Акси О
ХОХО
Целую. Обнимаю

AXIE OH

ХОХО

Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers.

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Перевод с английского Ольги Сергеевой

Copyright © 2021 by HarperCollins

Publishers Cover art © 2021 by Zipcy

Cover design by Jessie Gang

Серия «AsianRomance»

© Сергеева О.В., перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Для моей умной, любящей и талантливой сестры Камилль.

Глава первая

Посреди одного из торговых центров Коритауна есть «Караоке Джей» – прямо между кафе, где продают баббл-чай, и парикмахерской.

Дверь последней как раз распахивается, когда я прохожу мимо:

– Эй, Дженни-эй! – кричит с порога Суки Ким, хозяйка салона и парикмахер в одном лице, держа в руках полиэтиленовый пакет и плойку. – Поздороваться не собираешься?

– Здравствуйте, миссис Ким, – послушно отвечаю я. Еще трое женщин смотрят корейский сериал по настенному телевизору, рядком сидя под сушилками для волос, и я вытягиваю шею, чтобы поприветствовать их через плечо хозяйки: – Привет, миссис Лим, миссис Чан, миссис Сутджиаван!

– Привет, Дженни! – хором откликаются они, едва махнув рукой и тут же снова прилипая к экрану, где главная пара явно подходит к типичному для таких сериалов поцелую. Мужчина наклоняет голову в одну сторону, женщина в другую, их губы соприкасаются – и сцена затемняется под торжественные переливы драматичной музыки.

Когда начинаются титры, посетительницы мечтательно вздыхают, откидываясь на кресла. Ну, по крайней мере, двое из них.

– И это что, все? – возмущается миссис Сутджиаван, кидаясь в телевизор тапкой.

– Вот, держи. – Миссис Ким протягивает мне пакет, не обращая внимания на происходящее в салоне. Внутри я вижу еду, завернутую в бумажный пакет из «Эйч-Марта»[1] и крепко перевязанную для верности. – Это вам с мамой.

– Спасибо, – с легким поклоном благодарю я, придерживая шоппер на плече.

– Твоя мама слишком много работает! Лучше бы побольше была дома да приглядывала за дочерью.

Я почти уверена, что мамин рабочий день в офисе ничуть не длиннее, чем у миссис Ким в ее парикмахерской, но мне хватает сдержанности промолчать об этом. Поэтому я продолжаю вежливо улыбаться, как и положено «воспитанной молодой девушке», и это, похоже, работает – лицо миссис Ким смягчается.

– Мама, наверно, так гордится тобой, Дженни. Ты такая прилежная ученица, да еще на виолончели талантливо играешь! Я все повторяю своей Юнис, что в хорошие музыкальные школы берут только лучших из лучших, но разве она слушает?

– Суки-сси[2]! – зовет одна из посетительниц.

– Иду! – откликается хозяйка, возвращаясь в салон.

А я наконец добираюсь до следующей двери.

Миссис Ким сравнивала нас с Юнис с тех самых пор, когда в седьмом классе мы начали участвовать в одних и тех же конкурсах классической музыки. Учитывая, какие комплименты получаю я, страшно даже представить, что достается Юнис в противовес. В последнее время я не видела ее ни на одном конкурсе – и в прошлую субботу тоже. Его результаты сейчас жгут мне карман, и если бы миссис Ким увидела, как обо мне отзывается жюри, то вряд ли стала бы так рассыпаться в похвалах.

Когда я вхожу, колокольчик над дверью «Караоке Джей» звенит, возвещая о моем прибытии.

– Одну минуту! – откликается дядя Джей из-за шторки, отделяющей бар от кухни.

Я обхожу прилавок, сбрасываю с плеча сумку и открываю холодильник, чтобы запихнуть контейнер миссис Ким между бутылками с соджу.

Семь лет назад дядя с отцом купили это место, чтобы исполнить свою детскую мечту и вместе управлять собственным караоке.

Пусть дядя Джей нам не родственник по крови, они с отцом были как братья. Когда отца не стало, именно дядя Джей попросил маму, чтобы позволила мне приходить сюда на подработку после школы. Поначалу она была против: боялась, что мне не хватит времени на учебу и репетиции в оркестре, – но смягчилась, когда дядя разрешил делать домашнее задание в свободное время. К тому же я практически выросла здесь. Помню, как отец смеялся вместе с дядей Джеем, стоя за барной стойкой и смешивая на скорую руку новый коктейль, который придумал сам, и про безалкогольный напиток специально для меня тоже не забыл.

Мама много лет не пускала меня в бар из опасений, что он будет постоянно напоминать об отце, – но пока мне здесь весело, да и вспоминается только хорошее.

Я брызгаю на стойку чистящим средством и как следует протираю, после чего перехожу к высоким барным столикам. В основном зале никого нет, но если посмотреть в коридор, то видно: некоторые из отдельных караоке-залов заняты.

– Привет, Дженни, так и знал, что это ты. – Дядя Джей появляется из-за занавески, держа в руках две бумажные тарелки с горячей едой. – Сегодня наше блюдо дня – пулькоги[3] тако. Проголодалась?

– Умираю с голоду, – подтверждаю я, запрыгивая на высокий барный стул. Дядя Джей ставит передо мной тарелку, на которой лежат два тако с пулькоги, замаринованным в соусе дядиного изобретения, капустой, помидорами, сыром и кимчи[4].

Пока я уплетаю еду, дядя включает телевизор над стойкой и просматривает список фильмов на Netflix.

Это наша традиция. До ночи в баре никого особо не будет, поэтому ранние вечера мы проводим за едой и кино – в основном нам нравятся азиатские фильмы про гангстеров.

– Ну вот, – говорит дядя Джей, останавливаясь на одном из наших любимых – «Человек из ниоткуда», или «Аджосси»[5]. Это боевик про ожесточившегося бывшего копа, который отправляется спасать соседскую девочку, когда ее похищают наркоторговцы. Как «Заложница» по-корейски, только лучше, потому что там не было Вона Бина. Вон Бин все делает лучше.

Дядя Джей включает субтитры, и мы приступаем к еде, обсуждая в процессе, насколько сложно воспринимать Вон Бина как аджосси – это в его-то тридцать три года. Когда приходят посетители, дядя делает звук потише и провожает их к залам. Я слежу за монитором, который показывает, не нажал ли кто-нибудь кнопку вызова, чтобы я могла принять заказ и принести еду, пока дядя разбирается с напитками.

К девяти вечера половину залов заняли, а фильм закончился – вместо него из колонок ревет кей-поп. Дядя Джей каждый месяц проигрывает в баре подборку лучших клипов с YouTube – я как раз смотрю, как группа девушек в одноцветных костюмах синхронно танцуют под прилипчивую электропоп-песню.

В отличие от некоторых ребят в школе, я так и не смогла втянуться в кей-поп – как и в любую другую поп-музыку, если уж на то пошло. В моем любимом плейлисте есть место только Баху, Гайдну и Йо Йо Ма.

– Ты разве не участвовала в важном конкурсе на этой неделе? – спрашивает дядя Джей из-за стойки, протирая стакан и рассматривая его на предмет пятен.

У меня внутри все резко холодеет.

– В субботу был, – горько улыбаюсь я. – Результаты пришли утром.

– Да? – хмурится дядя. – И что там?

– Я победила.

– Что? Правда? Ого, поздравляю! – Кулак дяди Джея торжественно взлетает в воздух, отвлекая внимание парочки посетителей от их тарелок с тако, и дядя поясняет: – Моя племянница – чемпион!

– Ага… – Я вожу пальцем по двум инициалам, вырезанным на столешнице, с сердечком между ними.

– Что не так? – Дядя Джей ставит стакан на стойку и откладывает в сторону тряпочку для протирания. – Я же вижу, тебя что-то тревожит.

– Жюри оставило свои комментарии. – С этими словами я выуживаю из кармана листок бумаги, который успела заметно помять, разгладить и наконец сложить в квадрат. – По идее, они должны помочь мне улучшить навыки к следующему конкурсу.

Пока дядя Джей читает заметку, перед глазами встают слова, которые я уже запомнила наизусть.

«Дженни очень талантлива и отлично справляется с технической стороной музыки, но в ней не хватает той искры, что сделала бы из идеальной ученицы выдающегося музыканта».

В следующем году сотни таких же виолончелистов, как я, подадут документы в лучшие музыкальные школы страны. И для поступления туда одной безупречной техники мало – я должна быть выдающейся, особенной.

Дядя Джей возвращает мне листок:

– И талантливая, и исполнение идеальное! По-моему, все так и есть.

Я запихиваю заметку поглубже в карман.

– Ты пропустил часть про «бездушного робота».

– Да, это я точно упустил из виду! – смеется дядя. Однако немного он мне, видимо, все-таки сочувствует, потому что тут же добавляет: – Я понимаю, что они тебя огорчили, но это всего лишь критический разбор, ты же постоянно такие получаешь.

– Дело не только в разборе, – возражаю я, пытаясь передать свою досаду словами. – Мне просто нечего улучшать. В музыке эмоции передаются через тональность и динамику, а я прекрасно справляюсь и с тем, и с другим.

Дядя Джей бросает на меня косой взгляд.

– Они сказали, что во мне нет искры!

Он с вздохом прислоняется к барной стойке.

– Мне кажется, ты еще просто не нашла свою искру, которая разожгла бы в тебе пламя стремления к тому, чего ты хочешь. Взять, например, нас с твоим отцом, когда мы решили открыть этот караоке-бар, хотя все вокруг твердили, что это пустая трата денег. Даже твоя мама так говорила, хотя ее сложно винить, ведь ей с детства приходилось считать каждую монету. Мы знали: будет непросто, и, может, вообще ничего не выйдет, но мы все равно попытались – потому что об этом мечтали.

– Но… – медленно начинаю я, – какое отношение это имеет к моей проблеме с жюри в музыкальных школах?

– Давай я сейчас все объясню по-твоему. Помнишь фильм, который мы сегодня смотрели, «Аджосси»? Вон Бин там говорит одну фразу, которую можно примерно перевести как «Живущие завтрашним днем должны бояться людей, живущих днем сегодняшним». И знаешь почему?

– Не-ет, – тяну я. – Но сейчас ты мне расскажешь.

– Потому что те, кто живет будущим, не рискуют. Они слишком боятся последствий. Тогда как живущие настоящим борются, не жалея себя, ведь им нечего терять. Я хочу сказать, может, тебе стоит поменьше думать о том, что впереди – о поступлении в музыкальную школу, и что будет после нее, – а вместо этого… просто пожить в свое удовольствие? Испытать что-нибудь новое, найти друзей? Поверь, твоя жизнь может быть такой, какой хочешь, если окунуться в нее как следует.

Над дверью звенит колокольчик, возвещая о прибытии новых посетителей.

– Добро пожаловать! – приветствует их дядя Джей, огибая стойку и оставляя меня вариться в своих мыслях.

Я подумывала написать сообщение маме, но и так прекрасно знаю, что она скажет: надо больше практиковаться и, возможно, дополнительные позаниматься с Юнби. И не слушать дядю Джея. Если он стремится жить в настоящем и следовать за мечтами, то мама куда более практична. Она уверена, что у меня получится сделать карьеру успешной виолончелистки, но только если я буду усердно работать и полностью сконцентрируюсь на своей цели.

Все, что к этому не относится, только отвлекает почем зря.

Правда, я и так усердно работала – миссис Ким подтвердит, да и Юнис, наверно, тоже, – и все равно получила такой критический разбор.

Может, дядя Джей и прав.

– Не волнуйся, малышка, – успокаивает он, возвращаясь от посетителей. – Ты со всем разберешься. Почему бы тебе не пойти домой пораньше? Отдохнешь, а сюда скоро Боми придет.

Боми – это угрюмая студентка Калифорнийского университета, которая обычно работает по ночам.

– Только проверь восьмой зал перед уходом: у них закончилось время, но они все еще там сидят.

– Идет, – вздыхаю я, соскальзывая с барного стула, и плетусь дальше по коридору. Больше всего из своих задач я не люблю участвовать в конфликтах с посетителями. Ну почему они не могут просто прочитать правила?

В большинстве караоке в Штатах посетители платят перед уходом. Обычно тариф почасовой – люди сами следят за временем и учитывают, сколько им нужно будет заплатить. Но дядя Джей делает так же, как в Корее: деньги вносятся заранее, за определенное количество часов. В каждом зале есть таймер, благодаря чему посетителям не приходится тратить больше, чем они собирались. Если они захотят задержаться, то всегда могут продлить время. Мама вечно жалуется, что дядя Джей ничего не смыслит в бизнесе.

Дверь в восьмой зал закрыта, изнутри не доносится ни звука – но это логично, раз их время вышло. Я стучусь один раз и вхожу.

Этот вип-зал самый большой в нашем баре, в нем могут поместиться человек двадцать. Поэтому я удивляюсь, увидев всего одного парня примерно моего возраста, который сидит в углу, привалившись к стене и закрыв глаза.

Я пытаюсь найти следы присутствия в зале кого-нибудь еще, но на длинном столе пусто – ни еды, ни напитков. Если он и правда арендовал это место только для себя, то он наверняка не из бедных. Одежда выглядит дорого: на плечи накинута атласная рубашка, а длинные ноги обтягивают мягкие черные штаны. Левая рука в гипсе, зато на правом запястье поблескивают часы «Ролекс», и… это что, тату-рукава?

Да у какого подростка могут быть такие татуировки?

Я снова перевожу взгляд на его лицо и вздрагиваю, заметив, как он открыл глаза. Я жду, не заговорит ли он, но юноша продолжает молчать. Я кашляю разок, чтобы прочистить горло.

– Ваше время вышло. Если вы желаете продлить его, то нужно доплатить. 50 долларов за час. Иначе вам придется уйти.

Вышло резковато, я не хотела грубить. А все из-за этого жюри – испортили мне настроение.

Вспышки от диско-шара на потолке, кажется, только сгущают повисшую тишину.

Может, парень не говорит по-английски? А вдруг он из самой Кореи? В Америке подростки не такие стильные.

Я пробую еще раз, уже по-корейски:

– Сиган Джинессейо. Нагасейо, – то есть «Время кончилось. На выход». Но я использовала почтительное обращение, так что с формальной точки зрения это было вежливо.

– Я услышал с первого раза, – отвечает он низким мягким голосом по-английски, но с легким акцентом, от которого слова будто звучат теплее.

Я чувствую, что щеки ни с того ни с сего начинают заливаться румянцем.

– Тогда почему ничего не ответил?

– Пытался решить, стоит ли мне обидеться.

Я указываю на большую ламинированную книгу в центре стола, в которой перечислены названия всех доступных в караоке песен.

– Правила написаны на обложке сборника, и в них сказано: если ты не зарезервировал новое время по истечении пятнадцати минут, то обязан немедленно уйти.

Парень лишь пожимает плечами.

– У меня деньги кончились.

– Сильно сомневаюсь, – возражаю я, бросив взгляд на его кожаные ботинки от «Гуччи».

– Это не мои.

Я хмурюсь.

– Ты их украл?

Он запинается, а затем медленно отвечает:

– Можно сказать и так.

Интересно, это ложь? Почему-то мне так не кажется. Я не видела, как этот парень заходил в бар. Сколько он уже здесь сидит, да еще в одиночку? И кто вообще так делает, если только не пытается спрятаться? Может, это все влияние сегодняшнего «Аджосси», но меня вдруг озаряет одна мысль.

Я подхожу ближе. Парень делает то же самое, отрываясь от стены.

– Тебе… – начинаю я, но тут же приглушаю голос: – Тебе нужна помощь?

В криминальных драмах ребята моего возраста оказываются в преступных группировках отнюдь не потому, что сами так захотели.

Он пожимает плечами.

– Конкретно сейчас пятьдесят долларов были бы очень кстати.

– Нет, я имею в виду, у тебя проблемы? Ну… из-за какой-нибудь группы, например.

На мгновение парень округляет глаза, будто опешив от моего вопроса. Потом до него доходит, и он быстро опускает взгляд.

– А, так ты догадалась.

– Тебе, должно быть, лет шестнадцать или семнадцать… – Я воодушевленно киваю и продолжаю настаивать: – В Штатах есть законы, защищающие несовершеннолетних. Если тебе нужна помощь, только попроси.

Вдруг его чем-нибудь шантажируют – например, держат в заложниках родственника или друга.

Он ненадолго замолкает, чтобы тихо ответить:

– Если бы я попросил спасти меня, ты бы это сделала?

У меня сжимается сердце.

– Я могу попробовать.

Он смотрит мне в глаза, и я чувствую, как сбивается дыхание. У него безупречная кожа, темные глаза, мягкие волосы и полные вишнево-красные губы. Кажется почти неправильным, что кто-то может быть настолько прекрасным.

Он опускает голову, и его плечи начинают подрагивать. Он что, плачет?.. Я подхожу ближе, только чтобы понять: он…

Смеется! Даже по колену здоровой рукой хлопнул.

Вот подонок! А я-то за него волновалась!

Я вылетаю за дверь, топая от возмущения.

Дядя Джей занят в фойе – продляет время для одного из залов, – но ему хватает одного взгляда на мое лицо, чтобы вздохнуть:

– Парень не хочет уходить, да? Не волнуйся, я сейчас разберусь.

Он начинает обходить стойку, но я вскидываю ладонь, вспомнив его слова: «Поживи в свое удовольствие».

– Подожди. Я сама справлюсь.

Глава вторая

Парень сидит все там же, в углу, когда я возвращаюсь в зал – он явно пропустил мои слова про инструкции мимо ушей. Почему-то я даже не злюсь, хотя, может, и стоило бы. Но это не важно.

Я начинаю:

– Значит, расклад такой: я продлила время на двадцать минут.

– Вот это щедрость, – изгибает бровь он.

– Но не за просто так. Я вызываю тебя на караоке-баттл[6].

Судя по пустому взгляду, он меня не понимает.

– Давай покажу. – Я забираюсь на сиденье напротив, беру пульт и включаю на экране счет очков. – Теперь программа будет оценивать наше выступление после каждой песни. Если победишь, я продлю твое время здесь еще на час. Бесплатно. Но если выиграю я – ты уйдешь.

Я смогла себя немного удивить. В жизни бы не подумала, что брошу вызов в караоке не только незнакомцу, но еще и парню примерно моего возраста, который выглядит как самый красивый человек из всех, кого я встречала. Но после слов жюри, будто во мне «нет искры», я твердо решила предпринять хоть что-нибудь.

Может, дядя Джей и прав. Возможно, если выйти из зоны комфорта и быть смелее, жизнь в самом деле изменится.

Я закусываю губу, ожидая ответа, пока парень обдумывает мое предложение. Он в любом случае не останется в накладе: без дополнительной оплаты его так или иначе вынудили бы уйти. Зато если победит – сможет провести еще час в относительной безопасности и комфорте караоке-зала.

Наконец он отвечает, постучав пальцем по песеннику:

– Ладно. Давай сыграем. Но придется тебя разочаровать: пою я довольно-таки неплохо.

Судя по усмешке, он уже представляет, как проведет здесь следующий час. Только вот вряд ли ему известно, что в караоке оценивается тональность, и, пусть голос у меня и не из лучших, с этим я справляюсь идеально.

Парень подталкивает песенник ко мне, но я останавливаю его.

– Мне это не понадобится.

Я беру пульт, открываю поиск по исполнителям и включаю нужный трек. Начинает играть мелодия «I Will Survive»[7] Глории Гейнор.

Я встаю, держа микрофон, и начинаю петь во все горло. Эту песню я выбрала в основном из-за быстрого темпа: так у меня не остается времени сомневаться в себе, тут успеть бы вдохнуть. Да и строчки вроде «Выйди за дверь» и «Тебе здесь больше не рады» звучат очень кстати.

Когда песня кончается, я обессиленно падаю на сиденье. Дыхания не хватает, а щеки раскраснелись, но экран показывает счет: 95 очков.

Парень похлопывает здоровой рукой по столу, медленно аплодируя.

– Это… было нечто.

– Осталось всего восемь минут, поторапливайся с выбором, – напоминаю я.

Но он не сводит с меня глаз.

– Вот и выбери за меня.

– Ты уверен? – Я беру сборник и пролистываю в самый конец, куда добавляют новые песни. – Смотри не пожалей об этом.

У нас не так уж много американских песен, зато корейских хватает на целых две страницы. Я веселюсь, вслух зачитывая колонку с исполнителями:

– ХОХО[8]? Что за странное название?

Мой соперник хмурится.

– Семь минут.

Но тут столько всего можно выбрать! Я чуть не смеюсь от такой власти.

– Тебе больше нравятся песни на английском или на корейском?

– Мне без разницы.

– Я имею в виду, мы же в норэбане[9], так что можешь спеть на корейском. Просто я их почти не знаю.

– Серьезно? Что, даже гимн?

Язвительный ответ уже готов сорваться с языка, когда я запинаюсь, вспомнив кое-что.

– Есть одна песня…

– Как называется?

– Не знаю, – сетую я, вместо этого пытаясь напеть мелодию по памяти, но прошло уже слишком много времени с тех пор, как я ее слышала. Я качаю головой, жалея, что вообще об этом заговорила. – Извини.

– «Gohae».

– Что? – Я удивленно моргаю.

– «Признание». Это название песни, она очень известная.

Я смотрю на него во все глаза. Сложно поверить, что он не просто знает эту песню, но еще и угадал всего с пары нот.

– У моего папы она была любимой, – зачем-то поясняю я.

– У меня так же, – откликается он.

Я хмурюсь.

– Тебе нравилась эта песня?

– Нет, ее очень любил отец.

Мы вдруг замолкаем, заметив, что оба говорим о своих отцах так, словно их больше нет.

Он тянется за пультом, меняет язык в программе на хангыль[10] и парой уверенных нажатий быстро вбивает в строку выбора нужные цифры.

Когда начинает играть музыка, у меня внутри все замирает. Это та самая песня. Я сразу узнаю и мелодию, и особый звук синтезатора. Тогда парень начинает петь – а я забываю как дышать.

Раньше я никогда не обращала внимания на слова этой песни, но теперь они окутывают меня, словно шелк, и рассказывают о смелости любить, даже если приходится бороться против целого мира.

Голос парня далек от идеала, он грубоват и иногда фальшивит, но в каждой фразе, в каждом слове звучат неприкрытые, беззащитные чувства.

На меня накатывает воспоминание о том, как пять лет назад я сидела, скрестив ноги, на больничной койке отца.

Мы играли в карты, разложив их на одеяле, и откуда-то слышалась та самая песня. Нам было так весело, что мы смеялись до слез, и я подумала: «Как же я рада. Вот бы это счастье никогда не кончалось, и так было бы всегда!»

Но ничто не длится вечно.

На экране высвечивается счет: 86 очков.

Таймер показывает, что время вышло. Парень поднимается на ноги, поправляя гипс на руке, и я непроизвольно встаю следом.

– Спасибо тебе, – неуверенно говорит он, а затем кланяется. Я отвечаю тем же – наверно, выглядит странно, но почему-то мне так не кажется.

Я хочу сказать ему, что это он должен был выиграть, и любое жюри поставило бы ему гораздо более высокий балл, чем мне. Ведь настоящий музыкант не просто исполняет песню, а заставляет слушателей испытывать самые разные чувства. Мое сердце сильно сжимается от воспоминаний, которые всколыхнуло его пение, и я ясно вижу в этом парне ту самую искру. Очень хочется спросить, в чем источник его огня и как мне отыскать свой.

Но я лишь молчу. А он тихо выходит из зала, прикрыв за собой дверь.

Глава третья

В фойе я натыкаюсь на Боми – она как раз стягивает через голову свитер с логотипом университета.

– Привет, Дженни, – здоровается она, заметив меня, и начинает запихивать вещи под барную стойку. – Ты домой? Тогда держись подальше от Олимпийского бульвара и Норманди-авеню: там идет какой-то корейский фестиваль и все перекрыто.

Дядя Джей отдергивает занавеску, закрывающую вход в кухню. В руках у него поднос с тарелками, полными жареного риса с кимчи и яйцом.

Боми старательно прячет взгляд, укладывая свою сумку на место моей.

– Босс, – говорит она, передавая мои вещи через стойку, – можно, я уйду пораньше в воскресенье? Мне нужно готовиться к экзамену по экономике.

– Да, конечно, я вообще само понимание. – Дядя Джей бросает взгляд на меня: – Не забудь забрать из холодильника остатки еды.

– Это не остатки, а панчхан[11], – поправляю я.

– Эх, – вздыхает Боми, – мне бы кто оставил гарнир. А так приходится готовить рамен[12] в рисоварке.

Мы с дядей синхронно одариваем ее недоуменным взглядом.

– А почему нельзя воспользоваться плитой? – спрашиваю я.

– Я предпочитаю не выходить из комнаты, если есть возможность. – Боми пожимает плечами.

Дядя Джей вручает ей поднос.

– Я рад, что ты почтила нас своим присутствием на работе!

Я с улыбкой качаю головой и наклоняюсь, чтобы забрать панчхан миссис Ким из холодильника. Выпрямившись, я прижимаю пакет с контейнером к груди. Наверное, сейчас лучший момент, чтобы уйти, но я задерживаюсь за барной стойкой. Боми переключает плейлист на инди-рок – ее любимый жанр кей-попа, – прежде чем унести поднос с жареным рисом и кимчи в зал. За одним из столиков в фойе четверка студентов чокается стаканами, празднуя выходные.

Грудь сдавливает от беспокойства: а вдруг дяде Джею и Боми нужна помощь? Мне не обязательно уходить. Завтра надо будет рано встать, чтобы успеть на урок виолончели, но, может, я могу остаться?

– Дженни, ты еще здесь? Если не поторопишься, пропустишь свой автобус. – На сей раз дядя Джей появляется рядом, держа поднос с половинками арбуза, из которых выскоблили мякоть и заполнили смесью арбуза, соджу и лаймовой газировки. Выйдя из-за барной стойки, он бросает через плечо: – Напиши мне, когда доберешься домой!

Ну вот, меня выгнали. Вздохнув, я поправляю ручки шоппера и толкаю входную дверь. Лицо обдает свежим воздухом.

Уже почти десять часов вечера, но из-за неоновых огней, которыми светятся все магазины и заведения в окрестностях, на улице светло как днем. Парикмахерская закрылась, но в кафе с баббл-чаем еще сидит девушка с двумя хвостиками, жуя жвачку и пролистывая сообщения в телефоне. В корейском барбекю-ресторане на углу группы студентов и офисных работников болтают между собой, пока мясо готовится на гриле.

На обочине я вижу автобус, куда как раз заходят пассажиры, и поспешно пристраиваюсь в конец очереди. Оплатив проезд, я плетусь в салон и берусь за поручень, попутно поправляя панчхан от миссис Ким. Когда автобус дергается вперед, я напрягаюсь, чтобы удержать равновесие, но сумкой все равно попадаю по человеку на ближайшем сидении.

– Простите! – морщусь я. Тот поднимает голову.

Это он! Тот парень из караоке-бара!

– Что ты здесь делаешь? – вырывается у меня, хотя ответ кажется очевидным: едет в автобусе. – То есть, ты вроде бы говорил, что у тебя нет денег?

Он показывает билет на одну поездку.

– А что насчет тебя? Закончила работать? – Он замолкает на секунду, а затем на его идеальных губах появляется легкая усмешка. – Или ты меня преследуешь?

Я возмущенно фыркаю:

– Я не…

– Вы будете садиться? – Какая-то женщина похлопывает меня по плечу, указывая на место за парнем.

– А, нет. – Я отодвигаюсь назад, чтобы она смогла сесть, и теперь стою, неловко нависая над ними. Развернувшись, я прохожу в другой конец автобуса, сгорая от смущения.

Автобус тормозит возле Вест-Эйт-стрит и впускает группу студентов и пожилую кореянку, которую легко узнать по коротким седым волосам с перманентной завивкой. Студенты, судя по громким голосам и запаху курицы и пива, только что вышли из бара. Не найдя свободных мест, они занимают почти весь проход и болтают, разбившись на компании и цепляясь за поручни. Пожилую женщину, которая пытается протиснуться мимо, никто из них не замечает.

Когда автобус отъезжает от тротуара, на лице женщины мелькает страх: она все еще старается пробраться вперед, но до поручней не достает. Вдруг колесо попадает в ямку, и женщина теряет равновесие.

– Осторожно!.. – бросаюсь я вперед.

Но парень из караоке-бара успевает поймать ее за руку.

– Хальмони[13], – обращается он к ней по-корейски, – вы в порядке?

От его вида у женщины чуть дрожат губы, но она кивает, подтверждая, что не пострадала. Парень провожает ее к месту у окна, где до этого сидел сам, и указывает туда:

– Прошу, садитесь.

Женщина опускается на сиденье и благодарно похлопывает парня по руке, выражая похвалу на корейский манер.

Я отвожу взгляд. Сердце колотится в груди: она же могла упасть. Если бы парень не заметил ее и сразу не решил уступить место, если бы не его рефлексы, позволившие вовремя ее поймать, она бы упала.

Поручень справа от меня скрипит, когда на него ложится чья-то рука.

Я с любопытством вглядываюсь в окно, когда автобус окольным путем объезжает улицу с рядами рыночных палаток.

Парень из караоке-бара, стоящий рядом со мной, тоже заинтересованно наклоняется вперед.

– Что там происходит?

После истории со спасением хальмони мое отношение к нему смягчилось, поэтому я решаю проявить щедрость.

– Ежегодный корейский фестиваль Лос-Анджелеса. Похоже, некоторые дороги перекрыли.

Парень хмурится, и до меня доходит: если он не отсюда, то может не знать окрестностей.

– Куда тебе нужно добраться?

– Я не уверен.

– Что ты имеешь в виду? – Я хмурюсь.

– Я в бегах.

Я жду, что он усмехнется, но его лицо остается серьезным и немного печальным.

– От бандитов? – уточняю я абсолютно невозмутимым тоном и с удовлетворением вижу, как он улыбается.

– От… – улыбка несколько угасает, – чэгимгам. Как это по-английски?

– Ответственность.

У этого слова множество значений – по крайней мере, для корейской диаспоры: от обязанности выносить мусор до необходимости вести себя так, чтобы не опозорить семью. Я гадаю, что же из всего этого он имел в виду, пока разглядываю его отражение в окне.

Я вспоминаю, как сегодня впервые зашла в вип-зал в караоке-баре. К тому времени парень провел там уже час или два, а теперь он едет в автобусе, не представляя, где закончится его путь. Часть меня (довольно большая, надо сказать) хочет узнать, от чего он бежит и почему. Но другая часть помнит: иногда единственный способ справиться с бушующими внутри чувствами – это… сбежать.

– Если уж на то пошло, – говорю я, – мне кажется, что очень важно выделять время на что-то свое, даже несмотря на обязательства. Ты не сможешь позаботиться о других, если сначала не позаботишься о себе.

Кажется немного странным давать совет своему ровеснику, но эти слова нужны и мне самой. К счастью, моя попытка поддержать не вызвала у него неприязни – судя по лицу, он обдумывает услышанное. Наши глаза встречаются, и от его пронзительного взгляда с моим сердцем начинает твориться что-то странное.

– Мне сложно в такое поверить, – отвечает парень. Мы стоим настолько близко, что я могу разглядеть цвет его глаз – насыщенный, теплый карий. – Но хотелось бы.

Вдруг кто-то врезается в него сзади, заставляя поморщиться и едва слышно выругаться. Парень подступает поближе ко мне, поправив перевязь с гипсом. Студент, который его случайно толкнул, продолжает перешучиваться с друзьями как ни в чем не бывало.

– Эй, – окликаю я, разозлившись: сначала та женщина чуть не пострадала, теперь это. – Вы не видите, что у него рука сломана? Освободите чуть больше места.

Автобус как раз подъезжает к остановке на Олимпийском бульваре и открывает двери позади нас, выпуская нескольких пассажиров. Студент – явно не совсем трезвый, – похоже, не понимает, почему я ни с того ни с сего обратилась к нему. А потом ухмыляется:

– У нас свободная страна.

– Верно, – выпаливаю я в ответ. – И вы свободны быть либо достойным человеком, либо подонком.

Все пораженно замолкают. Лицо студента начинает очень красноречиво багроветь. Ой, черт.

Мы переглядываемся с моим новым знакомым. Он протягивает руку, за которую я хватаюсь, не тратя время на лишние раздумья, и мы вместе выпрыгиваем из автобуса. Двери закрываются у нас за спиной.

Глава четвертая

Мы оказались прямо посреди празднования. Над улицами натянут баннер с крупной надписью «Корейский фестиваль в Лос-Анджелесе» и еще одной, помельче, «Чествуем культурное разнообразие Лос-Анджелеса вот уже более пятидесяти лет!». По краям улицы выстроились лотки с традиционной корейской едой: токпокки[14], кипящими на медленном огне в чанах с кочхуджаном[15], корейским рыбным пирогом в бульоне из анчоусов, насаженным на деревянные палочки, и блюдами из кухни фьюжн – морскими гребешками на гриле с моцареллой и чеддером, и хот-догами, зажаренными во фритюре с маслом.

Посмотрев вниз, я замечаю, что мы все еще держимся за руки, поэтому тут же отдергиваю ладонь.

– Извини, – говорю я, отвернувшись, чтобы он не увидел мои порозовевшие щеки. – Из-за меня нас выгнали из автобуса.

Вообще-то мы, конечно, оттуда выпрыгнули, но результат тот же.

И все-таки я чувствую себя виноватой. Может, парню и было без разницы, куда ехать, но он явно не собирался выходить здесь, через пару кварталов от «Караоке Джей».

– Это место выглядит не хуже любого другого, – отвечает он, рассматривая баннер.

– Тогда не хочешь… осмотреться вокруг? – я неопределенно машу рукой в сторону празднества. – Раз уж мы здесь.

Он смотрит на меня, и в груди вновь появляется странное чувство.

– Почему бы и нет.

Мы шагаем вдоль лотков с едой. Вообще-то я могла бы просто пойти домой. Тогда, в караоке-баре, отзывы судей не давали мне покоя, поэтому я хотела сделать хоть что-нибудь и предложила караоке-баттл в порыве эмоций. Но это не назовешь настоящей практикой – на самом деле сейчас мне нужно отрабатывать навыки перед завтрашним уроком.

Только вот… я не хочу домой.

Мне давно уже не было так весело, как сегодня, так что, думаю, можно побаловать себя немного, пусть даже и всего на один вечер.

– Меня, кстати, зовут Дженни.

– А меня… – он колеблется, – Джеву.

Я чуть было не начинаю его поддразнивать, мол, уж не забыл ли ты собственное имя, когда замечаю знакомую дальше по улице – но она заходит в одну из палаток, исчезая из поля зрения.

– Твое корейское имя тоже Дженни? – спрашивает Джеву.

– По-корейски меня зовут Джуйон.

– Джуйон, – тянет он каждый слог. – Джу. Йон. Джуй-он-а.

– Да ладно, меня никто так не называет.

Мне становится жарковато, поэтому я беру один из пластиковых вееров, которые раздают поблизости, и начинаю им обмахиваться.

Похоже, в этом году фестиваль состоит в основном из палаток, рекламирующих различные предприятия, – и лотков с едой. Мы проходим мимо одного, где делают даккочи[16]: человек в огромных толстых перчатках поворачивает вертел над грилем одной рукой, а другой покрывает курицу густым соусом с помощью кисточки, после чего опаляет в огне до хрустящей корочки. К прилавку подходят две девушки. Проявляя чудеса ловкости, повар принимает оплату и отдает сдачу первой, в то же время укладывая вертел на тарелку и вручая еду второй.

– Я прямо как в Сеул вернулся, – с каменным лицом говорит Джеву.

Я смеюсь и задумчиво роняю:

– А я вот ни разу не была в Корее.

– Серьезно? – Он бросает на меня взгляд. – У тебя там нет родных?

– Бабушка по маминой линии, но я никогда ее не видела. У них с мамой натянутые отношения.

Честно говоря, раньше я совсем не задумывалась обо всем этом. У меня лучшие бабушка и дедушка по папиной линии: по праздникам они всегда присылают мне подарки, а на Новый год даже деньги. Одна из причин, по которой мама хочет, чтобы я поступила в какую-нибудь из школ в Нью-Йорке – так я буду ближе к их дому в Нью-Джерси.

Если Джеву и показалось странным, что я ни разу не видела свою бабушку из Кореи, он не стал ничего об этом говорить.

– Так, значит, ты живешь в Корее? – спрашиваю я.

– Да. Вообще-то я из Пусана, но учусь в Сеуле, – отвечает он и с запинкой добавляет: – В школе исполнительского искусства.

– Я так и знала! – выпаливаю я, и он усмехается. – «Неплохо пою», тоже мне!

По ходу нашей прогулки я замечаю, что Джеву не сводит глаз с лотков с едой. Я указываю на небольшой навес, где пожилая женщина подает традиционные корейские блюда паре посетителей, сидящих их на низких табуретах:

– Как ты смотришь на второй ужин?

Глаза Джеву загораются, а на щеках появляются ямочки.

– Ты словно читаешь мои мысли!

Мы подходим к палатке, и он придерживает брезент, чтобы я могла зайти внутрь.

– Осо осейо![17] – громко приветствует нас хозяйка, приглашая занять табуреты вдоль стойки. – Чего вы хотели бы?

Джеву оборачивается, вспомнив, что деньги есть только у меня.

– Бери что хочешь, – разрешаю я. – Мне нравится все.

Пока он делает заказ, я развязываю пакет с гарнирами от миссис Ким. Внутри я нахожу пять небольших контейнеров, которые я выкладываю на стойку между нами, сняв крышки.

– Вот это у тебя улов, – замечает Джеву, наблюдая за моими действиями.

Я убираю последнюю крышку, под которой лежит кимчи с зубчиками чеснока.

– Нельзя недооценивать заботливых аджумма[18] по соседству.

– А-а-а, да, знакомо. Мама растила меня в одиночку, поэтому соседки вечно донимали ее непрошенными советами, что, впрочем, не мешало им приносить еду чуть ли не каждый день.

– Кореянки и вправду везде одинаковые, – смеюсь я.

Мы с ним похожи – по меньшей мере, из двух родителей у нас есть только матери. Пусть это не редкость, почему-то так я чувствую себя ближе к нему.

Я вытягиваю пару деревянных палочек из пучка в стакане и передаю Джеву, разломив их вдоль.

– Повезло тебе, что сломана левая рука, а не правая – если ты правша, конечно.

– Правша, хотя и не уверен, можно ли назвать это везением.

Да уж, это было бесчувственно с моей стороны.

– Прости… – начинаю я.

– Если бы я сломал правую руку, тебе пришлось бы меня кормить. – Джеву тянется вперед, чтобы поддеть палочками ломтик тушеной говядины из контейнера с чанджорим[19].

Я отвечаю недоверчивым взглядом: он в самом деле это сказал? Я оглядываюсь на остальных посетителей, но никто не обращает на нас внимания – кроме девушки слева, за спиной Джеву, которая не сводит с него глаз с тех пор, как мы пришли (скорее всего, потому что он красавчик).

– А вот и ваша еда! – Хозяйка ставит на стойку три тарелки. Джеву заказал несколько традиционных для почанг[20] блюд: токпокки, рыбный пирог на шпажке и кимчи паджон – блины с кимчи и зеленым луком. Из-за всех этих тарелок и контейнеров с панчханом на столе не осталось места, поэтому нам приходится играть в тетрис, чтобы все уместить.

Мы приступаем к еде, время от времени сталкиваясь палочками, когда нацеливаемся то на одно, то на другое блюдо. В какой-то момент хозяйка предлагает Джеву чашку с бульоном, и тому приходится тянуться через меня. Выпрямляясь, он случайно задевает мое плечо своим.

– Прости, – извиняется он.

– Ничего. – Я отмахиваюсь, хотя все еще чувствую его прикосновение. Как и в прошлый раз, я оглядываюсь на посетителей за другими столиками, замечая, что среди них очень много парочек, флиртующих друг с другом за едой и напитками.

Джеву подталкивает ко мне тарелку с токпокки – оказывается, он оставил мне последний кусочек. Глядя на нас, кто-нибудь посторонний наверняка бы решил, что и мы тоже на свидании.

Девушка позади Джеву, которая не сводила с него глаз, встает и подходит к нам вместе с подругой.

Я бросаю взгляд на своего спутника, раздумывая, стоит ли предупредить его: наверняка с ним постоянно кто-нибудь пытается познакомиться. Только вот интересно, за кого эти девушки приняли меня? А если бы мы в самом деле были на свидании? Они серьезно собираются заигрывать с ним у меня на глазах? Почему-то мне очень хочется состроить злобную мину.

– Привет, – заговаривает с нами первая девушка. – Ты знакомо выглядишь, мы нигде раньше не встречались?

Джеву замирает, не донеся кружку до рта.

На мгновение повисает тишина. Затем я поднимаю взгляд и замечаю, что девушка смотрит на меня.

– Это же ты была на музыкальном конкурсе штата в прошлые выходные? – уточняет она. – Я видела твое выступление, оно было просто невероятным!

Я продолжаю таращиться на нее, не зная, что сказать. Мне, конечно, и раньше доводилось получать похвалу – обычно после самих выступлений, – но ко мне ни разу не подходили вот так, будто я какая-то знаменитость. Джеву медленно откладывает палочки, ставит локоть здоровой руки на стойку и подпирает ладонью щеку, наблюдая за моей реакцией.

Я смущенно отмахиваюсь.

– Спасибо.

– Я серьезно! Моя мама – виолончелистка в Филармонии Лос-Анджелеса, и она говорит, что ты очень талантлива.

– Даже не знаю, что сказать… – начинаю я, но запинаюсь, встретившись глазами со второй девушкой. – Юнис.

Госпожа Суки Ким – ее мама.

Юнис смотрит на стойку, и я почему-то начинаю ожидать гневной отповеди за то, что делю с каким-то парнем еду миссис Ким.

– Привет, Дженни. Не ожидала увидеть тебя здесь в вечер пятницы, – улыбается она, но я вижу, что ее это слегка задело. – Ты же всегда так занята – мне казалось, у тебя нет времени, чтобы гулять с друзьями.

– Э… да, просто так получилось.

Как же неловко, хуже некуда! Просто за последние пять лет мы почти не общались, хотя раньше были не разлей вода.

– Ладно, нам пора. – Подруга Юнис тянет ее за руку. – Приятного аппетита!

Юнис бросает на меня прощальный взгляд.

– Пока, Дженни. – И они выходят из палатки.

В повисшей тишине я поспешно начинаю объяснять:

– Раньше, в детстве, мы дружили, но потом я стала уделять все больше внимания виолончели, и…

Не знаю, зачем я это говорю. Все происходит слишком быстро: надо же было получить такую похвалу на глазах у Джеву от одной девушки, только чтобы другая показала, насколько я на самом деле ужасная подруга.

Джеву выпрямляется.

– Со мной случилось нечто похожее. Когда я переехал из Пусана в Сеул, некоторые прежние друзья стали считать меня предателем.

– Ого.

Я мало знаю о других городах, помимо Сеула, но это, наверное, все равно что переехать из провинции в Нью-Йорк.

– Выходит, ты виолончелистка, – замечает он.

– Да.

– Ты всегда об этом мечтала?

– Вроде того. Мой отец играл на виолончели. Он не был профессионалом, но когда дело дошло до выбора инструмента – это что-то вроде обряда посвящения для азиатско-американских ребят, через который все проходят…

Джеву смеется.

– У меня осталась виолончель отца, и я очень полюбила играть на ней. К тому же было здорово иметь с ним хоть какую-то связь.

Я еще никому столько не рассказывала об отце. Я жду, когда меня накроет уже привычными печалью и болью, но вместо этого чувствую только умиротворение. Пять лет – это не много и не мало, но это все же время.

Я смотрю на Джеву. Почему же мне так хочется открыть ему душу? Только из-за того, что мы больше не увидимся, когда сегодняшний вечер закончится, или по совершенно иной причине – потому что с ним я могу быть самой собой?

– Это очень круто, – откликается Джеву, и мое сердце тает.

– А ты? – спрашиваю я, надеясь, что тусклый свет под пологом палатки скроет румянец. – Есть что-нибудь такое, что прямо спишь и видишь, как бы сбылось?

На его лице на секунду появляется непонятное выражение, но тут же пропадает.

– Для этого я слишком мало сплю.

– Ого, – тяну я, – ну и ответ.

Джеву подмигивает.

С другой стороны палатки заходят несколько человек. Отвлекшись, я бросаю взгляд на экран телефона – уже без четверти полночь. Джеву передает пустые тарелки хозяйке, а я начинаю закрывать контейнеры крышками и складывать их обратно в пакет. Когда мы встаем, я поднимаю голову и случайно встречаюсь глазами с парнем прямо напротив.

Это тот самый грубиян из автобуса, да не один – его товарищи теснятся у стойки, пытаясь занять места.

– Каковы шансы, что он нас узнает? – обращаюсь я к Джеву, который тоже заметил, куда я смотрю.

В этот самый момент студент указывает на нас, словно мы в каком-то боевике и мы с Джеву играем там преступников.

– Я бы сказал – очень высокие.

Глава пятая

Не знаю, кто из нас первым сделал шаг или почему нас вдруг осенило одной и той же идеей, но мы срываемся с места и убегаем.

Мы проносимся без оглядки всю дорогу обратно, мимо лотков с едой, резко свернув в бизнес-центр и спустившись на целый лестничный пролет.

Тут мы тормозим, чтобы отдышаться. Похоже, на цокольном этаже разместился торговый центр. Маникюрный салон, несколько магазинов и лавка с ланч-боксами уже закрыты, но кое-что еще работает, включая круглосуточный спа-салон и игровые автоматы.

– Туда! – Я указываю на одну из тех фотокабинок, где за пару долларов можно получить моментальные снимки с милыми фонами.

Джеву втягивает меня туда и задергивает шторку. Мы стоим, уставившись друг на друга в темноте, которую рассеивает только неоновый свет сенсорной панели.

– Почему мы побежали? – спрашивает Джеву.

– Я… Я не знаю.

Он моргает. Я тоже моргаю. И вдруг мы одновременно заходимся смехом. Почему мы побежали, в самом деле? Для этого не было причин: в конце концов, студенты не стали бы затевать драку в людном месте, где полно взрослых. Но это было захватывающе. От адреналина мое сердце все еще колотится, как ненормальное, – хотя, возможно, дело в том, что в тесном пространстве кабинки я оказалась почти на коленях у Джеву.

Эти фотобудки всегда были такими маленькими? Он сидит на скамейке, прижавшись спиной к задней стенке и вытянув ноги по диагонали через всю кабинку. Я стою на одной ноге, свесив вторую с его колена. Руками же упираюсь в сидение и в стену позади него.

– Какой у тебя рост? – ляпаю я.

– Сто восемьдесят два сантиметра.

Точно, я забыла, что во всем мире, кроме США, используется метрическая система.

– По-моему, это пять футов одиннадцать дюймов? – хмурится Джеву.

– Ты это сейчас в голове посчитал?

Он пожимает плечами.

– А какой у тебя?

– Пять и шесть. Не знаю, сколько это в сантиметрах.

Он коротко кивает. На сенсорной панели раз за разом проигрывается реклама фотокабинки с улыбающимися людьми – по двое, по трое, изредка в одиночку.

Джеву поправляет перевязь с гипсом, делая ее чуть покороче.

– Как ты сломал руку? – интересуюсь я.

– Случайно.

– А раньше что-нибудь ломал?

– Однажды, еще в детстве. – Он оставляет повязку в покое и поднимает на меня взгляд. – А ты?

– Нет, – отрезаю я, прекрасно отдавая себе отчет, что для виолончелистки сломать руку было бы равносильно концу света. – Тебе больно?

– Не так сильно, как в первый раз.

Приходится прикусить губу, чтобы не завалить его новыми вопросами: Джеву явно не стремится раскрывать подробности своей жизни. И все же мне интересно почему? Почему в этот раз ему не так больно, как в прошлый? Потому что перелом в другом месте? Или он просто понимал чего ожидать, раз подобное уже случалось?

Я хочу узнать больше. Что это был за несчастный случай? Уж не из-за него ли Джеву приходится убегать?

Сейчас мы куда ближе, чем были в караоке-баре и на фестивале, и я могу разглядеть его как следует. Кожа выглядит даже слишком идеальной – может, это благодаря косметике? Глубокая тень подчеркивает красивую форму глаз, а губы красные-красные…

Либо это блеск, либо Джеву целовался с кем-то, кто таким пользуется. Даже не знаю, что выбрать.

Хотя нет, вру: я не хочу, чтобы он целовался с кем-либо еще.

Я наклоняюсь ближе, цепляясь за его плечо. В ответ он меняет позу, чтобы нам было удобнее, и скользит здоровой рукой по моей спине. Наши лица так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

Вдруг снаружи раздается громкий стук в стену кабинки.

– Э-э-эй! Вы закончили? Мы тоже хотим сделать фото!

Я отскакиваю на другой конец фотобудки, что, впрочем, не такое уж достижение, учитывая ее размеры.

– Школьницы, – пытаясь отдышаться, роняю я – для студентов у них слишком высокие голоса – и тянусь, чтобы отдернуть шторку.

– Подожди…

Я оборачиваюсь.

Джеву указывает взглядом на сенсорный экран.

– Может, сфотографируемся?

Я медленно сажусь обратно.

– Конечно.

Мысли путаются, поэтому я просто нажимаю на пару каких-то кнопок, и автомат делает четыре быстрых снимка один за другим. На первых двух я выгляжу испуганной, как олень в свете фар, но на остальных успеваю улыбнуться. Затем на экране появляется предложение добавить рамку или другие эффекты, но я сразу выбираю печать.

На выходе из фотобудки в нас упираются осуждающие взгляды ватаги шестиклассниц.

– Вы сломали будку, – жалуется одна из них.

Она права: когда я проверяю нишу для выдачи, там оказывается только одна из двух полосок с фотографиями, а на экране чуть повыше мигает сообщение: «Ошибка печати».

Школьницы уходят к игровым автоматам. Я протягиваю свой трофей Джеву.

– Распечаталась только одна.

– Я сфотографирую, – успокаивает он и достает телефон из кармана куртки.

Стоит ему включить мобильник, как тот начинает беспрерывно пиликать и вибрировать от сообщений.

Джеву встревоженно сжимает губы в тонкую линию и переворачивает телефон – оказывается, фронтальная камера разбита.

– Совсем забыл про это. Наверно, она сломалась тогда же, когда и рука.

– Тогда давай я сделаю фото и пришлю тебе?

– Да, пожалуй, так будет лучше. – Он убирает телефон обратно в карман и берет мой, вбивая свой номер в контакты.

Когда Джеву возвращает телефон, я замечаю, что он добавил к номеру +82 – код страны для звонков в Южную Корею.

Мы поднимаемся на эскалаторе и выходим на главную улицу.

Джеву хлопает по карману куртки, где все еще надрывается его мобильный.

– Скоро они будут здесь, раз снова могут отслеживать мое местоположение по телефону. Скорее всего, прочесывают округу и поджидают меня.

Это звучит… жутковато.

– Похоже, мне пора возвращаться.

– Ты правда в порядке? – спрашиваю я.

Он ласково улыбается:

– Теперь да.

Мое сердце замирает.

– А ты? – Он вглядывается в дальний конец улицы. Фестиваль уже закончился, поэтому там почти никого нет. – Уже за полночь.

– Мне только что написал дядя, – вру я. – Он меня заберет.

В конце концов, я могу пройтись пару кварталов до караоке-бара, который не закроется до трех, или вызвать машину.

Вдали на дороге появляется и начинает приближаться фургон с затонированным окнами. Джеву мягко берет меня за запястье и отводит в тень под козырьком ближайшего здания.

– Подожди здесь. Не хочу, чтобы они тебя увидели.

– Джеву, я волнуюсь за тебя, – мой голос прерывается, заставляя его посмотреть на меня.

– Все не так, как ты думаешь. Я напишу тебе как только смогу. – И на его лице расцветает улыбка, которую я не забуду никогда в жизни. – Спасибо, Дженни. Благодаря тебе мне было очень весело сегодня.

Развернувшись, он выходит из тени. Фургон, который до этого медленно ехал в нашу сторону, ускоряется, наконец завидев цель, и останавливается прямо у тротуара. Задняя дверь отъезжает в сторону, и я успеваю заметить внутри еще одного парня, прежде чем она закрывается за Джеву.

Когда фургон выруливает обратно на дорогу, я выхожу из-под козырька и смотрю ему вслед, пока он не исчезает из виду, затерявшись среди городских огней.

Глава шестая

Фотобудка выдала серию из четырех мини-фотографий, распечатанных вертикально в том порядке, в каком они были сделаны. На самой верхней я хмурюсь, тогда как у Джеву, прижавшегося спиной к стенке кабинки, закрыты глаза – похоже, он моргнул. На второй он успел их открыть и слегка улыбнуться, а вот я все еще хмурюсь.

Третья получилась хорошо: мы оба довольные и смотрим в камеру. Я вспоминаю, как старалась сохранять это выражение лица, твердо решив улыбаться и держать глаза открытыми. Какое облегчение, что мне удалось и то, и другое! Я выгляжу нормально, даже симпатично.

Что до Джеву, то он больше не прислоняется к стене, а чуть подается вперед, наклонив голову, и смотрит вовсе не в камеру. Он не то улыбается, не то смеется, глядя на меня.

Мое сердце начинает трепетать в груди.

Достав телефон, я делаю снимок наших фото. На фоне кухонного стола получается слишком бледно, поэтому я пытаюсь снова.

Когда результат меня наконец устраивает, я открываю номер Джеву в своем мобильном.

«Вот наши фотографии,» – печатаю я. – «Кстати, это Дженни».

И нажимаю «отправить».

Ну вот. Вышло прямолинейно и непринужденно.

Мои сообщения мгновенно читают, а под ними появляются три точки. Он печатает ответ! Неужели ждал? И, кстати, почему у него включены уведомления о прочтении?

«Сажусь в самолет, отвечу, когда приземлимся».

Джеву вылетает сегодня? Конечно, я помню, что он живет в Сеуле, но не ожидала, что вернется туда так скоро.

«Хорошо. Приятного тебе полета!»

На моем сообщении загорается «галочка», а потом…

«Спасибо ☺».

О боже, он прислал смайлик. Как мило!

Снаружи ко входу приближаются шаги, следом за которыми слышится звон ключей. Пока мама открывает дверь и заходит в квартиру, я прячу фотографии в карман и остаюсь сидеть за кухонным столом.

Снимая обувь, мама бросает на меня взгляд и спрашивает:

– Ты еще не спишь?

Она вешает пальто в шкаф и надевает домашние тапочки, которые, вообще-то, принадлежат мне. Но тут нетрудно ошибиться: у нас один размер обуви, рост, одинаково овальные лица… Окружающие часто говорят, что мы очень похожи.

– Я думала, сегодня ты останешься на работе, – отвечаю я.

Мама часто берет дополнительные дела по выходным и ночует в офисе: у юристов иммиграционной службы в Лос-Анджелесе всегда хватает работы.

– Планы поменялись. – Она заходит в кухню, но вдруг останавливается, присмотревшись ко мне. Я осознаю, что на мне до сих пор та же одежда, что и утром. – Ты что, только что вернулась?

На мгновение в голове воцаряется пустота: я не могу понять, стоит ли поделиться с мамой тем, как я провела этот вечер.

– Боми надо было срочно поработать над заданием по учебе, – определяюсь я наконец, – поэтому я задержалась допоздна, чтобы помочь дяде Джею, а потом он подвез меня домой.

По крайней мере, вторая часть – действительно правда.

На меня накатывает чувство вины: я редко лгу маме, обычно мне просто незачем это делать. У нас буквально одна и та же цель: чтобы я поступила в музыкальную школу в Нью-Йорке. И последние лет пять у нас были только мы сами да дядя Джей.

Но если я все ей расскажу, она будет беспокоиться, что я не смогу как следует сосредоточиться на занятиях музыкой. Мы еще не говорили про «отношения с мальчиками», но она явно считает, что я должна подождать с этим до колледжа.

Мама подходит к рисоварке, открывает ее и вздыхает, ничего не найдя внутри.

– Ты не поела в офисе? – спрашиваю я.

– Было некогда.

Я указываю на кухонную стойку, где оставила пакет с едой.

– Миссис Ким передала нам немного панчхана, можешь поесть его. Там есть чанджорим, как ты любишь.

Мама цокает языком.

– Лучше бы миссис Ким не совала свой нос в чужие дела. Иногда она слишком любопытна.

– А по-моему, это было мило с ее стороны.

– Только не пытайся меня убедить, что она не отпускала ехидные комментарии о том, как я тебя воспитываю.

Я честно пытаюсь вспомнить все, что говорила миссис Ким, но на ум так ничего и не приходит.

– Там и чапчхэ[21] есть.

– Ладно, можешь приготовить рис? Я пока схожу в душ. И, раз уж ты еще не спишь, нам надо кое о чем поговорить.

Когда мне заявляют, что «нам нужно поговорить», я всегда начинаю нервничать. Почему бы просто сразу все не выложить? Я сразу напрягаюсь: вдруг разговор пойдет о чем-то плохом. Хотя серьезные новости мама не станет так на меня обрушивать – только не после случившегося с папой.

– Конечно, – отвечаю я.

Мама уходит в свою комнату – они у нас в противоположных концах квартиры, хотя это все равно, что прямо по соседству.

Я высыпаю в чашку два стакана риса и промываю его под водой, после чего закидываю в рисоварку.

Наконец, я достаю из морозилки дынное мороженое и сажусь за стол, пытаясь нагуглить, сколько занимает перелет из Лос-Анджелеса в Сеул.

Четырнадцать часов.

Затем я проверяю разницу во времени между Кореей и Калифорнией.

Шестнадцать часов.

Минут через двадцать мама возвращается на кухню в халате, тщательно обернув волосы полотенцем.

Когда рисоварка пищит, возвещая о готовности, мама накладывает рис в чашку и садится за стол напротив меня.

Она никак не реагирует на количество панчхана, оставшееся в контейнерах, поэтому я тоже ничего об этом не говорю.

– Утром мне позвонили из Сеула, – начинает она. – Насчет… моей матери.

Я выпрямляюсь на стуле.

– Она же в порядке?

Стоило только упомянуть о ней в разговоре с Джеву! Может, мы никогда и не виделись, но она – часть моей семьи, и я бы не хотела, чтобы с ней случилось что-то плохое.

– С ней все хорошо, – успокаивает мама. – Настолько хорошо, как может быть у человека с раком кишечника. Мне звонил ее врач – мама достаточно здорова, чтобы выдержать операцию через несколько месяцев, но она отказывается. Это будет еще нескоро, пока ей требуется тщательное наблюдение, но я подумала, что могла бы слетать в Сеул на пару месяцев, провести с ней какое-то время и убедить согласиться на операцию.

В моей голове проносятся сотни мыслей: у бабушки рак, не такой, как у папы, но она все равно больна. И мама полетит в Сеул, чтобы позаботиться о ней. Без меня.

– Я уже позвонила Джею, – продолжает мама, – и он сказал, что ты можешь пожить у него до конца учебного года. А к июлю я должна вернуться.

– Ты собираешься уехать до самого июля? – я едва не срываюсь на крик. – Но сейчас же ноябрь!

– Нет, – отвечает она спокойно. – Я улечу только после Нового года. Скорее всего, в конце февраля. Мне еще нужно закончить кое-что по работе.

Я все еще пытаюсь осмыслить происходящее. Мама собирается оставить меня одну посреди последнего учебного года?

– Но у меня же будет выпускное выступление в мае.

– Это не последнее твое выступление. Дженни, пойми, я нужна маме.

«Ты нужна мне». Я едва не говорю это вслух, но мне удается сдержаться. В противном случае она спросила бы почему, а у меня не получилось бы назвать ни одной причины, кроме той, что я просто буду скучать.

– Я не приняла бы такого решения, если бы не была уверена, что с тобой все будет в порядке.

– Но мама…

– Если с ней что-то случится и меня не будет рядом, я никогда себе этого не прощу.

Шах и мат. С этим я спорить не могу – сама чувствовала бы то же самое. Да я и чувствовала.

– Значит, ты будешь в Корее, – подытоживаю я и сама слышу, как устало звучит мой голос. – У нас с ней шестнадцать часов разницы.

– Я… Подожди-ка, а ты откуда знаешь?

– Не важно.

Я встаю. Хотелось бы мне сказать маме еще пару «ласковых», но я смотрю на нее – и гнев внутри утихает. Она выглядит такой же вымотанной, как я себя чувствую, под глазами появились темные круги, и даже аппетит пропал – яркий признак того, что она сама не своя.

Я решаю пойти на мировую.

– Ну, хотя бы в праздники ты будешь дома. А потом в Сеул, значит? Последний раз ты там была сколько, лет шесть назад?

Это был единственный раз после того, как она приехала в США по студенческой визе и осталась здесь, выйдя замуж за отца.

– Семь, – вздыхает мама. Похоже, ей полегчало, потому что она тянется за блинчиком из маша. – Я и так долго откладывала эту поездку. Пора вернуться домой.

* * *

На следующий день я едва не опаздываю на урок по игре на виолончели, потому что легла спать не раньше двух ночи. Когда мы начинаем занятие, я фальшивлю, и Юнби, моя учительница, останавливает меня прямо посреди партии, которую я разучиваю для выступления в школе.

– Я вижу, что тебя что-то беспокоит, – замечает она. – Дело в результатах конкурса?

С ума сойти, а ведь еще сутки назад я бы ответила «да». Оценка судей меня все еще огорчает, но они все-таки не мама и не собираются оставить меня одну на целых несколько месяцев.

– Давай я заварю чай, и мы поговорим.

Я встаю с банкетки перед пианино и усаживаюсь в кресло с высокой спинкой в гостиной. Мы нечасто так делаем, но иногда можем пропустить урок и вместо этого поговорить о чем-нибудь помимо виолончели. Когда это случилось впервые, Юнби указала на мою голову, сердце и руки и сказала, что они связаны между собой. По-моему, тогда я не поняла ее (мне было всего одиннадцать), но, кажется, понимаю сейчас. Никакие практика с талантом не помогут, если на душе неспокойно, а голова занята другим.

Вернувшись, Юнби вручает мне чашку ячменного чая и садится в кресло напротив:

– Я вся внимание.

И я выкладываю ей все, начиная со звонка врача и заканчивая маминым решением уехать без меня.

Мой рассказ Юнби слушает так же сосредоточенно и чутко, как игру на виолончели. Возможно, именно поэтому я просто вываливаю на нее все, что чувствую.

– Мама взяла и известила меня о своих планах, даже не спросив, что я о них думаю. Она буквально бросает меня одну посреди выпускного класса!

Юнби делает глоток из чашки.

– А ты спросила, можешь ли поехать с ней?

Я моргаю от неожиданности.

– Я даже не подумала об этом. У меня же школа… а она уедет на пять месяцев.

– В Сеуле тоже есть школы исполнительского искусства, – замечает Юнби, и я вспоминаю, что она сама в такую ходила, перед тем как окончить женский университет Ихва по игре на виолончели. – Тебе просто надо направить документы туда, где принимают иностранных учеников.

Я пытаюсь обдумать эту возможность. Мне и в голову не приходило, что я могла бы поехать вместе с мамой и доучиваться в другой стране.

Я же даже за пределами Калифорнии никогда не бывала, что и говорить о Южной Корее. И я никого там не знаю, кроме бабушки.

Хотя это не совсем так.

Одного человека все же знаю.

– Моя подруга работает директрисой музыкальной школы в Сеуле, – продолжает Юнби. – Если ты пришлешь мне материалы для прослушивания, я отправлю ей мои рекомендации по электронной почте. Учебный год в Корее начинается в марте, так что ты приедешь как раз вовремя.

– Мне надо спросить маму, да?

Она уже наверняка ушла на работу.

– Может, стоит упомянуть об этом в разговоре с ней, когда разузнаешь побольше? Пока достаточно начать с малого: тебе понадобится паспорт, если его еще нет.

Вообще-то есть. В прошлом году я должна была полететь в Париж с классом по французскому, но пришлось все отменить, потому что я заболела гриппом.

– Похоже, на тебя свалилось слишком много нового. – Юнби забирает у меня чашку с чаем, к которому я едва притронулась. – Давай ты сыграешь с листа что-нибудь из Моцарта, и на этом закончим? Тебе о многом надо подумать.

Это мягко сказано. С другой стороны, мне точно надо об этом думать?

Сердце бешено колотится в груди, ладони вспотели.

Если бы меня сейчас спросили: «Хочешь поехать с мамой в Корею? Встретиться с бабушкой, которую никогда раньше не видела? Провести несколько месяцев в Сеуле, в котором еще ни разу не бывала, – в городе, откуда прибыли твои родители, со всеми его бесчисленными возможностями, новыми приключениями и ощущениями?» – ответом было бы звонкое «да».

Все утро я ищу информацию о Корее в целом и о Сеуле в частности. Похоже, там живет почти десять миллионов человек – это больше, чем в Нью-Йорке.

Когда я вбиваю в поиск бабушкин адрес, оказывается, что она живет в районе Чонногу, где так много исторических достопримечательностей – например, Кенбоккун (дворец Кенбок) и традиционная деревня Букчон Ханок, – а почти за углом есть популярная пекарня. Я исследую окрестности по карте в режиме панорамы, когда Юнби присылает мне ссылку, кликнув по которой, я попадаю на сайт Сеульской академии искусств.

Университетский городок выглядит потрясающе: учебные помещения оборудованы по последнему слову техники, есть комнаты для репетиций, двухэтажная библиотека, общежитие напротив студенческого культурного центра и всемирно известный концертный зал.

Потратив еще почти час на изучение информации, я начинаю забываться сном, пока тот не прерывает сигнал будильника. Я поставила его утром, подсчитав, что четырнадцатичасовой перелет завершится примерно в три часа дня по моему времени. В Сеуле сейчас должно быть около восьми утра.

Я открываю переписку с Джеву и пишу: «Ты нормально долетел?» Сообщение остается непрочитанным, поэтому я решаю, что либо я неправильно рассчитала время, либо телефон Джеву почему-то не ловит сигнал.

– Дженни? – Входная дверь хлопает в коридоре, закрываясь. – Я дома.

Я оставляю телефон на кровати и иду к маме на кухню.

К моему удивлению, она не против моей идеи полететь в Сеул вместе с ней.

– В академии есть общежития, я могу жить там всю неделю, а выходные проводить с тобой и хальмони.

– А что насчет платы за обучение? – задает мама разумный вопрос. Это хороший знак!

– Она не потребуется, если я буду получать стипендию. Юнби говорит, у меня как у классической виолончелистки есть очень высокие шансы на это.

Мама вздыхает.

– Ты уже все продумала, да?

– Я не вижу причин оставаться, если там могу получить такое же хорошее образование, как здесь, а то и лучше. Это же Азия.

Я смеюсь, а мама качает головой. «К тому же, я буду вместе с тобой», – думаю я, но не говорю вслух: она всегда была далека от таких «телячьих нежностей».

Вместо этого я продолжаю:

– Я хочу встретиться с хальмони.

Мама молчит целую минуту, но после кивает.

– Она тоже захочет тебя увидеть.

Мне сложно поверить в то, как круто изменилась моя жизнь за последние двадцать четыре часа. Я буду жить в Сеуле целых пять месяцев!

Вернувшись в свою комнату, я первым делом проверяю телефон. Сообщение Джеву прочитал, но так и не ответил.

Вот поэтому я терпеть не могу эти оповещения: они все равно что психологическое оружие. Джеву знает, что я знаю, что он прочитал сообщение, и сознательно решил не отвечать на него.

Конечно, я могу и зря себя накручивать. Может, он отвечает кому-нибудь поважнее меня, например, своей маме.

«Только не говори, что тебя не пропустила таможня из-за твоей связи с бандитами», – набираю я и сразу отправляю, только чтобы тут же об этом пожалеть. Ведь правильно говорят: думай, прежде чем сделать! Это же даже хорошей шуткой не назвать!

Метка на сообщении меняется с «отправлено» на «прочитано».

Я не свожу глаз с экрана телефона. Проходит минута, за ней другая. Внутри что-то словно обрывается.

Я прокручиваю в голове варианты, по которым он может не отвечать. Во-первых, дело может быть в плохом качестве связи (очень маловероятно, так как в Южной Корее самый быстрый интернет на планете, если верить Google). Во-вторых, он проходит таможню прямо сейчас (но тогда почему нельзя так и написать? Это же дело пары секунд). Или возникла другая проблема, о которой я не догадываюсь, но что это может быть?

Я спрашиваю поисковик, почему парень может прочитать сообщение и не ответить. Все статьи твердят: «Он просто в тебе не заинтересован».

Ну спасибо, интернет.

Даже если и так, все равно одно сообщение ни к чему не обязывает. Я кидаю телефон на кровать и ухожу репетировать: пусть с парнем не вышло, но ответа от академии я все-таки добьюсь.

В понедельник я советуюсь со своим школьным консультантом по поводу перевода в другое учебное заведение на эти полгода, и он вручает мне список необходимых для выпуска дисциплин, большая часть из которых есть и в Сеульской академии искусств. Уроки, которых там нет, можно получить онлайн в Средней школе искусств округа Лос-Анджелес. Выходит, я буду учиться как бы в двух местах сразу: в первом, например, проходят практические занятия по исполнительскому искусству, а во втором – углубленное изучение литературы и истории.

Конечно, впереди еще поступление, но в кои-то веки знакомство с нужным человеком должно сработать мне на пользу. К тому же, у меня достаточно хорошие оценки и хватает наград, чтобы считаться сильной претенденткой.

К счастью, мои ожидания оправдываются: в декабре меня не только принимают в Сеульскую академию искусств, но еще и предоставляют проживание с питанием, и даже предлагают стипендию, которая покрывает половину стоимости обучения.

Единственным разочарованием за все это время стало то, что Джеву так и не ответил ни на одно из сообщений. По-моему, на раздумья о том, почему он так поступил, я трачу больше времени, чем на планирование поездки в Сеул.

Мне всего лишь нужно смириться с объяснением, которое любезно поведал интернет: Джеву просто не захотел продолжать общение.

Конечно, это я первой подошла к нему в караоке-баре и втянула нас в потасовку, из-за которой пришлось выпрыгивать из автобуса.

Но все же было бы здорово подружиться.

Я ведь даже не знаю, где именно он учится.

Я решаюсь отправить ему последнее сообщение до того, как уеду: «Привет! Я приезжаю в Корею на несколько месяцев, чтобы повидаться с бабушкой. Было бы здорово встретиться, если ты тоже там». Вот так, сразу к делу. Честно говоря, не люблю я все эти игры. Жизнь слишком коротка, поэтому лучше говорить прямо, чтобы не пожалеть потом.

Он не отвечает, да я уже и не жду.

Дядя Джей увозит нас с мамой в аэропорт. В наше отсутствие он будет присматривать за квартирой.

Пока мы не прошли досмотр на входе в аэропорт, дядя обнимает маму и взъерошивает волосы мне.

– Повеселись там, малышка.

– Спасибо, дядя Джей.

Всего пару месяцев назад он сказал, что мне стоит попробовать что-нибудь новое и пожить в свое удовольствие.

Что ж, дядя Джей, вот я и следую твоему совету. Я собираюсь жить на всю катушку.

Глава седьмая

Мы с мамой прибываем в международный аэропорт Инчхон в 4:55 утра. Пройдя таможню, мы забираем чемоданы в зоне выдачи багажа и идем к пункту обмена валют. Перед тем, как покинуть аэропорт, мы решаем, что нам необходим кофеин, и встаем в очередь в «Данкин Донатс» – одно из немногих мест, открытых в такую рань. В Корее оно отличается от того, что в США: помимо надписей на корейском, сама витрина выглядит ярче, а меню разнообразнее. Да и пончики как-то… милее смотрятся.

– А вот, похоже, и наш водитель, – говорит мама.

Я оглядываюсь и замечаю пожилого джентльмена в хорошем костюме и белых перчатках, который держит табличку с именами «Сюзи» и «Дженни», написанными на английском.

Получив свой кофе (мама берет еще один для водителя), мы выходим наружу, где наши четыре сумки профессионально укладывают в багажное отделение такси. Я радуюсь, что решила надеть пуховик, который застегиваю под самое горло: пусть уже почти март, здесь все еще градусов на тридцать холоднее, чем в Лос-Анджелесе.

Пока мама заводит светскую беседу с водителем, я смотрю из окна на дорогу, над которой клубится утренний туман.

Если верить GPS-навигатору таксиста, дорога из аэропорта Инчхона, который находится прямо по соседству с Сеулом, до бабушкиного дома должна занять полтора часа. В какой-то момент мы проезжаем длинный мост, и водитель рассказывает, что под нами раскинулось Желтое море.

На полпути я начинаю засыпать, но вскоре вздрагиваю, разбуженная автомобильным гудком: водитель сигналит скутеру, который выскочил прямо перед машиной.

Я не замечаю, когда именно мы оказываемся в Сеуле, но на дорогах становится больше автомобилей, а вдоль улиц возвышаются здания с вывесками на корейском (хотя я вижу и парочку на английском). Мы проезжаем мимо входа в метро, где люди в деловой одежде снуют туда-сюда, стоят на эскалаторах или передвигаются по лестницам. Несмотря на быстрый поток пассажиров, все соблюдают определенный порядок. Когда мы вылетели, в Лос-Анджелесе была среда, но в Сеуле – уже утро пятницы. На перекрестке мне удается насчитать минимум шесть кафе, четыре салона красоты и три магазина мобильных телефонов.

Через пятьсот метров навигатор советует повернуть направо, и мы съезжаем с главной дороги, углубляясь в паутину узких улочек с небольшими многоквартирными домами. Машина останавливается перед старым зданием с бакалейным магазинчиком на первом этаже, прямо напротив цветочной лавки и крошечного кафе. Мама расплачивается, и мы оставляем большую часть багажа на улице, взяв с собой только мою виолончель и пару сумок.

Мама молчит, что довольно странно, учитывая, как оживленно она болтала с водителем. Позвонив в дверь, она складывает руки на груди и нервно стискивает локти ладонями. Мама не видела бабушку с тех пор, как приезжала в Сеул на свадьбу почти семь лет назад вместе с отцом.

Дверь открывается.

Не знаю, чего я ожидала от встречи с бабушкой на самом деле. Бабушка и дедушка по папиной линии очень похожи на него – они милые и веселые, к тому же не прочь выпить чего покрепче.

У мамы были напряженные отношения с ее матерью, но я считала, будто дело в большом расстоянии и в маминой, э-э-э, личности: она проявляет эмоции только в случаях, когда что-то идет нам на пользу. Лишь рядом с отцом она вела себя иначе.

Если бы меня спросили, какой я представляла бабушку, я бы описала кого-то, похожего на маму, – властную, внушительную и исключительно рациональную женщину.

– Суджон-а! – восклицает бабушка, обращаясь к маме по ее корейскому имени, и заключает в объятия, заставляя напряженно застыть. Она такая маленькая, что ей приходится стоять на носочках прямо в домашних тапочках.

Бабушка выглядит милейшим человеком на свете.

– Заходите-заходите! – подгоняет она нас, отпихивая ногой обувь, которая стройными рядами стоит у порога.

– А ты, должно быть, Дженни. – Бабушка хватает меня за руки. Ладони у нее теплые и мягкие. – Ты такая красавица!

Меня захлестывает волной тепла, потому что еще никто мне такого не говорил, а ее слова звучат искренне.

– Сколько тебе лет?

– Мне семнадцать.

– Омма[22], – обращается к ней мама, – наши вещи все еще снаружи.

– Я позвоню хозяину дома, он живет этажом ниже. Он все принесет, – заверяет бабушка и добавляет, обращаясь ко мне: – Он всегда помогает мне с продуктами.

Для бабушки она выглядит молодо, но это логично: когда я родилась, мама тоже была совсем юной. У бабушки короткие волосы с перманентной завивкой, в которых пробиваются седые пряди, и доброе, жизнерадостное выражение лица. А когда она улыбается, в уголках глаз собираются очаровательные морщинки.

Все это время мы разговариваем по-корейски, поэтому во мне просыпается благодарность маме за то, что не позволила мне бросить занятия родным языком во втором классе.

– Не стоит, омма, – возражает мама, – Дженни сильная.

Она кивает мне, и я выбегаю на улицу, чтобы забрать чемоданы, пока она распаковывает сумку в единственной гостевой спальне. Мне приходится возвращаться четыре раза, но наконец вещи оказываются наверху. К этому времени хальмони накрывает завтрак на маленьком столике в кухне: тосты, намазанные маслом, глазунья и запеченные на гриле ломтики тушенки. Хлеб для тостов, наверно, принесли из пекарни, потому что он толстый и мягкий, яйца пожарены просто идеально, а тушенка соленая и сладковатая. Последний раз я ела еще в самолете, поэтому теперь просто умираю от голода. Я начинаю уплетать завтрак, пока бабушка чистит яблоко и одобрительно кивает, сидя рядом.

Закончив с распаковкой, мама подходит к столику, и я встаю, чтобы она могла сесть, – здесь всего два стула.

– Можно я прогуляюсь и осмотрю окрестности? – спрашиваю я у нее на английском.

Хальмони смотрит на нас, оторвавшись от чистки второго яблока.

– Она разве не собирается разбирать вещи?

– Дженни будет жить не здесь, – объясняет мама. – Академия, в которой она будет учиться, предоставляет общежитие. Дженни переселится туда послезавтра.

– А, – понимающе кивает хальмони, – челлисте.

«Виолончелистка».

Не выпуская из рук нож с яблоком, она поднимает большие пальцы вверх:

– Мосиссо.

«Очень круто».

Она протягивает руку назад, берет листок бумаги и пишет «1103» (код квартиры), а затем вручает мне вместе с несколькими ман-вонами[23] – это примерно то же, что банкноты по десять долларов в США.

Пока я копаюсь в чемодане в поисках своих ботильонов, бабушка обеспокоенно спрашивает маму, разумно ли отпускать меня в город одну.

– Она никогда не была в Сеуле и не знает здесь ничего. А вдруг она потеряется?

– Не волнуйся, омма, – обнадеживает ее мама. – Дженни очень сообразительная и умеет читать и говорить на корейском. К тому же, у нее есть мобильный.

– Ты уверена? – в бабушкином голосе слышится облегчение. – Наверно, она очень самостоятельная, прямо как ты.

Пару секунд мама не отвечает.

– Да, омони[24], – говорит она наконец, – Дженни пришлось рано повзрослеть, как и мне.

Они обмениваются взглядами. Я тихонько пробираюсь к двери: что бы им ни хотелось обсудить, мне этого лучше не слышать.

* * *

Первым делом я захожу в кафе через дорогу, чтобы подзарядиться кофеином. Когда я открываю дверь, звенит колокольчик. Никто не выходит мне навстречу, поэтому я начинаю лениво бродить по маленькому залу – в фойе «Караоке Джея» места раза в два больше. Через окно, выходящее на запад, льется солнечный свет, бросая золотые отблески на огромный букет свежих цветов на подоконнике – наверняка из цветочной лавки по соседству. Такие маленькие детали придают кафе домашнюю и уютную атмосферу. Из колонок в углу льется джаз.

– Прошу прощения, я не знал, что кто-то пришел. – Молодой парень спортивного телосложения выходит из-за занавески.

Я обращаю внимание на его одежду.

– Ты случайно не учишься в Манхэттэнской музыкальной школе? – спрашиваю я на английском.

Он бросает взгляд на свой свитер, потом на меня и отвечает (тоже по-английски):

– Ну да. Я на втором курсе, учусь играть на саксофоне. А что?

– Из всех вариантов я хочу поступить именно туда! – Еще есть музыкальный колледж Беркли в Бостоне, конечно, но мама предпочитает, чтобы я жила в Нью-Йорке, поближе к папиной родне.

Парень оценивающе смеривает меня взглядом, непроизвольно заставляя выпрямиться.

– Вот как? Для… танцев?

– Виолончели, – краснею я.

– Ага. Так что ты делаешь в Сеуле?

– Навещаю бабушку, пробуду здесь пару месяцев. Честно говоря, я прилетела из Лос-Анджелеса только пару часов назад.

– Да, я понял. По тебе сразу видно, что ты из Лос-Анджелеса.

Если его слова про танцы еще можно было расценивать по-разному, то что-то в этой фразе заставляет меня призадуматься.

По-моему, он со мной флиртует. За столько месяцев это всего второй раз, когда парень пытается со мной заигрывать.

До невероятной красоты Джеву он, может, и не дотягивает, но все-таки он довольно милый. Да и старше.

Дверь за моей спиной открывается, впуская человека в форме службы доставки.

– Сегодня у меня большой заказ, Иан-сси!

– Иан – это я, – поясняет мне парень из кафе.

– А я Дженни.

– Подожди минутку.

Вернувшись, он вручает мне бумажный стаканчик с кофе:

– Сбоку написан мой номер. Я взял академический отпуск на весь семестр, чтобы оплатить некоторые счета, поэтому пока буду в Сеуле. Если появятся какие-либо вопросы о школе или просто захочешь пообщаться, позвони мне.

– Я… Я позвоню, спасибо.

– До встречи, Дженни.

Он начинает собирать заказ для курьера, так что я направляюсь к двери, на ходу изучая стаканчик. Сбоку находится аккуратная надпись маркером: «Иан Нам, ваш гид по любым вопросам про ММШ», – и номер телефона.

Я тщательно слежу за своим выражением лица, пока не оказываюсь снаружи, и начинаю быстро шагать по улице. Сердце колотится как сумасшедшее. Всего за пару коротких часов после прилета в Сеул симпатичный корейский парень, который работает в кафе и учится в школе моей мечты, успел дать мне свой номер и, возможно, даже пригласить на свидание.

Может, это знак, что мне так и стоит провести следующие несколько месяцев – ходить на свидания, а не проводить время только за репетициями и уроками?

Я запинаюсь, когда в памяти всплывает тот вечер во время фестиваля: как Джеву сидел за столиком в маленькой палатке, внимательно слушая историю о моем отце. Грудь сдавливает от мыслей о том, какой счастливой и полной надежд я себя ощущала. Из-за них горечь от того, что он так и не написал, становится только хуже. Но я сама виновата, что дала слабину. Тот вечер должен был стать всего лишь возможностью развеяться, и мне следовало так к нему и относиться. Тогда я не чувствовала бы настолько сильного разочарования.

Впереди у меня пять месяцев в Сеуле – пять месяцев, чтобы получить массу новых впечатлений и жить на полную катушку, не упуская ни минуты. После этого я вернусь домой и, надеюсь, буду пылать решимостью достичь того будущего, о котором всегда мечтала.

Взбодрившись от этой мысли, я провожу следующие несколько часов, гуляя по округе: всего через пару кварталов от бабушкиного дома обнаруживается вход в метро, а в тихом уголке – ресторанчик, в котором подают джук, корейскую кашу, – после чего возвращаюсь в квартиру.

Остаток дня я общаюсь с хальмони. Они с мамой, похоже, как минимум заключили перемирие, потому что мама ведет себя довольно дружелюбно, а сама хальмони выглядит бодрее некуда. Мы берем такси и едем в клинику, где она будет проводить большую часть выходных после завершения лечения. В целом, только там мы и сможем видеться, потому что остальную часть недели она будет жить дома, а я – в общежитии.

Затем мы берем еду и гуляем по округе. Мама не хочет, чтобы наш суточный ритм сбился из-за перелета, поэтому мы пытаемся пройтись по достопримечательностям, но к шести часам я уже засыпаю на ходу. У меня все-таки получается продержаться еще два часа, пусть в такси на обратном пути и одолевает дремота. Я прихожу в себя, только чтобы кое-как подняться в квартиру по лестнице, упасть на подушку и крепко проспать двенадцать часов подряд.

Глава восьмая

На следующий день хальмони ведет нас с мамой в ресторанчик с джуком дальше по улице. Утро выдается холодным, и горячая рисовая каша моментально меня согревает. Затем мы направляемся ко дворцу Кенбоккун. Сам дворец окружает стена, а за вход нужно платить, поэтому мы отказываемся от этой идеи, зато отлично проводим время с хальмони, прогуливаясь по окрестностям под ручку и оживленно обсуждая туристов и местных, разодетых в яркие ханбоки (скорее всего, арендованные в одном из магазинчиков традиционной корейской одежды, которые тут можно найти повсеместно). Мама в основном разговаривает по телефону – ей уже звонят с работы, но я не возражаю: благодаря этому я могу побыть наедине с хальмони до начала учебы.

Около полудня у бабушки кончаются силы, поэтому мы идем домой. Ближе к четырем часам я выхожу снова, теперь уже в одиночку: мне нужно забрать школьную форму из магазина в Синса-дон[25] перед завтрашним переездом в общежитие Сеульской академии искусств.

Я иду к метро, выстраивая маршрут по карте в телефоне, и с удивлением вижу, что рядом со входом раскинулся целый подземный торговый центр.

На меня моментально обрушиваются сотни образов, звуков и запахов. Разные отделы ветвятся будто до бесконечности, а в магазинчиках продается все – от корейских брендов одежды до аксессуаров для мобильных телефонов, косметики и невероятно милых носков по тысяче вон за пару – это меньше доллара. Тут работают десятки киосков с едой и напитками, ресторанов, пекарен и кафе. Я замечаю пару знакомых названий вроде «Данкин Донатс» или «Севен-Элевен» и несколько местных, характерных только для Кореи и Азии, – например, «Кофе Холлис» и «Дом для двоих».

Здесь можно провести не один час, но так и не увидеть всего. Компания школьниц подходит к лавке, где продаются корн-доги, политые сырно-горчичным соусом и сладким чили, и я задумываюсь, не перекусить ли перед ужином. Но, сверившись с экраном телефона, вспоминаю, что магазин с униформой вот-вот закроется.

Поезд уже готовится отъезжать от платформы, поэтому я бросаюсь к нему и чудом успеваю заскочить в вагон до того, как двери смыкаются за спиной.

Несколько пассажиров отвлекаются на мое внезапное появление, но сразу же возвращаются к своим телефонам. Я занимаю место рядом с двумя мальчишками, которые играют в видеоигры на карманных приставках. Я не вижу рядом с ними взрослых, но, наверно, в Сеуле просто достаточно безопасно, чтобы дети могли гулять без сопровождения.

Честно говоря, я немного им завидую. Мне мама разрешила пользоваться общественным транспортом в одиночку только полгода назад. Да и по сравнению с метро в Лос-Анджелесе этот вагон кажется чем-то из будущего: приятный голос, льющийся из динамиков сверху, объявляет названия станций, а система циркуляции воздуха работает так же хорошо, как в каком-нибудь в магазине. На потолке даже есть монитор с двумя экранами: один показывает, как вагон отъезжает от платформы, направляясь к следующей станции, а другой – окончание какого-то музыкального клипа, в котором четверо парней уходят вдаль, оставляя за собой огонь и разрушения. В правом нижнем углу появляется логотип «Джоа Энтертейнмент», исполнитель – ХОХО, и название песни Don’t Look Back[26].

После этого клип сменяется рекламой растворимого кофе.

Я схожу с поезда на нужной мне остановке и следую по карте до магазина, адрес которого дала академия, но все равно чуть не прохожу мимо, потому что перед зданием собралась огромная толпа. Девушки, в основном школьницы в плотных пальто, грудятся возле черного фургона напротив двери.

Я протискиваюсь сквозь толпу. У самого входа мне преграждает путь очень усталый на вид человек лет тридцати.

– Вам сюда нельзя, – предупреждает он.

– Мне нужно забрать форму, – объясняю я, показывая экран телефона с электронным письмом от Сеульской академии искусств.

Оно написано на английском, но, похоже, это не проблема, потому что охранник вздыхает, толкая входную дверь.

– Только не фотографируйте.

Я киваю, хотя это и странное правило. Что, если я захочу показать школьную форму маме? Шагая через порог, я запинаюсь, когда несколько девушек позади начинают кричать. Какого черта?

Дверь закрывается за спиной, отрезая все уличные звуки.

Учитывая суматоху снаружи, я ожидала, что и внутри будет царить хаос, но здесь тихо. Других покупателей, кроме меня, нет, а униформа висит на вешалках по всему магазину. Одна из двух консультантов встает из-за кассы и подходит ко мне. Я снова показываю письмо из академии, и она быстро берется за работу, набирая по несколько размеров каждой вещи, чтобы я могла определиться без примерки. Форма состоит из рубашки, юбки, брюк, свитера и пиджака. Консультант добавляет к ним спортивную одежду и пару аксессуаров – галстук и ободок.

– Вам понадобится помощь? – уточняет она, показывая мне примерочные.

– Нет, я справлюсь.

Консультант вручает мне одежду.

– Если что-нибудь будет нужно, нажмите на кнопку вызова в примерочной.

– Спасибо, – отвечаю я, и она кланяется, прежде чем удалиться обратно к кассовой стойке. Я едва сдерживаюсь, чтобы не спросить, откуда перед магазином взялась такая толпа девушек. Может, сейчас идет распродажа униформы? Было бы здорово.

Я захожу за занавеску, отделяющую примерочные от главного зала, и оказываюсь в маленькой комнатке с огромным трехстворчатым зеркалом.

К своему удивлению, у стены я вижу парня, который стоит, прислонившись к ней и уткнувшись в телефон. Я и не думала, что здесь есть кто-то еще.

Он выглядит моим ровесником, высокого роста, худой, но атлетичный, и одет во все черное. Наверно, я слишком долго на него смотрю, потому что он вдруг поднимает взгляд на меня. Я тут же отворачиваюсь и захожу в одну из примерочных.

Мне ни разу в жизни не приходилось носить униформу, но я быстро разбираюсь, что к чему: белую рубашку заправляю за пояс юбки (галстук я завязывать не умею, поэтому решаю его не трогать), а потом натягиваю через голову свитер. Поверх накидываю пиджак, запихнув телефон в карман. Я поворачиваюсь к зеркалу, но оно маловато – теперь понятно, почему в комнате перед примерочными стояло большое.

Я задумываюсь, вспомнив парня в черном. Я серьезно собираюсь вертеться перед зеркалом, когда он стоит прямо там?

Ай, да ну его. В конце концов, за этим я сюда и пришла. Я отдергиваю занавеску, стараясь не смотреть на парня. Вместо этого я подхожу к зеркалу и поднимаюсь на небольшую платформу, которая позволяет рассмотреть с разных сторон, хорошо ли сидит форма.

Стоит признать, выгляжу я прекрасно. Юбка заканчивается на дюйм выше колена – не знаю, должно ли так быть, но благодаря этому ноги отлично смотрятся. У меня широковаты плечи, из-за чего я немного комплексую, но пиджак подходит в самый раз. Сунув руки в карманы, я сменяю несколько поз, чтобы рассмотреть себя с разных ракурсов.

Вдруг раздается громкий звонок – мне приходится достать телефон и ответить.

– Ты нормально добралась до магазина? – спрашивает мама, когда я беру трубку.

После целого дня разговоров на корейском я чувствую облегчение, переключаясь на английский.

– Да, как раз меряю униформу.

– Ты успеешь домой к ужину? Хальмони хочет побаловать тебя, пока ты не переехала в общежитие.

– Угу, я буду где-то через час.

– Ладно, тогда до встречи.

Я вешаю трубку.

– Ты учишься в Сеульской академии искусств?

Тот парень отошел от стены и теперь стоит возле зеркала. До меня не сразу доходит, что он обращается ко мне. На английском. И без акцента.

– Ага, – выдыхаю я. – Перевожусь туда из Лос-Анджелеса.

– Лос-Анджелес… – На его лице появляется странное выражение, будто у него никак не получается что-то понять. Возможно, дело в том, что я выгляжу как кореянка, но говорю по-английски? Но то же самое можно сказать и о нем. – Ты там живешь?

– Ну да, а что?

Глядя ему в лицо, сложно не заметить, насколько он привлекателен. Ему даже не обязательно улыбаться, чтобы на щеках оставались глубокие ямочки. Челка лихо падает ему на глаза.

– Ничего, – пожимает плечами парень. – Просто выглядишь знакомо. Я тоже из США.

Это объясняет, почему он так хорошо говорит на английском и с чего вдруг решил обратиться ко мне.

– Как ты оказался в Сеуле? – спрашиваю я.

Он удивленно смотрит на меня. Я задала какой-то бестактный вопрос?

– Так ты не знаешь, кто я такой.

Вроде бы это утверждение, но звучит оно как вопрос.

– А должна?..

– Нет, не то чтобы.

Ну и ладно. У меня складывается впечатление, будто я что-то упускаю в этом разговоре.

А вот парень, напротив, словно расслабляется, прислонившись к зеркалу.

– Возможность подвернулась, вот я и переехал. Моя семья живет во Флашинге.

– Ух ты, – невозмутимо отвечаю я, – для корейского американца ты прямо типичней некуда.

Он смеется.

– Хен, ты говоришь по-английски? – Из крайней слева примерочной выскакивает мальчишка лет пятнадцати с броской копной ярко-голубых волос. – О чем вы разговариваете?

Перед тем как ответить, парень в черном обращается ко мне по-корейски:

– Как у тебя с разговорными навыками?

– Нормально, – отзываюсь я на том же языке. – Хотя я не могу обсуждать политику и все такое.

Я не знаю, как сказать «политика» на корейском, поэтому произношу по-английски.

– Честно сказать, я тоже. – Он оборачивается к голубоволосому мальчишке и гладит того по голове. – Извини, Йонмин-а, когда иностранцы встречаются за границей, то просто не могут не поболтать.

Йонмин окидывает меня взглядом и оживляется.

– Ты ходишь в Сеульскую академию искусств? – Тут я замечаю, что на нем такая же униформа, как у меня, только с брюками вместо юбки. – Мы тоже! Меня зовут Чои Йонмин, первый год обучения. Натаниэль-хен учится на третьем.

– Приятно познакомиться с вами обоими. Я Дженни, учусь в… – я запинаюсь: учебный распорядок в Корее не такой, как в США, ведь старшая школа длится три года, – … выпускном классе там, дома, а здесь, по-моему, это третий год?

– Дженни из Лос-Анджелеса, – поясняет Натаниэль, изучая свои ногти.

– Правда? – восклицает Йонмин. – Мы там были!

– Да? – улыбаюсь я. – Зачем?

Они что, братья? Йонмин называет Натаниэля «хен», что в корейском означает «старший брат», но они же совсем не похожи.

Йонмин бросает взгляд на Натаниэля, прежде чем ответить.

– Снимали видео для нашего клипа на Don’t Look Back.

Клипа?.. В голове словно что-то щелкает: девушки, толпящиеся в ожидании снаружи, охранник перед дверью, даже волосы Йонмина, яркий цвет которых напоминает о рекламе, которую я видела повсюду с тех пор, как прилетела в Сеул.

– Так вы…

Как говорят о себе звезды кей-попа? Ариана Гранде же не называет себя звездой американской поп-музыки.

– Айдолы, – подсказывает Йонмин. – Мы оба из ХОХО. Я макнэ[27] и читаю рэп, а Натаниэль – вокалист и главный танцор. Еще у нас есть лидер, он тоже рэпер, и главный вокалист.

А они должны быть довольно популярными, раз их уже преследуют фанатки. Теперь я чувствую себя плохой кореянкой из-за того, что ничего о них не знала…

– Погодите-ка, а я видела ваш клип! – вспоминаю я. – В метро, по пути сюда.

Йонмин ухмыляется.

– Так что, станешь нашей фанаткой?

– О, естественно, – подмигиваю я.

Натаниэль как-то странно на меня смотрит.

– Ты полностью его посмотрела?

И в самом деле, странно было бы увидеть клип и не узнать их.

– Нет, только самый конец.

– Клип вышел только неделю назад, – поясняет Йонмин. – Это главный трек нашего первого полноценного альбома.

– Поздравляю, – отвечаю я, и Йонмин расцветает улыбкой. – Так съемки проходили в Лос-Анджелесе? И как, вам понравился город?

– Очень! Было так здорово. Ну… – Он мрачнеет. – Кроме последнего дня. Тогда произошел несчастный случай…

– Йонмин! Натаниэль. – Человек, который стоял у входа в магазин, заглядывает в комнату перед примерочными и ойкает, увидев меня. Какое-то мгновение он смотрит на меня с подозрением, словно размышляет, не пробралась ли я сюда, чтобы поприставать к айдолам, но затем замечает форму Сеульской академии искусств. Тогда он поворачивается обратно к юношам. – Снаружи собирается все больше фанатов. Вы закончили?

– Да! Нашел то, что подходит. – Йонмин бросается в примерочную. Мужчина – скорее всего, их менеджер – остается и заводит разговор с Натаниэлем, наверняка чтобы тот не общался со мной.

Я направляюсь в примерочную, когда Йонмин выскакивает из своей, одетый в «Найк» и огромный пуховик, который достает почти до пола.

Он машет мне на прощание и убегает, утащив менеджера под руку. Натаниэль задерживается, глядя на меня.

– Увидимся, когда начнется учеба.

Когда он уходит, я быстро переодеваюсь и оплачиваю форму, чтобы успеть к маме с хальмони. Хотя толпа перед входом исчезла, на улицах стало больше прохожих. Я присоединяюсь к потоку людей, направляющихся в метро, не слишком-то хорошо соображая после всех событий, которые успели произойти за день.

Я только что встретила двух звезд кей-попа. Знаменитостей. Студентов Сеульской академии искусств. Я знаю пару человек в своей прошлой школе, которые до смерти хотели бы оказаться на моем месте.

С другой стороны, я не так уж много с ними пообщалась. Уверена, у них хватает и друзей, и фанатов. Хотя начать первый учебный день в новом месте, уже имея там знакомых, было бы здорово.

В памяти мелькает образ Джеву.

Последнее сообщение, которое я ему отправила, по-прежнему остается непрочитанным. Я проверяла сегодня утром, как и каждое утро до этого.

Ступая на эскалатор, я достаю телефон, нахожу там контакт Джеву и нажимаю на «редактировать». Надо удалить его номер раз и навсегда, может, тогда я наконец перестану о нем думать.

Помещение, в которое спускается эскалатор, ярко освещено. Огромную часть стены занимает афиша высотой от пола до потолка.

Взглянув на нее, я потрясенно не могу отвести глаз, потому что это они. ХОХО.

Их четверо, как и сказал Йонмин. Он крайний справа – я узнаю его по ярким волосам и улыбке. Крайний слева, наверно, их самый старший член группы и рэпер. Натаниэль рядом с ним смотрит прямо в камеру и выглядит невероятно соблазнительно. Не в моем вкусе, но других девушек он наверняка сводит с ума. А возле него…

Нет.

Не может быть.

О.

Боже.

Мой.

Я снова опускаю взгляд на телефон, трясущимися руками закрываю окно изменений в контактах и пролистываю сообщения. До того самого снимка, который мы сделали в фото-будке. Я смотрю на парня рядом со мной, а затем на афишу, где главного вокалиста ХОХО здорово отретушировали, но это ничуть его не испортило.

Это один и тот же человек.

Это он.

Джеву.

Глава девятая

Я ввожу в поиск «Джеву ХОХО», пока еду в метро, и узнаю, что ему семнадцать лет, его день рождения приходится на первое сентября, а рост – сто восемьдесят два сантиметра. Значит, тогда он сказал правду.

Джеву родился в Пусане, в Южной Корее, и переехал в США, когда учился в начальной школе (теперь понятно, почему он так хорошо говорит по-английски), а в средней школе вернулся обратно в Пусан. Тогда-то его и заметило агентство благодаря привлекательной внешности. В прошлом году, после пяти лет обучения в компании, он дебютировал вместе с ХОХО.

Они быстро набрали популярность как новички, но недавний выпуск песни «Don’t Look Back» побил все рекорды в музыкальных чартах. То-то Натаниэль так удивился, что я не узнала ни его, ни Йонмина – наверняка в Сеуле нет человека, который бы их не видел.

Их фан-клуб называется «Клуб поцелуев и обнимашек», а летом группа отправится в мировое турне, и одной из остановок будет Нью-Йорк.

Я надеваю наушники-капельки, открываю YouTube и ищу ХОХО. Клип на песню «Don’t Look Back» самый первый в результатах – его я и выбираю.

Я завороженно смотрю видео, пытаясь осмыслить во всей красе и великолепную картинку, и текст песни сразу. Рэп для меня слишком быстрый, поэтому я не понимаю эту часть, но припев звучит как-то так: «Даже если я рыдаю, пусть я без сил и умираю, не оглядывайся, не оглядывайся, не оглядывайся». Ничего себе! Слова, конечно, очень пафосные, но у меня по коже пробегают мурашки. В клипе, кажется, перевернули миф об Орфее и Эвридике: по сюжету каждый из участников группы проходит через мучительные испытания в мрачных декорациях мира мертвых, а на заднем плане девушка уходит все дальше от камеры.

Эти кадры чередуются со вставками, снятыми на каком-то складе. Там вся четверка синхронно исполняет сложный танец, а на Джеву точно та же одежда, что была на нем в караоке-баре, когда мы встретились. Скорее всего, он сломал руку во время съемок, а после больницы непонятно как оказался в «Караоке Джей».

Сразу видно, почему Натаниэль считается их ведущим танцором: у него невероятные движения, от которых очень сложно отвести взгляд, когда он оказывается впереди. И все же… моим вниманием полностью завладевает именно Джеву. Он двигается не так энергично, как Натаниэль, но тоже достаточно четко и плавно, а еще… Джеву поет отдельные части куплетов и присоединяется к остальным в припеве, но бридж принадлежит ему одному – даже музыка подобрана специально, чтобы подчеркнуть его голос, который в какой-то момент так взлетает с низких нот до высоких, что меня пробирает дрожь.

В конце клипа в рекомендациях всплывают съемка с концерта и видео с репетицией танца. Я смотрю и то, и другое, а потом еще передачу, где ХОХО играют в какой-то сложный вид догонялок.

Я так увлекаюсь, что чуть не пропускаю объявление нужной мне станции, которое доброжелательный женский голос зачитывает по внутренней связи. Оторвавшись от экрана, я натыкаюсь на девушку, которая сидит рядом со мной и, похоже, все это время смотрит в мой телефон.

Она понимающе кивает.

Дома бабушка говорит, что вряд ли сможет погулять, поэтому мы заказываем чачжанмен[28] из ресторана чуть дальше по улице, и курьер привозит лапшу с соусом из черных бобов в рекордные пятнадцать минут.

После ужина я заваливаюсь на кровать – точнее, одеяла на полу, потому что кровать для гостей у бабушки только одна – и продолжаю свое «расследование».

Старшего участника группы зовут Сун, он очень спокойный и красивый – особенно запоминаются его длинные волосы и тонкий разрез глаз, благодаря которому он напоминает соблазнительного суперзлодея из видеоигр.

Натаниэль действительно из Нью-Йорка, и, что интересно, первая же статья о нем рассказывает про скандал, который он устроил с трейни[29] из «Джоа», их развлекательного агентства. Он еще не успел дебютировать ни в группе, ни сольно и, похоже, тайно встречался с этой девушкой несколько месяцев, прежде чем «Бюллетин» опубликовал их фото, хоть в интернете лица и размыли. Имя и личность девушки не называли, но у фанатов хватает теорий.

Йонмин младший не только в группе, но и в своей семье – у него четверо старших братьев и сестер.

О личной жизни Джеву информации почти нет, кроме того, что он родом из Пусана. Он не участвовал ни в каких скандалах, а последний опрос показал: из всей четверки у него меньше всего шансов разочаровать родителей, хотя я так и не поняла почему. Среди фанатов он известен как Принц благодаря прекрасным манерам и блестящей репутации.

– Тебе не пора спать? – напоминает мама, заглянув ко мне в комнату ближе к полуночи. – Чем ты вообще занимаешься? Никогда не замечала за тобой зависимости от телефона.

– Ничем. – Я закрываю браузер и кладу телефон под подушку.

– Мы с хальмони не смогли сходить в клинику сегодня, – продолжает мама, – поэтому я хочу съездить туда завтра. Я знаю, что обещала помочь тебе с переездом…

– Все в порядке, – успокаиваю я ее. – Я доберусь на такси.

Она выключает свет, и я откидываюсь обратно на одеяла, хотя заснуть не получается, как ни стараюсь держать глаза закрытыми.

Похоже, до меня наконец доходит в полной мере: парень, которого я встретила в караоке-баре – Джеву, – действительно айдол, да еще настолько известный, что его лицо смотрит с афиш во всю стену, а клип показывают в метро между рекламными роликами.

Стоит лишь вспомнить некоторые слова, которые я сказала тем вечером в Лос-Анджелесе, как на меня накатывает дикая неловкость. Я же думала, будто он состоит в банде, хотя теперь-то понимаю: он был так одет только из-за съемок. Интересно, он смеялся надо мной все то время, которое мы провели вместе? Поначалу, может, так оно и было, но мне показалось, что между нами что-то изменилось, когда мы больше узнали друг о друге.

Внезапно меня озаряет: если Натаниэль и Йонмин ходят в САИ, то и Джеву наверняка тоже. Конечно, есть вероятность, что он ходит в другую школу, но почему-то мне так не кажется.

Мое сердце начинает биться быстрее от мысли, что я могу увидеть его снова, да еще так скоро.

Что он мне скажет? Что скажу я?

Я глубоко вздыхаю, чтобы успокоиться.

Бесполезно сейчас об этом волноваться. Точнее, так я говорю себе в течение следующих нескольких часов, ворочаясь с боку на бок, пока наконец не забываюсь беспокойным сном, в котором повторяются события клипа ХОХО, только девушка, уходящая вдаль, – это я.

Глава десятая

Если верить заведующей общежитием, то я единственная, кто заселяется этим утром: большинство учеников третьего курса либо продолжают обучение и остаются в тех же комнатах, что и раньше, либо живут дома, с семьей. Мне тоже необязательно переезжать, но дорога сюда занимает сорок пять минут. К тому же на территории академии есть кабинеты для репетиций, где я не буду раздражать излишне чувствительных к шуму соседей. Да и учитывая, как много работает мама, я уже давно более-менее привыкла жить сама по себе.

– Вы попросили предоставить одноместную комнату, – начинает пояснять заведующая, пока мы поднимаемся в лифте на верхний этаж, – но, к сожалению, свободных сейчас нет.

– Ничего страшного, – уверяю я.

Створки лифта открываются в чистый коридор с высокими окнами, через которые льется солнечный свет. Я толкаю вперед небольшую тележку с чемоданами и виолончелью.

На середине коридора заведующая останавливается перед дверью с кодовым замком.

– Вам приходило электронное письмо из жилищного управления?

– Да. – Я достаю телефон и пролистываю письмо, пока не нахожу код к замку. Когда я ввожу нужные цифры, механизм слегка жужжит, прежде чем открыться.

– Мне нужно заняться бумажной работой, – рассеянно говорит заведующая. – Вы сможете заселиться самостоятельно?

– Да, конечно, вы можете идти.

Она уходит к лифту, а я открываю дверь в комнату. К моему удивлению, она выглядит намного просторнее, чем я ожидала, – раза в два больше гостевой комнаты у хальмони. Подтолкнув дверь тележкой, я снимаю туфли в маленькой прихожей. Когда я из любопытства заглядываю в тумбочку слева, у меня отвисает челюсть от количества обуви, которая там свалена: ботинки от «Доктор Мартинс», три пары кроссовок, сапоги до колена, балетки и пара туфель на шпильках. Моя соседка, кем бы она ни была, собрала внушительную коллекцию.

Комната делится надвое книжным стеллажом, и ближайшая к двери часть уже явно занята. Помимо обуви у моей модницы-соседки есть вешалка с пальто и платьями, которые, похоже, просто не вошли в шкаф – тот забит под завязку. В остальном ее половина выглядит опрятно, а на столе нет ничего, кроме компьютера и пробковой доски с несколькими снимками пейзажей.

Интересно, она всегда такая чистюля или сделала уборку перед моим приездом?

Я сбрасываю рюкзак рядом с неразобранной кроватью на своей половине, а виолончель прислоняю к стене.

Мне безумно хочется просто рухнуть на кровать, но я знаю, что в таком случае не встану еще как минимум час. Поэтому я начинаю заносить сумки в комнату, начиная с той, где лежит мое постельное белье, и делаю заметку в уме: нужно будет попросить в жилищном управлении одеяло и подушки.

По дороге за последним чемоданом я случайно задеваю стол моей соседки. Одна из фотографий падает на пол, и я быстро наклоняюсь, чтобы ее поднять. Оказывается, это открытка из Лос-Анджелеса. Я переворачиваю ее и вижу длинное послание на корейском, радуясь, что у меня так плохо с хангылем – так не возникает соблазна прочитать надпись. Я уже собираюсь прикрепить открытку на место, когда замечаю несколько слов и подпись на английском:

«Выше нос, Певчая птичка.

Мое сердце всегда будет принадлежать тебе.

ХОХО»

– Что ты делаешь?

В дверном проеме стоит девушка. Она подходит ко мне и выхватывает открытку из рук.

– О господи, прости, пожалуйста, – извиняюсь я. Кажется, я произвела на нее наихудшее впечатление. Я чувствую себя ужасно: мне не стоило рассматривать ее вещи, даже если это всего лишь случайность. – Я врезалась в твой стол, и она упала.

Она выдвигает ящик и, бросив туда открытку, закрывает его с громким стуком. Я морщусь.

– Я твоя новая соседка, Дженни.

– Я в курсе, – отвечает она, так и не назвав своего имени, хотя я видела его на небольшой дверной табличке снаружи.

Мин Сори.

У нее красивое имя, под стать внешности: глаза напоминают кошачьи, нос длинный и элегантный, а губы очаровательно пухлые. Мне казалось, я высоковата для кореянки, но мы с соседкой одного роста, хотя она кажется выше из-за идеальной осанки, как у балерины.

– Я бы не смогла прочитать, что написано на открытке, даже если бы захотела, – пускаюсь я в объяснения. – Я приехала из Штатов и читаю на корейском на уровне учеников младших классов.

– Ты не могла бы подвинуться? Мне надо учиться.

Не то чтобы меня волновали почтительные обращения, но она, похоже, подчеркнуто не собирается использовать их по отношению ко мне. Вместо фамильярности и дружелюбия в ее панмале[30] слышится грубость.

Я отхожу от стола, и соседка садится за него, открывая ноутбук и надевая наушники.

Что ж, следующие несколько месяцев будут непростыми. Меня не так-то просто напугать, но от ее отношения даже огонь бы заледенел.

Остаток утра я провожу за распаковкой вещей, стараясь не беспокоить соседку, хотя она и без того ни разу не оторвалась от компьютера. В полдень она встает и переодевается в спортивную одежду. Меня подмывает спросить, не составить ли ей компанию в пробежке, но наушники она так и не снимает.

Когда она выходит из комнаты, я глубоко вздыхаю. Вот черт. Боми, которая учится уже на втором курсе университета, рассказывала, конечно, что между соседями по комнате бывают напряженные отношения, но не настолько же.

Так как у хальмони нет сушилки, я старалась не затевать там стирку. Поэтому сейчас я решаю по-быстрому постирать – забираю с собой корзину с бельем и на лифте спускаюсь в прачечную общежития. Когда запускается полоскание, я устанавливаю таймер в телефоне на тридцать минут и выхожу, чтобы найти что-нибудь перекусить.

К счастью, через двор от студенческого центра находится магазин со всем необходимым. Я покупаю пару кимбапов – рисовых колобков треугольной формы, завернутых в сушеные водоросли, – и с удовольствием съедаю их, запивая водой из бутылки. У меня еще остается пятнадцать минут до конца стирки, поэтому я подхожу к экранам, где уже собралось несколько студентов. Там показывают ту же передачу, «Мьюзик Нэт ЛАЙВ», повтор которой я смотрела у хальмони. В этом шоу популярные артисты и новички выступают на сцене вживую перед зрителями.

Двое ведущих как раз представляют следующих исполнителей: «И вот к нам возвращается с песней «Don’t Look Back» группа ХОХО!»

Камера снимает общий план с Суном, Джеву, Натаниэлем и Йонмином, застывших в своем обычном порядке в окружении подтанцовки.

– Это происходит прямо сейчас? – спрашиваю я у одного из студентов.

– Да, – отвечает тот. – Программа идет каждое воскресенье по ЕВС.

Камера снимает крупным планом каждого из участников группы, когда приходит его очередь выйти вперед, чтобы спеть свою часть песни или прочитать рэп.

Когда вступает Джеву, его голос звучит чисто и громко даже во время танца.

– А ты знаешь, что они учатся в нашей академии?

– Все? – Не знаю, чего в моем голосе больше – надежды или ужаса.

По всей видимости, мой собеседник тоже, потому что он вопросительно приподнимает бровь.

– Трое из них. – Джеву как раз заканчивает свою партию, и лидер группы начинает читать рэп. Студент кивает на экран. – Сун выпустился в прошлом году.

Значит, я все-таки увижусь с Джеву. Завтра, раз сегодня он занят в телепередаче, которую показывают по всей стране.

Я обхватываю себя руками, чтобы унять напряжение, которое чувствовала еще прошлой ночью. Я просто не представляю, чего ожидать, все-таки я никогда не была в такой ситуации – не встречала того, кто, можно сказать, отверг меня (хоть и в переписке). Ах да, в добавок он еще и айдол.

– Сюда ходят многие трейни, – продолжает парень, очевидно не замечая моих внутренних метаний. – И из «Джоа», и из других развлекательных компаний.

– Я трейни из «Нептун Энтертейнмент», – включается в разговор девушка на пару дюймов ниже меня, с румянцем на щеках и очень милой манерой держаться. – Моя компания помогла мне сюда поступить, потому что я несовершеннолетняя. Меня зовут Анджела Кванг, я из Тайваня. Переехала в Сеул около трех месяцев назад.

– Приятно познакомиться, – отвечаю я. – Я Дженни Го. Я… из Америки.

Парень кивает нам обеим.

– Хон Ги Тэк. Пока что я не трейни, но скоро собираюсь проходить прослушивание у «Джоа». Я бы сказал, что здесь половина учеников либо трейни, либо мечтает ими стать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Корейско-американская сеть супермаркетов.

Вернуться

2

Суффикс, употребляемый при уважительном или формальном обращении к людям примерно одного возраста и положения. Добавляется либо к имени, либо к имени и фамилии и может использоваться, например, при поверхностном знакомстве или между коллегами.

Вернуться

3

Блюдо корейской кухни, представляющее из себя маринованное мясо (чаще всего говядина или телятина, реже – курица или свинина), которое жарят на гриле.

Вернуться

4

Блюдо корейской кухни – острая квашеная капуста.

Вернуться

5

Мужчина среднего (как правило, от 40 лет) или более старшего возраста, «дядя». Также название фильма 2010 года.

Вернуться

6

От англ. «karaoke battle» – соревнование, кто лучше исполнит песню в караоке.

Вернуться

7

«Я выживу».

Вернуться

8

Читается «Экс О Экс О» – в английском языке используется в значении «целую и обнимаю» в конце сообщений и писем.

Вернуться

9

Корейское караоке.

Вернуться

10

Фонематическое письмо корейского языка.

Вернуться

11

Название гарниров и салатов, которые подаются к основному блюду.

Вернуться

12

Суп, основой для которого является пшеничная лапша.

Вернуться

13

(кор.) Бабушка.

Вернуться

14

Одно из самых популярных блюд корейской кухни, рисовые «колбаски», тушенные с мясом, овощами, приправами и перцем.

Вернуться

15

Корейская острая соевая паста.

Вернуться

16

Популярная еда в Южной Корее – кусочки курицы и зеленого лука, обжаренные на вертеле.

Вернуться

17

(кор.) Добро пожаловать.

Вернуться

18

Обращение ко взрослой женщине, «тетя».

Вернуться

19

Говядина по-корейски, тушеная в соевом соусе.

Вернуться

20

Буквально «уличная еда», которая обычно продается в палатках.

Вернуться

21

Корейский салат на основе крахмальной лапши и овощей, но иногда добавляют и мясо.

Вернуться

22

(кор.) Мамочка.

Вернуться

23

10 000 корейских вон.

Вернуться

24

(кор.) Мать.

Вернуться

25

Элитный район.

Вернуться

26

(англ.) «Не оглядывайся».

Вернуться

27

Самый младший член группы.

Вернуться

28

Лапша, покрытая соусом из чунчжана с добавлением свинины и овощей.

Вернуться

29

Участники учебных программ и тренировок, которые проводят развлекательные компании, чтобы сформировать айдолов.

Вернуться

30

Простая речь в корейском языке. Как правило, на ней обращаются к семье, друзьям или тем, кто младше по возрасту. У незнакомых людей для перехода на панмаль нужно спрашивать разрешение, иначе это расценивается как грубость.

Вернуться