гостя.

Беседа началась с короткого разговора Сталина с Агаянцем, из которого Кочет с ужасом понял, что именно ему теперь предстоит частично заменить своего нового начальника на его прежнем посту в Париже.

Иосиф Виссарионович пояснил своим гостям, что придаёт большое значение развитию и улучшению отношений СССР с Францией, помощи французским коммунистам для движения их страны по социалистическому пути и последующему её отрыву от бывших западных союзников.

В то же время он предостерёг Молотова, что в компартии Франции силён дух оппортунизма и троцкизма, а у нас толком нет понимания их позиции – одна текущая информация и никакого анализа и прогноза, и что нам предстоит нелёгкая борьба с этим.

Именно для этого теперь уже Петру Петровичу Кочету, имевшую мощную и всестороннюю теоретическую и идеологическую подготовку, уже секретарю-референту посольства СССР в Париже, поручалось установить теснейший контакт с руководством французской компартии, войти к нему в доверие и постараться понять всё изнутри. Для этого его второй ипостасью становилась параллельная работа собственным корреспондентом газеты «Известия Советов депутатов трудящихся СССР» в Париже.

– «С Леонидом Фёдоровичем Ильичёвым этот вопрос согласован!» – подтвердил Агаянц, имея в виду главного редактора этой газеты.

– Надо же?! Они всё уже сделали за моей спиной! Всё согласовали! Видимо всё за меня просчитали? Ну, что ж? Надо, так надо! Поработаю! – понял Пётр Петрович.

В заключение И.В. Сталин непосредственно обратился к П.П. Кочету, одновременно прося передать свой персональный привет Жаку Дюкло.

– «Разведка – это инструмент нашей внешней политики! Товарищ Кочет, мы надеемся на Вас!» – неожиданно в конце услышал Пётр Петрович заветное и так возбуждающее многих на подвиги.

Коллеги возвращались в МИД в приподнятом настроении. Каждый был доволен по-своему и думал о своём.

Глава 2
Новоиспечённые (август 1947 – 1948 гг.)

Пётр Петрович, конечно, думал о только что состоявшейся в Кремле встрече со Сталиным и о предстоящей ему новой и интересной работе в Париже.

– Надо же? Какая у Сталина память! А ведь, сколько перед ним проходит людей, лиц, бесед и проблем?! Даже за день!? Уму непостижимо! – всё ещё восторгался он.

– А, с другой стороны, я ведь тоже всё помню: и лица, и разговоры, и дела, и обстоятельства! Даже что было вокруг! Значит у меня память не хуже!? – теперь радовался он.

Возвратившись в МИД, Кочет был вызван к Агаянцу, который провёл с ним длительную беседу, больше похожую на инструктаж, после которой Петру Петровичу стала понятна его миссия в Париже и задачи, поставленные ему руководством Комитета Информации.

Затем старший помощник министра Борис Фёдорович Подцероб вручил Петру Петровичу Кочету официальное письменное распоряжение министра иностранных дел В.М. Молотова, в котором поставленные ему конкретные задачи были завуалированы формально-бюрократической фразой:

«Предпринимать конструктивные шаги для оказания позитивного воздействия на решение некоторых вопросов за рубежом к выгоде СССР».

– Опять бюрократические подвыверты!? А если мои шаги будут восприняты руководством не как конструктивные, и толку от них не будет? И никакой выгоды СССР не получит!? Тогда, стало быть, скажут, что я не справился?! Ну, ладно! Как говорится: поживём, увидим, посмотрим! – рассуждал новоиспечённый политический разведчик.

Сообщив об отъезде брату и Лизе по телефону, дома возбуждённый Пётр рассказал жене о встрече со Сталиным. И Алевтина обрадовалась такому вниманию к её мужу, тем более со стороны самого вождя.

И начались у них непосредственные сборы в дорогу. Пётр объявил соседям о своём отъезде вместе с супругой в загранкомандировку, и об опечатывании домоуправлением его комнаты на годичный срок.

И рано утром в субботу 23 августа на новеньком автомобиле «Москвич-400», предоставленным министерством, они выехали от дома в аэропорт «Внуково», откуда на самолёте Ли-2П в числе двух десятков других пассажиров вылетели сначала до Берлина, а потом и до Парижа.

Услышав в самолёте, что они пересекли государственную границу СССР и теперь летят над Польшей, Пётр Петрович встрепенулся и взглянул в квадратный иллюминатор. Но за низкими и редкими облаками земли почти не было видно.

– Надо же!? Я сейчас лечу над своей родиной! Может даже над родными Пилипками? А отец и вся его семья смотрят на небо и видят мой самолёт? – оживился он, тут же вспомнив о взятых с собой в Париж двух письмах от родных с родины.

И Пётр Петрович решил ещё раз перечитать их.

В первом письме, наконец, полученном от отца в конце марта 1947 года, Пётр Васильевич сообщал, что письмо от него он получил и обрадовался ему, особенно первым его строкам. Но сразу ответить не мог, так как всю зиму проболел и фактически провёл её в кровати, отчего очень ослаб. Он считал, что его сначала подкосила весть о недавно установленной гибели в 1940 году семнадцатилетнего сына Дмитрия. А добила – смерть во время родов его двадцатисемилетней дочери Паши в декабре 1945 года. С вдовцом Фёдором Монаховичем остались трое детей-погодков от двух лет до новорождённого. Поэтому он выражал озабоченность неудачной беременностью Алевтины и отсутствием писем от Бориса, семье которого просил передать привет. Пётр Васильевич предполагал, что жизнь его уже кончается и выражал желание увидеться ещё хотя бы разок.

А в начале апреля Пётр получил ещё одно письмо из Пилипок, но на этот раз написанное другой рукой.

– Ну, всё! Отец наверно умер?! – молниеносно пронеслось тогда в его голове, сразу от страха бросив в пот.

Но нет! В письме сначала сообщалось о получении ответа от Петра на предыдущее письмо из Пилипок и благодарность за него. Из первых строк Пётр Петрович узнал, что все живы и здоровы, но отец всё ещё слаб, однако стал выходить во двор под яркое солнце. Зима у них была небывало суровая, даже с сорокоградусным морозом. Но зато было много снега. Сугробы намело до полутора метров высотой, что теперь привело к разливу реки и к затоплениям. Петра поздравляли с новой семьёй и с Пасхой, и просили передать поздравления семье Бориса. Сообщали, что у них всё спокойно, но за 45 километров западнее от них на деревни и города нападали бандиты Миколайчика – пособники недобитых буржуев. Петра больше всего обрадовало сообщение, что даже в его родной деревне Пилипки была создана ячейка Польской партии рабочих, в которую вступили двадцать два жителя их деревни. Такое же было и в других деревнях. Но всем их деревенским делам мешала партия Миколайчика, которой, по их мнению, скоро будет «пи…ец». Далее в письме сообщалось, что дом они ещё не построили и для этого им надо будет продать осенью кабана на мясо, откормив его пудов на пятнадцать, и может ещё и две коровы и какие-нибудь вещи для покупки леса или готового дома. При этом всё равно у них останется полуторагодовалый бычок, тёлка, телёнок, три здоровенных свиньи, почти два десятка овец, одна лошадь и полтора десятка кур. Петра просили прислать фотографии свои, жены, дочери и членов семьи Бориса. А в заключение автор письма – зять Иван Кучинский – передавал привет от отца и матери, самого младшего брата Николая, теперь единственной сестры Любови, её сына Александра и дочери Зинаиды.

Тогда, в первых числах апреля, Петра охватила жуткая тоска от потери единокровных брата и сестры. И на будущее Николая, с которым он виделся и общался в 1940 году в Пилипках, они тогда вместе строили большие планы.

А красавицу сестру Пашу он, со своих четырнадцати лет, три года нянчил ещё в Серпухове и потом в 1940 году принимал её в Москве.

И сейчас П.П. Кочет заново переживал потери своих близких, словно их души, висевшие над родными полями и лесами, над их общей родиной, сейчас были рядом с ним, за бортом самолёта. От набежавшего на атеиста страха, он даже поёжился.

– Так они, что? Зовут меня?! И я, и все мы сейчас погибнем в авиакатастрофе?! – невольно пронеслось в его расстроенной голове.

– Не может быть! Это чертовщина какая-то! – отогнал он от себя страшную мысль, украдкой покосившись на жену.

– Да-а! Бедные женщины! Они страдают больше нас, мужиков! Опять же, у Аленьки был выкидыш! Надо будет мне повнимательней быть к ней! – повернулся он с ласковым взором к страдающей жене.

Хотя оба супруга летели впервые в жизни, но в отличие от мужа, Алевтина переносила полёт с трудом. От тошноты её спасала лишь вода, но не всегда.

Однако всё когда-нибудь кончается. И почти через одиннадцать часов после взлёта в Москве и обеда в Берлине, от которого Алевтина вынужденно отказалась, их самолёт приземлился в аэропорту Ле Бурже.

Оттуда супругов Кочет и ещё двух пассажиров их самолёта повезли в южном направлении в центр столицы Франции. Но натерпевшаяся в самолёте Алевтина всё ещё страдала от укачивания, но теперь ещё и в автомобиле.

– «Петь, но я больше самолёт не выдержу! Меня даже в машине укачивает!?» – пожаловалась она мужу после остановки, выйдя из автомобиля бледной и с весьма кислым выражением лица.

– «Так это будет не скоро! А ты видела, какая красота по дороге?!» – спросил, успокаивая и отвлекая Алевтину от дурных ощущений, Пётр Петрович.

– «Нет! Не до того было! Я в окно почти не смотрела – боялась, что опять вырвет по дороге!» – несколько раз глубоко и с наслаждением вздохнула она тёплый городской воздух, наконец, продышавшись.

Их маршрут завершился в Почётном дворе дома 79 на улице Гренель VII-го округа Парижа – особняка советского посольства во Франции, бывшего таковым с небольшими перерывами на революцию и войны, почти восемьдесят четыре года.

Посольство размещалось в старинном особняке XVIII-ro века под названием «Отель д Эстре», расположенном в аристократическом квартале Сен-Жермен.

С улицы за парадными воротами посольства размещался Почётный двор. По бокам к центральному зданию особняка примыкали два служебных флигеля, а сзади был разбит живописный сад, спланированный во французском стиле, которому присущи симметрия, и геометрические формы, соответствующие идее подчинения природы человеку.

Сам особняк с застеклённым навесом над парадным входом, сделанным уже в конце XIX-го века, был построен в стиле классицизма.

А его интерьер соответствовал стилю Второй французской империи середине прошлого века – имелось множество резных позолоченных украшений, огромных зеркал, хрустальных люстр, бархатных портьер, антикварной мебели в основном в стиле Людовика XVI-ro, и старинных картин. Картины русских художников XIX-го века, из которых Пётр Петрович узнал лишь Айвазовского, висели в зелёном салоне посольства.

Этот особняк был куплен русским правительством в декабре 1863 года, и до революции в нём размещалось посольство царской России. В 1896 году в нём останавливался последний русский император Николай II-ой, приезжавший в Париж на торжественную закладку моста «Александр III-ий» через Сену.

Советский посол во Франции ещё с 1940 года, сменивший на этом посту Якова Захаровича Сурица, Александр Ефремович Богомолов, бывший старше Кочета на пять лет, пришёл в НКИД в 1939 году с должности инструктора отдела руководящих работников партийных органов ЦК ВКП(б), на которой работал с 1938 года. До этого он был доцентом и заведовал кафедрами диалектического и исторического материализма МГУ и Всесоюзного института кожевенной промышленности.

Поначалу, ещё в 1939 – 1940 годах, хоть и недолго он был заведующим 1-ым Западным отделом НКИД СССР, и хорошо знал референта Петра Петровича Кочета, частенько обращаясь к нему за профессиональным советом по Франции. Поэтому их встреча получилась душевной.

– «Пётр Петрович! А ведь это я просил прислать вас сюда!» – обрадовал он Кочета при первой их встрече.

– Ну, надо же?! Так что же получилось? Сначала, видимо, Гусев и Подцероб пропихнули меня на языковые курсы к военным переводчикам! А потом Богомолов с помощью Агаянца заполучил меня сюда! Прекрасно! – обрадовался Пётр Петрович.

После плотного и даже праздничного позднего ужина, на котором Алевтина Сергеевна узнала, что тоже будет работать и даже почти по своей специальности – в библиотеке особняка, вновь испечённым сотрудникам посольства отвели комнату в его западном флигеле.

Сытые, довольные, но уставшие от долгой дороги и эмоций, первую ночь в Париже они спали долго.

Воскресенье супруги провели в знакомстве с сотрудниками и службами посольства, распорядком их работы и планировкой особняка с флигелями. Однако в некоторые специальные служебные помещения вход им был закрыт.

– А интересно!? Что же всё-таки там находится? Насколько были обоснованы слухи об этих помещениях? – раздумывал Кочет.

И действительно, ещё перед войной в Москве ходили разные слухи о тайных комнатах советского посольства в Париже.

Считалось, что в одном из полностью изолированных боковых флигелей особняка находись служебные помещения ОГПУ, используемые им для разведывательной и подрывной деятельности.

По слухам, они были хорошо защищены от несанкционированного проникновения и оборудованы новейшей техникой, в том числе для пыток и убийств. Причём перечень этих специальных инструментов и инвентаря, помимо оружия разных систем и назначения, варьировался в зависимости от знаний и воображений рассказчиков.

Именно с этими помещениями иностранные репортёры связывали исчезновение в Париже лидеров русской белой эмиграции и антисоветской оппозиции, в частности генералов Кутепова и Миллера.

С одной стороны, для придания большей правдоподобности, а с другой стороны, для подчёркивания всесильности всемогущего ОГПУ и объяснения отсутствия реакции советского руководства, в этих слухах подчёркивалось, что всё это происходило за спиной Валериана Савельевича Довгалевского, бывшего советским полпредом в Париже с 1927 по 1934 год. При этом сюда приплетались, как соучастники, и французские коммунисты.

А во время оккупации Парижа немцы добавили в эти слухи своего гебельского перца, обнаружив, якобы, их доказательство, приведя пикантные подробности невольно из опыта своего гестапо.

Поэтому, по приезде в посольство, Пётр Петрович Кочет надеялся со временем выяснить и этот вопрос. И вскоре он понял, что все эти слухи, как ранее о них писал Илья Эренбург, «…распускаются для поражения воображения доверчивых кретинов!».

А разобрался он в этом вопросе с помощью завхоза посольства и своих коллег из разведки.

В первый же день Пётр Петрович и Алевтина Сергеевна познакомились со своими непосредственными начальниками и обязанностями, полдня погуляв по ближайшим улицам Парижа.

И с понедельника 25 августа Пётр Петрович уже приступил к изучению накопившихся на его столе газет, журналов и документов.

Для начала ему предстояло здесь на месте изучить послевоенную обстановку в Париже и во всей Франции. Но, в основном, место и роль ФКП во внутриполитической жизни страны, её влияние на события и граждан, на внутреннюю и внешнюю политику. Он должен был разобраться и понять истинные и возможные цели и задачи французских коммунистов и их противников, возможности ФКП, трудности и политическую обстановку, складывающуюся вокруг её деятельности, а также роль русских эмигрантов во всех этих процессах. В общем, работы предстояло много.

Для работы в среде бывших белых эмигрантов советское посольство в Париже с 1945 года начало выпускать газету «Русский патриот», в том же году переименованную в «Советский патриот». Это было связано с поднявшейся среди эмигрантов волной патриотизма, причём не только русского, но и советского.

И наше посольство открыто и тайно поддерживало это движение в условиях неустойчивой и сумбурной картины состояния чаяний русской эмиграции в послевоенном Париже.

Для поддержания этого патриотического движения советское посольство создало ещё и «Союз советских граждан» под почётным председательством самого советского посла.

Большую роль в этом союзе играл, теперь принявший советское гражданство, бывший белый офицер, французский инженер, узник Бухенвальда и Дахау, участник движения Сопротивления Игорь Александрович Кривошеин. С 1945 года он являлся председателем Содружества русских добровольцев, партизан и участников Сопротивления.

Этому способствовал «Указ Верховного Совета СССР о восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской Империи, а также лиц, утративших советское гражданство, проживающих на территории Франции», опубликованный 22 июля 1946 года в газете «Русские новости».

В этой же газете позже было напечатано, что и философ Николай Александрович Бердяев считает патриотическим долгом взятие советского паспорта. И многие бывшие эмигранты теперь считали, что отказ от борьбы с советской властью – есть их путь сближения с родиной.

В свои первые рабочие дни, просмотрев все возможные французские газеты и войдя в курс текущей французской жизни, Пётр Петрович отправил в «Известия» пару коротких заметок, тем обозначив начало работы нового собственного корреспондента газеты в Париже.

Сообщать же что-либо по линии разведки было ещё рано. Ведь аналитическая работа не терпит суеты. Ибо аналитики разведки всегда стремятся выявлять лишь объективную обусловленность процессов, явлений и событий, стремясь увидеть их место в более широкой панораме, при этом факты рассматривать не в статике, а в динамике.

Поэтому теперь П.П. Кочет приступил к изучению самой новейшей истории Франции, её внутриполитической жизни.

А для начала личного знакомства с французскими коммунистами он был представлен в качестве собкора «Известий» редактору их газеты «Юманите» Жоржу Коньо.

От посольства до редакции его подбросили на посольской автомашине, высадив у перекрёстка бульвара и улицы Монмартр. Дальше он шёл пешком.

Редакция и типография рабочей газеты «Юманите», в 1947 году издающейся уже тиражом до четырёхсот тысяч экземпляров, находилась в старинном мрачном доме на бульваре Пуассоньер коммуны Сен-Дени II-го округа Парижа.

Директором газеты уже давно был один из бывших руководителей Коминтерна, депутат Национального собрания Франции, семидесяти семилетний Марсель Кашен. Его заместителем недавно стал член первого и второго Учредительного собрания Франции Этьенн Фажон.

Ну, а главным редактором был тоже депутат Национального собрания Франции – философ-марксист, публицист и политический деятель Жорж Коньо, внешне напомнивший Петру Петровичу его брата Бориса и бывший ровесником того.

С первой же совместной беседы, прошедшей неподалёку в кафе «Брабан», в котором ещё Эмиль Золя собирал писателей французской натуралистической школы, Жорж и Пётр вызвали друг у друга уважение и взаимную симпатию, пожелав и в дальнейшем периодически встречаться и обмениваться информацией и мнениями о французских событиях.

После этого Кочет решил пешком прогуляться через центр Парижа до советского посольства, в ближайшем киоске купив карту Парижа.

Бульвар Пуассоньер, названый так в честь пути доставки рыбы с северо-запада Франции в Париж, предстал ему весьма оживлённым местом торговли. Он дошёл до дома № 1, в котором размещался, построенный ещё до войны и на американский манер огромный кинотеатр «Рекс», даже москвича поразивший своим размером. Это был даже не кинотеатр, а целый дворец кино и оказался самым крупным в Париже. Кинотеатр стоял на углу и имел очень высокую, до 50 метров, угловую башню с вращающимися буквами.

И Пётр Петрович, задрав голову вверх, сфотографировал его ФЭДом.

Более того, он не удержался и сходил на киносеанс, больше желая увидеть не фильм, а интерьер кинотеатра. Внутри храма кино оказалось не только фойе, но и гардеробные. Более того, там были и буфеты, а скорее бары. Внутренняя отделка изобиловала фресками, картинами и даже вазонами с цветами, стоявшими в неглубоких стенных нишах.

– Даже шикарнее, чем наши лучшие театры! Да-а! По размерам и отделке фойе он превосходит все известные мне в Москве! – понял он.

Купив билет подешевле, он оказался на последних рядах огромного балкона, но в середине.

Зрительный зал тоже поражал воображение. Он явно был приспособлен не только для показа кинофильмов, но и для концертов, театральных представлений, и других торжественных мероприятий.

Своды потолка большого зрительного зала были украшены звездами, мерцающими почти на тридцатиметровой высоте.

Стены зала были декорированы барельефами с античными сюжетами.

Кресла на всех трёх ярусах зала были по-видимому удобны и обтянуты красной кожей.

Большой экран размещался за большой сценой под светящейся аркой. Залюбовавшись интерьером, Пётр Петрович чуть было не успел сделать фото на память в гаснущем свете зрительного зала.

И тут же фильм «Барбизонское искушение» поглотил всё его внимание.

После кино Пётр Петрович свернул направо с бульвара Пуассоньер на одноимённую улицу и по ней направился сначала на юго-восток. Перейдя через улицу Клери и дойдя до улицы д Абукир, он опять свернул направо и пошёл по этой улице в южном направлении к центру Парижа. Дойдя до площади де Виктуар с памятником Людовику XIV-му, далее он прошёл по улице Круа де Пети Шан. Сделав зигзаг по улицам Сен-Оноре и де Маранго, он неожиданно оказался напротив Лувра.

– Ах, вот он, знаменитый Лувр! Карта не подвела! Ну и красотища! – обрадовался новоиспечённый парижанин.

– Надо будет сюда обязательно Алю сводить! – твёрдо решил Пётр Петрович.

Повернув направо на улицу де Риволи, он пошёл дальше, продолжая созерцать Лувр и его музей Пале-Рояль, но уже справа от себя.

Подходя к перекрёстку, он ещё издали увидел впереди слева признаки парка. А подойдя ближе, неожиданно справа по ходу он узнал стоящую на небольшой площади видимо некогда позолоченную конную статую Жанны д’Арк. И Кочет не удержался, сфотографировав её своим ФЭДом.

Однако уже подуставший и разгорячённый он свернул налево, мечтая временно укрыться от солнца в тени деревьев парка, оказавшегося садом Тюильри. Пётр Петрович поначалу углубился в его аллеи. Но, посмотрев время на часах, поспешил на выход к Сене.

– Надо будет Алю и сюда сводить! – лишь решил он.

Пройдя по мосту Руаяль через Сену, он продолжил свой путь по улице дю Бак, пересёк, под острым углом почти соединяющиеся, бульвары Сен-Жермен и Распайль, и вскоре свернул направо на уже знакомую улицу Гренель. На эту неспешную прогулку он потратил около полутора часов.

Отобедав, Кочет окунулся в бумаги, продолжая изучать внутриполитическую обстановку в стране, сложившуюся до его приезда.

Его внимание привлекла заметка, что, из-за снижения правительством 27 августа нормы хлеба до 200 грамм в сутки на человека, произошли беспорядки в городах Верден и Ле-Ман.

– Так наверно именно из-за нехватки зерна во Франции мы им поставили своё!? Интересно, а что было до этого? – поднял он стопку старых газет, вчитываясь в июньские новости.

Ещё в мае 1947 года объявили забастовку 30 тысяч рабочих завода Рено. Но бастовали не только рабочие, но и служащие.

С 19 июня по 2 июля также бастовало 120 тысяч банковских служащих. В результате этой забастовки было потеряно 1.200 тысяч рабочих дней.

А с 25 июня по 1 июля развернулась забастовка шахтёров, в которой участвовало 275 тысяч человек. Начавшись на севере Франции, она затем охватила и другие угольные бассейны страны. В результате её угольная промышленность потеряла 620 тысяч рабочих дней.

С 6 по 12 июля происходила уже и всеобщая забастовка железнодорожников, в которой участвовало 483 тысяч работников. Эта забастовка привела к потере ещё 3.864 тысяч рабочих дней.

Только из-за этих трёх забастовок было потеряно 5.684 тысячи рабочих дней. Но ведь были и другие забастовки.

Если ещё в 1946 году среднемесячное количество участников забастовок составляло 15 тысяч бастующих с общим количеством 32.200 потерянных рабочих дней, то за первые 7 месяцев 1947 года среднемесячное количество бастующих возросло до 239.100 человек, а количество потерянных рабочих дней – до 6.416.400.

Только в одном июне 1947 года забастовочным движением было охвачено 1.115 тысяч рабочих.

А причиной их явилось, происшедшее ещё три месяца назад, повышение цен в стране на тридцать процентов. При этом номинальная зарплата возросла лишь на одиннадцать процентов. Пришедшее к власти в январе этого года правительство социалиста Рамадье обещало провести пересмотр заработной платы ещё в апреле, но отложило исполнение своих обещаний сначала на июнь, а потом и на декабрь 1947 года.

– И так, с ростом забастовочного движения и с причинами этого роста пока вроде ясно!? А что этому предшествовало? Что мы здесь имеем? – размышлял аналитик, вновь углубляясь в первоисточники.

Усиление сопротивления фашистским оккупантам и рост авторитета СССР привели, как к росту сочувствующих ФКП, так и непосредственно к росту числа её членов.

Представительство коммунистов в Национальном собрании Франции возросло с 15,3 % в 1936 году до 26,2 % в 1945 году и до 28,3 % в 1946 году.

Это естественно привело и к росту количества депутатов коммунистов в Национальном собрании за те же годы с 72-х до 159-и, и до 182-х из 586.

– Отлично! Как же французские товарищи добились этого? Посмотрим, что сделало их руководство к десятому съезду партии?! Что тут в июне сорок пятого говорил товарищ Морис Торез в своём отчётном, а по существу в программном докладе «За свободную, демократическую и независимую Францию!»? – взял быка за рога Кочет.

Внимательно прочитав доклад, Пётр Петрович подчеркнул для себя некоторые на данный момент особо важные места.

Из доклада Генсека французской компартии вытекало понимание того, что после освобождения страны народные массы стремились к созданию новой демократической Франции. И благодаря упорной борьбе всех демократических сил на этом пути под руководством ФКП в первые годы были достигнуты некоторые успехи.

Однако между демократическими силами французского народа и силами реакции развернулась борьба по двум основным вопросам.

Первый вопрос был о выработке новой Конституции страны.

А второй вопрос касался восстановления народного хозяйства.

Для выхода из современного экономического и политического кризиса в стране компартией предлагалось завоевать доверие рабочих и доверие всего народа. После чего вступить на путь, указанный народом на последних муниципальных выборах. А это означает проведение в жизнь во всех областях требований программы, выработанной Национальным советом Сопротивления ещё в период подполья.

Но самым первым условием возрождения Франции должна являться полная ликвидация духа, методов и институтов вишизма.

Для этого необходимо уничтожить управляющую экономикой бюрократию, действующую в интересах крупного капитала.

В соответствии с программой Национального совета Сопротивления, требований социалистов и коммунистов, подавляющего большинства народа предлагалось немедленно приступить к подлинной национализации, которая должна обеспечить развитие промышленности и экономический подъём. При этом необходимо взять под защиту средние и мелкие предприятия, крестьян, всех мелких производителей и потребителей.

И X-ый съезд ФКП, проходивший в Париже с 26 по 30 июня 1945 года, в связи с этими задачами наметил конкретную программу действий, отвечавшую интересам рабочего класса, трудового крестьянства, прогрессивной интеллигенции, мелкой буржуазии городов и населения колоний, т. е. проводить в жизнь программу движения Сопротивления.

И Пётр Петрович Кочет в принципе согласился с этими положениями.

Ведь после освобождения Франции в 1944 году компартия наряду с другими группами Сопротивления вошла в правительство Шарля де Голля. В период 1944 – 1947 годов коммунисты, действуя совместно с социалистами, добились принятия ряда важных прогрессивных актов, в частности демократической Конституции 1946 года, социально ориентированного законодательства, национализации некоторых банков и ряда крупных промышленных предприятий, став популярной политической силой.

К концу 1945 года количество членов компартии выросло до полумиллиона. И на выборах в ноябре 1946 года ФКП получила наибольшее число голосов, хоть и не на много, но всё же опередив Французскую секцию Рабочего интернационала (СФИО) и христианско-демократическое Народное республиканское движение (МРП).

В итоге рост количества членов партии и её избирательные успехи привели некоторых аналитиков к предположению, что власть коммунистов во Франции неизбежна.

К такому же выводу пока склонялся и аналитик советского посольства в Париже Пётр Петрович Кочет, а также аналитики спецслужб западных стран, прежде всего США.

И США начали действовать. Согласно «Плану Маршалла» американские империалисты и связанные с ними реакционные круги Франции давно требовали и добивались исключения коммунистов из правительства.

И когда к весне 1947 года, из-за отставания роста зарплаты от роста цен во Франции резко ухудшилось положение трудящихся, приведшее 25 апреля к началу забастовок, премьер-министр социалист Поль Рамадье отказался удовлетворить требования трудящихся, поставив на 4 мая в Национальном собрании вопрос о доверии правительству. А когда коммунисты естественно проголосовали против доверия, Рамадье воспользовался этим и под предлогом нарушения ими «министерской солидарности» предложил исключить их из правительства, опубликовав соответствующее коммюнике.

И Национальный Совет французской секции Рабочего интернационала небольшим большинством голосов одобрил это решение

– Ну, надо же?! У самих французских рабочих нет единого мнения по этому вопросу! Оппортунизмом тут попахивает! И этот, Рамадье, ещё всё это обрёк в наглую и лицемерную форму, поблагодарив коммунистов за проделанную работу!? – возмущался Кочет.

– Недаром ФКП осудила такую политику, назвав правительство инструментом американского империализма! – согласился он.

– Надо будет обсудить это с редакцией Юманите! – решил Кочет.

И случай вскоре представился. Через несколько дней Пёт Петрович повторил свой визит. На этот раз он ожидал приёма в большом вестибюле, разглядывая множество висевших по стенам фотографий и любуясь красными рыбками в аквариуме, резвящимися от прикосновения его руки к стеклу. Неожиданно к нему вышла миловидная девушка и предложила чаю, но гость вежливо и удивлённо отказался.

– «Мсье, как любая газета мы поим чаем всех, кто к нам приходит!» – лукаво улыбнулась она, унося прочь поднос с горячим чаем.

Чуть позже к нему вышел один из редакторов газеты – моложавый и обаятельный Пьер Куртад, уже известный журналист и писатель, выпустивший в прошлом году сборник новелл «Обстоятельства», пригласив гостя в свой кабинет. Но теперь беседа коснулась исключительно газеты «Юманите». В ходе рассказа Пьера Куртада Пётр Петрович освежил свои знания и узнал кое-что новое для себя.

Газета Юманите была основана в 1904 году Жаном Жоресом, через десять лет убитым реакционным фанатиком. Но и сейчас находятся фашиствующие фанатики, бросающие камни в окна редакции и избивающие активистов газеты. Они даже пытались подложить бомбу, чтобы взорвать типографию.

Да и власть всё время пытается законными способами воздействовать на редакцию коммунистической газеты, присылая префектов полиции наложить большой штраф за недозволенную статью или карикатуру.

Часто бывали и случаи, когда уже из свёрстанной полосы газеты цензоры изымали неугодный властям материал, и газета выходила с белыми пустотами.

– «Но от всех бед нас спасает любовь французов к своей газете и их помощь нам!» – успокоил гостя Пьер Куртад.

А, поскольку редакция и типография газеты располагались вблизи пролетарского района Сен-Дени, то эта помощь частенько бывала своевременной и действенной.

В свою очередь Пётр Петрович рассказал Пьеру Куртаду о газете «Известия» и других центральных газетах, но больше о Москве. И тот слушал собеседника с большим вниманием и заинтересованностью, пообещав настойчивому московскому гостю обязательно познакомить его с Морисом Торезом и Жаком Дюкло.

И долгожданное знакомство, на котором настаивали руководители Кочета из КП, состоялось в конце сентября. К тому времени Жак Дюкло уже был в Париже, вернувшись из Польши, где он участвовал в информационном совещании представителей некоторых компартий в городе Шклярска-Поремба. В результате этого совещания 22 сентября было создано Информационное бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ). Его задачей был обмен информацией и координация деятельности компартий СССР, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, Чехословакии, Югославии, Франции и Италии.

– Хорошо, что Коминформ создали! И как вовремя это произошло!? Мне весьма на руку! – перед предстоящей встречей радовался Кочет.

Готовясь к ней, Пётр Петрович проанализировал события, происшедшие за сентябрь во Франции. Из значимых событий он выделил лишь одно – принятие 20 сентября Национальным собранием Франции закона об «Органическом статуте Алжира». Закон провозглашал французский Алжир «Группой французских департаментов», с предоставлением их населению всех прав французских граждан. При этом, для обсуждения бюджета колонии, были учреждены Правительственный совет и Алжирское собрание.

По звонку из редакции Юманите Пётр Петрович прибыл в неё точно в назначенное время. Однако Жак Дюкло видимо уже давно был там. С его биографией и чертами характера Кочета в своё время ознакомил сам Агаянц.

Жак Дюкло, родившийся на юге Франции в семье плотника и швеи, был почти на восемь лет старше Петра Кочета. Отучился он лишь в начальной сельской школе, в 12 лет став учеником пекаря. Участвуя в Первой мировой войне, был ранен под Верденом и попал в немецкий плен.

Вернувшись во Францию, он вместе с Анри Барбюсом и Полем Вайяном-Кутюрье создал Республиканскую ассоциацию бывших фронтовиков. А в 1920 году Ж. Дюкло стал членом ФКП.

Работая до 1924 года шеф-кондитером и посещая первую школу партийных кадров ФКП, он стал активистом профсоюзного движения. И в 1925 – 1929 годах уже работал секретарём профсоюза кондитеров.

С 1926 года Ж. Дюкло стал членом ЦК, ас 1931 – членом Политбюро ЦК ФКП и секретарём, занимая этот пост и по сей день.

Также в 1926 году он стал депутатом Национального собрания Франции, обойдя на выборах известного политика Поля Рейно.

Депутатом Национального собрания Жак Дюкло был в 1926 – 1932, 1936 – 1939 годах и с 1945 года, возглавляя в нём коммунистическую фракцию. В 1928 году был арестован, но вскоре освобождён.

В 1932 – 1936 годах Дюкло работал на руководящих должностях концерна Ситроен.

На VII-ом конгрессе Коминтерна в 1935 году он был избран членом его Исполкома.

А с 1936 по 1938 год был вице-председателем палаты депутатов.

После запрещения ФКП в августе 1939 года Дюкло перешёл на нелегальное положение. А в 1940 году был заочно приговорён к пяти годам тюрьмы.

Но главное, и это было подчёркнуто руководством П.П. Кочета, было то, что с 1936 года Жак Дюкло был главным идеологом ФКП. Во время Гражданской войны в Испании он был идеологическим консультантом республиканцев, а во время Второй мировой войны – одним из руководителей Движения Сопротивления, координируя подпольную деятельность ФКП в годы оккупации.

В 1944 году Дюкло принял активное участие в подготовке парижского восстания. Кроме того, в 1945 – 1946 годах он был вице-председателем Учредительного собрания Франции.

Жак Дюкло был участником Коминтерна и теперь Коминформа, хорошо относился к нашей стране, в идеологии активно проводя линию И.В.Сталина, с которым лично познакомился в Москве ещё в 1928 году. Поэтому П.П. Кочет мог спокойно рассчитывать на его понимание и поддержку.

Потому в первые же минуты беседы Пётр Петрович рассказал Жаку Дюкло о своей партийной миссии в Париже, объяснив, что работает корреспондентом газеты «Известия» лишь для прикрытия.

Кочет также объяснил Дюкло, что имеет личное задание от самого Сталина, кстати, передававшего привет своему французскому товарищу, – на месте и из первоисточников выяснить трудности в деятельности компартии Франции, необходимость и возможность чем-либо помочь ей.

И это сразу же расположило собеседника для откровений, кратко изложившего тезисы из своего доклада на прошедшем совещании.

За последние месяцы внутриполитическое положение во Франции изменилось в сторону усиления наступления реакционных сил против рабочего класса и демократии.

Об этом говорят следующие факты:

– коммунисты были устранены из правительства;

– ухудшились условия жизни трудящихся;

– восстановление Франции саботируется с целью помочь американским империалистам прибрать к рукам экономику страны;

– проводится политика систематического повышения цен;

– во внешней политике Франция примкнула к западному блоку;

– правительство продолжает политику колониальных войн;

– проявилась и усиливается тенденция превращения страны в сателлита англо-саксов;

– в стране растёт беспокойство и недовольство трудящихся, вызывающее в среде рабочего класса широкое массовое движение протеста.

Ознакомившись с тезисами, Кочет спросил:

– «А вы можете рассказать мне подробнее, как коммунистов отрешили от власти? О том, что не попало в прессу?».

– «Да, есть одна тонкость, вернее уловка Рамадье и наша ошибка! И мы в эмоциях попались на неё! Когда эксперимент Блюма по снижению цен провалился, Всеобщая конфедерация труда выступила за введение в стране премиальной оплаты труда во всех отраслях промышленности. Это должно было привести к увеличению фактической заработной платы рабочих! И это предложение ВКТ соответствовало требованиям многих крупных профсоюзов. А Рамадье воспротивился этим требованиям! А мы возмутились и проголосовали за недоверие ему! Ну, а дальше вы знаете!?».

– «Так получается, что Рамадье использовал вопрос о премиальной оплате в качестве предлога для устранения коммунистов из правительства? Из-за такой мелочи?» – удивился Кочет.

– «Да! Но мы должны были тогда делать упор не на это! Предлог не важен! Важна сама суть! Мы ошиблись! Упор надо было делать не на предлоге, а на глубоких причинах этой политики! На вмешательстве американцев во внутриполитическую жизнь Франции!» – самокритично закончил Дюкло.

– «Да! Надо было всё это просчитать и действовать хитрее! Но, с другой стороны, рабочие могли бы не понять вас! И наверняка так бы и было! Обвинили бы вас в предательстве их интересов! Однако империалисты отомстили вам и за вашу антиколониальную политику!?» – продемонстрировал Кочет свои аналитические способности.

– «Скорее всего!» – согласился Дюкло.

– «Вам надо менять тактику! Тем более сейчас! А ваша якобы ошибка таковой вовсе не является! Ведь вы действовали по ситуации! А теперь этот вроде бы минус надо использовать к своей пользе, превратив в плюс! Это же, как в любой игре!? Вы теперь свободны от власти и можете сосредоточиться на борьбе с нею за улучшение жизни рабочих, усиливая натиск на, теперь уже фактически буржуазную, или, как минимум, предательскую власть! У вас теперь развязаны руки! Мне кажется, что именно сейчас нужно усилить стачечное движение, делая его массовым, вовлекая в него всё новые слои трудящихся! Как у нас говорят, ковать железо, пока горячо! И я уверен, что моя партия, моя страна, весь советский народ, да и всё прогрессивное человечество всесторонне поддержат вас!» – вошёл во вкус Кочет.

Они беседовали ещё долго. При этом Пётр Петрович старался лишь получать информацию и больше не давить на собеседника.

– «Пьер, а с вами приятно было побеседовать! Вы правильно и быстро ориентируетесь в нашей внутриполитической обстановке, анализируете, высказываете дельные предложения! Я как-нибудь устрою вам встречу с Морисом!» – окончил разговор главный идеолог французских коммунистов, вместе с посланником Сталина выходя из дверей кабинета директора газеты.

И речь шла, безусловно, о генеральном секретаре Французской компартии ещё с 1930 года Морисе Торезе.

Будучи ровесником века, родившийся на севере Франции в семье шахтёра, Морис Торез поначалу тоже работал шахтёром. В марте 1919 года он вступил в Социалистическую партию Франции, активно участвуя в борьбе за её присоединение к Коминтерну.

В 1920 году вступил в ФКП, после чего неоднократно арестовывался.

А с 1930 года стал Генеральным секретарём ФКП и был им до сего времени. В 1932 и в 1936 годах он избирался в Палату депутатов, В том же году участвовал в создании Народного фронта и поддержал правительство Леона Блюма.

Накануне Второй мировой войны Торез вёл активную антифашистскую деятельность. После запрета компартии в 1939 году его в феврале 1940 года лишили гражданства и отправили служить в армию.

Но с началом боевых действий Морису Торезу удалось бежать в СССР. Однако за дезертирство он был заочно осуждён во Франции и приговорён к смертной казни.

Находясь в СССР, он продолжил свою политическую деятельность, ещё в 1940 году подписав манифест, призывающий французский народ к созданию движения Сопротивления с целью отпора немецкой агрессии.

После освобождения Франции в 1944 году Шарль де Голль подписал указ о помиловании Мориса Тореза.

Вернувшись на родину в ноябре того же года, он продолжил свою политическую деятельность и на следующий год был восстановлен в гражданстве. В этом же 1945 году Морис Торез, в качестве депутата от Народного фронта, созданного коммунистами совместно с социалистами, был избран в Национальное собрание Франции. Более того, он вошёл в правительство де Голля в качестве государственного министра, в 1946 – 1947 годах даже занимая пост вице-премьера французского правительства.

И всё это Пётр Петрович узнал ещё в Москве от Агаянца, вводившего его в курс французских дел.

Распрощавшись с Жаком Дюкло, Пётр Кочет задержался с подошедшим к нему хозяином кабинета – легендарным Марселем Кашеном, который тактично отсутствовал на их беседе.

Тот ещё с 1912 года по 1918 год проработал Главным редактором Юманите, и с тех пор был её директором. Поэтому двум газетчикам – бывшему и настоящему – было о чём сейчас поговорить.

Марсель Кашен был самым старшим из всех руководителей французской компартии и годился Кочету в отцы.

Он родился ещё в 1869 году в Бретани, окончил университет в Бордо и там же преподавал философию. В 1991 году вступил в рабочую партию, руководимую Жюлем Гедом и Полем Лафаргом, с которым был знаком лично. Возглавлял департаментскую организацию партии и её газету «Социалист Жиронды». В 1904 году участвовал в Амстердамском конгрессе Второго интернационала. С 1905 по 1920 годы был одним из руководителей французской секции социалистического интернационала. Будучи сторонником марксистского направления во французском рабочем движении, в 1907 и в 1912 годах он участвовал, соответственно, в Штутгартском и Базельском конгрессах Второго Интернационала.

В 1912 году Марсель Кашен сменил умершего Поля Лафарга на посту редактора газеты Юманите, а с октября 1918 стал её директором, коим был и по сей день.

С 1914 по 1933 год и с 1935 года по настоящее время Кашен был депутатом парламента. Будучи членом комиссии по иностранным делам в годы Первой мировой войны выступал с социал-шовинистических позиций, поддерживая войну.

После Февральской революции Марсель Кашен приезжал в Россию для переговоров с Временным правительством и Петроградским советом. В 1920 году присутствовал на II-ом конгрессе Коминтерна в Москве, где неоднократно встречался с В.И. Лениным. Выступал во французском парламенте и в печати за признание Советской России и против иностранной интервенции.

Сыграл ведущую роль в создании Французской компартии. Именно его резолюция о создании ФКП после его же многомесячной борьбы за присоединение СФИО к Коминтерну и была прията. Марсель Кашен сразу вошёл в состав руководства ФКП, до сих пор являясь бессменным членом её ЦК и Политбюро.

Кроме того, ещё в 1924 – 1943 годах он был членом Исполкома Коминтерна, а затем членом его Президиума, участвуя в 4-ом, 6-ом и 7-ом конгрессах Коминтерна.

В 1934 – 1938 годах сыграл значительную роль в организации Народного фронта во Франции, выступал в защиту республиканцев и за укрепление дружбы с СССР.

Во время Второй мировой войны, находясь на нелегальном положении, участвовал в Движении Сопротивления

И Пётр Петрович Кочет давно знал, что Марсель Кашен всегда был верным другом СССР.

– «А я давно вас знаю и слежу за вашей деятельностью! Я даже в двадцатые годы писал о вас заметки в газету!» – обрадовал мэтра московский гость.

Они немного поговорили о направлениях редакционной деятельности коммунистических газет и Кочет откланялся. Ему не хотелось утомлять семидесяти семилетнего французского коллегу своими ясными сентенциями.

Но в этот раз, выйдя из редакции Юманите, московский гость отправился в противоположном направлении, сначала налево по бульвару Пуассоньер, затем перейдя через перекрёсток на бульвар Монмартр. С него он повернул чуть левее на бульвар де Итальен, перешедший в бульвары де Капюсин и далее в бульвар де ля Мадлен, упиравшийся в одноимённую площадь. С неё он свернул опять левее на улицу Руаяль, по ней дойдя до большой красивой площади де ля Конкорд с высоким обелиском в её центре, сфотографировав её.

Пётр Петрович давно знал, что этот, высотой более двух десятков метров, обелиск из храма египетского фараона Рамсеса II-го в Луксоре был более ста лет назад подарен Франции.

С интересом осмотрев площадь, по одноимённому с ней мосту Кочет перешёл через Сену и оказался напротив Бурбонского дворца. Обогнув его слева по улице Аристид Брийян, он дошёл до площади дю Пале Бурбон с памятником Закону и далее по начавшейся улице де Бургонь дошёл до своей улицы Гренель. В этот раз его путешествие заняло чуть меньше двух часов.

На следующий день Пётр Петрович Кочет, наконец, сел за систематизацию всей полученной информации и составление отчёта для КП.

Вечерами и в воскресенье они с женой гуляли по Парижу, знакомясь с его достопримечательностями. Начав с центра, они постепенно сектор за сектором расширяли географию своих познаний столицы Франции.

Сначала Кочеты начали с юго-западного направления, побывав на Марсовом поле и осмотрев Эйфелеву башню. Потом в восточном направлении от посольства они погуляли по Люксембургскому саду. А с севера от посольства, перейдя через Сену, они прогулялись по саду Тюильри.

Во время прогулок по Парижу Пётр Петрович с удовольствием переводил жене попадающиеся им названия и заодно учил её бытовому французскому для устного общения.

На следующей прогулке они продолжили свой поход от сада Тюильри на юго-запад по Елисейским полям, дойдя до площади Звезды, на которую выходили сразу двенадцать прямых, как лучи, проспектов.

В середине площади стояла знаменитая наполеоновская Триумфальная арка, на фоне которой Пётр Петрович сфотографировал свою жену, специально позировавшую ему без лёгкого пальто, взятого на руку мужем.

Со стороны могло показаться, что это делается снимок специально для журнала мод. К тому же и сам фотограф выглядел элегантно. В своих московских нарядах из Всесоюзного Дома моделей Кочеты и в Париже смотрелись весьма достойно и даже пикантно.

Триумфальная арка в стиле ампир была спроектирована по приказу Наполеона и построена в древнеримском стиле в ознаменование побед его Великой армии. Скульптурные группы на двух сторонах её квадратных колонн отражали важные события французской истории. Выше скульптурных групп на четырёх сторонах арки располагались шесть барельефов на ту же тему. Но супругам они были плохо видны и непонятны.

Позже они, наконец, побывали и в Лувре, поняв, что сюда надо ходить много раз.

Расположенный в старинном королевском дворце на улице Риволи, он считался одним из крупнейших, старейших и самым популярным художественным музеем в мире. Его богатая коллекция художественных и исторических реликвий Франции насчитывала около трёхсот тысяч экспонатов, из которых выставлялись на обозрении посетителей лишь тридцать пять тысяч. При входе супруги обратили внимание на конную статую Людовика XIV-го, сфотографировав её.

– «Петь, смотри! Конь как-то уж странно себя ведёт. Уж больно он игривый!?» – спросила бывшая колхозница Алевтина своего мужа – бывшего крестьянина.

– «Да уж! Явно не Светёлка! Да и король какой-то… слишком вальяжный, чересчур манерный! Я сначала даже подумал, что это женщина!» – ответил мужчина.

Эта конная статуя, стоящая перед Лувром, обозначала точку начала исторической оси Парижа, проходящей от неё на северо-запад и являвшую собой Триумфальный путь (Королевскую перспективу) – ряд улиц, зданий и памятников, находящихся на одной линии.

Из множества экспозиций Пётр предложил Алевтине начать с Древнего Египта. А обнаружив статую писца Каи, он сфотографировал её.

– «Аль, видишь, какая у меня оказывается древняя профессия!?» – смеясь, спросил Пётр Петрович.

– «Да уж!» – согласилась с шуткой мужа учительница.

В первый день осмотра Лувра, кроме коллекций древнего Египта, они бегло просмотрели ещё и коллекции Древнего Востока, Греции и Рима. А остальные коллекции, среди которых были скульптуры, картины, графика и различные предметы искусства, супруги оставили на следующие посещения.

Иногда им приходилось посещать и коллективные мероприятия, большей частью носившие политический характер и служившие укреплению дружбы между трудящимися двух стран. Пётр Петрович вообще-то не любил их, ещё в Москве по-возможности пропуская демонстрации и митинги. Но на этот раз мероприятие носило и познавательный характер. Это был деловой воскресный приём у мэра коммуны Сен-Дени, инициаторами которого оказались сотрудники делегации Белоруссии на конференции в Париже.

На эту встречу они пригласили и сотрудников делегации Украины. Поэтому компания собралась значительная. От посольства СССР на эту встречу был делегирован лишь П.П. Кочет.

Ровно в полдень все оказались в кабинете мэра – коммуниста Жана Маррена. Он встретил гостей в белом нарядном костюме с красной ленточкой в петлице – знаком награждения воинским орденом. Маррен был средних лет, курчав и темноволос.

Он одарил вошедших товарищей приветливой улыбкой и крепко пожал всем руки. Но его усталые глаза, тени под ними и морщины на лице красноречиво свидетельствовали о пережитых им трудных годах.

Он рассказал, что до войны работал рабочим на автомобильном заводе Гочкиса, а во время немецкой оккупации сражался в рядах партизан и был дважды ранен. После этого мэр выразил готовность ответить на все интересующие гостей вопросы.

Из уст мэра Пётр Петрович услышал, что северный пригород Парижа пролетарский Сен-Дени является крупным промышленным центром с населением в восемьдесят тысяч человек. Здесь расположены автомобильный и металлургический завод, предприятия пищевой и стекольной промышленности, и главная городская теплоэлектроцентраль.

Сейчас коммуне приходиться разгребать последствия войны. Три тысячи семей до сих пор не имеют своего жилья, а девять тысяч семей живут без водопровода, канализации и электричества.

Поэтому многим людям приходится ютиться в кузовах старых грузовиков, в автобусах, вагонах и фургонах, и в сооруженных из подручного материала домиках. А новых домов пока строится мало, а квартплата для съёмного жилья очень высокая.

Но, несмотря на такие условия, мэрия стремится сделать для своих жителей всё, что возможно в капиталистическом государстве.

– «Мы уже построили школу, строим жилые дома, с трудом добывая для этого средства!» – в заключение чуть усмехнулся мэр.

– Здорово! Прекрасный материал для «Известий»! – сразу понял Кочет, готовя очередную заметку в московскую газету.

И уже на месте – за своим рабочим столом в посольстве – Пётр Петрович Кочет написал статью о тяжёлой послевоенной жизни парижских рабочих, снабдив её свежей фотографией простых парижан, стоящих в очереди в ожидании раздачи продовольственной помощи.

Передав свои материалы по назначению, Пётр Петрович снова сел за анализ французских внутриполитических событий.

И прежде всего Кочета интересовала история и хронология вопроса.

Послевоенное рабочее движение в капиталистических странах Европы развивалось в условиях роста и обострения противоречий между лагерем демократии и лагерем империализма. И особенно ярко это проявилось во Франции, став определяющим фактором её внутриполитического положения и социально экономических отношений.

В послевоенные годы финансовая олигархия страны повела широкое наступление на права и жизненный уровень рабочего класса и всех трудящихся. Особенное место в этом заняла политика повышения цен на продукты и предметы широкого потребления при постоянном существенном отставании роста заработной платы.

И этому имеются неопровержимые факты и доказательства. Накануне освобождения Франции от немцев при предательском правительстве Петэна – Лаваля заработная плата рабочих составляла 59,5 % от довоенного уровня 1938 года. А после освобождения от немецкой оккупации, под давлением рабочего класса и выразителя его интересов ФКП, заработная плата стала расти, к октябрю 1944 года достигнув уже 79,4 % от уровня 1938 года.

Но из-за усиления позиций американского капитала, ставшего монополистом во Франции, эта было наметившаяся тенденция была сведена на нет. После Второй мировой войны американская продукция заняла монопольное положение во французском импорте.

Пользуясь этим, США в октябре 1945 года на 40 % подняли цены на свои товары. А послушные им правители Франции 26 декабря 1945 года провели девальвацию франка, обесценив его в 2,4 раза, то есть, с 50 до 119 франков за 1 доллар.

Такое резкое обесценивание франка привело к ухудшению положения трудящихся, в первую очередь рабочего класса, заработная плата которого с этого времени начала падать катастрофически.

Так реальная зарплата рабочих по отношению к 1938 году постоянно снижалась: с 93,0 % в июле 1945 года до 70,5 % в июле 1946 года, до 61,9 % в январе 1947 года и до 48,6 % сейчас, к ноябрю 1947 года.

Однако для дальнейшего ограбления рабочих и широких масс трудящихся, и чтобы справиться с демократическим движением в стране, французская финансовая олигархия, испугавшись призрака революции, опять положила страну под ноги, но на этот раз не Гитлера, отказавшись от сопротивления, а финансовой олигархии США.

Опираясь на поддержку англо-американских оккупационных войск, французская финансовая олигархия сохранила свои основные экономические позиции в стране, как и старый госаппарат, состоящий из им лояльных лиц.

На арене обострившейся классовой борьбы основные силы буржуазии и её политические фракции сейчас действуют, как под старыми, так и под новыми названиями. Это и партия генерала де Голля, ставшая РПФ, католическая реакционная партия Народно-республиканское движение (МРП) и другие партийные группировки, вплоть до радикалов.

И лидеры социалистической партии Блюм, Рамадье, Мок и другие после освобождения Франции показали свою лояльность финансовой олигархии, став её агентурой в рабочем движении.

Силам реакции противостоят силы демократии, теперь выросшие в борьбе за свободу, за хлеб, за общенациональные интересы французского народа, за независимость своей родины. Эти силы сплачиваются вокруг рабочего класса и его коммунистической партии.

Это было подтверждено результатами выборов 1946 года в Национальное собрание Франции, подтвердивших огромное влияние коммунистов в народе. И это несмотря на то, что антидемократический лагерь, располагавший политической и экономической властью, разветвлённым госаппаратом, многочисленным штатом пропагандистов и проповедников, поддержанных американскими долларами, в процессе избирательной кампании мобилизовал против коммунистов все свои силы и средства.

Однако итоги выборов перечеркнули все расчёты империалистов. Компартия получила больше всех голосов (5,75 млн. чел.), обойдя партию социалистов (СФИО) и даже МРП. Количество депутатов-коммунистов (183 чел), представлявших трудовой народ и за которых проголосовала почти треть населения, превзошло и социалистов (102) и МРП (164), получивших мест меньше, чем ранее на выборах в Учредительное собрание Франции.

В соответствии с парламентскими традициями ФКП, как партия получившая больше всех мест, заявила, что берёт на себя ответственность за осуществление руководства в правительстве, в качестве кандидата на пост премьер-министра предложив кандидатуру своего генерального секретаря Мориса Тореза.

Однако все антидемократические силы, поддержанные финансовой олигархией, сплотились против ФКП, выдвинув своего кандидата от МРП бывшего премьер-министра Жоржа Бидо.

В этот момент Пётр Петрович остановился и, отвлекшись, подумал:

– Ну, надо же!? Какое у них сокращённое название получилось МРП?! Так ведь раньше, с 1936-го по 1939-ый и с 1942-го до 1944-ый год, называлась троцкистская партия во Франции – Международная Рабочая Партия, бывшая секцией Четвёртого Интернационала! Кто не знает – прочтёт, и не то подумает!? Пожалуй, надо расшифровать её полное название и обратить на это внимание читателей! – решил он.

И хотя кандидатура М. Тореза не получила необходимого количества голосов, но и кандидатура Ж. Бидо получила ещё меньше. В стране наступил правительственный кризис. И лишь 16 декабря 1946 года новая кандидатура, на это раз Леона Блюма, получила необходимое большинство голосов. Однако он сформировал правительство лишь из одних социалистов.

Но, чтобы снять напряжение в обществе, его однопартийное правительство сразу объявило о снижение цен на 5 %. Но эта была только подачка, призванная успокоить народ, и создававшая лишь видимость осуществления политики улучшения положения трудящихся. Ведь за 1946 год цены возросли на 70 %, а номинальная зарплата лишь на 25 %.

– Да-а! Как это во французской поговорке говориться? Дать яйцо, забрать быка!? – вдруг вспомнил франкофил.

Но на деле политика правительства Блюма была продолжением той же политики финансовой олигархии, проводимой ранее правительством Бидо.

К счастью, это правительство было временным, и, просуществовав ровно месяц, согласно Конституции подало в отставку с избранием президента Франции 16 января 1947 года.

После ухода в отставку правительства Блюма коммунисты предложили сформировать правительство на коалиционной основе из социалистов и коммунистов, имея в парламенте гарантированное большинство совместных голосов. Однако правые лидеры социалистов отказались от этого предложения. Ведь ещё уходя в отставку, они понимали, что занимая в парламенте третье место, при сложившемся соотношении сил они будут неизбежно определять любую правительственную комбинацию.

Но всё же французские коммунисты вошли в коалицию с Французской секцией Интернационала трудящихся (СФИО) и Народным республиканским движением (МРП), а на пост премьер-министра был предложен министр юстиции Поль Рамадье, зарекомендовавший себя трудолюбивым, прагматичным и примирительным политиком ещё в правительстве де Голля.

И 16 января 1947 года правительство, устраивавшего всех социалиста Поля Рамадье, было сформировано из представителей трёх партий: ФКП, СФИО и МРП.

Коммунисты, конечно, понимали, что им в правительстве и вокруг него будут всячески противодействовать. Но они специально вошли во власть, чтобы дополнить массовое движение рабочего класса своим давлением и контролем сверху, в самом правительстве.

Поэтому требование США «правительство без коммунистов» всё ещё оставалось невыполненным. И за его выполнение опять активно взялись лидеры правых социалистов.

И 7 мая 1947 года под предлогом «министерского несогласия» премьер-министр Рамадье произвёл реорганизацию своего кабинета, удалив коммунистов из правительства. Теперь, помимо социалистов из группы Блюма – Рамадье – Мока и лидеров МРП, в него вошли деголлевцы и представители других реакционных группировок.

Свой союз с реакционной католической партией МРП лидеры правых социалистов прикрывали проповедью политики так называемой «третьей силы». Философия этого предательства сводилась к идее, что союз этих двух партий позволит найти золотую середину в борьбе между возглавляемым СССР лагерем демократии, и возглавляемым США империалистическим лагерем, и что внутри Франции они смогут вести борьбу на два фронта: против угрозы деголлизма и коммунизм.

Пропаганда «третьей силы» была призвана замаскировать единодушие правых социалистов, МРП и де Голля по основным вопросам политики, проводимой по указке американского империализма. Её целью было закабаления Франции, путём превращения её в свой военно-стратегический придаток, и разгрома коммунистической партии и всего демократического движения в стране.

Теперь это обстоятельство подчёркивало политическое значение экономической борьбы французского пролетариата, как против своих, так и против мировых поработителей, против поджигателей новой мировой войны, против колониального порабощения народов мира.

Закончив исторический анализ событий начала 1947 года, Пётр Петрович вспомнил:

– Недаром Сталин говорил, что диктатура буржуазии всегда тайная, скрытая, закулисная, с каким-либо благовидным прикрытием для обмана масс. И для этой роли крупному капиталу как раз и нужны социалисты, как сейчас во Франции! – завершил он уже свою мысль.

После работы Пётр Петрович пригласил Алевтину на очередную прогулку по Парижу.

– «Петь, а почему в Париже я нигде не видела трамваев, как у нас, в Москве?» – поинтересовалась жена.

– «Ну, почему же? Вообще-то, они раньше были, но потом их убрали, кажется в тридцать седьмом?!» – ответил муж, поёжившись.

В этот раз они решили не повторять свои пешие маршруты, а покататься на автобусах, используя свои поездки на них, как экскурсионные.

Парижские автобусы оказались разных типов. Супругам особенно было забавно увидеть у некоторых типов автобусов открытые задние площадки, приспособленные для посадки пассажиров непосредственно через заднюю стенку салона.

– «Конечно, в Париже наверно теплее чем, в Москве?!» – попыталась объяснить учительница.

– «Так широта Парижа на семь градусов южнее московской! Конечно здесь теплее… всего километров на восемьсот!» – быстро сосчитал в уме бывший экономист.

Пересаживаясь с маршрута на маршрут, они, наконец, сошли на остановке Конкорд-Руаяль, и Пётр сделал фотографию автобуса их последнего маршрута № 84 с видневшейся на заднем фоне церковью Мадлен, представлявшейся настоящим храмом.

В периодических экскурсиях по городу супруги не заметили, как окончился октябрь и начался ноябрь. Их прогулки по Парижу и любование его архитектурой на свежем воздухе теперь стали реже, а посещения музеев, выставок, кинотеатров и театров – чаще.

Как-то ещё не холодным воскресным вечером, пытаясь удивить жену диковинным, Пётр Петрович, неожиданно сводил её в театр ужасов Гран-Гиньоль. Об этом необычном театре он читал ещё во времена своей молодости. Театр, названный так в честь известного во Франции кукольного персонажа и вмещавший до трёхсот зрителей, находился у подножия Монмартра в тупике Шапталь в переоборудованной псевдоготической часовне, религиозные готические украшения которой были сохранены.

С потолка совсем небольшого зрительного зала и над оркестром до сих пор свисали деревянные ангелы, однако деревянные скамейки для прихожан переместили на балкон. Сохранились и решётки на коморках для исповеди, превратившихся теперь в частные зрительские кабинки.

Этот самый маленький театр слыл одной из достопримечательностей французской столицы, самым скандальным и самым посещаемым. Своим художественным авангардизмом он привлекал различные слои населения и особенно иностранцев. Среди них и оказались супруги Кочет.

В партере зала было всего шесть рядов с креслами на двадцать зрителей, на балконе ещё три ряда по двадцать пять мест и по десятку мест в ложах.

Всю свою полувековую историю этот самобытный буквальный храм искусства был сборищем невероятного и жуткого натурализма. Про Гран-Гиньоль писали, что он начинается не с вешалки, а с виселицы. А успех его спектаклей, бывших фактически вульгарно-аморальным пиршеством для глаз, определялся количеством зрителей упавших в обморок.

На его сцене «совершались» безумства, пытки, издевательства и кровавые убийства. На сцене появлялись психически больные персонажи, показывались лица с жуткими ожогами, валялись мёртвые проститутки с выколотыми глазами и отрезанными сосками. Персонажей били, пороли, варили в котле, сажали на кол или скармливали животным. Также их душили, топили, потрошили, отравляли, усыпляли и расчленяли. Артистов с мастерски наложенным гримом резали, скальпировали, распинали, насиловали и сжигали, расстреливали из разных видов огнестрельного оружия и заживо хоронили. На сцене дробились черепа, ломались кости, отрезались или отрывались конечности, вспарывались животы и выпускались наружу кишки. Причём всё это сопровождалось шумовыми и звуковыми спецэффектами, усиливавшими восприятие.

За один вечер на его сцене за один спектакль показывали от четырёх до шести одноактных пьес из жизни социальных низов общества и криминального мира. А для того, чтобы зрители смогли немного перевести дух, в них драма чередовалась с комедией. С неё же спектакли и начинались. Это делалось для первоначального настраивания зрителей на веселый лад с последующим неожиданным шоком.

Причём ужасное изображалось во всех его проявлениях: нравственных, психологических, социальных, эстетических и даже гигиенических, вплоть до «копания в ночных горшках». Причём всё это сопровождалось ненормативной и грубой бытовой лексикой.

Но главным отличием этого театра от других было то, что всех асоциальных типов – воров, жуликов, проституток играли их же представители. На сцене они свободно общались, выпивали, играли в карты, ругались и даже иногда дрались со зрителями. Но и комедия и тем более драма всегда заканчивались кровопролитным «убийством». И хотя это делалось мастерской бутафорией, но всё равно впечатлительным зрителям становилось плохо, а очень впечатлительные зрительницы иногда падали в обморок. Поэтому в зрительном зале всегда дежурил врач.

Но со временем репертуар театра немного изменился. Но всё равно на его сцене появлялись жуткие истории.

То это няня, в безумном порыве бешенства разбивающая о каменный пол грудных детей. А то врач, после вскрытия лба пациентки во время лоботомии, с хохотом насилующий её в слюнявый рот.

Но в последние годы театр изменил свой репертуар, всё больше ставя спектаклей на политическую и идеологическую темы. Кочеты же попали на спектакль о событиях в концлагере.

К этому времени Алевтина Сергеевна уже научилась фотографировать и часто пользовалась фотоаппаратом мужа. И в этот вечер она сфотографировала своего очкарика, курящего справа от входа в театр.

Места супругов оказались на балконе. В детстве проживший трудную жизнь, Пётр Петрович привык экономить даже на мелочах, тем иногда создавая лишние неудобства себе и окружающим его людям.

Но даже с балкона, но в маленьком зале сцена казалась совсем близко и все детали происходящего различимы. И страшное действо началось.

Для выросшей в деревне, простой русской женщины, да ещё и партийной учительницы, к тому же по природе брезгливой – это было невероятным шоком. От всей увиденной мерзости её даже затошнило! И она не смогла досидеть до конца спектакля, спустившись вниз.

Немного остыв и придя в себя, Алевтина Сергеевна сделала ещё одну фотографию, на этот раз зрителей, встав рядом с уже знакомым фотокорреспондентом. Но больше для того, чтобы на ней запечатлеть невозмутимого мужа, сидящего четвёртым слева на балконе рядом с её уже пустующим местом.

После спектакля, чувствующий себя виноватым, Пётр исподволь оправдывался перед женой, постепенно переводя разговор на другую тему.

– «Аль, ну как ты?!».

– «Да уже ничего, нормально! Предупреждать надо было!».

– «Так я сам не знал! Меня тоже это шокировало – еле досидел до конца!».

– «Так надо было следом за мной уйти! Денег что ли жалко было?».

– «Да нет! Как-то неудобно было – другие же не уходят, смотрят во все глаза!».

– «Да ладно, ладно! Я просто так спросила!».

– «Аль, а этот театр был назван в честь кукольного персонажа. Ну, как если бы у нас назвали в честь Буратино! Только если бы вместо носа у него был такой же большой деревянный член!».

– «Фу, ты! Гадость, какая?!».

Повернув из тупика Шапталь направо на одноимённую улицу, они дошли до перекрёстка и, опять повернув направо, по улице Бланш дошли до одноимённой станции метро. Но шли супруги молча, каждый думая о своём.

Но кроме походов по культурным местам Парижа они не забывали и вечернее чтение, особенно подшивки советских газет с последними, хоть и запоздавшими, но всё же новостями.

Более того, Алевтине Сергеевне лично послом А.Е. Богомоловым было поручено периодически проводить политинформацию перед техническим персоналом посольства с обзором событий на Родине.

А в связи с вдруг ставшими повторяться рвотами Алевтина поняла, а затем проверила и убедилась, сообщив мужу, что беременна.

– «Здорово! Аль! Теперь мы с тобой не будем ходить и смотреть всякие ужасы и дерьмо! Только хорошее и красивое! Будем тебя беречь!» – обрадовался Пётр Петрович.

И теперь все события в мире он воспринимал как-то немного отстранённо – легко и вперемежку.

Кроме событиями во Франции и в Советском Союзе он ещё интересовался событиями в Корее и в Китае.

Вскоре на первый взгляд обычное сообщение от 10 ноября об аресте в Марселе четверых рабочих-сталелитейщиков привело сначала к бунту местных рабочих, но вскоре перекинулось и на Париж.

А из отечественных сообщений от 12 ноября Кочет узнал о выходе первого номера газеты «За прочный мир, за народную демократию!» – органа Информационного бюро коммунистических и рабочих партий, то есть Коминформа.

Из информации по Корее Пётр Петрович выделил лишь создание 14 ноября Генеральной ассамблей ООН своей Временной комиссии по Корее.

Но теперь П.П. Кочета захватили парижские события, происходившие на его глазах.

Однако чуть раньше им предшествовали другие события. После неоднократных и безрезультатных обращений к правительству Рамадье Всеобщая Конфедерация Труда (ВКТ) ещё в начале октября предъявила ему ряд требований:

– установить минимальный прожиточный минимум в размере 10.800 франков в месяц с соответствующим начислением по существующему коэффициенту шкалы заработной платы;

– принять действенные меры против снижения заработной платы, повышения цен и спекуляции;

– до установления соглашения по прожиточному минимуму увеличить заработную плату на 25 %;

– гарантировать покупательную способность заработной платы путём её пересмотра через каждые три месяца;

– принять на работу безработных.

Причём эти условия Национальный комитет ВКТ поставил на широкое обсуждение профсоюзных организаций. Сами рабочие должны были решить вопрос о том, какие меры следует принять, если правительство откажется удовлетворить эти их законные требования.

И первыми сказали своё слово рабочие Марселя.

Всё началось с повышения цен на проезд в трамвае. На организованной профсоюзом демонстрации протеста против этого и были 10 ноября арестованы четверо профсоюзных активистов. Тогда рабочие направились во Дворец правосудия и освободили арестованных. А на последовавших затем демонстрациях полицией был убит двадцатилетний рабочий. И вот тогда, в ответ на провокационные действия реакции, профсоюзные организации и объявили 12 ноября забастовку, которая быстро переросла в борьбу за осуществление требований ВКТ.

Когда же правительство бросило против бастующих полицию и воинские части, то та приняла всеобщий характер. Тогда рабочие напали на городскую ратушу, заняли предприятия, порт и доки, и перекрыли препятствиями ведущие в город дороги.

Эти демонстрации и забастовка в Марселе немедленно нашли отклик среди рабочих всей страны.

И ВКТ, в которой доминировали коммунисты, тогда объявила всеобщую забастовку.

Вскоре протесты распространились и на Париж, а по всей стране на забастовку вышли уже три миллиона рабочих.

Эта забастовка явилась мощным протестом рабочего класса против голода и лишений, против антинародной политики финансовой олигархии и её представителей.

Тогда премьер-министр Рамадье 19 ноября вместе со своим кабинетом министров подал в отставку, опасаясь, что он столкнулся со всеобщим народным восстанием.

И 24 ноября новым премьер-министром стал христианский демократ Роберт Шуман. Он сформировал правительство широкой коалиции, по замыслу являющейся «третьей силой», направленной, как против коммунистов, так и против, как ни странно, голлистов.

В ответ на это 27 ноября во Франции началась, организованная ФКП и профсоюзами, всеобщая стачка. И в этот же день полиция в Париже заняла помещения редакций коммунистических газет, в первую очередь Юманите. Об этом в советское посольство непосредственно Петру Петровичу Кочету успел позвонить взволнованный Пьер Куртад.

И аналитик вновь сел за анализ. Его теперь заинтересовал вопрос о предательской деятельности лидеров правых социалистов.

Кочет просмотрел свои материалы и нашёл нужную для него базовую информацию.

В 1938 году доля крупного капитала в национальном доходе Франции составляла 29 %, а доля заработной платы 45 %.

А сейчас, к концу 1947 года, эти цифры поменялись соответственно на 42,5 % и 40,5 %.

При этом уровень производства и уровень занятости рабочего класса в эти годы были одинаковы.

– Следовательно, в течение правления Блюма и Рамадье прибыль двухсот семей французской финансовой олигархии превысила всю сумму заработной платы рабочих и служащих. А они с семьями составляют 60 % населения страны! – сделал он вывод, немало удивившись и возмутившись при этом.

И действительно, по официальным и, разумеется, сильно преуменьшенным данным, прибыль 100 акционерных компаний, по их отчётам, возросла с 1.210.844 франков в 1945 году до 4.200.396 франков в 1947 году. А это в три с половиной раза, при том же золотом содержании франка.

И эти колоссальные прибыли магнатам финансовой олигархии правительства Блюма – Рамадье обеспечили за счёт небывалого ограбления рабочего класса. Если правительство Блюма довело реальную заработную плату до нищенского уровня времён оккупации, то правительство Рамадье снизило его до небывалого ранее низкого уровня. В настоящее время она составила 48,6 % по отношению к уровню 1938 года.

И Пётр Петрович сделал вывод, письменно изложив его в своём отчёте в комитет информации.

Забастовочное движение во Франции принимает всё более широкий размах вследствие наступления реакции на жизненный уровень и права рабочего класса, происходящее по мере усиления господства американского капитала в стране.

В условиях обострения классовых боёв между лагерем демократии и лагерем империализма массовые забастовки во Франции являются средством борьбы против собственной финансовой олигархии за улучшение экономического положения рабочего класса, за национальную независимость и демократию в стране.

Вместе с тем, они одновременно, как часть массового стачечного движения, являются мощным пролетарским средством борьбы против всего лагеря империализма, против ига американских колонизаторов, за мир,

И Пётр Петрович направляет в Москву очередной отчёт с анализом внутриполитической обстановки во Франции.

Тем временем, с наступление холодов, и внутриполитическая обстановка начала постепенно охлаждаться.

Если ещё 4 декабря, после шести дней ожесточённых споров в Национальном собрании, министр внутренних дел Франции Жюль Мок обеспечивал экстренные меры против беспорядков, то уже 9 декабря профсоюзы отменили всеобщую забастовку и начали переговоры с правительством.

Но это видимо привело к расколу во Всеобщей Конфедерации Труда, когда 19 декабря руководимые СФИО профсоюзы «Рабочая сила» вышли из её состава, создав свой профсоюзный центр.

Но в эти же дни парижские новости затмились новостями из Москвы.

Ещё 14 декабря Советом министров СССР и ЦК ВКП(б) было принято Постановление «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары». Этим постановлением в стране была отменена карточная система, ведённая ещё вначале войны и действовавшая более шести лет.

Согласно этому Постановлению все наличные деньги граждан и организаций обменивались на новые купюры образца 1947 года в соотношении 10 к 1, то есть проводилась деноминация денег. При этом пропорционально менялись и цены, одновременно упорядочиваясь, а кое-какие и снижаясь. Поэтому зарплаты остались на том же уровне.

Вклады граждан подлежали обмену на иных условиях. Вклады до 3.000 рублей оставались без изменений, до 10.000 уменьшались в пропорции 3 к 2, а выше уже 2 к 1.

То есть государство изымало у населения излишки накопленных денег, тем самым борясь со спекулянтами и незаконно обогатившимися во время войны лицами.

Льготные условия обмена денег были установлены лишь для держателей облигаций государственных займов. А облигации займов 1947 года вообще не подлежали переоценке.

Однако внутренний и международный курс рубля не менялся – его золотое содержание сохранилось. Поэтому для советских людей покупка импортных товаров стала дороже в десять раз, что сотрудники советского посольства в Париже вскоре ощутили на практике.

Однако эта реформа позже весьма существенно повлияла на экономику СССР. Уменьшение денежной массы почти в 2,5 раза повысило покупательную способность рубля, при этом цены на продовольственные товары в течение последующих семи лет снизились на 47 %.

Но эту новость из Москвы об обмене денег супруги узнали из, сделанного во всеуслышание, объявления посла Богомолова, подчеркнувшего срочность этого мероприятия.

– «У кого сберкнижки остались в Москве срочно пишите заявления на моё имя с указанием суммы вклада!» – чуть взволнованно закончил он.

– «Петь, а хорошо, что мы с тобой почти все наши деньги потратили на дело, купив всё, что нам было нужно! А сколько у тебя на книжке осталось?» – спросила Алевтина.

– «Да как раз почти две девятьсот!».

– «Так скорее пиши заявление, а то, как мы поменяем вклад, она ведь в Москве осталась!?».

– «Да нет! Она, к счастью, как раз у меня! Я думал её оставить, но в последний момент сунул в пиджак – думал целее будет, да и здесь вдруг пригодится!?» – обрадовал жену Пётр.

– «Так иди скорей в бухгалтерию, оформляй!» – поторопила она, вечно поспевавшему к шапочному разбору, мужа.

А в конце декабря, за неделю до нового года, советские люди узнали, что 1 января стал праздником и выходным днём, а день победы 9 мая – снова рабочим.

Новый, 1948 год, супруги Кочет вместе с другими сотрудниками советского посольства встречали в зелёном салоне, где размещалась столовая посольства и стояла празднично наряженная ёлка.

Александр Ефремович лично поздравил свой коллектив с новым годом, произнеся тосты в честь Сталина, партии, всего советского народа, его армии и МИДа.

А после застолья с шампанским Пётр Петрович Кочет блеснул ещё не забытым мастерством, танцуя со всеми женщинами подряд, чем вызвал удивление и умиление коллег. И лишь одна Алевтина Сергеевна, танцуя скромно и застенчиво, чуть ревнуя, не одобрила чрезмерного рвения супруга.

– А уроки Капы мне опять пригодились! Жалко, только, Аля так не умеет танцевать, да и стесняется, конечно! – подумал он, подходя к жене и выслушивая от неё недовольство.

– «Петь, а ты меня тут совсем позабыл!? Тебя уже к другим юбкам тянет?!» – не удержалась она.

– «Так это для лучшего знакомства с женщинами-коллегами! И чтобы никто не обижался! Так и тебе наши мужчины скучать не давали! Ведь ты у нас самая молодая и самая красивая! К тому же умная!» – ловко оправдался аналитик.

– «Ну, ладно, ладно! Умный ты мой!» – приняла извинения, нависшая на высоких каблуках над мужем, учительница, обнимая его за плечи.

– «Эх, как хорошо, красиво! Сейчас бы ещё и на лыжах походить!» – вздохнул Пётр Петрович свежий воздух, увидев утром неожиданный снег на улицах Парижа.

– «Да, маленький отпуск нам бы сейчас не помешал! – согласилась Алевтина – Ты бы хоть немного отдохнул от внутриполитических событий!».

И действительно, теперь внутриполитическая обстановка во Франции стала напоминать зиму, которая пришла в Париж ухудшением погоды – похолодало и даже выпал редкий для города обильный снег.

Через несколько дней супруги Кочет вместе со своими коллегами радостные вышли на зимнюю прогулку. Перейдя через мост О Дубль на улицу д Арколь при подходе к юго-западному углу знаменитого Собора Парижской Богоматери, они с удовольствием поиграли в снежки. И Пётр Петрович сфотографировал эту советскую забаву на острове Сите. Ведь эта зима в Париже выдалась весьма снежной.

Зимой прогулки Кочетов по Парижу стали редкостью. В отличие от московских дворников, парижские дворники не убирали снег, думая, что сам растает. Поэтому во многих местах на тротуарах было скользко и слякотно.

Да и прошедшая на родине денежная реформа заметно сказалась на возможности траты денег в Париже. От этого супругам стало грустно.

Однако, Пётр Петрович прекрасно понимал, что, пока есть его страна СССР, в мире невозможна монополия власти США в политической, экономической и в военной областях. Тем более невозможна монополия какой-либо другой страны, или даже группы стран.

Теперь Пётр Петрович непосредственно на себе почувствовал, как во имя классовой солидарности доля элементарных благ и общечеловеческих ценностях для советского народа неумолимо урезалась.

Периодически раздумывая над этим, он всегда приходил к выводу, что благо Отечества, благо народа должны быть выше идеологических догм, теорий и споров, тем более быть выше личной и групповой корысти, политики сегодняшнего дня, выше личных амбиций и обид. И он делал вывод – борьба за благо Родины должна быть делом всей моей жизни!

Работая во внутриполитической группе посольства, Пётр Петрович к тому же занимался составлением справок для руководства, записью бесед с приглашёнными в посольство, иногда участвовал в совещаниях, а также заводил связи, полезные для посольства и страны.

– Эх, всё же должность моя какая-то размытая!? Как у референта, переводчика, помощника посла – не дипломатическая! Да ещё плюс эта корреспондентская нагрузка какая-то!? Быть бы мне хотя бы третьим секретарём посольства! Вот тогда бы да! Так что мне надо показать себя с самой лучшей стороны, зарекомендовать себя отличным переговорщиком, и непременно влияющим на местных товарищей! В общем, поработать на свой авторитет! А для этого надо, что тут греха таить, и угождать начальству, не отказываться от его поручений, даже неприятных! – иногда размышлял он, невольно загоняя себя в логическую ловушку.

Пётр Петрович, по сути, был штатным аналитиком посольства и разведки в экономической области и в области политического сотрудничества с компартией Франции.

Обладая большой эрудицией в вопросах внутреннего и международного положения Франции, с дисциплинированным умом и чувством юмора, не зашоренный, находчивый, обладавший здравым смыслом, смелостью и решительностью при решении сложных вопросов, не боявшийся брать ответственность на себя, он ещё в Москве, до войны, приглянулся послу А.Е. Богомолову.

И через несколько дней тот неожиданно вызвал Петра Петровича к себе в кабинет.

– «Пётр Петрович! Вы, конечно, знаете, и в Москве вас наверняка инструктировали, что работать с членами французской компартии и привлекать их к негласному сотрудничеству с нашей разведкой категорически запрещено!? Комитету Информации при Совете Министров СССР это запретило делать руководство ЦК ВКП(б)! Вы понимаете, кто?!».

– «Да, но товарищ Сталин мне лично поручил…» – начал было, удивлённый таким началом разговора Кочет, но тут же был перебит послом.

– «Да, я знаю, знаю! Именно об этом я с вами сейчас и хочу поговорить!» – сделал Александр Ефремович короткую паузу, раздумывая как бы потактичнее объяснить коллеге суть вопроса.

– «Пётр Петрович! Ведь выбор исполнителя этого важного, тактичного и тайного поручения выпал на вас, потому что вы не кадровый разведчик, но по своим знаниям и умениям, по возможности выполнить это деликатное поручение нашего вождя вам, возможно, сейчас нет равных!».

Пётр Петрович вообще-то не любил лесть. Но когда похвала исходила непосредственно от высокого руководства, людей умных и осведомлённых – это было ему приятно.

– «Пётр Петрович! Теперь на вас ложится новая важная миссия, ваша новая постоянная обязанность! – после короткой паузы продолжил посол по-деловому, будто бы этот вопрос уже само собой решён согласием Кочета.

Да и как тот мог в такой ситуации не согласиться, хотя предложение ещё не было ему озвучено?

– «Теперь вы лично, иногда будете передавать нашим французским товарищам некоторые денежные суммы! Такая практика существует ещё с двадцатых годов и носит чисто государственный характер! Не скрою! Суммы иногда будут большие, а сумка тяжёлая. И вам придётся несколько раз вдень совершать свои тайные вояжи в условленное место! Мы же не можем возить их на посольских автомобилях?! Сами понимаете!?».

– «Но, как?! Александр Ефремович, я же не дипкурьер, не инкассатор!».

– «Ну, что вы, что вы? Пётр Петрович! Руководству прекрасно известны ваши военные похождения! Ваша финансовая и математическая подготовка! Вы ведь во время войны имели дело с финансами? И даже деньги сумели защитить, как курьер!? И ваши героические действия, как важного курьера были по достоинству оценены командованием! А ваши способности убеждать собеседников, и не только словом!? Кому, как не вам заниматься этим важным государственным делом?!» – в заключение вдруг засмеялся Александр Ефремович.

– «Ну, хорошо! Надо – так надо!» – не найдя аргументов против и сокрушённо вздохнув, опять согласился Кочет.

– «Не переживайте, Пётр Петрович! Даже мне самому, лично, приходилось до войны этим заниматься! К тому же у вас будет прикрытие – защита из надёжных товарищей, в том числе французских!» – успокоил Богомолов поначалу, было, расстроившегося Кочета.

И теперь на его долю выпала, в том числе, обязанность передать компартии Франции некоторую сумму денег.

Но это произошло не скоро. А пока в своё свободное время, которого у Петра Петровича было очень мало, на основе имевшейся у него разнообразной информации, он начал заниматься и научной работой, исследованиями, подбирая материалы для возможной своей будущей кандидатской диссертации.

Но подошло время задания. П.П. Кочету показали портфели, сумки с заплечными ремнями и саквояжи, из которых он мог выбрать на данный момент самый подходящий. Как правило, они имели несколько отделений и даже двойное дно. И в зависимости от того, в какой ипостаси должен был предстать Кочет перед горожанами и полицией, он мог выбрать: или как корреспондент газеты – деловой портфель, или как турист – саквояж, или как простой гражданин – хозяйственную сумку для продуктов питания.

Дело теперь было за выбором места встречи и передачи. Ведь помещение редакции Юманите, куда раньше иногда доставлялся ценный груз, было всё ещё занято полицией. Поэтому соответствующие французские товарищи предложили своим советским патронам одну из конспиративных квартир компартии, использовавшуюся ещё во время немецкой оккупации.

И Пьер Куртад, как корреспондент корреспонденту, для обсуждения последних новостей предложил Петру Петровичу встретиться в неформальной обстановке, продиктовав время и место, где Кочета встретит его доверенный человек.

Это была станция метро Пигаль на одноимённой площади. Кочет должен был стоять у западного спуска в неё – один с пустым саквояжем в правой руке и свёрнутой в прямоугольник картой Парижа в левой руке.

И точно в назначенное время в двенадцать с четвертью мимо него, приближаясь по бульвару Клиши, должен был проходить пожилой мужчина интеллигентного вида в шляпе, с тростью в правой руке и с вчерашним номером, слегка свёрнутой в трубочку, вечерней газеты Ле Монд – в левой руке. Незнакомец, как бы невзначай, должен был спросить:

– «Мсье! Извините! Вы, кажется, что-то ищите? Я могу вам помочь!».

А Кочет должен был сначала ответить:

– «Да, мсье, спасибо! Буду вам очень благодарен!».

В этот же момент он должен был перехватить сумку в левую руку и поставить её на асфальт к своей левой ноге, затем развернуть карту Парижа и пальцем указывая на площадь дю Каррузель, сказать:

– «Я ищу площадь… название, кажется… Пьер!?».

На что незнакомец должен был ответить:

– «Пигаль… или Пётр?!».

– «Куртад!» – должен был подтвердить Кочет.

И незнакомец должен был сопроводить его до нужного места.

Все эти предосторожности были лично изложены и объяснены Александром Ефремовичем во время его последней беседы с Кочетом, больше походившей на инструктаж.

– «Пётр Петрович, только ни в коем случае не опаздывайте! Лучше приезжайте туда заранее и побродите по бульвару. Не стойте долго у метро, что бы никто не подумал, что вы кого-то ждёте!» – завершил Богомолов, зная привычку этого своего подчинённого, в целях экономии времени, приходить всегда впритык, потому частенько опаздывавшего.

– «Хорошо, Александр Ефремович!» – чуть смутился Кочет разоблачению себя.

И через день в оговорённое полуденное время Пётр Петрович стоял у западного спуска на знакомую ему станцию метро Пигаль.

На этот раз он не опоздал, так как маршрут был ему известен, а время на его проезд было им засечено ещё при возвращении с женой из театра Гран-Гиньоль.

– А хорошая у меня привычка – смотреть на часы и засекать время! Опять пригодилась! Ну, надо же? Как в жизни иногда получается?! Только ты побываешь в каком-нибудь ранее незнакомом месте, как через некоторое время оказываешься в нём опять!? – раздумывал чуть рановато подъехавший Кочет.

Но не успел он подумать, как появился связник, и всё прошло чётко, как по нотам. Кочет даже, чётко исполняя инструкцию, попросил у незнакомца его газету, чтобы сравнить её название и дату выхода. И незнакомец с пониманием чуть развернул её, пальцем указывая на дату.

– Ага! Значит, он тоже досконально знает инструкцию! Видно стреляный воробей! Не то, что я – недоделанный… петух! – весело про себя решил Кочет.

– «Зовите меня Жак!» – представился старик.

– «А меня…» – начал, было, Пётр, но был перебит.

– «Я знаю: Пьер!» – внимательно и по-доброму взглянул он своими карими глазами в серые, под стёклами очков, глаза Кочета.

Они перешли перекрёсток и на тротуаре справа от бульвара Клиши уже метров через сто пятьдесят свернули направо около дома 48 в переулок Сите дю Миди, оказавшимся тупиком.

– Узенький какой! И машины здесь не ездят и люди почти не ходят! Тихо и уютно! – обрадовался Кочет, пройдя чуть в гору почти до конца всего стометрового переулка.

Проводник завёл Кочета в подъезд дома № 7, обозначенный как 7t.

– Надо же? Номер дома, как у моей квартиры в Печатниковом?! – удивился Кочет.

Они поднялись на второй этаж трёхэтажного дома, и проводник открыл дверь своим ключом. Там их уже ждал Пьер Куртад.

Он представил гостю сопровождавшего его хозяина дома, как старого и надёжного коммуниста, всю оккупацию занимавшегося подпольной деятельностью, и после короткой беседы откланялся.

Во время неё Куртад объяснил Кочету, что тот будет теперь приходить не в редакцию Юманите, не встречаться с её сотрудниками в разных местах города, а приходить только сюда, на конспиративную квартиру французских коммунистов.

После ухода Куртада хозяин за чашкой чая кратко рассказал гостю про себя. Бывший журналист Юманите, шестидесятисемилетний Жак Триаль являлся членом ФКП с самого её основания. Ещё с Первой мировой войны он был знаком с Жаком Дюкло, опекая его в молодости и являясь его старшим и надёжным товарищем. Во время оккупации Парижа Дюкло даже некоторое время скрывался на этой квартире давно овдовевшего товарища. И до сих пор он продолжал исполнять роль хозяина конспиративной квартиры ФКП.

Два бывших журналиста быстро нашли общий язык, получив от долгого общения взаимное удовольствие и проникшись друг к другу большим уважением.

– «Пьер! – в заключение обратился к Кочету хозяин квартиры, показывая в выходящее на тупик окно – Почти напротив есть отличная баня! Мы её тоже иногда используем для встреч!».

– «Спасибо, учту!».

И они распрощались, договорившись о связи и условном стуке.

А через несколько дней Пётру Петровичу вручили тот самый, как ему тогда казалось, злополучный саквояж с деньгами.

– «Ух, ты, какой тяжёлый! Со стороны будет казаться, что у меня там не банные принадлежности, а гантели!» – удручённо заметил Кочет.

– «Пётр Петрович! Так это не страшно! Там же в тупике размещается и гимнастический клуб! Может, вы туда идёте!? Обязательно возьмите с собой жену – якобы идёте на семейную помывку! Да и с тяжестью в случае чего поможет – хотя бы перехватить руки! И по сторонам будете смотреть не в два, а в четыре глаза!» – давил своим сарказмом посол.

– «Нет, в восемь!» – добавил юмору глава семьи очкариков.

И ближе к вечеру второй среды января супруги Кочет двинулись в путь. В сопровождении, шедших за ними на расстоянии, коллег они неспешно за семь минут дошли до ближайшей к посольству станции метро Рю-дю-Бак, которой они естественно пользовались чаще других, и спустились по лестнице, на ещё скользкой от недавних осадков ступеньке которой Алевтина, чуть было, не подвернула ногу.

– «Петь, это плохая примета!» – потирая щиколотку и заодно осматриваясь, прошептала она мужу.

– «А ты зачем надела эти туфли на высоком каблуке?!».

– «Так мы вроде бы с тобой на обратном пути будем гулять по Парижу?!».

– «С саквояжем?!» – чуть раздражённо зыркнул из-под очков Пётр.

– «Ну, ладно! Что ж теперь поделаешь? Не возвращаться же!?» – досадуя на себя, успокоила мужа Алевтина.

Они купили билеты, опять как бы невзначай осматриваясь, но заметили лишь свою охрану. Затем спустились вниз и сели в поезд, идущий на северо-запад. К их радости нашлись и свободные сидячие места. На этот раз осмотрелся уже Пётр Петрович, поставивший бесценный груз на свои колени. Он опять увидел в конце вагона знакомый силуэт, но почему-то одинокий.

– Наверно второй не успел сесть? Или сел в другой вагон?! Они же знают станцию назначения! С охраной оно конечно надёжней! И мне спокойней, особенно за беременную жену! – поначалу успокоился озаботившийся, было, курьер.

– Нашли тоже сопровождающего?! Беременную женщину! Хотя мы никому об этом не говорили и ещё явно не видно! С другой стороны, а кого же ещё со мной вместе посылать? Не любовницу же?! Хотя можно и коллегу, раз в баню! Но маскировка ведь! – рассуждал мужчина.

– А интересно! Они нас и деньги охраняют, или деньги от меня?! – рассуждал чуть разомлевший бывший финансовый работник.

– Я ведь, в принципе, с этими деньгами мог бы того…. Это я-то? Нет, не мог! Никогда! Ведь я же коммунист! – понял советский человек.

Пётр Петрович уже полюбил этот зелёный маршрут – двенадцатую линию парижского метро. От их станции Рю-дю-Бак можно было без пересадки проехать девять остановок до станции Пигаль и далее пешком за три минуты дойти до места. А время на дорогу у них заняло почти полчаса.

Алевтине понравились и безлюдный тупик и уютная трёхкомнатная квартира на втором этаже с комнатой, имевшей свою прихожую и отдельный выход через чёрный ход во двор.

Но больше всего ей понравился галантный и предупредительный хозяин. Жак занял советскую не светскую женщину показом журнала парижских мод, пока её муж и Пьер Куртад долго секретничали в соседней комнате.

Получив расписку, Пётр попросил жену спрятать бумажку в надёжном месте своего наряда, что она и сделала, от неожиданности сунув её в бюстгальтер.

После этого Жак уложил в саквояж гостей влажные банные принадлежности и супруги вышли на улицу, правее сразу увидев уже светящуюся вывеску «Душ Пигаль».

– «Зайдём для конспирации!» – предложил Пётр.

– «Если только ненадолго – узнать и посмотреть?!» – согласилась Алевтина.

Он зашли, осмотрелись, поговорили, разузнали и снова вышли на морозный воздух. Обратно супруги решили прогуляться пешком, свернув направо на бульвар Клиши и дойдя до площади Бланш, откуда Пётр позвонил в посольство из телефона-автомата на углу.

Пока муж звонил, Алевтина впереди справа от себя во всей красе увидела знаменитый Мулен Руж.

– «А это знаменитая Красная мельница! Проще говоря, бордель!» – с видом знатока пояснил Пётр.

– «А ты откуда знаешь? Бывал, что ли?!» – поддела жена мужа за самое живое.

– «Нет! Но об этом все знают! Это же всемирно известное злачное заведение – мюзик-холл, а в общем-то кабаре!» – чуть смущённо оправдался Пётр.

– А вообще-то неплохо было бы туда как-нибудь сходить! Только дорого! Там наверно такие бабы?! – про себя тайно всё же помечтал он.

– «Петь, а давай сфотографируем!» – вдруг попросила Алевтина.

– «Да нет! Ну, зачем? Потом самим стыдно будет, когда люди начнут спрашивать, что и для чего!» – пытался уклониться муж.

Но жена была настойчивей и Пётр уступил.

– «Ну, раз ты так хочешь – на! Сама снимай!» – разрешил он.

Алевтина вышла на площадь и пару раз щёлкнула затвором ФЭДа.

– «Ну, что? Добилась своего?!» – забрал у жены фотоаппарат Пётр.

Затем супруги повернули на улицу Бланш, по которой дошли до сквера на площади перед церковью Святой Троицы, затем, повернув направо, – на улицу Сен-Лазар, преходящую в улицу де ля Пепиньер.

Свернув с неё налево на бульвар Малезерба, они дошли до знакомой церкви Мадлен.

– «Петь, что-то нам с тобой сегодня одни церкви попадаются?! К чему бы это?» – вдруг спросила Алевтина, когда они по улице Руаяль вышли к Луксорскому обелиску.

– «Так они здесь на каждом шагу!» – чуть раздражённо ответил уже подуставший муж.

– «Да уж! Даже церковь с нашим названием Святой Троицы есть!».

– «И не только! Здесь даже есть мост Александра третьего! Пойдём, он тут рядом!» – взял он жену под локоть, поворачивая направо на набережную Сены, и осматриваясь – нет ли за ними слежки.

– «Так мы же с тобой раньше переходили по мосту Согласия – там ближе!» – возразила, было, повернувшаяся влево Алевтина.

Но резкий порыв холодного ветра вдоль реки заставил её отвернуться, и прикрыть горло, слегка поёжившись.

– «Да ближе! Так этот следующий! Это же самый красивый мост в Париже! Его построили на наши деньги и ему уже пятьдесят лет!» – кивнул Пётр на маячивший в темноте мост.

Он даже хотел сфотографировать его, но было уже темно и холодно.

– Ладно, в другой раз, днём! – решил Кочет.

И Алевтина согласилась, хотя на ветру уже изрядно промёрзла.

На подходе к мосту по его сторонам стояли постаменты со львами и возвышались счетверённые колонны, на которых красовались будто бы взлетающие с них бронзовые фигуры Пегасов, удерживаемые спешившимися всадниками.

На ближней к Кочетам колонне они обозначали искусство, а на стоящей через дорогу – науку.

А в середине мостовой арки красовалась медная нимфа Невы с гербом Российской империи.

Весь мост, отделанный декоративными фигурами ангелочков, нимф, пегасов, диковинных животных и барельефов с человеческими лицами завлекал своим изяществом, так как в сумерках, как супруги не всматривались, всё это было плохо различимо. Как и плохо были сейчас различимы прохожие на улицах. Кочет опять обернулся, но ничего подозрительного опять не увидел.

Разумный Пётр Петрович прекрасно понимал, что нельзя грубо проверяться от слежки. Ведь тогда на него падёт подозрение, что он разведчик и с ним начнут работать более активно, изощрённее и изобретательнее. Лучше показаться простачком, эдаким очкариком-интеллигентом, просто каким-нибудь референтом-переводчиком, аналитиком в конце концов, коим он, кстати взаправду и был.

И эта хитрость тут же обошлась ему боком, а скорее не ему, а его жене Алевтине.

– «Аль! А этот мост называется ещё и мостом любви! Если на нём поцеловаться, то всё будет у влюблённых хорошо!» – неожиданно одной рукой привлёк он жену к себе, крепко целуя в губы.

Довольный и расслабленный Кочет в этот момент опять, теперь уже по свежей привычке, обернулся, отпустив жену. А та, разворачиваясь и отступая, неудачно поставила ногу на скользкий бордюр тротуара и, поскользнувшись, резко упала на спину, но чуть на бок. А Пётр от неожиданности не удержал крупную женщину, со всего маху ударившуюся о заснеженный асфальт.

Алевтина вскрикнула и застонала, схватившись за бок и живот. Пётр подхватил жену подмышки и приподнял, ставя на ноги. К счастью они не сильно пострадали, лишь чуть подвернулась лодыжка.

– «Аль, извини меня, не успел поддержать! Да ещё сумка эта не к месту тут, руку занимает! – в сердцах пнул он ногой, стоявший на асфальте саквояж – Тебе очень больно? Может скорую помощь вызвать? Или ты сможешь дойти до посольства?!».

– «Да, очень! Давай вызовем!» – простонала Алевтина, заливаясь слезами и наклоняясь в поясе, держась обеими руками за бок и живот.

Пётр Петрович стал озираться по сторонам в поисках телефонной будки, но жена остановила его.

– «Петь, ладно, не надо! Уже чуть лучше, отпустило! Пойдём пока, а там видно будет! – выпрямилась она, но тут же ойкнула опять, наклонившись, растирая лодыжку – Тут немного потянула! Но идти смогу, потихоньку! Я же тебе говорила про примету! Вот и случилось!».

Ещё немного постояв и отдышавшись, супруги медленно пошли дальше по мосту. К счастью Алевтина смогла идти.

– А ведь у неё расписка в бюстгальтере! – вдруг испугался Пётр.

– И как я сразу не вспомнил?! Так можно и засыпаться!? Как тогда нужно было поступить с распиской в бюстгальтере? Пришлось бы Алю здесь при всех слегка раздеть! А если бы она всё же согласилась вызвать скорую? А я вдруг бы позабыл про расписку и она тоже?! А её в больнице раздели и расписку бы обнаружили?! Да это точно был бы полный провал! И международный скандал! Да за такое меня и расстрелять мало! – судорожно рассуждал Пётр о только что, чуть было не случившейся с ними беды.

Он крепче взял жену под руку и повёл, сам ступая осторожно.

– И зачем я повёл Алю на этот злополучный мост? Ведь она не хотела! Да и примета ее, в конце концов, всё же сработала! А я не верил! – всё ещё терзался Пётр.

В посольстве Пётр сначала сопроводил Алевтину к врачу, а затем поспешил к послу.

– «А она как-то уж очень приятно пахнет! Кажется женскими духами?» – неожиданно спросил Александр Ефремович после беглого взгляда на расписку.

– «Так мы ж её спрятали… в….» – попытался, было, объяснить Кочет, но был остановлен жестом посла.

– «Понятно, понятно».

– «Только вот больше не надо меня посылать вместе с женой! Она упала и сильно разбилась! А ведь беременная!» – пояснил послу расстроившийся Кочет.

– «Как?! А я и не знал! Надо было вам мне об этом сообщить, Пётр Петрович! А как она сейчас? Надеюсь у нашего врача?!».

– «Да! Я сам дал маху! Не мог такое предположить – был слишком увлечён важным делом! Но пока вроде обошлось? – чуть успокоился Кочет – Александр Ефремович, я считаю, что следующий раз мне можно будет ехать одному, налегке и без охраны! А пачки денег рассовать по карманам, и много сразу не брать!» – завершил он ответ дельным предложением.

– «Хорошо! Вам виднее! Поступайте, как считаете нужным!».

Следующим утром, 15 января, Алевтину Сергеевну Кочет всё же доставили в ближайшую больницу на улице Гренель дом 1.

– Как же я не доглядел?! Растяпа! Всё это из-за саквояжа – одна рука была занята! Будь он не ладен! Может двумя ещё бы удержал Аленьку?! Бедняжечка моя! – терзался после этого Пётр Петрович.

А пока жена была в больнице, Пётр Петрович полностью погрузился в работу. Тут уж было не до прогулок. К тому же и погода не способствовала этому.

Из январских новостей П.П. Кочет выделил лишь успехи китайских коммунистов, начавших наступление в Маньчжурии в гражданской войне против Чан Кай Ши. В результате него части НОАК под командованием Чэнь И начали операцию по очистке от гоминдановских войск Шаньдунского полуострова.

Почти такую же операцию с Алевтиной провели и гинекологи в больнице «Musse». Она лишилась плода, уже через неделю возвратившись к мужу, оставившего её в стенах посольства пока на «карантине».

А пока Кочет в стенах посольства занимался анализом информации и составлял сводки для руководства, изредка встречаясь с нужными ему людьми из ФКП на конспиративной квартире Жака Триаля, 8 февраля была создана Корейская народная армия.

– Это очень хорошо! И китайские коммунисты подбираются к границе Кореи! Они четвёртого февраля штурмом взяли уже Ляоян! А это менее трёхсот километров до границы! – искренне радовался Кочет за китайских товарищей.

Порадовался он и за быстро восстановившуюся Алевтину.

– А хорошо, что я женился на молодой деревенской бабе, выросшей на природе! Вон врач так и сказал – у вашей молодой жены ещё и очень крепкий организм – быстро идёт на поправку! – про себя радовался Кочет.

Для какой-то компенсации своей вины перед женой, Пётр Петрович сделал фотографию того самого злополучного моста, но в момент потопления его в конце февраля.

Также к концу февраля НОАК уже освободила порт Инкоу, отрезав гоминдановские войска от Ляодунского залива. При этом войсковая группа Пэн Дэхуая начала наступление и в район город Фусинь.

А вначале марта северная группа НОАК освободила города Гирин, Сыпингай и Чанчунь.

Утром в международный женский день 8 марта Пётр Петрович Кочет преподнёс жене букет из алых тюльпанов. Ещё накануне в воскресенье вечером он купил его по дороге, поздно возвращаясь с очередной деловой встречи.

А через три дня он узнал о завершении демобилизации в СССР.

– Интересно! А если бы я тогда не настоял на моей демобилизации, не проявил твёрдость, не привёл аргументы, то только бы сейчас поехал домой! И не было бы у меня жены Алевтины, и, скорее всего, не был бы я сейчас здесь! – неожиданно прозрел Кочет.

Неприятной новостью для Петра Петровича явилось сообщение о подписании 17 марта в Брюсселе пакта о создании военно-политического Западного союза в составе Бельгии, Великобритании, Люксембурга, Нидерландов и Франции.

– Значит, страны Бенилюкса, наконец, решили на деле заручиться поддержкой своих соседей – их прежних союзников Франции и Великобритании! – поначалу подумал Кочет.

Будто первоапрельской шуткой появилась новость об эмбарго США на торговлю стратегическим товарами со странами социалистической ориентации и о принятии Конгрессом США плана Маршалла, по которому только одному режиму Чан Кай Ши будет оказана помощь на 463 миллиона долларов.

Зато не шуткой были новости из Китая, где силы НОАК вошли в порт Вэйхай, завершив освобождение Шаньдунского полуострова. Они окружили основную военно-морскую базу США порт Циндао, блокировав там и американскую морскую пехоту.

А 10 мая, к неудовольствию Петра Петровича Кочета, под наблюдением Временной комиссии ООН по Корее, на юге страны прошли всеобщие выборы.

– Всё-таки империалисты разделят корейский народ! – возмущался он.

Зато Петра обрадовала весть, что 18 мая впервые в истории советский гроссмейстер Михаил Ботвинник стал чемпионом мира по шахматам.

А с двадцатых чисел мая в Китае начался переход отдельных воинских частей Гоминдана на сторону КПК, а в правительстве начались перестановки.

– Это очень хорошо! Надо бы и нам с Алей у себя организовать перестановку! – понял Пётр Петрович, с радостью и настороженностью узнав, что жена опять забеременела.

– «Аль! Ну, теперь нам надо быть предельно осторожными! А что если переехать жить на квартиру к Жаку?! Он давно мне предлагает! Мне будет проще и безопасней встречаться там по работе! И в посольство близко ездить! А ты станешь домохозяйкой! Тебя ведь легко заменят в библиотеке? А?!» – задал Пётр Петрович вопрос, уже, в расширяющихся от удивления и радости глазах жены, становящийся риторическим.

– Ой, Петь! Это было бы здорово! А то мы здесь всё ютимся в тесноте, а другие вон наши сотрудники за государственный счёт шикарные квартиры снимают, живут, как люди! Да и на работе в библиотеке я навела идеальный порядок – стало проще искать и выдавать книги и журналы! Теперь любая баба справится, даже не образованная! А мне там скучно стало! Лучше я тебе помогать с бумагами буду!» – подкрепила она аргументами предложение мужа.

– «Отлично! Теперь дело за разрешением Александра Ефремовича!» – обрадовался быстрому и конструктивному обсуждению вопроса Пётр.

– «А как будет с оплатой жилья? Вдруг Богомолов пожидится? Ты же не на дипломатической должности!?».

– «Так Жак с нас деньги брать не будет! Просто ему одному скучно!».

– «Так здорово! Тогда Богомолову государственные средства не надо будет тратить, и он разрешит?! Да и нам хорошо – доплачивать за комфорт тоже не надо!? Но как-то неудобно перед Жаком!».

– «Наверно? – как то неуверенно предположил Пётр – Аль, но тебе придётся на Жака тоже готовить! Согласна? Справишься?!».

– «Ну, а куда теперь деваться? Конечно, справлюсь! За вами только деньги и продукты будут! А остальное я всё сама сделаю! – вдруг радостно и даже азартно потёрла руки Алевтина, но вдруг осеклась – Петь! Так тогда мне в посольстве за работу платить не будут!».

– «Ничего, нам хватит и моей зарплаты! Хотя, как посчитать и тратить! Но можно тебе и продолжать свою работу – она же у тебя не… пыльная, хоть и с книгами?!».

– «Да, наверно я смогу?! Она у меня ведь не на весь день!».

После обсуждения всех аргументов за и против, главным из которых стало наличие в квартире Жака, как оказалось, домашнего телефона, Александр Ефремович принял предложение Кочета и дал добро, но с условием, что Алевтина Сергеевна, во всяком случае, пока продолжит свою работу на прежней должности.

– «Пётр Петрович, мне вашу жену пока некем заменить! И это единственное, что может помешать исполнению вашего желания! Если она с этим согласно, то тогда добро! Переезжайте!» – завершил разговор своим согласием А.Е. Богомолов.

И через день Кочеты переехали в дом 7 тупика Сите дю Миди.

Предусмотрительный Жак, по предварительной договорённости с Петром, предоставил супругам ту самую комнату с прихожей и отдельным выходом на улицу. И Алевтина принялась за разборку вещей и наведению порядка в квартире. А хозяин остался доволен расторопной соседкой, не в пример местным расфуфыренным барышням, легко и с радостью делавшей теперь все домашние дела.

– «Вот, Пьер! Теперь в нашей квартире появилась хозяйка!» – радовался Жак наведённой в квартире чистоте.

А Пётр Петрович продолжал изучение внутренней и внешней политики Франции.

Из новостей начала июня ему очень понравилась весть о признании Францией независимости Вьетнама, правда пока лишь как присоединившегося государства в составе Французского союза.

Но особенно его радовали новости из Китая, где всё новые воинские части Гоминдана переходили на сторону НОАК, а китайские коммунисты приступили к выпуску своей центральной газеты «Жэньминь Жибао».

Свой сорок четвёртый день рождения 20 июня 1948 года Пётр Петрович Кочет отметил с женой Алевтиной и со ставшим другом Жаком.

Два бывших журналиста давно стали друг для друга желанными собеседниками, разговаривая друг с другом всё своё свободное время.

А в дни, когда Алевтине 9 июля отмечали её двадцатишестилетие, НОАК одержал новые убедительные победы, приняв капитуляцию сразу двух армий Гоминдана.

Единственное, что несколько омрачало новости последних дней, было покушение на генерального секретаря компартии Италии Пальмиро Тольятти, к счастью выжившего, и провозглашении на юге Корейского полуострова Республики Корея.

– Ну, вот, разделение корейского народа состоялось! Видимо это было неизбежно? – рассуждал бывший освободитель и друг корейского народа.

А 19 июля во Франции ушло в отставку коалиционное правительство христианского демократ Робера Шумана.

На следующий день президентом Южной Кореи стал Ли Сын Ман.

А ещё через неделю было сформировано новое французское правительство радикала Андре Мари.

Однако парижская командировка Петра Петровича Кочета подходила к концу. И в ожидании предстоящего отъезда супруги стали регулярно гулять по Парижу, обходя ещё не осмотренное и посещая ещё не виданное.

Теплым прощальным вечером, когда они уже распрощались с Жаком, а их вещи уже ждали хозяев в посольстве, супруги Кочет сделали ещё одну фотографию, но теперь с видом Эйфелевой башни с моста Александра III-го, вложив в экспозицию этого кадра всю свою русскую грусть от прощания с Парижем, с Францией.

Обратный их путь в Москву на Ли-2П также лежал с промежуточной посадкой и обедом в Берлине. Но теперь супруги приняли самые действенные меры, чтобы избежать укачивания Алевтины, к тому же теперь ещё и беременной. Пётр закупил монпансье, они запаслись подкисленной лимоном водой и темами для отвлекающих в полёте разговоров. И получилось! В этот раз Алевтина Сергеевна перенесла полёт нормально.

Москва и Внуково встретили их в среду 18 августа вечерней прохладой, а дом в Печатниковом переулке знакомой родной затхлостью.

На следующий день Пётр Петрович Кочет прибыл в МИД и отчитался по командировке, получив высокую оценку руководства, денежную премию и задержавшийся очередной отпуск. Успел он позвонить Борису и Лизе.

Затем его отвезли на приём к руководству Комитета информации в Ростокино на 3-ий Сельскохозяйственный поезд, дом 4, в котором раньше располагался Отдел международных связей Коминтерна.

Петра Петровича принял начальник 2-го отдела 2-го Управления Комитета информации при Совете Министров СССР тридцативосьмилетний подполковник Александр Михайлович Сахаровский, занимавший этот пост с 24 июля 1947 года. Тут же присутствовал и его заместитель сорокапятилетний полковник Дмитрий Георгиевич Федичкин, занимавший свой пост с октября 1947 года.

– «Пётр Петрович! Мы читали все ваши донесения и весьма удовлетворены вашей работой! Теперь хотим уточнить ряд деталей! – начал моложавый начальник – Через несколько дней я ухожу на другую работу – заместителем начальника нашего же управления. Поэтому ввожу в курс дела своего заместителя Дмитрия Георгиевича!» – кивнул он на полковника по виду ровесника Кочета.

– Надо же? Подполковник выше по должности, чем полковник! Да ещё опять идёт на повышение! Видимо, этот полковник тоже, как и я, задержался в должностях и званиях?! – проникся он уважением к Сахаровскому и сочувствием к Федичкину.

В ходе дальнейшей беседы Пётр Петрович ответил на ряд вопросов, больше касавшихся оперативной стороны его деятельности. Но когда офицеры поняли, что Кочет, как разведчик, не профессионал, то разговор быстро закончился.

– «Ну, спасибо, Пётр Петрович! Успехов вам! Желаем хорошего отдыха!» – учтиво распрощался с ним А.М. Сахаровский.

– Надо же?! Они и про мой отпуск уже знают! Не даром разведка! Наверно потому долго и не расспрашивали! – уходя, понял Кочет.

А в это же время Алевтина Сергеевна созвонилась с директором своей школы, объявив о своём приезде в Москву и готовности выйти на работу, что вызвало радость Осиповой, назвавшей ей выход на работу 30 августа. Затем она сходила по продуктовым магазинам и принялась за приготовление обеда.

В первый же день своего отпуска, после нового похода по магазинам и помощи жене в генеральной уборке, уже вечером Пётр Петрович занялся проявкой накопившихся парижских фотоплёнок.

С особым волнением и нежной грустью супруги рассматривали последнюю фотографию, ставшего уже родным, уютного и живописного тупика Сите дю Миди.

На следующий день в пятницу Пётр Петрович с Алевтиной Сергеевной посетили Всесоюзной дом моделей, поблагодарив Екатерину Дмитриевну Сахарову за прекрасную одежду и подарив ей парижские журналы мод и набор губной помады, которой Алевтина Сергеевна никогда не пользовалась.

А потом они решили немного перекусить, посидев в летнем кафе «Центр» у Кузнецкого моста, уходя сделав фотографию из здания напротив.

В утра субботы 21 августа Кочеты выехали в Малаховку, где ещё гостила Эля, чтобы по договорённости с братом и Ксенией недельку пожить у них в полноценном отпуске.

Эля, Олег и домработница Нюра встретили гостей с радостью, особенно дочь – отца. Пётр Петрович подарил детям туристические путеводители по Парижу и подшивку красочных вырезок из Юманите – Диманш про пса Пифа, которые он заботливо собирал с марта этого года.

Вечером подъехали Борис и чуть позже Ксения. Старшие Кочеты встретили младших вполне дружелюбно и даже с радостью, но с некоторой настороженностью, что уловила, с прошлого года предвзято к ним относящаяся, Алевтина, тем более с её теперь обострившимся чувством самосохранения себя и плода.

За ужином устроили маленькое застолье с расспросами о жизни в Париже. Но Алевтина уловила лёгкий холодок, пробежавший от хозяев и

выразившийся в обращённых только к Петру вопросах. Причём все их вопросы не касались самой Алевтины, как будто она не ездила в Париж.

И лишь однажды Борис спросил Петра о жене, и то в третьем лице и с поддёвкой:

– «Петь, а чего это твоя Аля-краля не пьёт?! Больная что ль?!».

– «Нет! Беременна!» – быстро среагировал увлечённый рассказом Пётр.

Видимо его уверенный ответ, вызвавший молчаливую паузу, ошарашил хозяев, на время, вызвав у них завистливую оторопь.

Но вскоре хозяева перешли на чай из самовара. А немного успокоившись от шокирующих их подробностей парижской жизни семьи младшего брата, чуть подобрели в делах и в словах, переключившись теперь на малаховские новости. Однако уже обидевшаяся Алевтина покинула общий стол под предлогом общения с детьми на улице.

Но вскоре детей «загнали на боковую» и Пётр вышел к жене в сад. Позднелетний воздух был свеж и вкусен. На темном небе уже виднелись яркие звёзды. Пётр накинул на плечи жены свой пиджак, и они немного побродили по саду, затем выйдя за калитку и прогулявшись до озера и обратно.

А на чёрном небе уже начался звёздопад. Это успокоило Алевтину, в шутку начавшую считать упавшие звёзды.

– «Петь! А мы, бывало, так с папаней тоже ходил по саду, и считали упавшие звёзды!» – вдруг вспомнила она, чуть прослезившись.

И это заметил Пётр.

– Да! Моя Аленька становится сентиментальной! Наверно всё же беременность сказывается?! Однако холодает! Пора её вести в дом, а то не дай бог ещё простудится?! – молча решил он, уводя жену к дому.

На следующий день в воскресенье старшие хозяева дома вели себя, как ни в чём не бывало. Пётр предложил брату помощь по хозяйству, а Алевтина промолчала, не став лишний раз нарываться на грубость Ксении.

Но всё равно нарвалась.

– «Альк! Иди, помоги мне по хозяйству! Посуду помой! Думаешь, что если ты с пузом, которого почти не видно, так и работать нельзя?! – прокричала Ксения свою старую песню на новый лад – Дармоедка…» – уже в полголоса закончила она.

Но Алевтина почему-то с радостью откликнулась на этот грубый призыв старшей невестки, по возрасту бывшей даже старше её матери Нины Васильевны. Она всегда сразу откликалась на любой зов о помощи, тем более родственницы и на много старшей её по возрасту. И пока их мужья и девери занимались ремонтными делами, невестки пока молча хлопотали на кухне.

– «Альк, а чего это ты мне не привезла никаких подарков из Парижа, каких-нибудь духов или помады, или пудры, например?!» – первой прервала тишину хозяйка.

– «Так я там этим… практически не пользовалась!» – чуть слукавила Алевтина.

– «Ну, да! Ты у нас молодая, и красивая! Зачем тебе, деревенской бабе, это всё?!» – с завистью косясь на невестку, злорадно ответила Ксения, с раздражением и грохотом ставя кастрюлю на стол.

Но Алевтина тактично промолчала, от обиды чуть прослезившись и тут же выбежав во двор, на выходе столкнувшись с Борисом. От неожиданности, а может и из-за раздражения на гостью, Борис резко оттолкнул от себя возникшее препятствие, толкнув Алевтину в грудь, от чего женщина чуть было не упала на спину, вовремя успев присесть.

– «Куда ты прёшь, корова?! Что ты тут скачешь, как лошадь?!» – от испуга неожиданно вырвалось у того скрываемое заветное.

От нанесённой Ксенией до этого обиды, от неожиданности и испуга, от неожиданного оскорбления со стороны Бориса – Алевтина залилась слезами.

На плачь жены быстро прибежал Пётр.

– «Аль! Что случилось?!» – с тревогой спросил он.

– «Да столкнулись мы с ней сейчас! Всё носится, как дитё малое! Честно слово!» – поднимая под руки Алевтину, первым поскорее оправдался Борис, пока та глотала горькие слёзы и нее могла ответить.

– «Ну, как же так? Мы ж с тобой договаривались быть осторожней?!» – перехватил Пётр жену у брата.

– «А я…, а он…» – продолжала всхлипывать Аля.

Но Пётр ласково поцеловал её в губы, не дав договорить.

– «Да ну, вас…, как телки!» – махнул рукой Борис, трусливо удаляясь, так и не извинившись перед невесткой.

– Ну, вот ещё что?! Буду тут я в своём собственном дому извиняться перед всякими там… деревенскими бабами?! – самооправдался он.

– Во, гад! Это я ещё и виновата?! Да будь ты проклят! – мысленно Алевтина прокляла Бориса, ту же вздрогнув от своей чёрной мысли.

Пётр обнял жену, ласково гладя её по волосам и успокаивая:

– «Алюнь! Ну, всё обошлось? Ты не ушиблась?!».

– «Нет! Только испугалась очень! От неожиданности!» – мудро и тактично скрыла она истинные причины.

За обедом все сидели молча. Алевтина – от нанесённой ей хозяевами незаслуженной обиды, Пётр – в солидарность с молчанием жены, Борис – от возможного разоблачения своего поступка, а Ксения – от презрения к младшей невестке.

И лишь ничего не знавшие дети Эля и Олег внесли в застолье обыденную непринуждённость.

А после обеденного отдыха все опять разбрелись по своим делам и углам заниматься приятными или нужными для себя занятиями.

И лишь за ужином обстановка нормализовалась. Алевтина с увлечением учительницы продолжала рассказывать детям о прочитанных ею в посольстве диковинных книгах. А те слушали, иногда задавая уточняющие вопросы. Взрослые же слушали, не перебивая, дабы перед детьми не показаться невеждами.

Пётр слушал и гордился женой. А Борис и Ксения – всё больше ненавидя молодую выскочку из деревни.

Вслед за женой в рассказы вступил и Пётр, на весь оставшийся вечер приковав к себе всеобщее внимание.

Утром, после отъезда хозяев на работу, выйдя в сад, Алевтина облегчённо вдохнула:

– «Уф, хорошо! Наконец-то мы с тобой действительно отдохнём!».

Супруги соскучились по русскому лесу и предложили детям прогуляться до ближайшего бора. И те с удовольствие согласились. Ибо сосны, росшие на их участке, не могли сравниться с лесом. Небольшой по меркам русских просторов бор виднелся за озером. Войдя в него по тропинке, они увидели множество валявшихся сухих веток. И Алевтина побудила детей заняться очисткой леса от валежника.

– «Тётя Аля, а ведь мы всё не уберём. Вон его, сколько много здесь!» – первой задалась естественным вопросом любознательная шестнадцатилетняя Эля.

– «А мы и не будем весь убирать! А только столько, сколько сможем – пока сил хватит! А плотом другие придут, увидят, что в начале тропинки чисто, и поймут, что надо продолжить очистку леса дальше!».

– «Так весь лес и очистится!» – поддержал Жену Пётр Петрович.

– «И будет наш лес чистым!» – закончил мысль девятилетний Олег.

Из леса они, как всегда возвращались в хорошем настроении, чуть уставшими, но одухотворёнными. И не только буквально – от чистого воздуха, но и от осознания выполненной полезной для общества работы.

Так Кочеты отдыхали почти всю последнюю августовскую неделю, в основном дыша свежим подмосковным воздухом.

Но каждый вечер, по возвращении хозяев дачи домой, настроение Алевтины портилось. Теперь уже сам Борис, не получивший вовремя отпор от младшего брата, стал всё больше хаметь от своей безнаказанности.

И хотя Пётр дал ему немало своих отпускных денег за свой всего недельный постой, что раньше никогда не делал, и сам ходил за продуктами, которые покупал на всех за свои же деньги, но всё равно ставший ещё жаднее Борис хотел большего. Но теперь он воздействовал на слабое место брата – на его беременную жену. Пытаясь создать им невыносимые условия и поскорее выпроводить их восвояси, Борис постоянно подкалывал Алевтину по любому поводу и без. Та даже стала избегать хозяина, при его появлении сразу выходя за дверь. А это ещё больше злило Бориса, приводя его в ярость, от которой он терял берега порядочности и нравственные ориентиры.

И в пятницу вечером он не сдержался, за ещё не начавшимся ужином, прилюдно выпалив в лицо надоевшей гостье:

– «Ах, ты, срань деревенская! Ты что от меня морду воротишь? Не нравится, так чеши отсюда!».

От такого хамства и несправедливости, от унижения перед детьми и мужем, Алевтина зарыдала и, от стыда закрыв лицо руками, выбежала из дома в сад.

Тут уж не выдержал и распетушился младший Кочет. Он молнией подскочил к старшему, сжав кулаки и сверкая из-под очков злыми глазами, буквально вскричал:

– «Ты что, сукин сын, себе позволяешь?! Ты что на мою беременную жену нападаешь?! – но сдержавшись и взяв себя в руки, увидев явный испуг в глазах Бориса, продолжил – А ещё брат называешься!? Всё! Надоели ваши нападки! Идите вы все к чёрту! Мы немедленно уезжаем! Эль, собирайся!» – повернулся он к дочери.

А та сразу не по-детски заревела, канюча и непонятно о чём прося:

– «Папочка! Дорогой! Не на-до-о!».

Но её плачь сразу разрядил обстановку. Пётр Петрович с удивлением уставился на плачущую дочь, не понимая, что она хочет. Ксения и Борис удивлённо и растерянно разглядывали племянницу, не зная как теперь быть и что делать.

И лишь один Олег подошёл к двоюродной сестре и успокоил её, поглаживанием по голове одновременно уговаривая:

– «Эль, успокойся! Никто никуда не поедет!».

– «Почему?» – удивлённо спросила вмиг переставшая плакать.

– «Так уже поздно! Да и отцы наши просто погорячились!» – не по-детски рассудительно объяснил младший двоюродный брат.

– «Да! Утро вечера мудренее!» – засуетилась с едой Ксения, поняв, что истинной виновницей ссоры между родными братьями явилась она сама.

– «Извини, Петь! – опомнился и Борис – Как-то вдруг нечаянно сорвалось! Да на работе у меня неприятности – вот и вспылил по мелочи!» – начал оправдываться он.

– «Борь, я-то, может быть и прощу, по-братски! А вот Алевтина – не знаю? Уж больно ты её достаёшь в последнее время!? Или через неё меня достать хочешь, а?!».

– «Ну, что ты Петь!? Как можно?» – непонятно о чём спросил Борис.

– «Ладно, ладно! Иди, Петь, за Алей – ужинать пора!» – попыталась загладить остатки ссоры Ксения.

Пётр вышел на улицу, не сразу обнаружив всё ещё плачущую жену.

– «Алюнь! Ну, успокойся! Борис уже извинился! Не плачь!» – попытался он обнять за талию жену, накинув на её плечи взятую с собой кофту.

– «А что мне его извинения?! Думаешь это в первый раз? Я уже от него плакала, да тебе ничего не говорила, чтобы вас не ссорить!» – наконец, не выдержав, выдала она Бориса.

И Алевтина всё рассказала мужу, вызвав у него новый прилив негодование, сменившийся апатией.

– «Да-а?! Не знал, не знал…» – грустно задумался Пётр.

– «А сколько же я от него натерпелась гадостей?! Как это теперь скажется на ребёнке? Да и родится ли он нормальным?! Гад, какой! Чтоб он сд….!» – успела сдержаться Алевтина, со страхом подумав:

– Ой, что я говорю?! А я ведь его в прошлый раз прокляла, но молча. А сейчас вслух?! А ведь мне дед Иван ещё говорил, что у меня есть дар наказывать обидевших меня людей!? Ой! Что я наделала?! А может всё ещё обойдётся?!

В этот момент Пётр удивлённо уставился на, вмиг просохшее от слёз, лицо жены, радостно предложив:

– «Ну, что, пойдём ужинать?!».

– «Ладно, пойдём! Но ужинать я не буду! Видеть их не хочу! А завтра давай сутра уедем! Сейчас я пойду собираться и спать!».

– «Хорошо! А что сказать?».

– «Скажи, мол, голова разболелась! Что же ещё?».

Пётр проводил жену до спальни на втором этаже и вернулся в столовую.

– «Пап, а где тётя Аля?» – первой спросила Эля.

– «Да у неё от расстройства голова разболелась! Спать пошла! Но мы завтра всё равно уезжаем! Так что после ужина собирайся потихоньку!».

– «Ну, опять начинается!? А говорили, что…» – не успела Эля договорить, как была перебита отцом.

– «Нет, пора! Завтра ведь уже суббота, двадцать восьмое?! Тебе к школе надо подготовиться, вещи собрать! И я твоей маме обещал!» – успокоил он дочь решающим аргументом.

Утром, специально дождавшись пока хозяева уедут на работу, все сели завтракать. Но ещё до него домработница Нюра, многое слышавшая и видевшая в семье Бориса, по секрету сообщила Петру Петровичу о подлом поведении её хозяев по отношению к Алевтине Сергеевне. И это привело Кочета к окончательному решению больше к брату не приезжать, во всяком случае, до рождения ребёнка, да и потом тоже.

– Ну, что? Прощай, Малаховка!» – помахали они на прощание Олегу и Нюре, втроём вместе с Элей и её вещами двинувшись на станцию.

По приезде в Москву, они сначала заехали домой. А после обеда, уже ближе к вечеру, Пётр Петрович отвёз дочь к её матери, наконец, вдоволь пообщавшись с бывшей женой, взаимно поделившись текущими проблемами и возвратившись домой поздно.

Следующий день супруги в основном посвятили домашним делам.

Кроме того, Алевтина Сергеевна, готовясь на следующий день выйти на работу, гладила своё платье, а заодно и выстиранное ранее бельё, и просматривала свои прежние учительские записи.

А Пётр Петрович с удовольствием уткнулся в чтение советских газет, в том числе и старых.

Из них он узнал, что 26 августа Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О праве граждан на покупку и строительство жилых домов».

– «Аль, смотри! Мы теперь имеем право построить свой дом! И в Малаховку больше не ездить! Будь она не ладная! И как всё вовремя! Как раз ты родишь, и мы потом для ребёнка построим, хотя бы летнюю дачу!

Здорово!».

– «Здорово, так здорово! Особенно насчёт Малаховки! Но сначала надо родить! Да и на строительство деньги нужны будут! Но сначала на ребёнка!».

– «Да! Конечно! Со временем мы накопим и на дачу!».

А по радио Кочет услышал, что во Франции подало в отставку правительство Андре Мари.

– «И эта хорошая новость! Нечего реакционерам в нём сидеть! Лучше бы хоть опять Шуман был!» – объявил он жене.

Не поздно завершив дела, Кочеты легли спать.

– «Аль! А как всё-таки хорошо спать в своей кровати, в своёй комнате! Да?».

– «Да, конечно! Особенно, если ещё и со своей женой!» – засмеялась Алевтина, чмокая мужа в щёку и отстраняя его страждущую руку от своей груди.

– «Петь! Давай сегодня не будем! Мне завтра на работу! Я немного волнуюсь, как меня мои коллеги примут после годовой разлуки?!».

И после всех, пережитых ими в Малаховке, эмоциональных потрясений супруги забылись крепким сном.

Наутро в понедельник 30 августа учительница Алевтина Сергеевна Кочет, после годового перерыва вышла на работу в свою 243-ю специальную языковую женскую школу. Теперь ей дали первоклашек из 1-го «б» класса.

А на следующий день Кочеты узнали о большой беде, неожиданно постигшей их семью. Утром, уже в отсутствие уехавшей на работу Алевтины Сергеевны, Петру Петровичу принесли срочную телеграмму от Ксении, гласившую: «Вчера Борис погиб под поездом. Приезжай».

Слёзы моментально брызнули из глаз Петра и он, схватившись за сердце, осел на пол.

– Ну, как же так?! Моего братика Бореньки больше нет?! – стонал он.

– А что теперь поделаешь?! Надо ехать к Сюте – хоронить брата! – сделал он безусловный вывод чуть придя в себя и поднимаясь.

Пётр Петрович оделся, взял побольше денег, оставив жене необходимое их количество, и написал записку: «Аля, вчера Борис погиб под поездом. Я срочно выехал в Малаховку. Не переживай, работай! Деньги в письменном столе. При случае позвоню тебе на работу. Целую, твой Пётр».

Когда Алевтина Сергеевна, довольная своей подготовкой к школе, где ей предложили ещё вести уроки географии и истории, вернулась с работы домой и прочла записку мужа, то чуть не упала в обморок.

– Ужас! А всё же это произошло! Борис мёртв! Ну, как же так? Зачем? За что мне такое наказание? Зачем мне бог дал такой жестокий дар? Как теперь Петенька будет? Бедняжечка мой! Он так любил Бориса! – поначалу терзалась она.

Но, немного успокоившись, подумала, что Борис сам виноват в своей внезапной и трагической кончине.

– Не надо было надо мной издеваться! Вот его бог и наказал! Но почему так жестоко? Страшно! Но и к Пете он относился неподобающе! А всё эта его Сюта – жадина! Будь она неладная! Ой, опять я за своё!? Всё, всё, молчу! – проносилось у неё в голове.

Не раздеваясь, она ещё долго лежала на кровати, вспоминая последние дни своей жизни в Малаховке и безобразное поведение деверя и невестки, всё больше утверждаясь в своих мыслях и домыслах, в правильности божьего промысла.

– Ладно, всё! Что теперь поделаешь? Петя там поможет, а я всё равно не смогу на похороны поехать! Пора делами заниматься! Завтра первое сентября! Да-а! Испортил мне Борис праздник труда! – закончила она свои бессмысленные терзания.

В домашних делах она машинально включила радио, услышав новую печальную новость, но на этот раз касавшуюся всех советских людей.

В этот день, 31 августа, умер Член Политбюро ЦК ВКП(б) Андрей Александрович Жданов.

А со среды 1 сентября 1948 года Алевтина Сергеевна возобновила преподавание в 243-ей женской специальной языковой школе, кроме нового 1-го «б», став ещё и классным руководителем своего же бывшего класса, теперь 5-го «а». Девочки с радостью и восхищением встретили свою новую старую учительницу, теперь одевавшуюся по парижской моде.

Девичьим расспросам о том, как там, в Париже, живут и одеваются женщины и девочки, что там модно, что любят и чем занимаются, не было конца. Такие же вопросы задавали и учительницы, которым Алевтина Сергеевна не поленилась привезти из Парижа скромные, но яркие и запоминающиеся подарки. И сама она теперь выглядела, как манекенщица из Всесоюзного дома моделей, лишь с некоторой строгой поправкой на свою профессиональную деятельность. В этот же день Алевтину Сергеевну ожидал сюрприз от коллег и учениц.

Сначала ученицы её теперь 5-го «А» класса, который она в 1946 – 1947 учебном году вывела в число лучших по школе, преподнесли ей залежавшееся поздравление ещё с 8 марта 1948 года, когда Алевтина Сергеевна была с мужем в Париже. Она с благодарностью и даже с трепетом приняла самодельную открытку, которую девочки сделали своими руками, и с интересом вслух прочитала фамилии подписавшихся под ней учениц:

– «Соколова Таня, Морозова Таня, Приводнова Валя, Киселёва Лида, Крылова Вера, Шумова Галина, Седова Галина, Литвинова Светлана, Лазарева Валентина, Коробова Таня, Калинина Аня, Розанова Галя, Ильина Эля, Амосова Лида, Панина Людмила, Барышникова Нина, Скорнякова Таня, Однолеткова Люся, Устъян Мила, Барабанова Надя, Вайсман Белла, Купцова Людмила, Шарикян Джемма, Кулакова Люда, Струнилина Татьяна, Азолина Татьяна, Шефталович Елена, Ильина Рита, Сёмушкина Валя, Рыжова Светлана, Чеботарёва Консуэла».

Затем настал черёд директора школы Екатерины Кузьминичны Осиповой, которая преподнесла Алевтине Сергеевне Благодарственное письмо от родителей учениц её класса, адресованное ей и директору.

«Разрешите принести вам, Алевтина Сергеевна, благодарность за оказанное внимание нашим ученицам 4 класса «А», которые – под исключительно чутким Вашим вниманием и руководством в 1946-47 учебном году – и к концу четвёртого учебного года пришли с хорошими знаниями.

Мы, родители учениц, всегда прислушивались к Вашим советам, которые Вы давали нам на родительских собраниях и в любое свободное время, и свято их выполняли.

Результатом вашего хорошего отношения к своим учебным занятиям и чуткого подхода к ученицам является то, что ученицы 4 класса «А» почти все сдали экзамены на «хорошо» и «отлично».

Желаем Вам, дорогая Алевтина Сергеевна, доброго здоровья, многих лет жизни и успехов в дальнейшей Вашей педагогической деятельности на благо нашей любимой Родины.

Приносим также благодарность дирекции школы, которая сумела подобрать педагогов, имеющих настоящий советский стиль воспитания молодого поколения будущих строителей коммунистического общества».

А на обратной стороне письмом стояли тридцать подписей родителей.

Алевтина Сергеевна поблагодарила директора школы и взяла реликвии домой на память. Дома она сравнила список своих учениц со всеми прежними, обратив внимание, что каждый раз их список немного изменялся. Кто-то добавлялся из новых, а кто-то уходил или уезжал из старых.

– Ну, конечно! Вынужденная текучка кадров бывает везде! Взять хотя бы меня! – согласилась она.

А вечером следующего дня домой с похорон и поминок явился Пётр.

Алевтина не стала сразу расспрашивать мужа, дав ему возможность придти в себя, отдохнуть и отоспаться.

Только вечером в пятницу 3 сентября он рассказал жене подробности происшедшей с братом трагедии.

Оказалось, что рано утром в понедельник 30 августа Борис Петрович Кочет выехал на работу в сильный дождь. Торопясь на электричку и не найдя дома на месте зонт, он накинул на себя плащ. Через четыре остановки он, как всегда, вышел на станции Отдых. Далее он вместе с коллегой по работе направился вдоль путей в сторону Кратово по левой стороне от железной дороги. Дождь немного стих, но продолжался. Поэтому Борис шёл в распахнутом плаще и с портфелем в руке. Видимо они что-то оживлённо обсуждали с коллегой, а может они даже громко ругались. Борис шёл правее, ближе к путям, а коллега слева от него ближе к Железнодорожной улице. Только что, сойдя с электрички из Москвы, они и не предполагали, что вскоре в том же направлении из Москвы проследует скоростной пассажирский поезд. Видимо они не обратили внимания на гудок паровоза, мчавшегося около них. Со слов коллеги, развивающаяся на ветру правая пола плаща Бориса была затянута потоком воздуха под паровоз, из-за чего Борис стал резко падать правым боком на выступающую из-под рельсов часть шпал, виском попав под резко двигающееся сцепное дышло паровоза. Смерть оказалась мгновенной.

– «А может этот самый коллега и толкнул Бориса под паровоз? Может даже не нарочно, а невольно, в споре или в раздражении?!» – поинтересовалась Алевтина.

– «Может? Мне тоже эта версия с потоком воздуха и полой плаща кажется… ну, как-то уж очень неправдоподобной, даже подозрительной! Но следствие разберётся!».

– «А что толку-то? Его ведь теперь не вернёшь?».

– «Да, жалко братишку!».

– «А я думаю, что он сам виноват в своей гибели! Виной всему его несносный задиристый петушиный характер!».

– «Что ты имеешь в виду?».

– «А то, что бог всё видит!».

– «А-а! Ты про это!».

Но Алевтина уже не ответила, увидев, как вдруг заходил желваки скул на бледном лице мужа.

Коллеги Бориса взяли на себя все хлопоты по организации похорон и поминок своего товарища, как-никак погибшего по пути на работу. Петру пришлось лишь помочь Ксении ещё раз помянуть Бориса в узком семейном кругу. Кроме Петра подъехали и Лиза с Элей, присоединившись к Ксении, Олегу, Нюре и их ближайшим соседям по Малаховскому посёлку лесничества, в основном с их Спортивной улицы.

Выслушав рассказ мужа, Алевтина налила ему вина, чтобы теперь вместе с ним помянуть Бориса.

– «Эх, жалко! теперь Олежка будет расти без отца!».

– «Петь, ну ты же будешь ему помогать!».

– «Конечно! А ты? Может, съездим на днях-утешим Сюту?».

– «Нет, я не поеду! А ты съезди! А я только после родов – не хочу рисковать!».

Несколько успокоившись от трагедии, Кочеты повели однообразную повседневную жизнь. Алевтина Сергеевна вновь втянулась в школьное преподавание, а Пётр Петрович, выйдя на работу 6 сентября, – в свои анализы и отчёты по внешней и внутренней политики Франции.

Из-за позднего приезда в Москву и отпуска он опять опоздал с учёбой, на которую уже теперь с гарантией был зачислен с 1 сентября будущего года.

Как только во Франции 5 сентября был сформирован второй кабинет министров христианского демократа Робера Шумана, так через два дня он снова подал в отставку. Но ещё через два дня во Франции всё же было сформировано правительство, на этот раз радикала Анри Кея.

Если Францию лихорадило внутри, где коммунисты стали постепенно терять свои позиции, то на другом конце света в Восточной Азии события развивались весьма позитивно.

В Северной Корее 8 сентября Народным собранием была принята первая Конституция страны. А на следующий день там была провозглашена Корейская Народная Демократическая Республика. Народное собрание Северной Кореи сложило свои полномочия. Премьером Административного совета КНДР и Председателем Кабинета министров КНДР стал генеральный секретарь Коммунистической партии Кореи Ким Ир Сен. А Председателем Президиума Верховного народного собрания КНДР стал Ким Ду Бон.

А в соседнем Китае с 12 по 20 сентября НОАК проводила наступательные операции против войск Гоминдана в Маньчжурии, освобождением города Цзинань завершив занятие Шаньдунского оперативного плацдарма.

Через месяц после начала занятий появились новые успехи и у А.С. Кочет, которые были отмечены директором школы Екатериной Кузьминичной Осиповой, как-то сделавшей даже фотографию на уроке географии в 5-ом «А» классе, в котором А.С. Кочет теперь была классным руководителем.

Однако их спокойная и размеренная жизнь не обходилась без внешних потрясений. Всю страну поразила разрушительная катастрофа – сильнейшее землетрясение, происшедшее 6 октября в Ашхабаде и в окружающих столицу Туркмении районах. Город был почти полностью разрушен, погибло около ста тысяч человек. По двенадцатибальной шкале Рихтера сила этого землетрясения была оценена до десяти баллов.

Начавшиеся глубокой ночью сильнейшие колебания почвы сначала сопровождались подземным гулом, а потом завершились неожиданно сильным вертикальным толчком, заставшим всех врасплох. Многие тысячи жителей оказались засыпанными обломками своих жилищ. Под развалинами своих предприятий погибли сотни рабочих ночных смен.

На фоне этой трагедии Пётр Петрович отметил установление 12 октября дипломатический отношений между СССР и КНДР.

А вообще-то весь октябрь ознаменовался всё новыми и новыми успехами НОАК.

За период с 17 по 28 октября на сторону НОАК перешла 60-ая Гоминдановская армия в Чанчуне, принята капитуляция стотысячного гарнизона города Цзиньчжоу, были остановлены, окружены и разбиты, поначалу было перешедшие в контрнаступление, новые 7-ая и 16-ая армии Гоминдана в Шэньяне и Инкоу.

А всё это завершилось переформированием частей НОАК за счёт перешедших на сторону КПК бывших военнослужащих частей Гоминдана. Теперь были сформированы четыре Полевые армии НОАК. Первая под командованием Пэн Дэхуая, вторая под командованием Чэнь И при комиссаре Дэн Сяопине, третья под командованием Лю Бочэна, и четвёртая полевая армия под командованием Линь Бяо при комиссаре Гао Гане.

– Здорово! Теперь НОАК силища! Эта лавина сметёт с китайской земли не только Гоминдановцев Чан Кайши, но и американских империалистов! – радовался Кочет.

В придачу к этому, Петра Петровича обрадовала и новость из Польши, где были национализированы все частные кредитные учреждения и введена государственная монополия на банковское дело.

– Теперь мои там смогут взять кредит у государства! И наверняка под небольшой процент! – решил он.

– «Петь, смотри!» – ткнула пальцем в газету Алевтина, ставшая тоже теперь их читать – К своему тридцатилетию ВЛКСМ награждён вторым орденом Ленина!».

Но иногда Кочеты по вечерам ходили в кино, в конце октября в «Уране» посмотрев недавно вышедший на экраны фильм «Молодая гвардия».

– «Да-а! Жалко молодых! Сколько их погибло в войну?! У меня – так двое дядей по отцовской линии!» – поделилась с мужем педагог.

В тридцать первую годовщину Октября супруги Кочет, как всегда, не пошли на демонстрацию, на этот раз сославшись на беременность Алевтины.

В ноябре НОАК стала одерживать оглушительные победы над Гоминданом. К 12 ноября армия Линь Бяо уже очистила всю Маньчжурию.

В этот же день в Международном трибунале по Дальнему Востоку завершился Токийский процесс по делу главных военных преступников милитаристской Японии.

К 16 ноября в Китае на другом участке фронта вблизи Сюйчжоу капитулировала окружённая большая группа войск Гоминдана. К 27 ноября НОАК был освобождён город Шаньхайгуань.

А накануне через Маньчжурию было восстановлено прямое железнодорожное сообщение между Порт-Артуром и СССР.

С началом календарной зимы к заботам Кочетов прибавилась и подготовка зимних вещей. К этому времени Нина Васильевна Комарова прислала из деревни большую посылку с валенками для супругов. А свалены они были из овечьей шерсти её овец, ею же и состриженной, о чём она с гордостью сообщила в приложенном письме. Супруги были очень рады – подарок был им кстати – теперь им был не страшен никакой мороз.

В этом письме мать Алевтины сообщала, что Виталий оставил родительский дом и сдавал вступительные экзамены в Черновицкое военное училище. Когда их группа вступила в наряд по кухне, то почистив картофель, все ушли спать, оставив только сменного дежурного у котла. В три часа ночи закончилось дежурство и Виталия. Но, когда он увидел, как сладко спит его сменщик, он отдежурил и его смену. После этого товарищи прониклись к нему большим уважением и теперь готовы всегда прийти ему на помощь.

Этот средний брат Алевтины – двадцатилетний Виталий – после окончания десятилетки, по примеру старшего брата Юрия, захотел посвятить себя службе военным моряком, в 1946 году начав, было, сдавать экзамены в Ленинградское высшее инженерно-техническое училище ВМФ СССР. Но, сдав один экзамен, решил поступать в гражданский ВУЗ. Поступил в Горьковский индустриальный институт. Но проучившись в нём один семестр и успешно сдав экзамены, на зимних каникулах дома он передумал, поняв, что материальных средств на учёбу и помощь младшему брату Евгению не хватит. Потому учёбу бросил, работая на валке леса и плотничая в родном колхозе. Но в феврале того же года армия достала его. По предложению Вачского райвоенкомата он поступил в военно-техническое училище.

В этом 1948 году старший брат Алевтины – двадцатидвухлетний Юрий – продолжал служить на Тихоокеанском флоте, призванный туда в 1943 году. Во время войны он служил радистом, участвуя в боевых действиях против Японии. Был он и участником похода в США за кораблями, предоставленными СССР по Ленд-лизу. Ещё во время войны он окончил десятилетку и дослужился до звания старшины второй статьи. А после войны он получил ещё и специальность гидроакустика. Служил сначала во Владивостоке, а затем в Корсакове на Сахалине.

Младший же брат Алевтины – десятилетний Евгений – пошёл учиться в четвёртый класс Берёзовской начальной школы.

Её самый старший из двоюродных братьев – семнадцатилетний Геннадий Андреевич Комаров – учился в Кулебакском ремесленном училище на термиста. Его младший брат – девятилетний Валерий Андреевич Комаров – пошёл учиться в третий класс того же города Кулебаки.

Двоюродная сестра Алевтины – четырнадцатилетняя Раиса Александровна Комарова – училась в 7 классе Давыдовской неполной средней школы.

Старшая из двоюродных сестёр Алевтины – двадцатипятилетняя Нина Васильевна Черноносова – после войны вышла замуж за фронтовика, потерявшего всех своих родных ленинградца, мастера на все руки двадцатидевятилетнего Владимира Филипповича Власова. Оба работали в колхозе. Средняя из двоюродных сестёр Алевтины – двадцатитрёхлетняя Екатерина – после школы работала бригадиром в колхозе. Их сестра – девятнадцатилетняя Антонина – уже училась на втором курсе Дивеевского педагогического училища. А их младший брат – семнадцатилетний Владимир – после семи классов учился в ремесленном училище.

Другая двоюродная сестра Алевтины – двадцатилетняя Маргарита Николаевна Заикина – жила в их большом доме в Выксе. Её семнадцатилетний брат Борис после школы поступил в ремесленное училище, а тринадцатилетний Виктор ещё учился в школе.

А переписка Алевтины с её остальными родственниками – семьями двоюродных дедов – прекратилась со смертью её отца в 1944 году. Лишь одна её пятнадцатилетняя двоюродная тётя – Вера Семёновна Комарова, проживавшая с семьёй на Урале в Травниках, как-то дала о них весточку.

Начало декабря ознаменовалось и новыми победами НОАК. После капитуляции южного участка обороны армии Гоминдана, 2 декабря части НОАК вошли в Сюйчжоу, 7 декабря окружили одиннадцать пехотных дивизий на рубеж реки Хань, а 13 декабря части 4-ой полевой армии Линь Бяо заняли угольный бассейн Таншань.

А к 15 декабря 4-ая полевая армия Линь Бяо освободила город Тунчжоу, завершив окружение Пекина. А ещё через четыре дня части НОАК вошли в порт Тану.

В эти же дни Алевтина Сергеевна, уже официально находясь в декретном отпуске, по своей инициативе всё ещё ездила в школу, чтобы в последние дни четверти не оборвать выполнение школьной программы.

К 21 декабря в Польше завершил работу объединительный съезд, в результате которого Польская социалистическая партии и Польская рабочая партии объединились в Польскую объединённую рабочую партию.

А к 26 декабря НОАК заняла Чжанцзякоу (Калган), сжав кольцо окружения вокруг Пекина.

И, наконец, Пётр Петрович завершил свой научный труд по Франции, поначалу убедив своё руководство, что она всё же может стать социалистической. А это просто очаровало И.В. Сталина, о чём П.П. Кочету сообщил старший помощник министра иностранных дел Б.Ф. Подцероб.

Глава 3
Новорождённые (1949 – август 1952 гг.)

Новый, 1949 год пришёл к супругам Кочет во сне.

Такой вариант Алевтина предложила мужу заранее, объяснив, что ей сейчас нужно строго придерживаться распорядка дня и диеты для беременных, что потом может сказаться на дневных циклах сна и бодрствования у ребёнка и на его здоровье в целом.

С 8 июля 1944 года отпуск по беременности и родам для женщин-служащих составлял 35 дней до родов и 42 дня после них. Так что рождение своего первенца Алевтина Сергеевна ожидала в середине января.

А пока Пётр Петрович узнал, что 1 января лидер Гоминьдана Чан Кайши предложил КПК начать переговоры.

– «А-а! Испугался! Сдаваться пора, а он – переговоры!» – поделился Пётр новостью с женой.

Через неделю супруги узнали о завершении экономического совещания представителей СССР, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии и Чехословакии и о решении на нём о создании Совета Экономической Взаимопомощи (СЭВ).

А общая забота и опасения витали и над их семьёй. Беременность протекала нормально, и это немного настораживало.

В пятницу 14 января, как всегда вовремя, Пётр пришёл с работы к ужину, уже разогретому женой. Но не успел он за разговором приступить к чаю, как Алевтина испугано вскочила.

– «Ой, Петь! Кажется, начинается?! Иди скорей, вызывай скорую, а то боюсь сами не доедем!?».

Давно ждавший этого момента муж вскочил и, на ходу одеваясь, поспешил к знакомому телефону-автомату, стоявшему на углу Сретенки около магазина «Табак» и вызвал скорую. Но не успел он вернуться домой и успокоить уже одевшуюся жену, стоявшую в растерянности с сумкой посреди комнаты, как услышал въезжавшую во двор машину. Так что на сборы они время не потратили. Алевтину отвезли в роддом № 9, размещавшийся на 3-ей Мещанской улице. Но мужа с беременной женой не пустили, дав лишь номер телефон для справок.

– Только бы всё было хорошо! Будем ждать! Завтра утром по пути на работу позвоню! – возбуждённый поначалу ходил он по комнате.

Петру в эту ночь не спалось. Поэтому он решил к возвращению жены немного разобраться с обилием бумаг на письменном столе. Разбирая свои, он нашёл преподавательский дневник Алевтины и заинтересовался её записями. Его поразило, что девочки 4-го класса сейчас изучают много разных предметов: английский язык, арифметику, географию, грамматику, естествознание, историю, развивают речь, занимаются рисованием, рукоделием, чтением и физкультурой.

– Да! В моё время было чуть по-другому! Но, то было при царизме! – вспомнил Кочет.

Из записей этого года преподавания он выделил мысли Алевтины о том, что она ещё раз убедилась в правильности выбора своей профессии учителя, и в этом году особенно с нетерпением ждала начала занятий с детьми. Несмотря на годовой перерыв, она была уверенней в себе, зная, как на практике найти подход к совершено разным ученицам, чему она будет их учить и как воспитывать.

А из записей сентября 1946 года Пётр нашёл план из восьми пунктов, поставленных Алевтиной перед собой задач:

1. Воспитание честного и добросовестного отношения к учёбе;

2. Борьба за чистоту и красоту тетради, учебники, класса;

3. Воспитание честности, аккуратности и последовательности, чёткости;

4. Воспитание настойчивости в преодолении трудностей, воли и привычек;

5. Воспитание трудолюбия;

6. Воспитание чуткости, патриотизма, борьбы за честь класса и школы;

7. Воспитание коллективизма, активности и внимания;

8. Дать чёткие и прочные знания, научить полученное применять на практике.

А уже перед второй четвертью она знала всех своих учениц, среди них выделяя аккуратную, чёткую и настойчивую дочь инженеров Консуэлу Чеботарёву. А безалаберными девочками, требующими особого к себе внимания, она указывала большую часть класса, но особенно выделив среди них Козлову Ларису, Котову Галю, двойняшек Валентину и Нину Лазаревых, Николаеву Наташу и Цыганову Людмилу. А случай с Людой Паниной Алевтина Сергеевна выделила особо. Мать школьницы, домохозяйка, жаловалась ей, что летом дочь таскала деньги у отца, работавшего заведующим овощным отделом магазина, и передавала их соседке, чтобы та покупала своим дочерям – подружкам Людмилы – платья и обувь.

Алевтина Сергеевна отметила, что после двух недель активных занятий и прилежания, некоторые девочки остывают к учёбе, допуская небрежность в тетрадях, в одежде и в поведении. Петру Петровичу понравилось, как Алевтина, с помощью индивидуальных и коллективных бесед и конкретных примеров, приучает девочек к честности и ответственности, как она всем классом разбирает хорошие и плохие поступки учениц.

Но больше всего ему понравилась запись в дневнике жены, сделанная директором школы Е. Осиповой:

«1. Дневник ваш радует меня: пишите его не формально, а с душой. По этому важному и интересному документу можно судить о вдумчивой, плодотворной воспитательной работе.

2. Разработайте план подготовки к празднованию Октябрьской революции. 24/IX-48 г. Е. Осипова».

Эта запись ещё больше побудила Петра Петровича продолжить внимательное чтение рабочего дневника жены и дальше.

Вскоре после этой оценки тон в записях учительницы Алевтины Сергеевны Кочет стал мажорным. Она отмечала, что её девочки стали честнее, серьёзней относиться к учёбе и поручениям, улучшилась дисциплина, класс стал дружнее. Алевтина Сергеевна даже разрешила девочкам сесть, кто с кем хочет. Это сразу выявило эгоистичных, грубых и заносчивых учениц, с которыми никто не хотел садиться за одну парту. Девочки перестали стесняться делать друг другу дружеские замечания, а большинство стало правильнее реагировать на них. Более того, многие девочки стали больше помогать матерям по дому и своим младшим сёстрам и братьям.

А по итогам полугодия директор школы Е.Осипова сделала в дневнике А.С. Кочет новую запись:

«Проводится большая глубокая работа с учащимися. Особенно ценно использование газетных статей в воспитательных целях. Правильно ставится работа с родителями: систематическое привлечение их к жизни класса. Е. Осипова».

– Вот! Не зря я Алю приучал к чтению газет, и анализировать прочитанное! Вот и результат! – обрадовался за себя и жену Кочет.

К своему удивлению он узнал, что жена пошла ещё дальше, обсуждая со своим классом не только статьи в газетах, но и книги, уделяя внимание внеклассному чтению, тем самым привив девочкам любовь к чтению художественной литературы, с анализом черт характеров героев.

Пётр Петрович особенно проникся заметкой Алевтины о чтении всеми девочками «Пионерской правды» и их патриотических выступлениях на собраниях класса.

Обратил он внимание на то, что Алевтине вместе с классом удалось побывать в Мавзолее и в музее В.И. Ленина, в музее Красной армии и в Историческом музее. А также в Планетарии, в Третьяковской галерее и даже всем классом сходить в кино.

Большое внимание Алевтина Сергеевна уделяла и родительским собраниям, добившись массовости и регулярности их посещений и активного участия родителей в учебном и воспитательном процессе. При этом она отметила для себя положительную отдачу от этого.

– Молодец, моя Аля! Настоящий педагог! Так держать! Видно хорошей будет матерью! – восторгался женой Пётр Петрович, убирая дневник на место и ложась спать с чувством глубокого удовлетворения.

А утром по пути на работу он с тревогой и нетерпением в той же телефонной будке набрал номер родильного дома, представившись.

– «Ваша жена в восемь пятнадцать родила мальчика весом три семьсот пятьдесят и пятьдесят два ростом!» – услышал он в трубке.

– «Ур-ра-а!» – громко закричал радостный Кочет, вываливаясь из будки под уже начавшийся медленный, лёгкий и даже будто величавый снегопад.

– У меня сын родился! Наследник! Кочеток ты мой! – теперь уже молча, про себя, радовался счастливый отец.

Своего долгожданного сыночка Пётр Петрович Кочет заранее решил назвать Платоном. Смерть его первенца от первого брака Вилена показала слабую живучесть этого новомодного имени. Поэтому теперь ставка была сделана на философски вечное. Первыми, с кем поделился радостью П.П. Кочет, естественно оказались коллеги по работе. Они поздравили счастливого отца с рождением долгожданного сына и к концу укороченного рабочего дня отметили это шампанским и чаепитием с тортом, на радостях в обед купленным виновником торжества в ближайшем Гастрономе № 40.

Домой Пётр Петрович пришёл в приподнятом настроении и поделился новостью с соседями, которые поздравили его.

– Ну, что ж?! Теперь дело за детской кроваткой и коляской! – решил он в понедельник после работы съездить в магазин.

Но пока ему удалось купить лишь коляску и кое-что из вещей для новорождённых. Помня прежний и печальный опыт Кочетов и боясь сглазить, Пётр и Алевтина не делали это раньше.

Поскольку роды прошли классически, каковыми и должны были быть у здоровой деревенской молодухи, то вскоре мать с новорождённым оказалась дома – после следующего выходного Пётр привёз жену с новорождённым.

Как и полагалось, ещё 17, 19 и 21 января ему закапали в ротик противотуберкулёзную прививку БЦЖ (BCG – сокращение от слов «Бацилла Кальмета-Герена»), выписав утром в понедельник 24 января.

Петру Петровичу пришлось отпроситься с работы и на служебном москвиче забрать жену из роддома.

Из рассказа жены Пётр узнал, что 15 января 1949 года в роддоме № 9 родились двенадцать девочек и только один мальчик, но какой?!

Весь женский персонал роддома сразу влюбился в него. И уже тогда его мать предположила, что эта любовь лучшей половины человечества будет сопутствовать её сыну всю жизнь.

– «Аль, а ведь не зря ты столько перетерпела?!» – поддержал её муж.

– «Да уж!» – вспомнила она свои моральные страдания, падения и выкидыши, продолжив рассказ о рождении сына.

По первому же воплю младенца, просто обескуражившего присутствующих при родах врача-акушера-гинеколога и медсестёр, можно было предположить, что он станет литератором. Вместе с первым лёгким шлепком по попке и открывшимися от этого удивлёнными голубыми глазами, палату огласил первый, резкий, даже судорожный глубокий вдох, завершившийся уже на выдохе неожиданно радостным воплем новорожденного:

– «Бля-а-а-а!!!».

Эта новость, рассказанная потом матерью новорождённого их соседу по квартире – пьянице и матерщиннику – Николаю Семёновичу, вызвала у того не только восторг, но и глубокое уважение к младенцу, как к будущему возможному товарищу по риторическому цеху, коим отставной подполковник юстиции являлся по последней общественной должности.

– «Коль, ты вот по-пьяни матерился на кухне, а Аля слышала! Вот тебе и результат! Платон уже при рождении всех обматерил!» – подкалывала потом мужа Татьяна Тихоновна.

Николай Семёнович Молчанов – отставной пожилой подполковник, участник и инвалид войны – был не только побит её суровыми буднями и потрёпан своими ранениями, но был также изнурён матерщиной, истощён табаком и иссушен водкой. Хотя в душе он и был добродушным, внешне это часто скрывалось за морщинистой маской пьяницы-дебошира. Однако это не помешало ему со временем, видимо по разнарядке и с учётом его военной специальности, занять кресло народного заседателя районного суда, вершить правосудие, неся в массы сознательность, спокойствие и справедливость.

Дядя Коля сразу полюбил малыша Платона – первого послевоенного ребёнка в их трёхкомнатной коммунальной квартире на две семьи. Да и вся его семья на ура приняла новорождённого, сразу оказавшегося в центре всеобщего внимания. На следующий день новорождённого прикрепили к Детской консультации № 35, находившейся в доме № 16, в котором раньше жил поэт Демьян Бедный, на противоположной стороне Рождественского бульвара почти напротив выхода из арки на него из смежного двора.

С первых же дней Алевтина Сергеевна окунулась в многочисленные материнские хлопоты – в основном в кормление грудью и уход за новорождённым, включая купание, а также в стирку и глажение пелёнок.

Муж, чем мог, пытался ей помогать. Он ходил по магазинам, покупая и всё необходимое для ребёнка. Работал он и по дому, что, в общем-то, было ему в последнее время не свойственно. И даже иногда помогал со стиркой и глажением вещей, что стало угнетать его.

В один из дней Пётр Петрович принёс домой свидетельство о рождении сына – нового москвича Платона Петровича Кочета. Он по телефонам поделился радостью с Лизой и Ксенией, друзьями Юрием Белоцветовым, супругами Сахаровыми и Борисом Чистяковым.

Также он написал письма отцу в Пилипки, Жаку в Париж, с которым периодически переписывался, и в Минск – жившим вместе тётям Степаниде Мартыновне Левчук, урождённой Раевской, и Марии Мартыновне Раевской, которых с трудом разыскал в прошлом году. Они оказались единственными, выжившими в войну в Минске родственниками по материнской линии. Более того, Пётр Петрович пригласил одну из них приехать в Москву и помочь понянчиться с внучатым племянником. Откликнулась старшая из них, находящаяся уже на пенсии, Степанида, которая с радостью приняла приглашение племянника, к тому же ей давно хотелось побывать в столице нашей большой страны. Племянник встретил, гружённую хоть и скромными, но разнообразными подарками, тётю на Белорусском вокзале и на такси «Победа» привёз к себе домой.

Издавна привыкшая нянчится с малышами, потерявшая во время войны всё своё потомство, ещё не старая пенсионерка Степанида с удовольствием взялась опекать внучатого племянника, помогая Алевтине и разгрузив Петра.

Теперь он работал, не отвлекаясь, без лишних мыслей о жене и сыне.

И опять его анализу подверглось забастовочное движение во Франции, являющееся самым точным показателем активности рабочего класса в борьбе против своих эксплуататоров.

Но на этот раз он почерпнул информацию не из французских первоисточников, а из статьи Генерального секретаря Всеобщей конфедерации труда Франции Бенуа Фрашона «Борьба продолжается», напечатанной в журнале «Новое время» № 1 за январь 1949 года.

И Пётр Петрович, как всегда кратко и в виде тезисов изложил суть вопроса, но со своим анализом и комментариями. А речь в статье шла о конкретной забастовке французских горняков в прошлом году, когда Петра Петровича Кочета уже не было в Париже. Как известно, первая волна массовых забастовок во Франции, прокатившаяся по стране в ноябре – декабре 1947 года и охватившая почти три миллиона человек, была вызвана резким ухудшением положения трудящихся масс. Однако правительство приняло ряд экстренных мер, чтобы сбить эту волну и уменьшить напряженность в обществе. Но в феврале 1948 года массовая стачечная борьба возобновилась. И Пётр Петрович, пока работал в Париже, был тому свидетель.

Но, проходившая с 4 октября по 29 ноября грандиозная стачка французских горняков, оказалась вне зоны пристального внимания аналитика П.П. Кочета. Зато руководитель ВКТ Франции Бенуа Фрашон придал ей чрезвычайно большое значение.

А произошло следующее.

Убедившись в своём бессилии сломить способность всего рабочего класса страны к отпору, правительство решило нанести сильнейший удар по самой его передовой части – горнякам. Ведь они являют собой самый боевой отряд рабочего класса Франции, самое организованное звено Всеобщей конфедерации труда.

При этом здесь явно не обошлось без консультаций американцев, руководивших исполнением плана Маршалла.

Суть удара правительства по горнякам заключалась в том, что в течение нескольких месяцев их притесняли ухудшением условий труда. С этой целью издавались дискриминационные правительственные декреты.

Руководство горняков понимало провокационный характер этих декретов. Но оно было поставлено перед выбором: или допустить, чтобы власти сломили шахтёров без борьбы, путём подавлении на шахтах стихийных забастовок, или принять генеральное сражение.

ВКТ выбрала его, хотя её руководители прекрасно понимали, что борьба будет тяжёлой, что против бастующих будет выступать не только французская реакция, но и мировая в лице американских империалистов.

Французское правительство рассчитывало, что ему удастся разгромить непокорных горняков и тем самым сломить ВКТ, подорвав веру всего французского пролетариата в свои силы. Для этого министр внутренних дел Франции Жюль Мок стремился дезорганизовать и деморализовать забастовщиков, жестоко разгромив их руководство.

Но горняки не испугались, бастуя восемь с половиной недель. На них не действовали ни клевета в прессе, ни полицейское насилие. В течение всего этого времени горняки сражались за свои рабочие места с крупными силами вооружённой до зубов полиции, не давая им возможности захватить шахты.

А если где полицейским отрядам и удавалось с помощью ручных гранат и ружейного огня оттеснить горняков, то потом те всё равно переходили в контрнаступление и отбивали обратно свои шахты, кое-где даже захватывая полицейских в плен. В результате горняки оказали такое мощное сопротивление полиции, что та не смола их сломить. И лишь голод и нищета заставили несломленных правительством бастующих горняков, так и не добившихся удовлетворения своих требований, вернуться на работу. Но в ходе этих классовых боёв шахтёры почувствовали свою силу, прониклись большей уверенностью в ней. Их классовое самосознание окрепло. Они ещё глубже осознали необходимость глубоких и коренных изменений.

А аналитик Пётр Петрович Кочет сделал главный, глубокомысленный и красноречивый вывод: этой забастовкой и её результатами рабочий класс Франции заложил мину замедленного действия под фундамент крепости своих эксплуататоров.

Через месяц после рождения Платон отыграл потерянные в роддоме двести грамм веса, достигнув четырёх килограммов и триста граммов. А в его Медицинском паспорте ребёнка, кроме этого веса, появилась запись о чистоте кожи и стуле 3–4 раза в день при прочих показателях, не отличающихся от норм. А 12 февраля отец принёс домой свидетельство о рождении сына.

Поглощённый помощью жене, весь этот период Пётр Петрович реже следил за новостями, а их было немало.

В США ещё с 17 января начался процесс по делу лидеров компартии.

А на следующий день в Москве представителями СССР, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии и Чехословакии был подписан уже Протокол о создании СЭВ.

– Наши товарищи перешли от слов к делу! – про себя отметил Кочет.

Но особенно его обрадовала новость о вступлении 31 января частей НОАК в Пекин, причём без боя.

Однако принятие 15 февраля 1949 года Постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «Об антисоветских действиях члена ВКП(б) товарища А.А. Кузнецова и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) товарищей М.И. Родионова и П.С. Попкова» насторожило Кочета.

– «Что-то опять у нас в стране начинается нехорошее?! Какая-то внутриполитическая борьба?!» – поделился он с женой.

– «Да брось ты, Петь! Нам сейчас с тобой не до этого будет!».

Но Пётр всё же периодически интересовался новостями, выкраивая время на радионовости и газеты.

Если сообщение от 21 февраля о принятии Албании в СЭВ не особо впечатлила Петра Петровича. То объявление Совета Министров СССР от 28 февраля о снижении цен на товары широкого спроса вызвало радость обоих супругов.

К этому времени, ещё в пятницу 25 февраля, Алевтина Сергеевна Кочет вышла на работу. Её давно и с нетерпением ждали ученицы 1-го «б» и 5-го «а» классов из 243-ей женской специальной языковой средней школы Дзержинского района столицы.

Теперь Алевтине Сергеевне приходилось каждый день заезжать на короткое время с работы, чтобы покормить малыша грудью. Ибо только такое кормление было обязательным хотя бы до шестимесячного возраста младенца. И Пётр Петрович стал спокоен за свой тыл, ибо помощь тёти Степаниды оказалась действенной и вовремя. Теперь он мог снова уделить больше внимания своей работе и анализу новостей.

Из международных новостей Кочета больше всего в этот период интересовали события в Китае, где 2 марта единственный китайский крейсер «Чунцин» отплыл из Шанхая в Вэйхай, прейдя на сторону НОАК.

А на следующий день власть в гоминьдановском Китае была передана генералу Хэ Инциню.

Власть поменялась и в МИДе СССР, что явилось полной неожиданностью, как для П.П. Кочета, так и для многих сотрудников МИДа, когда 4 марта министра иностранных дел СССР В.М. Молотова заменил А.Я. Вышинский. А на его место пришёл ровесник П.П. Кочета советский посол в Югославии Анатолий Иосифович Лаврентьев, до 1946 года бывший ещё народным комиссаром иностранных дел РСФСР.

– Что-то всё-таки у нас наверху во власти происходит?! За что сняли Молотова?! Какой ему дали новый пост? Что-то не слышно! Это значит и Комитетом информации теперь будет руководить Вышинский?! – терзался в догадках Кочет, зная, что с февраля КИ был от СМ переподчинён МИДу.

И Кочет насторожился не зря. Ведь в связи с раскручиванием «Ленинградского дела» в начале этого года со своих должностей были сняты его погодки – секретарь ЦК ВКП(б), Первый секретарь Ленинградских горкома и обкома ВКП(б) Алексей Александрович Кузнецов и Член Политбюро ЦК ВКП(б), Председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский. И теперь правящая в стране «девятка» снова превратилась в «семёрку». К тому же одновременно были значительно понижены статусы В.М. Молотова и А.И. Микояна. И это вызывало у Кочета озабоченность и тревогу. К тому же перестановки начались и у них в МИДе. Одна из них порадовала Петра Петровича, когда он узнал, что Б.Ф. Подцероб стал Генеральным секретарём МИДа и членом его Коллегии.

Но немало Петра Петровича порадовало поздравление его жене от учениц её 1-го «б» класса, подаривших ей сразу три открытки. Одна из них была сделана и раскрашена самими девочками, пожелавшими своей дорогой Алевтине Сергеевне успеха в работе и жизни, и подписавшимися под ней: от Луняковой, Кондрашовой, Козловой. Суховой. А на другой цветной немецкой почтовой карточке из Лейпцига, с изображением лёгочной горечавки в хрустальной вазе, была надпись: Дорогой и любимой Алевтине Сергеевне от Гали Нефедченко в день 8-го марта.

Но всё же большее удовлетворение он получил от подписания в Москве 17 марта договора о совместной безопасности между КНДР и коммунистическим Китаем.

– О-о! Наши коммунистические товарищи на Востоке, наконец, гордо подняли свои головы! – удовлетворённо заметил старший Кочет.

К этому времени и малыш Кочет раньше нормы стал держать головку, и у него взяли пробу на туберкулёз, оказавшуюся отрицательной. Родители Платона были довольны – ведь всё шло нормально и даже хорошо.

Возможно ободрённый всем этим, охочий до всего нового, Пётр Петрович решил с пелёнок закаливать сына.

Однако традиционно воспитанная Алевтина Сергеевна, давно жаждавшая потомства, как наседка на дурного петуха, накинулась на мужа:

– «Ты, что? Петь! С ума сошёл? Одного своего сыночка загубил, так теперь принялся за второго? Не да-а-м!» – вскричала мать.

С этими словами она вмиг закрыла, настежь распахнутое в холод, окно.

Забирая с простыни на подоконнике голенького, после купания, ребёнка, она чуть ли не оттолкнула, пытавшегося что-то возразить мужа:

– «Не лезь! Прошу тебя, не лезь в то, в чём не разбираешься! Я всё сделаю сама, как надо!».

Такое отношение жены обескуражило и даже, поначалу, обидело Петра Петровича. Но он не оставлял попыток внести свою лепту в научнообоснованное воспитание сына. Однако вскоре ему надоело терпеть возражения жены, как заботливой наседки, монопольно распростёршей свои крылья над птенцом, сюсюкаться с пока не понимающим его малышом, и вообще заниматься несвойственным аналитику и «эстету» делом.

К тому же тётя Степанида постоянно сидела с малышом, пока его мать ездила на работу в свою школу. Она не только убаюкивала, подмывала и пеленала младенца, но и в случае опоздания матери подпаивала его ранее сцеженным материнским молоком, которое хранилось между оконными рамами и подогревалось на плите в кастрюльке с водой. В общем, теперь дома у супругов был надёжный тыл, и им можно было спокойно работать.

Но надёжные тылы создавались и на международной арене, когда 4 апреля между США, Канадой, Великобританией, Францией, Италией, Португалией, Бельгией, Нидерландами, Люксембургом, Исландией, Данией и Турцией был подписан Североатлантический военно-политический договор.

Его антисоветская направленность была очевидной. С помощью НАТО США объединяли под своим крылом все страны западной Европы, гарантируя каждому члену союза коллективную защиту от СССР и его союзников.

– Да-а! Теперь французским коммунистам будет очень трудно взять власть в стране, а нам – тем более помочь извне! НАТО сразу вмешается! И будет новая мировая война?! – поначалу испугался он своего вывода.

– А я ведь по возвращении из Франции в своём отчёте выразил уверенную надежду, что Франция может стать социалистической!? И, как мне сообщили, Иосифу Виссарионовичу это очень понравилось! И что же получается? Я обманул вождя?! – ещё больше испугался Кочет.

– Но ведь так видимо думали и международные империалисты? И приняли меры! Теперь не дают этому осуществиться! Ситуация изменилась в корне! Значит, я не виноват?! Буду надеяться, что меня не заметут!? А у меня ведь теперь сын – мой наследник! Мне надо думать о его будущем! Буду надеяться на лучшее! – дальше рассуждал он.

А лучшее сразу проявило себя. Пётр Петрович получил письмо из Польши, в котором родные сообщали, что живы, здоровы, но просили сообщить подробности гибели Бориса, о чём им написала тётя Степанида ещё осенью.

Они упрекали Петра, что тот долго не писал и до сих пор держал втайне гибель брата. Но его слова в письме «С садоводством у Бориса получился полный разворот» тогда удивили и насторожили родственников.

Они просили, чтобы вдова и сын Бориса дали о себе весточку, написали о своей жизни. Они сообщали, что уже построили половину дома на том же фундаменте и к концу года надеются заселиться. Не обошлось без здравицы в честь СССР, Сталина и Польши.

Из плохих новостей польские Кочеты сообщали, что шестилетний племянник Петра Петровича выбил своей трёхлетней сестре глаз – пришлось возить в Варшаву на операцию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.